Алека Вольских

МИЛА РУДИК И ЧАША ЛУННОГО СВЕТА

Посвящается моей картине на стене, в которой живет Асидора, и моей любимой черной кошке, в обличии которой прячется Акулина, — две самые дорогие колдуньи в жизни юной волшебницы по имени Мила Рудик.

Алека В.

Часть I

ТЕРРА ИНКОГНИТА

Глава 1

Фабрика за пустырем

Фабрика, когда-то недостроенная и давным-давно заброшенная, всегда вызывала крайнее недовольство у жителей поселка, вытесненного на окраину города. Никто из его жителей не сомневался, что за стенами этой самой фабрики творится что-то неладное.

Заброшенное здание и дома на краю поселка разделял только пустырь, и жители этих домов утверждали, что время от времени своенравный, порывистый ветер доносит с пустыря до их окон жуткие крики. Одни говорили, что место это проклято и напичкано привидениями, потому и пришлось приостановить строительство фабрики. Другие полагали, что фабрика служит убежищем для какой-нибудь шайки бандитов. Но даже те, кто не соглашался ни с одним из этих мнений, выглядывая в окна поздними вечерами и замечая блуждающие по пустырю в кромешной темноте огоньки, ощущал легкий озноб страха, сковывающего тело.

Был только один человек в поселке, который никогда и словом не обмолвился о том, что он думает обо всех этих странных вещах. Но если бы другим было бы известно то, что знал он, — они пришли бы от этого в ужас.

Этим человеком был старожил поселка — Никанор, хмурый и раздражительный старик, который в прежние времена служил у какого-то важного чиновника. Поговаривали, что именно на этой службе Никанор зазнался до такой степени, что редко снисходил до разговора с кем-нибудь из своих соседей. Наверное, именно по этой причине Никанор жил в поселке обособленно. Он ни к кому в гости не ходил, и его по возможности старались избегать. Однако самому Никанору это было только на руку.

Когда вечерами он шел вдоль улиц поселка — всегда в одно и то же время, в одном и том же направлении и непременно держа в руке большую связку ключей, — соседи знали, что Никанор идет на службу: он что-то сторожил. Никто не знал, что и главное — где, но среди тех, что глядел ему вслед, часто можно было услышать разговор вроде этого:

— Что ни говори, а там, где Никанор сторожить взялся, — мышь не проскочит. Это уж точно.

— Ну не знаю…

— Верно-верно… Ты посмотри только, как связку ключей держит — как клещами ухватился. Коли умрет — и то кулак не разожмет. Так с ключами хоронить и придется.

Если бы Никанор слышал этот разговор, он бы и спорить не стал. Связку ключей он почти никогда из рук не выпускал. И хорошо понимал, что в чужие руки ключи не должны попасть ни в коем случае. И еще ему доставляло удовольствие, что никто из его шушукающихся соседей даже не подозревал, что сторожить он ходит на ту самую фабрику, о которой так много говорят в поселке.

Каждый вечер своего дежурства Никанор шагал в направлении города, но, доходя до старой свалки, поворачивал обратно и обходными путями подходил к фабрике. На верхних этажах Никанор никогда не бывал, да в этом и не было никакой надобности, потому как что бы ни происходило в этих стенах, это никогда не поднималось выше подвалов.

В тот день, который смело можно назвать судьбоносным днем для многих участников этой истории, дежурить в подвалах заброшенной фабрики выпало именно Никанору.

Но это был необычный день, хотя далеко не всем об этом было известно. Этот день был необычным для жителей поселка; правда, им так никогда и не довелось этого узнать. Не менее необычным он был для Никанора, которому узнать об этом еще предстояло. А главное — этот день был необычным и, как уже говорилось, судьбоносным для тех, кто был заперт в темных и холодных комнатах подвалов когда-то недостроенной и давным-давно заброшенной фабрики за пустырем, которую ревностно охранял в эту ночь Никанор.

Сидя в темном подвале на деревянной табуретке с шатающимися фигурными ножками, Никанор не мог знать, что в это самое время в поселке все до единого жителя загадочным образом впали в глубокий сон.

Телевизоры в гостиных продолжали показывать вечерние новости; где-то на плите выкипал чайник и раздавался свист на всю кухню; из закрытой пробкой раковины с плеском выбегала на пол вода; громко лаял пес, который, вернувшись с прогулки, не мог понять, почему хозяева не пускают его в дом, — но ни один человек в поселке не был разбужен.

Ничего этого не было известно Никанору. Он продолжал со всей ответственностью нести свою вахту, даже не подозревая, что в опасной близости от него происходит что-то в крайней степени важное и необычное.

Никанор в который раз поднял глаза и неодобрительно посмотрел на маленькое зарешеченное окошко подвала, находящееся под самым потолком. Ночь выдалась исключительно неприятная. От сильного ветра грязное, замутненное стекло противно дребезжали так, что все время казалось, что кто-то постукивает в окно и тут же прячется. На серо-черном небе напрочь отсутствовали луна и звезды, а это, по мнению Никанора, было неправильно и весьма подозрительно.

От сквозняка у Никанора прихватило спину, и это казалось ему зловещим предзнаменованием — еще один знак того, что непременно должно что-то случиться.

Но хуже всего было то, что сегодня в подвалах Никанору предстояло дежурить одному — как назло. Обычно кто-то обязательно приходил ночью, чтобы проверить, все ли в полном порядке. Но сегодня можно было на это не рассчитывать: беспощадный ветер на пустыре поднимал в воздух мусор и пыль, образуя столбы смерча и как будто предостерегая всякого от ночных похождений.

Кряхтя и проклиная на чем свет стоит эту погоду, Никанор встал со своей табуретки, взял в руки связку ключей, деревянную палку, большой фонарь и отправился на осмотр территории. Миновав пару коридоров и несколько подвальных помещений, Никанор наконец оказался в маленькой темной комнатке, где на стене на гвоздях висело несколько круглых черных печатей. Старинные сургучные печати были сделаны довольно хитроумно: их нельзя было сломать. Обычный камень и тот, по сравнению с такой штукой, показался бы глиной. Никанор неприятно ухмыльнулся, снял одну из печатей, накинул на руку веревку, к которой печать была прикреплена, и продолжил свой путь.

Добравшись до нужной двери, Никанор с досадой глянул в сторону еще одного дребезжащего подвального окна. Мимо окна со стороны улицы пробежала черная кошка и тут же исчезла.

«Подозрительно», — мелькнуло у Никанора.

Он покачал головой и нехотя отодвинул железный засов. Одним из ключей открыл замок и потянул тяжелую дверь на себя.

Здесь были узники, надежно запертые в клетки, из которых не было ни малейшей возможности выбраться.

Конечно же, Никанор догадывался, кто эти люди, но предпочитал делать вид, что ему это неизвестно. Такое отношение к работе казалось ему очень разумным и верным: его дело сторожить, а об остальном пусть думают другие. Но в глубине души Никанор ничуть не сомневался, что эти люди в клетках заслужили самую незавидную участь, которая их, несомненно, и постигнет.

Проходя мимо клетки с первым узником, Никанор бросил на него мимолетный взгляд: худой, волосы неряшливо нависают на лицо, глаза впалые, а вокруг них темные, серо-синие круги.

«Ну и вид, — подумал Никанор. — Жалкое, однако, зрелище».

Следующий узник, похоже, спал. Или, может быть, даже умер. Он был укрыт брезентовой курткой, которая скрывала его лицо и руки.

«Хорошая куртка, — отводя взгляд, подумал Никанор. — Надо было снять. Пригодилась бы. Ничего, успею еще».

Взглянув на следующего узника, Никанор вздрогнул. Воздух застрял у него где-то между гландами, он шаркнул ногой, уже ступившей было вперед, и в нерешительности остановился. Узник смотрел прямо на Никанора, и от острого, холодного взгляда у ключника чуть не выпала из рук веревка с сургучом. Этот взгляд ему совсем не понравился. Жутковатый взгляд, говоря по правде, — злой и непокорный. Этот не попросит о пощаде как пить дать.

В другой раз Никанор, конечно, не стал бы подходить к тому, чей взгляд его так напугал. Но сейчас загвоздка была в том, что Никанор должен был надеть черную печать как раз на этого самого узника. А что, если он вздумает схватить его за руку? Ведь по всему видать — опасный тип. Правда, на этот случай у Никанора была палка, но все же ему стало не по себе: слишком уж взгляд показался Никанору недобрым.

Ключник подошел поближе и вытянул руку с сургучом. Узник посмотрел на руку, потом на Никанора, и тут произошло неожиданное. Никанор уже подумал, а не лучше ли обойтись без этого и просто бросить сургуч на пол клетки, как узник спокойно наклонил голову, подставляя свою шею для веревки с печатью. Никанор сначала растерялся, но, быстро опомнившись, накинул веревку на шею узника и немедленно отошел от клетки на безопасное расстояние.

Он облегченно выдохнул и, чувствуя на себе взгляд узника, поспешил быстрее покинуть комнату. Дрожащими от волнения руками он вернул на место железный засов, повернул ключ в замке и с чувством выполненного долга направился вдоль коридора к своему табурету с шаткими ножками.

Но не успел он пройти коридор и завернуть за угол, как раздался такой грохот, что Никанор от испуга вжал голову в плечи и зажмурил глаза, испугавшись, что на него вот-вот рухнет потолок. Но когда через несколько секунд Никанор понял, откуда именно донесся грохот, он побелел от ужаса и, развернувшись, помчался обратно.

Никанор долго не мог попасть ключом в замок. Когда он наконец открыл его и попытался отодвинуть засов, то из-за того что сильно нервничал, уронил тяжелый железный брусок себе на ногу. Он завыл от боли, но, героически стерпев, поспешил открыть дверь.

Картина, которая предстала его глазам, была настолько невероятной, что Никанор открыл рот и долго так стоял не в силах ни шевельнуться, ни закричать, а только лишь тихо и жалобно простонал. Одна из клеток была словно разорвана на части — по всей комнате были разбросаны железные прутья, а узника, который в ней находился, не было. Того самого узника — с черной печатью на шее. Его не просто не было в клетке или даже возле клетки — его вообще не было в комнате. И это несмотря на то, что здесь не было окон, а дверь была надежно заперта. Но как бы там ни было, узник исчез, словно просочился сквозь стены.

На подкашивающихся ногах Никанор бросился вон из комнаты. Он шел, не останавливаясь, и так быстро, как только мог, петляя длинными извилистыми коридорами.

Он остановился у старого телефонного аппарата с треснутым пластмассовым диском, поднял трубку и дрожащим пальцем прокрутил диск, набрав подряд несколько цифр. Когда в трубке послышались длинные гудки, Никанор дождался третьего и вернул трубку на рычаг.

Сделав все что мог, Никанор сел на стул возле аппарата и, вынув из кармана носовой платок, принялся вытирать вспотевшее лицо. Зная, что теперь ему ничего не остается делать, как ждать, Никанор, как будто уговаривая себя, вслух произнес:

— Хуже уже не будет. Если уж что стряслось, так хотя бы одно во всем этом радует — больше уже наверняка ничего приключиться не может.

Так говорил себе Никанор, но он ошибался.

Ведь в то время, когда Никанор проворачивал телефонный диск нужное количество раз, он не мог видеть, как за его спиной на оконном стекле замелькали тени и несколько человек в длинных одеждах, ступая быстрыми осторожными шагами, прошли мимо окна.

Не мог видеть Никанор и того, что лающая в поселке собака при виде таинственных и темных фигур, появляющихся из ниоткуда на проселочной дороге, как будто по приказу перестала лаять и послушно улеглась на подстилке у дверей, за которыми по-прежнему крепко спали ее хозяева.

В тот же самый момент Никанор вдруг подумал, что есть еще кое-что, чего он не сделал. Как только эта мысль пришла ему в голову, Никанор поднялся с табуретки, сунул в карман мокрый платок и подошел к двери, которая вела на улицу. Никанор осторожно приоткрыл дверь так, чтобы можно было просунуть в щель голову и осмотреться.

На улице было спокойно: тихо и никого вокруг. Он открыл дверь пошире, старательно вглядываясь в темноту. По правде сказать, Никанор и сам не знал, хотел ли он обнаружить сбежавшего узника, но долг заставлял его сделать все от него зависящее. Ничего не различая в темноте, Никанор уже собирался вернуться обратно, как вдруг подумал: что-то не так. И сразу же понял что, хотя это ему совсем не понравилось.

Никанор только успел мысленно спросить себя: куда же делся ураганный ветер и по какой такой неясной причине пыль больше не клубится на пустыре, как вдруг в воздух взметнулось что-то темное и стремительно прыгнуло прямо на него.

Громко взвыв от боли, Никанор отскочил от двери. Что-то или кто-то с очень острыми когтями вцепился ему в лицо и отпрыгнул в сторону. Обернувшись, в темноте коридора он увидел два сияющих желтых глаза, которые пристально за ним следили.

— Прочь отсюда! Брысь, тебе говорю! — крикнул он черной кошке, ответившей ему шипением, но при этом не сдвинувшейся с места.

Никанор схватил стоящий у входа табурет и, замахнувшись, бросил его в кошку. Но табурет на полпути совершил в воздухе немыслимый пируэт, отлетел в сторону и, ударившись о стену, с треском развалился на части. К ногам Никанора упала деревянная фигурная ножка с торчащими вверх гвоздями.

— Боюсь, этого я никак не могу позволить, — раздался громовой голос за спиной у Никанора.

Никанор резко обернулся. В дверях стояло трое людей в длинной одежде с капюшонами. Один из них был низкорослым, как карлик. Никанор подался назад, задрожав всем телом. Он хорошо знал, кто эти люди. Уж он-то знал…

— Не нужно бежать, — теперь уже спокойно и тихо сказал все тот же голос, и Никанор понял, что он принадлежит высокому человеку, стоящему впереди двух своих спутников. Из-под капюшона на Никанора смотрели яркие зеленые глаза. Никанору даже показалось, что они, словно фосфорные, светятся в темноте. Точно так же, как и желтые глаза кошки. Так он подумал, когда, не обращая внимания на совет, продолжал отступать. Но далеко уйти не удалось.

В спину что-то воткнулось, Никанор хрипло охнул и отскочил, одновременно оборачиваясь.

— Сказано же было — не бежать! — звенящим голосом сказала непонятно откуда взявшаяся девица с «конским хвостом» на макушке и очень дерзким видом. Она предостерегающе сдвинула брови и отрицательно покачала головой. — Вот только не надо глупостей.

— Вы что это себе позволяете! — сквозь страх прикрикнул на незваных гостей Никанор, пытаясь не обращать внимания на то, что его колени предательски дрожат. — По какому праву вы мне угрожаете?

В последний момент его голос сорвался и, вместо того чтобы грозно прокричать, он провизжал тонким, визгливым голоском:

— Вон отсюда!!!

— Владыка, а что, он прав, — сказала девица, обращаясь к высокому с зелеными глазами. — И правда, зачем тратить время на угрозы? Одним негодяем меньше…

Девица с пугающей быстротой метнулась в сторону Никанора, но тот, кого она назвала Владыкой, поднял ладонь, останавливая ее.

— Нет, Акулина. Мы не будем его убивать. Мы пришли сюда не за этим.

Он протянул свою руку к Никанору.

— Ключи.

Никанор сжал связку в кармане так, что ключи, ударяясь друг о друга, зазвенели.

— Он сам не отдаст, гарпию ему в печень! — гаркнул хриплым голосом карлик, сверкая темными страшными глазами. — Подвесить его за ноги — сами вывалятся. Всех делов-то.

Но по тому, как Владыка взглянул на него, Никанор понял, что он не намерен подвешивать его за ноги. По крайней мере — пока.

— Я не хочу брать силой, — сказал он, — но, как вы, наверное, сами понимаете, мне не составит труда это сделать. Лучше отдайте добровольно.

Никанор понимал, что этот человек прав: одному ему с ними никак не справиться. Неуверенной рукой он вынул связку из кармана, и тотчас ее выхватил карлик. После чего без излишнего промедления оба спутника Владыки быстрым шагом направились по коридору в глубь подвалов.

Никанор заметил вдруг какое-то движение. Он устремил взгляд туда, где, как ему показалось, что-то шевельнулось, и тут же в крошечном квадрате подвального окна увидел, что к фабрике через пустырь бегут люди. Никанор ухмыльнулся со злорадным удовлетворением. Именно этого он и ждал. Три гудка — сигнал тревоги. И на такой сигнал должны были прийти все, кто мог.

— Зря радуетесь. Ваш план провалился, — глумливо сказал он. — Сюда уже идут. И их очень много, а вас всего четверо.

Акулина быстро подняла глаза на Владыку, но тот никак на это не отреагировал, как и на слова Никанора. Судя по его лицу, казалось, что все это его ничуть не тревожило, — оно оставалось спокойным и безучастным.

— Вы не слышите, что я говорю? — повысил голос Никанор, не отводя взгляда от ярко горящих в темноте зеленых глаз — это спокойствие вывело его из себя. — Вам отсюда не уйти, слышите?! Они сейчас придут и расправятся с вами!

Владыка едва заметно улыбнулся.

— Вы, по всей вероятности, имеете в виду этих? — сказал он все тем же негромким, как будто намеренно приглушенным голосом.

Он стоял спиной к окну, но Никанор каким-то образом понял, что этот человек имеет в виду происходящее позади него — как будто он мог видеть сквозь собственный затылок. Никанор перевел взгляд к окну и в ужасе задохнулся от увиденного, чувствуя как по ногам пробежала крупная дрожь.

Кучка людей сгрудилась в центре пустыря, а вокруг них смыкались плотным кольцом темные фигуры в длинных балахонах с широкими капюшонами, скрывающими их лица. Их было много: в два раза больше, чем тех, других, в центре.

— Думаю, не ошибусь, если предположу, что ваши друзья не смогут прийти вам на помощь, — сказал Владыка уже без улыбки, и Никанору на мгновение показалось, что в ярких зеленых глазах промелькнуло что-то вроде сожаления, как будто ему было неприятно то, что происходит. Правда, Никанор тут же эту мысль отбросил, потому что со страхом подумал о другом: что же его ждет, если помочь ему некому? Никанор, не удержавшись, скользнул вдоль стены по направлению к выходу.

— Стой, где стоишь, или я сейчас превращу тебя в новый стул, вместо того, которым ты запустил в меня, — на одном дыхании произнесла Акулина. — Хотя, боюсь, скверная из тебя получится мебель.

Никанор даже не подумал удивиться сказанному, хотя и прекрасно помнил, что запустил табуретом в кошку, а не в эту девицу. Он просто замер у стены, как и было приказано, несмотря на то, что ему ужасно неприятно было делать что-либо по указке какой-то соплячки.

В этот момент в глубине коридора послышались быстрые шаги. Это был карлик.

— Мы открыли все комнаты и освободили… — Он хрипло кашлянул и с виноватым видом добавил: — Кого смогли. Однако там есть одна комната, от которой на этой связке ключа не имеется…

— Прозор?! — Владыка перевел взгляд на своего второго спутника. Тот почти нес одного из узников, перебросив через плечо его руку и обхватив его за пояс.

— Этот жив, — сказал он. — Но одна из клеток как будто разорвана изнутри. Думаю, кому-то удалось бежать.

— Бежать? — удивленно повторила Акулина.

— Я не знаю, как он это сделал, но могу поклясться, что так оно и есть.

— Это сейчас неважно, — спокойно сказал Владыка. — Он помог себе сам, а мы должны спасти других. Именно за этим мы здесь.

— Владыка, у той двери, которая нам нужна, особый замок, — сказал Прозор, — и ключ нужен совершенно особенный.

Владыка повернулся к Никанору, и под его пристальным взглядом тот вжался в стену.

— Других ключей у меня нет, — прохрипел Никанор, — и не было. Ищите где хотите.

— Прозор… — Владыка взглядом подал своему спутнику какой-то знак и еле заметно кивнул головой, после чего тот повернулся к Никанору, двумя пальцами спустил с глаз очки и пристально на него посмотрел.

Тут Никанор почувствовал легкое головокружение, как будто кто-то сдавил ему виски. Он не выдержал и громко ойкнул.

— Врет, — коротко сообщил Прозор Владыке, возвращая очки на место.

Двое других спутников Владыки угрожающе повернулись к Никанору.

— Прозор знает, что говорит. Он всегда все знает. Таких гнусных типов, как ты, насквозь видит, — сказала Акулина, неспешными шагами направляясь к ключнику.

— И если говорит, что ты врешь, значит, как пить дать, врешь! — хрипло прорычал карлик, приближаясь с другой стороны. — Ну что, фурия тебя возьми… Сам отдашь? Или заставить?

— Он хочет побыть мебелью, — прищурив левый глаз, сказала Акулина.

Никанор судорожно втянул ноздрями воздух, справляясь с нахлынувшей волной страха. На какую-то долю секунды он представил себя старым скрипучим стулом с шатающимися ножками. Сомневаться в том, что эта дерзкая девица выполнит свое обещание и превратит его в табурет, не приходилось.

Дрожащей рукой, с трудом превозмогая страх, какой прежде Никанор еще не испытывал в своей жизни, и сильнейшее нежелание нарушить свой священный долг хранителя ключей, он поднял старый телефонный аппарат, оторвал приклеенный клейкой лентой к основанию маленький серебряный ключ… Но в последний момент отчаянно зажал его в кулаке.

— Будет лучше, если вы просто положите его на стол, — сказал Владыка. — Так будет лучше прежде всего для вас.

Никанор по очереди оглядел стоящих вокруг него людей. Карлик шумно втянул большими ноздрями воздух и угрожающе прохрипел. Акулина сложила руки на груди, но выглядела так, как будто в любой момент готова была проверить, насколько скверная получится из него мебель. На Прозора Никанор старался не смотреть: неприятное ощущение, которое осталось после головокружения, все еще не проходило. Что касается Владыки, то он стоял дальше всех и как бы в стороне, но именно его сверкающий в темноте взгляд и интонация, прозвучавшая в его голосе, заставили Никанора подчиниться.

Он разжал ладонь, на которой отпечатались очертания ключа, и, крепко стиснув зубы, положил ключ на стол.

— Пойдешь вперед, — прорычал карлик, толкая Никанора в глубь коридора.

Какое-то время они шли по запутанным, как в лабиринте, ходам: впереди Никанор, за ним карлик, Акулина и Владыка. Замыкал это шествие Прозор, тянущий на себе освобожденного узника.

Наконец Никанор остановился у нужной двери. Мутная грязная лампочка без плафона, свисающая с крюка на потолке, беспрерывно мигала, освещая коридор тусклым неровным светом.

Никанор знал, что находится за этой дверью, хотя еще ни разу не видел ее открытой. Но по звукам, которые доносились из комнаты, он догадался: несколько раз он собственными ушами слышал, как за дверью раздается детский плач.

Владыка вышел вперед. Холодное серебро короткой вспышкой мелькнуло в его руке — маленький ключ, на стержне которого не было бородки. Владыка вставил ключ в замочную скважину, но даже не стал проворачивать в замке. И тут же внутри скважины вспыхнуло яркое синее свечение, которое мгновенно перекинулось волной на ключ и руку Владыки.

Никанор попятился, бормоча про себя что-то невнятное и дрожа от страха, и в тот же миг дверь отворилась сама, словно кто-то толкнул ее изнутри.

Владыка вошел в комнату, за ним остальные. Никанора грубо подтолкнул вперед рыкнувший что-то карлик. И тогда Никанор впервые увидел то, что скрывалось за дверью.

В проеме отгороженного изнутри решеткой подвального окна сияла яркая звезда, одиноко царящая на небе, которое совсем недавно казалось сумрачным и беззвездным. Хотя, может быть, Никанору это только показалось, и другие звезды тоже были там, на темном куполе ночи, просто светили не так ярко. Звездный свет струился из окна, стелясь вдоль стены и падая на пол. А под самым окном, освещенные этим светом, в небольших картонных коробках безмятежно спали пятеро младенцев.

Возможно, в этот момент Никанор как никогда был близок к тому, чтобы пожалеть беззащитных детей, которым вместо мягких и теплых постелей достались холодные и жесткие картонные коробки. Но этого так и не произошло, потому что в это самое мгновение где-то недалеко прозвучали один за другим несколько коротких и громких хлопков, похожих на выстрелы. Карлик и Прозор вздрогнули, а Акулина громко охнула.

— Я боялся, что это может произойти, — сказал Владыка, и впервые на его лице промелькнула тревожная тень. — Пришли другие. Нужна помощь.

Он повернулся к своим спутникам.

— Вы должны забрать детей. Поспешите. И уходите немедленно.

После этого Владыка обернулся к Никанору, который, пытаясь унять свой страх, громко сглотнул.

— А вы… больше не нужны, — вежливо сказал Владыка и, приподняв руку, направил в сторону Никанора раскрытую ладонь. В ярких зеленых глазах сверкнула ослепительная вспышка…

Следующие слова, которые произнес старый маг, Никанор не разобрал. Его веки сомкнулись, и он тяжело рухнул на пол.

Никанор не видел, как незваные посетители подвалов заброшенной фабрики подняли с пола коробки со спящими младенцами. Он также не видел того, как все, кроме Владыки, вмиг исчезли, словно растворились в воздухе, не оставив даже следов своего пребывания в этом недобром месте. И, конечно же, он решительно не мог видеть, как тяжелый темный плащ человека со странными зелеными глазами мелькнул в проеме двери и скрылся в полумраке коридора.

Никанор спал крепким, беспробудным сном.

* * *

Этой ночью на полуострове, окруженном штормящим августовским морем, пятеро младенцев, пятеро необычных детей были возвращены в свои семьи и принесли с собой счастье и радость своим родителям.

И только одному ребенку совсем не были рады.

Глава 2

Тринадцать лет спустя

Для жителей Симферополя это было самое обычное лето. И самый обычный вечер. Солнце застыло на горизонте большим оранжевым кругом, от которого расходились в обе стороны желто-красные разводы. Закат был на редкость красивым, и особенно хорошо было наблюдать за ним с крыши какого-нибудь дома. Как раз и любовалась заходом солнца тринадцатилетняя девочка, которую звали Мила.

Она сидела на черепичной крыше старого бабушкиного дома, и солнце окрашивало ее и без того яркие рыжие волосы в огненно-красный цвет. Позади нее от легкого сквозняка поскрипывала створка небольшого чердачного окна, но Мила не обращала на это никакого внимания. Она наслаждалась драгоценными минутами тихого и теплого вечера, которые неумолимо истекали, приближая время ужина.

Причин для того чтобы ценить минуты, проводимые на чердаке в одиночестве, у Милы было предостаточно.

Ее бабушка была человеком холодным и обладала поистине крутым нравом, но это было еще полбеды. Гораздо важнее было то, что больше всего на свете она не любила свою единственную внучку. Она всегда старалась держаться от нее как можно дальше и по возможности даже не смотреть в ее сторону.

Но и это было бы вполне сносно, если бы не Степаныч.

Из того, что ей говорила бабушка, Мила знала, что Степаныч приходится им родственником. Бабушке он был двоюродным братом, а значит Миле — троюродным дедушкой. И, к несчастью Милы, этот «дедушка» жил в доме своей сестры и, судя по всему, никогда не собирался переезжать в какое-нибудь другое место.

Степаныч просто на дух не переносил Милу. Она это видела, хотя и не понимала, чем она ему так не угодила. Рукоприкладством он не занимался — бабушка не позволяла, но было заметно, что руки у него очень даже чешутся продемонстрировать Миле всю пользу «правильного воспитания». Она, в свою очередь, тоже не любила его и считала уродливым и злым стариком. Вообще-то, внешность у него и правда была очень неприятная: с дряблыми щеками и сливающимся с шеей подбородком, который, можно сказать, вообще отсутствовал, он напоминал старого сурка.

Мила предполагала, что от порки ее спасало по большей части и то, что обитала она достаточно далеко от Степаныча. А именно — на чердаке. Это давало ей возможность как можно реже попадаться на глаза своему ненавистному родственнику.

Этот чердак был как бы разделен на два помещения: в одном хранился всякий хлам, а в другом была комната Милы. Самым счастливым обстоятельством было то, что Мила обитала в той половине чердака, в которой находилось единственное чердачное окно, выходящее в заросший высокими деревьями сад.

Миле очень нравилось жить на чердаке. Здесь она была сама себе хозяйка, потому что ни бабушка, ни Степаныч сюда почти не наведывались.

Дом ее бабушки для самой Милы был загадкой. Сколько она себя помнила, единственными помещениями, где она могла свободно перемещаться, были гостиная, кухня, прихожая и чердак, который заменял ей спальню. И бабушка, и Степаныч всегда запирали свои комнаты на ключ. То же самое проделывалось еще с одной необитаемой комнатой, которую бабушка называла «комнатой для гостей». Правда, гостей за последние тринадцать лет в этом доме ни разу не было, но комната была отведена именно для них, поэтому Миле заходить туда не разрешалось.

Но вот что интересно: Мила точно знала, что прежде чем стать «комнатой для гостей», эта комната, еще до рождения Милы, принадлежала ее маме. Однажды Мила спросила у бабушки, почему она не может жить в комнате, где раньше жила ее мама.

— Что это тебе пришло в голову?! — с устрашающей резкостью рявкнула бабушка и бросила на внучку буравящий взгляд, что само по себе было удивительно, поскольку обычно бабушка делала вид, что Милы не существует. — Ты забыла, что эта комната предназначена для гостей? Где это видано, чтобы гостей селили на чердаке!

Больше Мила этой темы не касалась. Она решила, что бабушка просто-напросто предпочитает, чтобы Мила была от нее как можно дальше, ведь бывшая комната ее мамы была рядом с комнатой бабушки. И если бы она поселилась в ней, бабушке было бы намного труднее делать вид, что Мила совершенно невидима.

Своих родителей Мила не знала. Все, что ей было известно о маме — это то, что ее бабушке она приходилась родной дочерью, а от отца Миле досталась только фамилия — Рудик.

— Твоя мама умерла, когда ты родилась на свет, — говорила обычно бабушка, — а отец после этого куда-то исчез вместе с тобой. Тебя мне потом вернули, а твой папаша наверняка плохо кончил, потому что он был из тех молодых людей, которые шляются непонятно где и занимаются непонятно чем.

После таких слов Мила часто думала, что, кроме фамилии, ей от отца досталась также исключительная нелюбовь бабушки. По крайней мере, именно так Мила могла объяснить причину, из-за которой родная бабушка ее на дух не выносила.

Правда, бабушка по этому поводу говорила, что Мила — это «ходячее бедствие», и если существует человек, которому ни с того ни с сего на голову может вдруг свалиться кирпич, то это будет именно Мила.

— И будет лучше, если ты будешь держаться от меня подальше, — говорила бабушка, — еще не хватало, чтоб я пострадала по твоей вине.

Нужно сказать, что бабушка не преувеличивала, потому что с Милой постоянно что-то происходило.

К примеру, однажды ее чуть не сбила машина. Ей тогда было шесть лет. В тот день, в декабре, как раз перед Новым годом, Милу выписали из больницы, где она пролежала с каким-то непонятным отравлением. Из больницы ее забирал Степаныч: бабушка всегда говорила, что она слишком занята, чтобы заниматься подобной чепухой. На дорогах был сильный гололед, и все прохожие то и дело скользили и падали на ровном месте. А им по пути домой нужно было перейти через пешеходный переход. Степаныч остановился возле светофора, где стоял газетный ларек с ярко-красной надписью на стекле: «С Новым годом!», и велел Миле переходить дорогу самой.

— Самой? — Милу до шести лет вообще не выпускали из дома, и она понятия не имела, как нужно переходить дорогу.

— Ты что, совсем тупица!? — разозлился Степаныч; он всегда старался называть Милу какими-нибудь неприятными словами, когда этого не слышала бабушка. — Все дети в твоем возрасте сами переходят через дорогу. Иди сейчас же! И не стой тут как истукан!

Мила решила послушаться, хотя ее, конечно, очень удивило то, что, кроме нее, в тот момент дорогу больше никто не переходил. Мила очень испугалась, когда раздался громкий сигнал, и она увидела движущийся прямо на нее грузовик.

Она с таким ужасом уставилась на этот грузовик, что даже не сразу поняла, что увидела нечто совсем невероятное: грузовик стал на задние колеса, как лошадь на дыбы, и, крутанувшись, врезался в тот самый киоск, у которого стоял Степаныч. Больше всего Миле почему-то запомнился громкий звон и лежащий на обочине кусок стекла с красным восклицательным знаком, отколовшийся от надписи: «С Новым годом!»

Миле тогда невероятно повезло, а Степаныч весь вечер был не в себе до такой степени, что вместо валерьянки пил бабушкины глазные капли и даже не замечал этого.

А в другой раз, когда Мила перешла в среднюю школу, с ней произошел еще один невероятный случай.

На уроке физкультуры ей нужно было подняться по канату. Она была единственной, кто не выполнил это упражнение на прошлом уроке, потому что пришла без спортивной формы. Мила была уверена, что брала форму, но на заднем сиденье «Запорожца» — старой машины Степаныча, ее почему-то не оказалось.

— Протри глаза, разиня! Видишь? Нет тут ничего, — ругался он. — Ты ее, верно, дома забыла! Лучше б ты голову свою где-то забыла!

Степаныч тогда подрабатывал в их школе — мыл туалеты во время уроков — поэтому каждый день подвозил Милу на машине.

Пока другие ребята играли с мячом, Мила под надзором учителя взбиралась по канату. Преодолевая все большее и большее расстояние, она добралась почти до самого потолка, когда канат вдруг треснул и оборвался. В ужасе ухватившись за падающий канат руками и ногами, Мила летела вниз, зажмурившись от страха, как вдруг почувствовала, что повисла в воздухе. Она открыла один глаз и увидела, что не долетела до пола каких-нибудь пару сантиметров. Все ребята в спортзале смотрели на нее с разинутыми ртами, и Мила поспешила поставить ноги на покрашенный зеленой краской пол. Тут же она поняла, что подвешенность куда-то исчезла.

Учитель физкультуры был так поражен случившимся, что сначала раз сто повторил: «Впервые в жизни такое, впервые в жизни», а потом на каждом уроке сажал ее на скамью и не подпускал ни к одному спортивному снаряду. Он, как и одноклассники Милы, наверное, решил, что ему просто показалось, как Мила несколько секунд висела над полом, вцепившись в канат. Правда, потом Мила и сама подумала, что это ей тоже показалось, а на самом деле она всего лишь удачно приземлилась на ноги.

Но тем не менее Мила заметила, что после этого случая от нее все стали шарахаться. Хотя и без этого ее почему-то считали странной, и Мила часто замечала, что на нее показывают пальцем и шепчутся за спиной. Именно по этой причине в школе ей совсем не нравилось. Учителя это понимали и часто писали в ее дневнике неодобрительные замечания по поводу неприлежного отношения к учебе. Но Мила подозревала, что и самим учителям тоже не очень-то нравится ходить в школу. Однажды она простодушно спросила у учительницы истории, почему та о великих вождях и первооткрывателях новых земель рассказывает с таким кислым лицом, будто ей это смертельно скучно, за что тут же получила двойку в дневнике и очередное гневное замечание жирными красными чернилами. В итоге Мила все выходные просидела взаперти на своем чердаке, наказанная бабушкой.

Так что не любили ее не только одноклассники, но и учителя. Ну и, конечно, то, что она была рыжей с целым выводком ненавистных веснушек на лице, не улучшало ее положения, поскольку было очень удобным поводом для насмешек. Одним словом, друзей у нее не было, и Мила часто с грустью замечала, что она не такая, как все. Хотя иногда ей казалось, что, может быть, она так не считала бы, если бы окружающие люди ее не сторонились.

Но однажды у Милы все-таки появилась подруга. Правда, ненадолго. Все закончилось в тот день, когда Мила пригласила ее к себе в гости. Прямо с порога бабушка окинула гостью недобрым взглядом и громким голосом пожаловалась Степанычу:

— Ну вот! Теперь она водит сюда кого попало. Не успеешь глазом моргнуть, как из дома начнут пропадать ценные вещи.

Девочка очень обиделась и на следующий день даже не стала с Милой разговаривать — просто отвела взгляд и прошла мимо.

Накануне тринадцатилетия Милы с ней произошел последний запомнившийся несчастный случай.

Это приключилось в марте, на весенних каникулах. Хотя уже пришла весна, но было еще холодно и лежал снег. В тот день бабушка и Степаныч о чем-то долго шептались все утро. Потом открылась дверь чердачной комнаты Милы, и на пороге появился Степаныч. Он хмурился, но глаза у него блестели, и смотрел он на Милу как-то странно. Она ожидала, что он сейчас как обычно скажет ей какую-нибудь гадость, но он не сказал, а буквально рявкнул следующее:

— Мы идем кататься на аттракционах. Собирайся и побыстрее. Постарайся, чтоб я тебя долго не ждал!

Когда он вышел, Мила не могла отвести глаз от закрытой двери.

Аттракционы?!

Мила, честно говоря, думала, что аттракционы в детском парке на ремонте. Она сама видела, когда перед каникулами возвращалась из школы через парк, что многие из них обвешаны табличками «НЕ РАБОТАЕТ!» И к тому же кататься на открытых аттракционах в такой холод — удовольствие более чем сомнительное. Но удивило Милу не это. Она даже в самых смелых мечтах не могла себе представить, что такое может случиться — чтобы Степаныч отвел ее в парк развлечений.

Конечно, ей очень хотелось покататься на аттракционах, но все это было так неожиданно и странно, что она подумала: а может лучше никуда не пойти? Но Мила прекрасно знала, что сказать она такое не осмелится, поэтому поспешила одеться и спуститься вниз по чердачной лестнице.

По дороге в парк Степаныч не вымолвил ни слова. Выглянуло солнце, и тусклый серый снег местами окрасился в ярко-белый цвет с радужными разводами на следах чьих-то ног. По пути им встретились родители с малышами-близняшками. Одного из них мама катала на санках, а другой сидел на плечах у своего отца. Они все улыбались и выглядели очень счастливыми. Глядя на них, Мила тоже повеселела и подумала, что этот день может пройти совсем неплохо.

Но когда они пришли в парк, Мила остолбенела от удивления — аттракционы не работали!

— Чего стала?! — прикрикнул Степаныч. — Ты сюда не стоять пришла, а кататься на аттракционах.

Мила только открыла рот, чтобы сказать, что они не работают, как вдруг заметила, что возле колеса обозрения, к которому вел ее Степаныч, стоит билетер — худой длинный человек в сером пальто. В кабинках людей не было и внизу, у билетной кассы, тоже, но колесо все же работало.

Степаныч даже сам выбрал для Милы кабинку и заботливо закрыл за ней дверцу. Зажужжало, и колесо начало подниматься по кругу. Над кабинкой Милы что-то скрипело, но она не обращала на это внимания, потому что подниматься вверх над землей на «чертовом колесе» оказалось довольно захватывающим развлечением. Она заметила, что Степаныч и билетер в сером пальто о чем-то говорят, наклонив друг к другу головы, но и это ее мало интересовало.

Она немного размечталась о том, как было бы здорово, если бы эта кабинка умела, летать по воздуху, а не свисала скучно с колеса, как огромная виноградина. Тогда Мила могла бы куда-нибудь улететь прямо сейчас, на какой-нибудь остров, где нет зимы, где можно целыми днями греться в лучах солнца и лопать бананы, которые, кстати, и покупать не нужно, потому что они растут повсюду, а не продаются на прилавках. В тот момент, когда Мила очень красочно представила себе банановые заросли и финиковые деревья, кабинка слегка подпрыгнула и остановилась.

Пальмы тут же вылетели из ее головы, и Мила удивленно повертела ею, пытаясь понять, что произошло. Не пришлось долго ломать голову, чтобы сообразить, что колесо обозрения больше не вращается.

Мила глянула вниз. Оказалось, что она поднялась над землей не слишком высоко. Правда, достаточно для того, чтобы хорошо разглядеть происходящее внизу.

Рядом со Степанычем и билетером в сером пальто стоял отец тех самых близняшек, которых они встретили по дороге в парк. Сами близняшки и их мама находились невдалеке, в то время как глава семейства — добродушный улыбчивый толстяк — в чем-то пытался убедить своих собеседников. Билетер стоял к Миле спиной, и она не могла видеть его лица, но зато она прекрасно видела, что Степаныч чем-то крайне недоволен и даже раздражен: его вялый подбородок перекосило вбок вместе с нижней челюстью. Мила хотела крикнуть, что колесо не поднимается, но подумала, что, когда у Степаныча такое лицо, его лучше не трогать. Мила решила, что отец близняшек, наверное, тоже захотел покатать своих детей и пытается убедить билетера пустить их на колесо обозрения. Однако билетер, скорее всего, не соглашался, потому что он сильно жестикулировал и все время махал рукой куда-то в сторону.

Мила подумала, что будет лучше тихо посидеть здесь и подождать, когда внизу все разрешится, но внезапно послышался какой-то скрип, и сердце у нее ушло в пятки. А то что произошло потом, было и вовсе невероятно. Кабинка, в которой сидела Мила, вдруг сорвалась и полетела вниз. Мила от страха ухватилась за поручни, но кабинка быстро приземлилась, сильно ударившись о землю, так что Мила даже подпрыгнула.

Какое-то время она сидела в кабинке и не могла разжать руки, сжимающие поручни. Первым к ней подбежал отец близняшек и помог выбраться из кабинки.

— Девочка, ты цела? — встревоженно спросил он, и, когда Мила кивнула, обернулся к Степанычу: — Что же это вы, уважаемый, не смотрите за своей внучкой?

— Не ваше дело! — грубо гаркнул Степаныч и, схватив Милу за руку, потащил к выходу.

Он был так зол, что от негодования весь покрылся красными пятнами. На ходу Мила обернулась и заметила, как вытянулось от недоумения лицо толстяка, и у нее промелькнула мысль, что она была бы не против, если бы и у нее был такой внимательный и добрый отец.

Потом, на ходу, едва поспевая за Степанычем и то и дело спотыкаясь, она подумала еще и вот о чем: а если бы в тот момент, когда кабинка сорвалась, она находилась значительно выше? Что было бы, если бы «чертово колесо» не остановилось по какой-то загадочной причине? И почему оно остановилось?

Мила так и не разгадала эту тайну, но зато ей нечего было возразить бабушке, и чаще всего она молча соглашалась с тем, что она то самое «ходячее бедствие», потому что с ней слишком часто приключалось такое, что ни с кем другим не случилось бы ни при каких обстоятельствах.

Сейчас Мила смотрела, как солнце садится за горизонт, размышляя, отчего в ее жизни происходит так много странных вещей и почему ей так не повезло с семьей. А еще она вдруг вспомнила о том, что до конца летних каникул остались считанные дни и скоро в школу. Думая о таких важных вещах, она сидела очень тихо и даже не шевелилась. Мила привыкла так замирать надолго, чтоб никто из домашних как можно дольше о ней даже не вспоминал.

Потом она оглянулась назад и в проеме чердачного окошка увидела, что старый будильник на столе показывает восемь часов вечера. Это означало, что вечерние новости, которые бабушка всегда смотрела, как любимый сериал, уже закончились и пора спускаться вниз — пришло время ужина. Мила бросила последний взгляд на красивый золотисто-алый закат и поспешила покинуть крышу.

Когда Мила вошла на кухню, бабушка уже сидела за столом и при ее появлении даже не повернула голову. Степаныч, который сидел на другом конце стола, бросил в сторону приближающейся Милы косой недобрый взгляд и прохрипел что-то нелестное в ее адрес.

Подойдя к столу, Мила уже собиралась сесть, как ледяной бабушкин голос грозно прозвенел на всю кухню:

— Стоять!

Мила от неожиданности и испуга ударилась коленкой о стул, страдальчески поежилась и удивленно уставилась на бабушку.

— Волосы! — громогласно воскликнула та, по-прежнему не поворачивая головы в сторону Милы. — Сколько раз тебе повторять: не смей при мне появляться в таком виде! Убери сейчас же это безобразие!

«Этим безобразием» бабушка называла рыжие и сильно вьющиеся волосы Милы. Самой Миле они тоже совсем не нравились, но, к сожалению, не в ее власти было уменьшить их природную и до жути надоевшую курчавость или хотя бы как минимум изменить цвет на какой-нибудь более приятный: каштановый, русый, белокурый, только бы не этот отвратительный рыжий цвет. Если бы ее волосы были хотя бы нежного светло-рыжего цвета или благородного темно-рыжего… Так нет же! Они были самыми что ни на есть натурально-рыжими. Мила даже была уверена, что самый некрасивый оттенок рыжих волос из всех рыжих людей на земле достался именно ей.

Поэтому она не стала возражать бабушке, а очень быстро опустила руку в карман за заколкой и поспешно собрала волосы в хвост. Она села за стол и взяла из хлебницы ломтик хлеба. Только она собиралась отправить его в рот, как к своему удивлению осознала, что этот ужин совсем не такой, как обычно.

Во-первых, дверь кухни была открыта, и в образовавшемся проеме хорошо было видно стоявший в гостиной телевизор. В этом, конечно, не было бы ничего удивительного, если бы телевизор был выключен. Но он работал! А ведь бабушка всегда категорически запрещала есть и смотреть телевизор одновременно!

На экране симпатичная ведущая рассказывала о погоде, то и дело указывая тонкой палочкой на воображаемые просторы страны. Бабушка с мрачным видом следила, как ведущая очертила круг там, где экран показывал Крымский полуостров.

Во-вторых, в тарелке Милы нелюбимой ею гречневой каши было в два раза больше обычного. А второй запрет, который Мила давно усвоила, гласил, что на тарелке ничего не должно оставаться, потому что переводить продукты — это непозволительная роскошь.

— Я хочу кое-что тебе сообщить, — вдруг сказала бабушка и это было «в-третьих».

Милу охватило нехорошее предчувствие: она не помнила случая, чтобы бабушка позволяла кому-нибудь говорить во время еды, и тем более она не позволяла этого себе.

— Тебе уже тринадцать лет, — продолжала бабушка. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы начинать привыкать к самостоятельности. Я и так слишком долго тебя опекала. Тебя кормили, обували, одевали. Можно сказать, ты жила на всем готовом.

У Милы было не очень приятное ощущение от того, что бабушка разговаривает не с ней, а с сарделькой на тарелке. Или со стеной. Или с ведущей прогноза погоды в экране телевизора. Ну, в крайнем случае, с собственной вилкой, потому что на вилку она время от времени смотрела, а на Милу по-прежнему ни разу не взглянула.

— Так вот: для меня все это стало слишком хлопотно.

Мила услышала хриплый хрюкающий звук и, повернув голову, заметила отвратительно-приторную ухмылку на лице Степаныча. У него был такой вид, как будто бабушка удачно пошутила.

— Ты и так должна быть благодарна мне за все, что я для тебя сделала.

Мила рассеянно откусила кусочек сардельки, удивляясь про себя: как могло такое случиться, что бабушка, обращаясь к ней, произнесла явно больше трех слов, что было абсолютным рекордом. В растерянности она посмотрела сначала на ухмыляющуюся физиономию Степаныча, а потом на холодное и надменно вытянувшееся лицо бабушки, которая в этот момент сообщила:

— Так вот, я приняла решение — отправить тебя в детский дом. Степаныч отвезет тебя завтра рано утром, поэтому будь добра собрать в течение вечера свои вещи.

Кусок сардельки, который Мила только что проглотила, показался ей деревянной стружкой.

— В детский дом? — переспросила она, недоверчиво глядя на бабушку.

— И, пожалуйста, не спорь! Я так решила, — резко ответила бабушка и педантично вытерев рот салфеткой, встала из-за стола.

Торопливо стуча подошвами тяжелых старых туфель, в которых бабушка ходила дома, она вышла в гостиную и демонстративно закрыла дверь.

Мила посмотрела на тарелку, полную гречки, не зная, что с ней теперь делать.

Степаныч, набив полный рот каши и отставив в сторону пустую посуду, вытер рот тыльной стороной ладони и, со скрипом отодвигая стул, прохрипел:

— Завтра к девяти утра чтобы была готова. У меня и без тебя дел по горло, ясно?!

Когда он вышел из комнаты, Мила несколько минут сидела молча и даже боялась пошевелиться.

За тринадцать лет своей жизни в доме бабушки она не могла бы вспомнить и пяти счастливых минут. Не проходило ни дня без того, чтобы Степаныч не бросался на нее со злобными выпадами, а бабушка не демонстрировала по отношению к Миле наивысшее чувство брезгливости и неприязни. Но тем не менее слова «детский дом» прозвучали как гром среди ясного неба.

Что теперь с ней будет?

Мила глубоко вздохнула и, отодвинув от себя тарелку с гречневой кашей, пошла наверх собирать вещи.

Как это ни странно, но когда она закрыла за собой дверь, то просто-напросто застыла на месте. Ее комната на чердаке вдруг показалась ей очень одинокой и унылой, как будто каждая вещь прощалась с ней. Мила даже не знала, с чего начать, но, решив, что все-таки начать лучше с одежды, еще долго не могла сдвинуться с места.

Никогда в жизни ей не было так страшно.

* * *

Утром Мила проснулась оттого что солнечный луч упал ей на лицо и залил светом закрытые веки. Протерев глаза, Мила с опаской глянула в сторону стоящего у кровати маленького чемодана, в который она вчера вечером собрала вещи.

Оказывается, это не было плохим сном — ее на самом деле отправляют в детский дом. Мила всегда знала, что бабушка ее не любит, но никогда не могла подумать, что она попросту вышвырнет ее вон из своего дома.

Но это случилось, и она не может ничего изменить. Ведь ее не спрашивают.

Взглянув на будильник, Мила вдруг поняла, что проспала или почти проспала, потому что на часах было без десяти девять. Наспех одевшись и в последний раз бросив взгляд через окно на черепичную крышу, на которой она провела так много одиноких часов, Мила взяла чемодан и вышла из комнаты.

Она гадала, выйдет ли бабушка ее проводить, но пока Мила спускалась по лестнице и проходила через кухню и коридор в прихожую, бабушка так и не появилась.

Степаныч уже ждал ее на улице и, что удивительно, даже не разозлился из-за того, что она на несколько минут опоздала.

Мила села в «Запорожец» и положила чемоданчик себе на колени. Она даже не оглядывалась на дом, поскольку уже поняла, что бабушка не желает ее видеть. Скорее всего, она уже о ней забыла. Миле даже не жаль было расставаться с домом, в котором она прожила тринадцать лет. Раз уж ее выгоняют — она не покажет, что это хоть сколько-нибудь ее расстроило. Хотя будущее ее пугало.

Степаныч забрался в машину, завел двигатель, и «Запорожец», кряхтя и ворча, выехал за ворота.

Какое-то время в машине стояла тишина. Желтый «Запорожец» проехал старую дорогу, засыпанную мелким гравием и с обеих сторон окруженную маленькими домиками, и выехал на широкую улицу с магазинами и торговыми центрами. Степаныч включил радио, и Мила услышала звонкий женский голос, который произносил слова так быстро, как будто их выплевывал:

«И снова в нашем городе очередное дорожное происшествие. В самом центре города столпотворение машин. Виной всему пожилой водитель: его так называемое средство передвижения — старый мотоцикл с коляской — в разобранном виде лежит посреди дороги и преграждает движение транспорту. Самым неприятным является тот факт, что престарелый гражданин, по всей видимости, глухой и немой, что очень усложняет положение. Все попытки с ним объясниться, дабы освободить дорогу, пока безуспешны…

Что ж, надо заметить, пробки стали неотъемлемой частью нашей жизни…»

— Каких только олухов не сажают за руль, — проворчал Степаныч.

— Он же старый и к тому же глухой. Ему просто нужно помочь, — поспешно произнесла Мила и тут же об этом пожалела.

Степаныч грозно хмыкнул.

— А что это ты со мной споришь? В моей машине со мной никто не спорит. Тут я хозяин.

Мила от обиды хотела добавить, что быть хозяином такой рухляди в его, прямо сказать, немолодом возрасте — это, конечно же, великое достижение, но, приложив все усилия, заставила себя держать рот на замке.

Но Степанычу, наоборот, вдруг захотелось поговорить.

— Я бы на твоем месте о себе думал, а не о всяких старикашках увечных.

На его лице мелькнуло какое-то хитрое выражение. Миле это не понравилось.

— А то больно часто с тобой всякие несчастья приключаются, — продолжал он, и глаза у него не по-доброму заблестели.

Мила и сама все это знала и не понимала, зачем он ей об этом говорит.

— Правда, везет тебе почему-то, и все как-то удачно заканчивается, — сощурился он, глядя на дорогу. Но Миле показалось, что дело было не в дороге, а в том, что собственные слова ему не понравились. Он даже как-то с досадой это сказал.

— Если на кого другого грузовик бы ехал, так уж непременно бы задавил. А коли канат перерезать, то кто с него упадет, как пить дать — расшибется, — в этот момент лицо у него стало озадаченное, и Степаныч нахмурился, словно не мог чего-то понять. Он хмыкнул и пожал плечами: — А что «чертово колесо» остановилось — так тут вообще странная штука. Не должно было оно остановиться — это было не по плану.

Мила, до этого слушая с непониманием, вдруг подскочила на месте. Во-первых, ей не понравилось слово «перерезать»: она ведь считала, что канат оборвался. А во-вторых…

— А… — неуверенно она открыла рот, — какой план?

— Да план-то был простой. — Степаныч ухмыльнулся, и вялый подбородок почти исчез, сливаясь с шеей.

В этот момент его лицо показалось Миле таким уродливым как никогда.

— Простой был план… — повторил он медленно, и Мила вдруг начала догадываться. — Мы его вместе придумали: я и один мой давний товарищ.

Внезапно машина остановилась в большом заторе, а как раз впереди, по-видимому, и находился тот самый перегородивший дорогу мотоцикл с коляской, о чем передавали недавно по радио. Мельком глянув на снующих мимо пешеходов, Мила захотела к ним присоединиться: в машине стало как-то слишком неуютно, и Мила поняла, что ей страшно. Неужели все, что с ней происходило, было вовсе не случайно? И это все Степаныч подстроил? Но зачем?!

— Этот мой товарищ теперь как раз работает в том детдоме, куда я тебя везу. Он такой длинный, худой и при любой погоде в сером пальто ходит. Ни летом, ни зимой не снимает. Да ты его видала! Он этой весной билетером на аттракционах работал, — Степаныч с явной угрозой многозначительно глянул на Милу и добавил: — На колесе обозрения. А теперь вот в детский дом устроился — дворником. А в детдомах дети без призору шатаются, и случается с ними разное намного чаще.

Пока Степаныч говорил, Мила все поглядывала на арку в старом здании, ведущую в переулок, и странная, отчаянная мысль вертелась у нее в голове. А следующие слова нагнали на Милу такой страх, что внутри у нее все похолодело.

— Ну ничего, мой приятель — тот, что в сером пальто ходит, — хорошенько за тобой присмотрит. Хотя, конечно, всякое может случиться: детдомовские беспризорники часто без вести пропадают. Ищут их, ищут… Да кто ж их найдет?

И в этот момент Мила решилась. Сжав в руке свой маленький чемоданчик, она, не раздумывая, повернула ручку и, открыв дверцу, выскочила наружу. Гудки автомобилей оглушили ее, но Мила не обращала на них внимания. Не оглядываясь, она бросилась к подворотне и побежала во внутренние дворы. Миновав старое полуразрушенное здание, она услышала топот. Кто-то кричал ей вслед. Обернувшись, Мила увидела Степаныча. Криво переставляя ноги, он нагонял ее и громко ругался.

— Стой! Стой, проклятая девчонка! Ну я тебе покажу!

Мила не послушалась, а вместо этого побежала дальше.

Она ни за что не поедет в детдом! НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ!

Впереди была стройка, тоже судя по всему заброшенная, а с другой стороны — старое двухэтажное здание с запасной лестницей, спускающейся со второго этажа и ведущей во внутренний двор.

Мила добежала до стройки и уже хотела нырнуть в проем забора, где отсутствовала одна доска, как кто-то крепко схватил ее за руку, причиняя боль.

— Попалась! Мерзкая девчонка! — задыхаясь после пробежки, воскликнул Степаныч. — Сбежать хотела? Да от меня не убежишь!

— Отпустите! — кричала Мила, пытаясь вырваться. — Отпустите меня! Не поеду я ни в какой детдом!

— Поедешь-поедешь… — приговаривал Степаныч, волоча за собой упирающуюся Милу. — Как миленькая поедешь.

Мила отчаянно повисла у него на руке, сопротивляясь изо всех сил. Степаныч тащил ее мимо железной лестницы назад к машине, а Мила озиралась по сторонам в поисках помощи. Наверху лестницы она заметила большой мусорный бак на широкой решетке и очень пожалела, что некому ей помочь, например, столкнуть этот бак прямо на голову Степанычу.

В конце концов она сделала единственное, что ей пришло на ум: наклонилась и изо всех сил укусила своего мучителя за руку.

Степаныч завыл от боли и даже подпрыгнул, одновременно выпустив Милу.

Мила отбежала подальше. Степаныч быстро пришел в себя и теперь просто лопался от ярости, буравя Милу злобным взглядом.

— Ну все! Хватит! Сейчас ты у меня получишь, негодная девчонка!

Мила смотрела, как Степаныч угрожающе закатывает рукава, видимо, для того чтобы хорошенько ее вздуть. При бабушке он никогда не осмеливался лупить Милу и вот теперь наверняка решил наверстать упущенное.

И в этот миг Мила услышала какой-то странный поскрипывающий звук где-то вверху. Она подняла голову и ахнула от удивления: мусорный бак на вершине лестницы угрожающе раскачивался. Миле даже показалось, что он осознанно это делал, сам по себе, с очевидным намерением свалиться вниз.

Мила опустила глаза на Степаныча, не в состоянии решить: стоит ли его предупреждать о том, что происходит у него прямо над головой.

В этот момент Степаныч сделал шаг в ее сторону, грозя ей кулаком.

— Ну ты допрыгалась! — процедил он с яростью.

И тут же раздался ужасный скрип, потом свист, и Степаныч в один миг исчез под большим металлическим баком для мусора.

Сначала Мила боялась пошевелиться. Из бака не было слышно ни единого звука. Мила даже испугалась. Она шагнула в сторону бака, чтобы проверить, но вдруг осознала — ОНА СВОБОДНА!

Мила посмотрела по сторонам в поисках того, кто сбросил вниз мусорный бак, и в ту же секунду даже думать забыла и о Степаныче, и о своем побеге.

В воздухе прямо над нею кружила… СТУПА!

Глава 3

Акулина и К°

Это была самая настоящая ступа, а внутри нее находилась женщина. Ее волнистые каштановые волосы были собраны в конский хвост на самой макушке и весело развевались в воздухе, словно с помощью этого хвоста его хозяйка управляла полетом.

Пока Мила стояла с раскрытым ртом, ступа с женщиной аккуратно приземлилась в нескольких шагах от нее. Распахнулась маленькая дверца, прямо как в автомобиле, и женщина вышла из ступы. Она была в светло-синих джинсах, потертых во многих местах, и в черной рубашке с закатанными на мужской манер рукавами.

— Что за люди! — возмутилась она, словно разговаривая с самой собой. — Ну чего, скажите на милость, нормальным работающим гражданам средь бела дня пялиться на небо? По-моему, один такой ротозей меня заметил. Это все-таки неприятность, придется к нему подослать Прозорыча.

Она подняла глаза и увидела Милу. Наклонив голову, женщина глянула на девочку с пристальным вниманием и часто закивала, как будто отнеслась одобрительно к увиденному.

— Ну, здравствуй, Мила, — с улыбкой сказала она.

— Здравствуйте, — выдохнула Мила, а ее глаза почему-то начали округляться еще сильнее.

— А я — Акулина, — представилась женщина. — Акулина Варивода.

Мусорный бак зашевелился, и оттуда послышалось неразборчивое мычание. Это было хорошо, потому что означало, что Степаныч вовсе не умер от удара по голове. Иначе он был бы не в состоянии мычать.

Акулина задумчиво посмотрела на перевернутый бак и рассыпанные вокруг него отходы, включая пустые стаканчики из-под йогурта, банановую кожуру и блестящие пакеты от чипсов, а потом махнула на него рукой и снова повернулась к Миле.

— Пусть посидит еще. Ему это не повредит. Ты как считаешь?

Мила растерялась, когда поняла, что Акулина интересуется ее мнением. Но вместо того чтобы ответить — так как в голове у нее все перепуталось, — спросила о другом:

— А кто такой Прозорыч?

Акулина опять махнула рукой, но в этот раз в направлении проспекта.

— Про глухого и немого старика на мотоцикле с коляской слышала?

Мила кивнула.

— Угу.

— Вот это он и есть — Прозор Прозорыч. Это ведь он порубку устроил, чтобы вас где-нибудь здесь задержать.

Мила подумала, что ей послышалось.

— Что устроил?

— До-рож-ну-ю по-руб-ку, — по слогам повторила Акулина.

Мила какое-то время пыталась представить себе «дорожную порубку», но отчего-то в голове всплывали картинки одна хуже другой — настоящий фильм ужасов. Она уже было решила, что произошло что-то жуткое, когда ее наконец осенило, что «дорожная порубка» — это не что иное, как «дорожная пробка».

— Пробку? — воскликнула она. — Дорожную пробку!

— Ну да, да — пробку, — закивала нетерпеливо Акулина. — Хотя я и не понимаю, как обычной пробкой, которой затыкают склянки и пузырьки, можно остановить это полоумное шествие железа.

Склянки? Пузырьки? Женщина, которая летает на ступе и не отличает пробку от порубки, казалась очень подозрительной. Мила не знала, стоит ли ей бояться этой женщины, но на всякий случай спросила:

— А вы что, меня знаете?

— Одну секунду, — Акулина опустила руку в нагрудный карман и извлекла оттуда сложенный лист бумаги. Развернув его, Акулина прочла:

«Госпожа Мила Рудик!

С радостью спешим сообщить Вам, что Вы приглашаетесь для проживания в г. Троллинбург в качестве почетного жителя. Вашим попечителем назначается госпожа Акулина Варивода. Доверяйте ей всецело. С нетерпением ждем вашего прибытия.

Владыка Велемир Мудрый,

Первое лицо Триумвирата,

Глава Научной палаты,

Директор школы Думгрот».

Акулина протянула Миле листок, и Мила еще раз перечитала его. Уж не снится ли ей это?

— А я о таком городе и не слышала, — Мила во все глаза смотрела на письмо, все еще не в состоянии поверить, что это именно ее назвали «госпожой». — Я ничего не понимаю…

— Я тебе все расскажу, — заверила ее Акулина, забирая письмо обратно. — Потерпи немного.

— А?..

— Подожди!

Мила хотела спросить что-то еще, но Акулина отвернулась от нее и махнула рукой в сторону ступы — так обычно машут собаке, чтоб она ушла. Но ступа не ушла. Она просто исчезла.

— Вот что, — повернувшись к Миле, сказала Акулина, — доберемся другим способом. Не стоит лишний раз привлекать к себе внимание.

Она сделала знак Миле, чтобы та шла за ней. Мила не стала спрашивать, куда они пойдут, но все равно осталась на месте: из глубины мусорного бака по-прежнему доносилось глухое мычание.

— Ах, да! — воскликнула Акулина, заметив, по какой причине Мила отстала.

Она подошла на несколько шагов и, пристально глядя на бак, звонко хлопнула в ладоши. Бак плавно оторвался от земли, и Мила увидела Степаныча. Пока бак переворачивался и приземлялся чуть в стороне, она со странным чувством рассматривала то, во что превратился ненавистный ей человек.

Его туловище полностью погрузилось в мусор и, судя по всему, он просто не мог выбраться оттуда. На голове красовался головной убор из яблочных огрызков, апельсиновой кожуры и вялой зелени. А с его носа стекал то ли майонез, то ли сметана.

— Хулиганье! — воскликнул Степаныч, и струйка майонеза затекла ему в рот. Яростно отплевываясь, он продолжал угрожать: — Я милицию вызову! Тьфу! Я на вас управу найду! Тьфу! Да я вас палками изобью! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Да чтоб тебя…

Акулина, скрестив руки на груди, неодобрительно покачала головой.

— Вы бы, уважаемый, сначала душ приняли, а потом угрожали, — посоветовала она. — А то вид у вас крайне неприличный, — она брезгливо поморщилась. — А запах и того хуже.

Степаныч оторопело уставился на Акулину. Он продолжал мычать, но почему-то не мог больше произнести ни слова, как будто у него язык к нёбу прилип.

— Некогда нам с вами болтать, — с важным видом сообщила Акулина. — Откопаетесь как-нибудь сами.

И с этими словами, увлекая за собой растерянную Милу, Акулина развернулась и они пошли прочь.

Выйдя из подворотни, Акулина остановилась и, повернувшись к Миле, спросила:

— Я так думаю, что в детдом тебе не очень хочется?

Мила отрицательно покачала головой, не забыв про себя удивиться тому, что Акулине об этом известно.

— Ясно, — лаконично ответила Акулина. — Значит, главное выяснили, а подробности потом. А вот и Прозорыч…

Мила оглянулась в поисках мотоцикла с коляской, но вместо этого у тротуара, прямо перед желтым «Запорожцем», увидела черный автомобиль: не новый, но и не такая развалюха, как машина у Степаныча. Правда, у автомобиля была немного необычная, старинная форма, и Мила даже засомневалась, стоит ли ей садиться внутрь. Но, когда Акулина открыла перед ней дверцу, в голове пронеслась мысль — а ведь выбора-то у нее никакого нет! Идти ей было некуда. Мила, вдохнув в себя побольше воздуха, забралась в машину.

Прозорыч был седым старичком с короткими волосами, гладко выбритый и в очках. Он был похож на старого заученного профессора, немножко строгого, но в принципе доброжелательного. И к тому же оказалось, что он вовсе не глухой и не немой.

— Представь, Прозор, этот старик… Ты бы видел… — эмоционально начала Акулина.

— Я знаю, — отмахнулся Прозор Прозорыч. — Все знаю, что у вас тут произошло. Закрывай дверцу. Поедем уже.

— Он всегда все знает, — поделилась с Милой Акулина, выполняя указание, и Мила невольно прониклась к Прозору уважением, хотя и удивилась про себя: как можно все знать?

Когда заработал двигатель машины, Мила подумала, что в голове у нее гудит точно так же, только от самых невероятных мыслей и предположений. Во-первых, что это за город — Троллинбург? Может быть, это такое специальное место для таких, как она, которым негде жить? И почему ей адресовал письмо некто с необычным именем «Владыка Велемир»? Никого с таким именем она не знала. И еще он написал, чтоб она всецело доверяла Акулине. Все это было невероятно, но Мила почему-то подумала, что человек, которого зовут Велемир, не может быть плохим.

Мила понимала, что с ее стороны было бы, наверное, разумно бояться незнакомых людей, да к тому же — таких людей, но она почему-то не могла себя заставить хоть немного испугаться или хотя бы удивиться по-настоящему. Но, по правде сказать, на это даже времени не было, потому что все происходило очень быстро. Вот и сейчас не успела она подумать о том, куда ее везут, как автомобиль остановился.

Миле казалось, что машина только-только тронулась с места, а значит, они никуда еще не могли приехать. Но когда она глянула в окно, у нее отвисла челюсть. Машина стояла на узкой асфальтированной дороге. В этом районе Мила была всего пару раз. Это был центр города, но не тот, где всюду были магазины и оживленные широкие проспекты, а район с самыми древними улочками и самыми старинными домами в городе.

— Приехали, — сказала Акулина. — Нужно выйти из машины.

Мила поняла, что это замечание касалось ее, и поспешно открыла дверцу. Машина стояла возле старого темно-серого дома с угловатыми стенами и небольшими странной формы, окнами. Фасад и столбы террасы были украшены головами декоративных львов и еще какими-то непонятными существами, похожими то ли на собак с закрученными рогами, то ли на баранов с собачьими мордами. К двери вела округлая лестница с низкими щербатыми ступенями.

— Добро пожаловать в мой дом, — улыбаясь, сказала Акулина.

Мила удивилась. Снаружи дом казался пыльным и обветшалым, как будто в нем давно никто не жил. На клумбах не росли цветы — только сухая потрескавшаяся земля. На стене дома Мила заметила две таблички. На одной значилось: «№ 13», а другая: длинная и узкая — была абсолютно чистой.

— Пойдем, — сказала Акулина, подталкивая Милу к лестнице.

Но только Мила поставила ногу на первую ступеньку, как что-то произошло. Со стен дома, как будто смытый невидимой волной, сошел слой пыли, и стены засияли чистотой. Заблестели окна. На двери появились венки из зеленых веток грецкого ореха и каких-то мелких розовых цветков. Точно такими же цветами были засажены клумбы, которые мгновенье назад казались пустыми. К коньку крыши был прибит флюгер в виде черной кошки с угрожающе поднятым хвостом и выгнутой спиной. А на узкой табличке появилась надпись: «Акулина и К°».

Мила так и застыла на лестнице с открытым от удивления ртом. Она обернулась по сторонам, рассчитывая, что несколько прохожих, находящихся сейчас на этой улице, как и она, просто придут в изумление от произошедшего. Но ничего подобного. Худощавый паренек с собакой на поводке был больше увлечен ковырянием в носу и ленивой походкой как ни в чем не бывало плелся по улице дальше. Полная дама со сползшим набок шиньоном, изнемогая от жары, на ходу утирала выступающий на лице пот платком и, тяжело дыша, шла по своим делам, не обращая на дом никакого внимания. То же самое касалось и старика с помятой сигаретой в руках, и мужчины с портфелем, и еще нескольких человек, невозмутимо шагающих мимо. Как будто преображающиеся в одно мгновение дома были для них не в диковинку, или же…

— Они не видят этого, Мила, — улыбнулась Акулина, проследив за ее взглядом. — Это можем видеть только мы.

Миле показалось странным то, как Акулина произнесла это «мы». Словно хотела сказать, что их троих что-то объединяет. Мила не стала спрашивать, что Акулина имеет в виду, хотя сердцебиение у нее участилось от неясного предчувствия.

Акулина тем временем поднялась по лестнице и открыла настежь дверь, пропуская Милу вперед. Мила вошла и огляделась. Дом был обставлен очень просто: старинные комоды на коротких резных ножках, посередине большой обеденный стол, возле стены плита с четырьмя котелками на конфорках, над плитой развешаны вязки с чесночными головками и красными стручками горького перца. Мила сначала решила, что ей показалось, но, присмотревшись внимательнее, поняла, что длинные деревянные ложки в котелках мерно помешивают содержимое без всякой посторонней помощи.

Она застыла посреди комнаты с открытым ртом, не в силах отвести взгляд от котелков, пока Акулина не подтолкнула ее к стулу и не усадила за стол.

— Присаживайся, — гостеприимно сказала она. — Сначала обед. Потом все остальное.

Мила, честно говоря, чувствовала, что ей совсем не хочется обедать: у нее было слишком много вопросов. Но она решила, что с ее стороны будет невежливо отказаться, поэтому не стала спорить.

Напротив, на стене, она увидела картину — лист пожелтевшей и обтрепавшейся по краям старинной бумаги в рамке под стеклом. На ней была изображена черная кошка с хвостом, раскрашенным цветными полосами, и кольцами в ушах и в носу.

«Странное место», — подумала Мила и спросила:

— А что означает «Акулина и К°»?

— Это агентство. Но не совсем обычное агентство. Мы выручаем тех, кто попал в беду. Вот сегодня, к примеру, нужно было тебя выручить. Твоя бабушка отослала тебя в детдом, а тебе там делать нечего. Ты уж поверь мне.

— А вы всем помогаете?

— Ну… Вообще-то, нет, — уклончиво ответила Акулина.

Мила вдруг вспомнила о мусорном баке и поспешила поблагодарить:

— Спасибо, что вы спасли меня от Степаныча.

— Я? — удивилась Акулина.

— Ну да, — кивнула Мила, — это же вы сбросили мусорный бак.

Акулина отрицательно покачала головой.

— Ничего подобного. Ничего я не сбрасывала. И, честно говоря, даже не додумалась бы до такого. Вышло забавно: злой уродливый старик в яблочных огрызках и в вялой петрушке… Жуткое зрелище.

Мила растерялась.

— Подождите… — она озадаченно посмотрела на Акулину. — Но кто тогда сбросил этот бак?

— Там, кроме тебя и меня, никого не было, — рассудительно заметила Акулина, — верно?

— Верно, — согласила Мила.

— В таком случае, если это сделала не я, значит, ты. Очень просто. Как дважды два.

Акулина отвернулась к своим котлам, следя за тем, чтоб их содержимое не выбегало, а большие деревянные ложки продолжали его помешивать.

— Но я ведь ничего не делала… — неуверенно запротестовала Мила и вспомнила, как ей очень захотелось, чтоб мусорный бак упал Степанычу на голову. Неужели это возможно? И как это понимать?

Мила уже открыла рот, чтобы решительно заявить, что она такого совершить никак не могла, но в этот момент в дверь уверенно постучали.

— Открыто! — крикнула Акулина.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился очень странный человек с густой короткой бородой и нелепым головным убором зеленого цвета, сильно смахивающим на носок, натянутый на голову. Выходя на середину комнаты, он кряхтел и пыхтел, как будто ему было тяжело идти. И только тогда Мила обратила внимание, что одна нога у него была длинной непропорционально туловищу, а вместо второй болталось только полноги с подвязанной внизу штаниной.

Ковыляя на костыле, человек первым делом подошел к котелкам и с любопытством заглянул в один из них.

— Ну, чем будешь кормить, Акулина? — спросил он густым хрипловатым басом. — Устал я чёй-то сегодня. Бегемота бы съел, ей-богу!

— Что это с тобой!? — воскликнула Акулина, неодобрительно оглядывая костыль. — Ты что это опять натворил, Коротышка Барбарис?

Мила подумала, что Акулина явно погорячилась, назвав Барбариса коротышкой. Он был ростом выше ее, а судя по целой ноге, его можно было бы даже назвать долговязым.

— Эх! — устало вздохнул Барбарис, усаживаясь на ближайший стул. — Не поверишь, что за оказия со мной приключилась. Купил я по дороге палку колбасы. К обеду. Дай, думаю, спрячу в штанину. Там и места много, и надежно, опять-таки. А тут, откуда ни возьмись, свора собак. До чего ж наглые животины! Кинулись на меня — колбасу учуяли, ясное дело. Не успел я оглянуться, как от колбасы осталось только воспоминание. А вместе с колбасой эти живодеры и ногу мою левую утащили.

Рассказывая, Коротышка Барбарис подвернул штанину на правой ноге и, размотав тряпки и бинты, вытащил нечто, напоминающее деревянную ногу от ступни до колена. Потом развязал узел под второй ногой и спрыгнул со ступа на пол, на свои короткие, но вполне целые и настоящие ноги. Теперь он был Акулине чуть выше пояса, и Мила поняла, почему его звали Коротышкой.

— И зачем им моя нога понадобилась, понять не могу! — посетовал Барбарис и вдруг заметил Милу. — Ух ты! А это еще что за существо жуткой окраски?

Он окинул Милу тяжелым, хмурым взглядом. Обидеться на «жуткое существо» ей даже в голову не пришло.

— Это наша Мила, — ласково сказала Акулина, поворачиваясь к Барбарису.

Тот, не переставая хмуриться, удивленно поднял бровь и сказал, косясь на Милу:

— Ущипни меня химера! С таким буйным цветом, скажу я вам — добра не жди, — он критически покачал головой и повернулся к Акулине. — И как прошло?

Акулина во всех подробностях поведала Барбарису происшествие с мусорным баком и Степанычем. Барбарис угрожающе сдвинул брови, и Мила подумала, что, несмотря на его рост, вид у него в этот момент был довольно пугающий.

— Ну и тип! — хрипло пророкотал Барбарис. — Сроду о таком не слыхивал… Гарпию ему в печень!

— Барбарис! — одернула его Акулина.

Тот слегка смутился и снова глянул на Милу.

— Ну, ты это… — басовито пробормотал он, — отдыхай. Нелегкий, поди, денек выдался? А я пойду с Прозором парой слов перекинусь. Пусть мне новую ногу наворожит, а то мне самому делать — морока одна.

Он спрыгнул со стула и, тяжело ступая своими короткими ногами, пошел по лестнице на второй этаж, куда еще до его появления ушел Прозор Прозорыч.

— А он кто? — спросила ошарашенная Мила.

— Он гном, если ты об этом, — ответила Акулина. — А фальшивые ноги ему нужны, чтобы больше быть похожим на человека. С ногами он просто обычный старик и меньше привлекает к себе внимание.

Гном?! Мила, широко распахнув глаза, повернулась обратно к лестнице. Это же надо! Она только что видела настоящего гнома!

— Ты на Коротышку не обижайся, — произнесла Акулина, поднося ко рту ложку, чтобы попробовать содержимое одного из котелков; потом отложила ложку и добавила: — И не думай, что он всегда такой неприветливый и хмурый. Барбарис — на самом деле добряк, вы еще подружитесь. Ну а сейчас самое время обедать.

Как оказалось, в каждом из котелков варилось первое блюдо: суп из фасоли, суп из фрикаделек, борщ и щи из щавеля. Все это Акулина выставила на стол, а когда все уселись, каждый наливал себе то, что ему больше по душе. Барбарис оказался большим любителем фрикаделек, а Миле Акулина налила полную тарелку борща. Мила прежде никогда не бывала в гостях и думала, что ей будет неловко есть в чужом доме. Но, как ни странно, сейчас она чувствовала себя так, как будто она дома.

Во время обеда Мила сидела рядом с Коротышкой Барбарисом и даже не думала, что ест, находясь под сильным впечатлением от одного только факта, что сидит рядом с настоящим гномом.

— Вам, наверное, неудобно с поддельными ногами? — вежливо поинтересовалась Мила, стараясь завоевать расположение Барбариса. Ей очень хотелось увидеть, какой он на самом деле добряк, как сказала Акулина.

И судя по всему, Мила попала в точку. Смущенно заулыбавшись в бороду, Барбарис доброжелательно ответил:

— На деревянных ходить, конечно, трудновато. Но я уж пообвык.

Было совершенно очевидно, что Барбарис только делает вид, что он такой грозный. Он почти все время хмурился, но когда улыбался, глаза его были похожи на две маленькие лодочки, брови приподнимались домиком, и Барбарис становился очень добродушным гномом.

Обед был замечательным, но все это время Мила ни на минуту не переставала спрашивать себя: что она здесь делает и что должна рассказать ей Акулина…

* * *

Три керосиновые лампы тускло освещали комнату, создавая круглые островки света. В одном из них, за столом, друг против друга, сидели Мила и Акулина. На столе стоял графин, наполненный квасом. Тихо постукивали ходики старинных часов.

— Скажи, Мила, ты когда-нибудь спрашивала себя, почему твоя бабушка всегда держалась от тебя на расстоянии, как будто она тебе чужая? — спросила Акулина.

Мила мигом припомнила свою бабушку, с брезгливой миной отстраняющуюся от нее каждый раз, когда внучка была поблизости.

— Я думала об этом, — сказала Мила, пожав плечами. — Наверное, она меня просто не любит.

— А старый родственник твоей бабушки никогда не давал тебе покоя, преследовал тебя и при каждой возможности старался обидеть — это никогда не казалось тебе странным?

Мила покачала головой.

— Нет, никогда, — и тут же засомневалась: — Но, наверное, это странно.

Акулина понимающе посмотрела на Милу.

— Знаю. Тебе не повезло. Он просто ужасный — этот ваш родственник.

Помолчав немного, Акулина продолжила:

— На самом деле они так к тебе относились, потому что боялись тебя, Мила.

Миле показалось, что она ослышалась.

— Боялись? Меня?

Это было невероятно.

— Как они могут меня бояться? Я ведь ничего не могу… ну, то есть я хочу сказать: с чего бы им вдруг меня бояться?

— Ну, вообще-то, все совсем не так, как тебе кажется. Правильнее было бы сказать, что это раньше ты ничего не могла. Но с тех пор как тебе исполнилось тринадцать лет, очень многое изменилось, поверь мне.

— Что… — голос Милы осип, она прокашлялась и спросила: — Что изменилось?

— Все, — энергично качнула головой Акулина. — Все, все, все. И твоя бабушка знала об этом. Именно поэтому она отослала тебя в детский дом.

Мила, чувствуя, что мысли начинают кувыркаться в голове, потрясла ею, и поспешно спросила:

— Почему «поэтому»? И что знала бабушка?

— Она знала, что ты, как и ее мать, обладаешь волшебными способностями и будешь колдуньей.

— Колдуньей? — повторила Мила; слово звучало очень непривычно и даже чуточку нелепо, хотя все, что она сегодня видела, Мила про себя так и называла — волшебство.

— Да, — подтвердила Акулина. — Твоя бабушка знала, что ты уже стала самой собой и скоро это может как-то проявиться. А ее страх перед магией был слишком велик. Тебя она боялась и ненавидела так же сильно, как когда-то ненавидела свою мать. Конечно, мы знали об этом, но разлучать тебя с бабушкой было нельзя.

— Почему?

— Видишь ли, после смерти твоей мамы твоя волшебная сила могла перейти к тебе только от бабушки. Она как будто бы носила ее в себе. Правда, воспользоваться ею никак не могла.

— А почему она не могла, а я могу?

— Потому что ты колдунья, а она нет. Ты такая же, как твоя прабабушка. Она была знатной колдуньей. Ее имя известно всем волшебникам, потому что… Но, наверное, нужно рассказать все по порядку.

Акулина взяла графин и наполнила стаканы квасом. Один подвинула ближе к Миле, а от другого отпила пару глотков.

— Итак… В этом году, Мила, тебе исполнилось тринадцать лет. Именно в тринадцать лет твоя сила должна была проснуться… Ты, как и твоя прабабушка, — колдунья. Теперь в этом нет никаких сомнений. Но этого могло и не случиться, такое бывает: иссякает сила и прерывается род чародеев. Вот еще одна причина, по которой я и не могла прийти за тобой раньше. Видишь ли, мы должны скрываться от обычных людей, нельзя, чтобы о нас знали.

— Но почему? — спросила Мила.

— Потому что от этого одни неприятности. Волшебники веками скрываются от посторонних глаз, тут уж ничего не поделаешь. Вот и нам приходилось держать от тебя в тайне твое происхождение. Но все эти тринадцать лет мы были поблизости и, как могли, старались отгонять от тебя всякие беды и напасти.

Мила вдруг сделала ошеломляющее открытие.

— Так это вы спасли меня от наезда грузовика, когда мне было шесть лет? — воскликнула она. — А потом он врезался в газетный киоск. И еще, когда я упала на уроке физкультуры, и… — Мила невольно задержала дыхание, вспомнив, что произошло перед ее днем рождения. — И «чертово колесо» вы остановили!?

— Да уж, — улыбнулась Акулина. — Устроила ты нам работенку. Никогда прежде не видела, чтоб одному человеку доставалось столько почти смертельных случаев. Честное слово, ты просто притягиваешь неприятности.

Акулина поднялась из-за стола и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Мила слышала, как она поднимается по лестнице вверх, и думала, что теперь она понимает, почему Степаныч хотел от нее избавиться. Но она решила: не стоит, наверное, говорить Акулине о том, что это были вовсе не случайности, как она и сама прежде полагала. Акулина может не поверить ей — а в это и правда было трудно поверить — и решит, что Мила ее нарочно обманывает, вроде как жалуется на то, что ее не забрали раньше. Себя же Мила в этот момент пыталась убедить в том, что ее бабушка ничего не знала о намерениях Степаныча.

Вскоре Акулина вернулась, и в ее руках Мила заметила шкатулку темно-коричневого цвета с золотистыми металлическими уголками.

— Вот, — сказала она и, усаживаясь, поставила шкатулку рядом с собой.

— Что это? — заинтересовалась Мила; шкатулка была очень красивая и, судя по всему, древняя.

— Это история, которую ты должна знать. История, которую я тебе расскажу, — Акулина взволнованно провела ладонью вдоль крышки шкатулки, как будто сметала с нее пыль, и, вздохнув поглубже, заговорила: — Пятьдесят пять лет назад была создана Гильдия. Тайное общество. Люди, состоявшие в нем, расправлялись с волшебниками. Это была охота. Охота на ведьм. Бороться с Гильдией было трудно: они слишком хорошо изучили волшебный мир. Они знали о нас все. Подстерегали, устраивали ловушки и убивали по одному.

Акулина поставила шкатулку на середину стола.

— Первой, — сказала она, не отнимая от шкатулки Рук, — погибла твоя прабабушка. Именно поэтому ее имя помнят все.

Она осторожно приподняла крышку и все, что увидела внутри Мила, — был перехваченный сине-красной лентой свиток и какой-то круглый черный предмет под ним. Акулина отложила свиток в сторону и достала этот предмет. Она протянула его ближе к Миле и положила на стол. Теперь Мила смогла разглядеть получше…

Это была неправильной круглой формы сургучная печать: на редкость толстая и большая. К тому же в нее была словно впаяна тонкая веревочка, которую, похоже, заливали еще жидким сургучом. Мила знала, что такими печатями раньше скрепляли письма. Но эта показалась ей очень странной и даже страшной — она была черного цвета, и что-то было выдавлено на ней, какой-то рисунок. Мила наклонилась, чтобы рассмотреть…

— Сова, — объяснила Акулина. — Сова, в грудь которой вбит кол, — вот что изображено на этом старом куске черного сургуча.

Несчастная птица на печати как будто падала вниз, раскинув крылья, а из ее груди торчала толстая заостренная палка. Эта вещь вызвала у Милы очень неприятное чувство, и ей захотелось отодвинуть ее подальше. Но, постеснявшись, она этого не сделала.

— Такую метку они оставляли на груди очередной жертвы. Таким образом, мы точно знали, что Гильдия продолжает действовать. Эту печать мы назвали Черной Меткой Гильдии.

Акулина взяла со стола печать и вернула ее в шкатулку, аккуратно и тщательно закрыв крышку.

— Тринадцать лет назад Гильдия похитила детей из семей волшебников — только тех, кто родился в тот год. Их родители и их друзья… Мы все… Мы сплотились, как никогда до того и, к сожалению, как никогда после… Детей мы спасли. Среди них была и ты. А с Гильдией было покончено.

Акулина грустно вздохнула и ненадолго отвернулась от Милы.

— Это было сложное задание и для многих оно стало последним. Но в тот день, когда вас спасли, мир По-Ту-Сторону наконец-то смог вздохнуть свободно. Мы помним этот день, как день «Пяти спасенных».

Пяти спасенных, повторила про себя Мила. Ей казалось таким невероятным, что ее когда-то похитили, а потом спасли. И, оказывается, она одна из пяти спасенных. Странно что-то пережить и совсем этого не помнить.

— А мои родители? Что случилось с ними? — спросила Мила. — Они тоже были волшебниками?

— Твоя мать не была волшебницей, — отрицательно покачала головой Акулина. — Думаю, и отец тоже не был, хотя мы о нем почти ничего не знаем. Но на войне так часто бывает, что погибают даже те, кто в ней не участвует.

Мила опустила голову. Значит, ее родители умерли, и бабушка ее не обманывала на этот счет. А она, по правде говоря, все-таки надеялась, что хотя бы ее отец жив. Правда, надежда была слабой, поэтому сейчас она не очень расстроилась.

— А что это за мир — По-Ту-Сторону?

— Этого я тебе не стану говорить, — Акулина загадочно улыбнулась, и ее глаза тоже улыбались. — Ты это увидишь сама.

После чего Акулина вынула свиток. Она потянула двумя пальцами за ленту, и раскрытый лист упал на стол перед Милой.

— Это тоже принадлежало твоей прабабушке.

— Что это? — Мила осторожно заглянула в свиток, ожидая и там увидеть что-нибудь неприятное.

— Прочитай.

И Мила прочла:

Диплом МАГА

«Выдан Асидоре Ветерок, с превосходными успехами закончившей высшее отделение школы „Думгрот“, о чем и свидетельствует сей документ.

Имя Асидора Ветерок внесено в особый реестр школы, именуемый „Лучшие из Лучших“.

Перечень достижений и степеней прилагается.

Факультет „Львиный зев“.

Выпуск 1948 года».

Асидора — вот, значит, как звали ее прабабушку. А Мила и не знала. Асидора Ветерок — лучшая из лучших. И это ее прабабушка.

Некоторое время Мила сидела молча, чувствуя, как ее переполняет незнакомое ей чувство, а затем спросила:

— А почему мир, о котором ты говоришь, называется По-Ту-Сторону?

— Да потому что он находится по ту сторону этого мира, — ответила Акулина. — Ведь мир он, вообще-то, один. Просто есть такие места, куда не каждый может попасть. А чтобы было понятнее, говорят: тот мир, этот мир. В мире По-Ту-Сторону тебе точно понравится, обещаю. А вход туда существует только в одном месте. Завтра рано утром мы и направимся туда.

— Но как же я поеду? — вдруг заволновалась Мила. — Ведь мне совсем скоро в школу!

— Не беспокойся, — ответила Акулина. — В Троллинбурге, как и во всяком большом городе, имеется своя школа. Именно в ней и училась твоя прабабушка.

* * *

Уже совсем стемнело, когда Акулина проводила Милу на второй этаж, в комнату, где ей предстояло провести эту ночь. После того как дверь комнаты закрылась, Мила попыталась найти в темноте выключатель, обследуя стену, но безрезультатно. Разглядев контуры кровати, она в темноте дошла до нее и, сняв обувь, забралась на постель. Комната была такая же странная, как и весь дом. Темные очертания комнатных цветов шевелились, и Миле казалось, что цветы живые. Дверца большого платяного шкафа поскрипывала, отворяясь, и сама собой прикрывалась обратно, словно кто-то подглядывал за гостьей. Лежа без сна и глядя на яркую звезду, заглядывающую в окно и загадочно подмигивающую, Мила размышляла.

Она никак не могла решить: нравится ей то, что она узнала о себе, или нет. Ведь если подумать… Из-за того, что она необычная, не такая, как другие, ее никто никогда не любил. Даже тогда, когда она и знать не знала, чем именно отличается от остальных людей. Родная бабушка чуралась ее, а Степаныч вообще хотел от нее избавиться. Наверное, если бы она была обычной, они бы относились к ней по-другому, она бы нравилась им больше. Хотя… С другой стороны, сейчас она не была уверена, что хотела бы нравиться такому человеку, как Степаныч. А бабушка? Разве это правильно, что бабушка относилась к ней плохо только потому, что Мила не такая, как ей бы хотелось? Ведь и Акулина, и Прозор, и Барбарис отнеслись к ней хорошо. Они были с ней очень дружелюбны, хотя она им совсем чужая.

Но потом Мила вдруг подумала:

«А все-таки это так удивительно! Неужели она сможет совершить какое-нибудь волшебство? Вот было бы здорово сделать так, чтобы домашнее задание само выполнялось, как, например обед Акулины».

И тут она подумала, что быть волшебницей, наверное, скорее хорошо, чем плохо. Она так расфантазировалась, что, и сама не заметила, как уснула.

Рано утром ее разбудила Акулина, постучав в дверь.

— Подъем, — шепотом сказала она.

Мила протерла глаза и встала. Дверца шкафа не скрипела — наверное, ее обитатели еще спали. Она поправила покрывало, на котором спала, и вышла из комнаты.

Внизу их уже ожидали Барбарис и Прозор. Сонно зевая, они сидели за столом: Барбарис наливал из котелка холодный суп, а Прозор Прозорыч попивал кофе из маленькой кофейной чашки. Ночь за окном уже рассеивалась и отступала. Очертания домов и деревьев вырисовывались на фоне светлеющего неба.

— Мы отправляемся, — сказала Акулина.

— Поедем на машине? — поинтересовалась Мила.

— Нет, — отрицательно покачала головой Акулина. — Полетим. Моя ступа двоих выдержит. Тесновато будет, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Не бойся, — добавила она, заметив удивление на лице Милы. — Это совершенно безопасно.

— Я не боюсь, — ответила Мила, которая и в самом деле почувствовала, что ей не терпится попробовать.

Прозор опустил очки, окинув Милу недоверчивым, внимательным взглядом, и, возвращая их обратно, поднял глаза на Акулину.

— Не врет, — сообщил он.

Барбарис на это громко хмыкнул и ухмыльнулся.

— Еще бы! Ясное дело, не врет! С таким-то цветом! — теперь он посмотрел на Милу. — Я не прощаюсь. Думаю, скоро свидимся.

И он тут же набросился на холодные фрикадельки.

— Погода летная, — сказал Прозор, — ни дождя, ни ветра.

— Я думаю, долетим без проблем, — согласилась Акулина и, обращаясь к Миле, спросила: — Ну что, пойдем?

Мила кивнула и, попрощавшись с Прозором и Барбарисом, стала подниматься вслед за Акулиной наверх. Они поднялись на чердак. Здесь был очень широкий дымоход, а прямо под ним стояла та самая ступа, которую вчера видела Мила. Акулина открыла дверцу и Мила вошла внутрь. Ступа была высокой — Миле выше пояса.

— Держись, — предупредила Акулина, становясь позади нее и закрывая дверцу.

Было и впрямь немного тесновато, но не теснее, чем в городском троллейбусе в час пик.

— Трогай! — раздался громкий голос Акулины, и в тот же миг ступа оторвалась от пола.

Мила видела, как неокрашенные доски пола словно начали падать куда-то вниз. Потом резко потемнело. Ступа пронеслась сквозь дымоход, как через темный туннель, и вынырнула над крышей. Черная кошка на крыше была как живая, но ступа поднималась выше, и Мила убедилась, что это только лишь плоский металлический флюгер. Подул ветер, и «кошка» с тихим скрипом завертелась вокруг своей оси.

Сначала Мила даже дышать забыла, настолько это было странно и вместе с тем захватывающе — лететь над домами в предрассветных сумерках. Ступа летела, немного наклонившись вперед, и было страшновато смотреть вниз, тем более что с каждой минутой они набирали высоту и скоро дома, дороги и деревья стали походить на игрушечный город. Мир показался Миле большим, а голубеющее небо — бесконечным. Свет становился все ярче, и Мила впервые по-настоящему ощутила: она летит в сказочную страну, а позади остается ее прежняя жизнь.

Вскоре местность внизу изменилась. Исчезли крыши домов, городские площади, улицы и переулки. Дорога теперь была только одна: извилистая широкая трасса по правую сторону от них.

Мила с восторгом смотрела вниз на маленькие деревушки, разбросанные вдоль всей трассы, и зеленые островки деревьев, которые разрастались все больше и гуще, чем дальше они летели.

За городом Мила была лишь однажды. Ей тогда было семь лет, и она готовилась пойти в первый класс. Вместе с бабушкой и Степанычем на желтом «Запорожце», который тогда выглядел ничуть не новее, чем теперь, они выехали за грибами.

Откровенно говоря, Мила подозревала, что в лес ее вывезли только затем, чтобы нечаянно потерять. Теперь, после признаний Степаныча, она была в этом уверена. Но случилось так, что заблудились, наоборот, бабушка и Степаныч. Благодаря какому-то необъяснимому чутью Мила с легкостью вышла из леса и забралась в «Запорожец», который оставили на перевале. И стала терпеливо ждать.

Когда к вечеру бабушка и Степаныч, наконец, выбрались из леса, то выглядели они так, словно их жевал медведь. Но поскольку они все же вернулись живые, то медведю они, вероятно, пришлись не по вкусу, и он их выплюнул.

Увидев Милу, бабушка, не говоря ни слова, но кипя от ярости, села в машину, да так хлопнула дверцей, что та взяла и отвалилась. А Степаныч сначала буравил Милу взглядом сумасшедшего и выпускал дым из ушей, но, когда отвалилась дверца, заплакал, как ребенок, кривя физиономию то ли от горя, то ли от злости.

В общем, затея с походом за грибами имела довольно сомнительные последствия. Но благодаря ей Мила теперь знала, что ступа Акулины летит в направлении Ангарского перевала, который пролегал меж двух гор — Демерджи и Чатыр-Даг.

Вероятно, решила Мила, где-то там и находится вход в мир По-Ту-Сторону.

Глава 4

Транспространственное посольство

Ступа стала опускаться в густые заросли деревьев. Она приземлилась прямо в дупло трухлявого дерева. Правда, от дерева мало что осталось: наверное, когда-то в него ударила молния. Но теперь вершина этого дерева представляла собой что-то вроде короны с просторным гнездом. Акулина открыла дверцу, и они по очереди вышли из ступы. Потом сквозь расщелину в дереве выбрались наружу и спрыгнули вниз. Мила подняла глаза и убедилась, что ступа надежно скрыта в древесной кроне от посторонних глаз.

— Теперь нам нужно идти пешком, — сказала Акулина, и Мила пошла вслед за ней сквозь заросли деревьев.

Они прошли совсем немного, когда под ногами у них показалась возникшая неизвестно откуда тропа. Потом шли долго: полчаса или больше. Шли молча, и Миле казалось, что так надо.

Лесная тропа закончилась так же внезапно, как и появилась, и Мила с Акулиной вышли на большую, освещенную утренним солнцем поляну. Первое, что бросилось в глаза Миле, был высокий холм, заросший травой. А из земли торчали корни и коряги, обвивая холм со всех сторон и очень смахивая на лежащих на земле без движения змей.

Сама поляна больше напоминала оживленную центральную улицу большого города, нежели чащу леса. Всюду были люди. Много людей. Одни были одеты совершенно обычно, другие выглядели очень странно; были здесь и взрослые, и дети, в основном сверстники Милы, но были и постарше. Некоторые из них держали в руках метлы, а рядом с другими стояли большие и маленькие ступы. Ступы были разные. Одни — простые, деревянные, окрашенные обычной краской или не окрашенные вовсе. Но были и такие, от которых Миле было трудно отвести глаза: отливающие на солнце разноцветными лаками, украшенные серебристыми металлическими деталями с красивыми надписями — они очень напоминали новенькие иномарки.

Мила сразу же сделала вывод, что многие здесь на поляне хорошо друг с другом знакомы. Со всех сторон раздавались радостные возгласы и приветствия:

— Эй, крошка Соня, как провела лето?

— Да ничего, спасибо. Обставила всю свою родню в игре «Поймай зеленого человечка»…

— Пентюх, ты опять прибыл на этой старой кляче? Твоя ступа навевает грустные мысли. Смотри, чтоб не развалилась на пороге посольства!

— Не волнуйся, Гарик! Пока ты рисовался перед первокурсницами, я снял кольца с твоей новенькой метлы и прикрыл пластинами щели в своей старушке. Так что еще полетаю с ветерком. Премного тебе благодарен…

Многие приветствовали Акулину, кивали ей головой или даже пожимали руку. Но Акулина не подошла ни к одной из многочисленных маленьких компаний, образовавшихся на поляне.

— Сюда, — сказала она, и, остановившись в стороне, они вместе с Милой устроились на небольшом пригорке.

Наблюдая за людьми, которые охотно общались друг с другом и делились самыми разными историями и впечатлениями, Мила сделала вывод, что все чего-то ждут.

— А чего они… и мы… ждем? — спросила она у Акулины.

— Когда откроется посольство, конечно. Чего же еще? — ответила та и посмотрела на часы. — Сейчас без пяти восемь, а они работают с восьми, так что ждать осталось недолго.

Мила не могла понять, о каком посольстве идет речь, потому что кроме деревьев вокруг поляны и холма ничего не было. Она только хотела спросить, где находится это посольство и что оно собой представляет, как рядом раздался голос:

— Доброе утро, госпожа Варивода! Я и не знал, что у вас есть дочь.

К ним подошел неопрятный человек маленького роста в больших солнцезащитных очках, абсолютно прозрачных, и в потертом дорожном костюме, брюки которого были ему явно велики и волочились по траве. Одну руку у него оттягивал громадный чемодан, в другой была клетка, прикрытая черной накидкой, а сзади, на тележке, своим ходом подкатился большой чугунный котел.

— Здравствуйте, Ардальон, — ответила Акулина. — Это Мила. К сожалению, она не моя дочь. Я… а-а-а… за ней присматриваю.

Акулина ласково улыбнулась Миле.

— Мила, познакомься — это профессор Корешок, — представила Акулина и, наклонив голову, заинтересованно спросила: — Кстати, Ардальон, а что это у вас в клетке?

Профессор оживился и воскликнул:

— О! Это нечто! Поверьте мне — это нечто! — он снял с клетки накидку, и Мила увидела спящего внутри ящера. Он еле помещался в клетке и лежал, свернувшись калачиком. Когда профессор снял накидку, ящер открыл глаза и зашевелился.

— Это тропическая игуана, — представил профессор с явным удовольствием. — Я ее приобрел во время путешествия на остров Мадагаскар. Правда, их запрещено вывозить без разрешения, так что пришлось наслать обманные заклинания минимум на десяток служащих таможен, чтоб все принимали ее за хомячка. И вот — полюбуйтесь!

— Э-э-э… — озадаченно промычала Акулина. — Простите, профессор, а зачем она вам понадобилась?

Профессор выпучил глаза.

— Как! Вы не знаете? — Он немного растерялся и задумчиво поправил очки. — А впрочем, да, конечно, откуда вам знать.

Мила краем уха слушала разговор и с большим интересом разглядывала тропическую игуану, которая испуганно сжалась в клетке и беспокойно смотрела по сторонам.

— Я очень давно пытаюсь создать такое зелье, с помощью которого можно было бы вырастить крылья у любого животного и даже у человека. И вот наконец я что-то такое создал. Это не просто ящер, дорогая госпожа Варивода, это, видите ли, экспериментальный ящер.

— А что представляет собой ваше зелье? — спросила Акулина.

Профессор Корешок замялся, беспрерывно кивая головой, прощелкал языком что-то вроде «та-та-та» и только потом ответил:

— Не поймите меня неправильно. Не то чтобы я не хотел раскрыть профессиональный секрет. Просто эксперимент еще не совсем готов и не хотелось бы опережать события, — витиевато объяснил он, но Миле показалось, что он удачно отвертелся.

— Могу только сказать, — продолжал профессор, — что в зелье использована слюна страуса-нанду, поскольку обязательно нужен был какой-нибудь птичий компонент. Все-таки суть эксперимента — способность к полетам.

Мила хотела спросить, почему именно страуса, ведь он не умеет летать, но профессор уже увлеченно демонстрировал пробивающиеся на спине ящера маленькие, хрупкие крылышки с тонкими, прозрачными перепонками.

— И когда же он сможет летать? — спросила Акулина с явным интересом.

Профессор Корешок уже открыл рот, чтобы ответить, как на поляне вдруг началось заметное оживление. Они повернулись, и тут Мила заметила странную вещь на вершине холма: корни и коряги стали расползаться по траве в разные стороны. Теперь они напоминали уже не обездвиженных, а извивающихся змей. Скользя из стороны в сторону, они исчезали в земле, а следом за ними зашевелилась трава. Травинки, как скользкие спагетти сквозь дуршлаг, затягивало в землю, и скоро вместо травы у подножия холма показалась квадратная деревянная дверь с большим стеклянным глазком и металлической ручкой в виде головы какого-то странного существа.

В следующее мгновение дверь открылась и люди, толпившиеся на поляне, один за другим начали исчезать в квадратном дверном проеме. Туда же вместе с ящером и котлом поспешил профессор Корешок.

— Ну вот, — сказала Акулина, придирчиво оглядывая Милу и поправляя ей волосы. — Тебе пора.

— Мне? — Мила растерянно заморгала. — А разве ты… Ты со мной не пойдешь?

— А-а-а… нет, — взволнованно вздохнула и улыбнулась Акулина. — Нет, ты пойдешь одна. Мне жаль, но я не могу составить тебе компанию, мне нужно вернуться назад. Но ты не переживай — все будет в порядке.

— Угу, — промычала Мила. Она все-таки немного волновалась, но знала, что без колебаний зайдет в эту квадратную дверь. Что бы там ни было, а назад она не вернется. А если нет выбора, то нет и сомнений. — Тогда я пошла.

— Постой, — остановила ее Акулина и сконфуженно улыбнулась, доставая что-то из кармана, — совсем забыла: когда попросят предъявить документы, покажешь приглашение. Этого будет достаточно. И вот еще…

С этими словами она протянула Миле сложенное вчетверо письмо и несколько золотых монет с большим «Т» на лицевой стороне.

— А зачем деньги? — спросила Мила, опуская письмо в карман.

— Тебе нужно будет приобрести билет, — пояснила Акулина.

Мила кивнула в знак того, что поняла.

— Ну, Мила, всего тебе хорошего, — Акулина крепко обняла ее напоследок. — Я уверена: тебе там понравится.

Мила не стала спрашивать, где «там» — все равно скоро сама узнает. Она сказала Акулине «до свидания» и повернулась к открытой двери. Пока Мила прощалась с Акулиной, толпа в дверях рассосалась и Мила входила в посольство последней. Согнувшись, она нырнула в квадратный проем. Внутри было темно, и Мила остановилась, ступив лишь пару шагов и не решаясь идти дальше. Но оказалось, что темно было лишь по сравнению с дневным светом. Очень быстро Мила привыкла к тусклому освещению и поняла, что стоит на вершине лестницы, круто уходящей куда-то вниз. На каменных стенах висели многочисленные факелы, освещая ступени, и Мила начала спускаться.

Поначалу она только и делала, что смотрела под ноги: спуск был очень крутой, Мила боялась оступиться и скатиться с лестницы. А так как она понятия не имела, где заканчивается лестница, то боялась еще больше оттого что лететь, возможно, придется долго. Очень скоро она поняла, что лестница и впрямь нескончаемая. Она пожалела, что не поторопилась и не пошла вместе со всеми: идти и слушать на ходу чьи-то разговоры было бы интереснее. А так все, что она слышала, — это далекий топот внизу и иногда тихое шипение просмоленной пакли на факелах, а еще эхо собственных шагов, улетающее туда, откуда Мила пришла.

Мила пыталась считать ступени, но скоро сбилась со счета. Ей казалось, что она идет целую вечность и это никогда не закончится, как вдруг увидела внизу яркое пятно света. От радости, что наконец куда-то пришла, Мила ускорила шаг. Десять ступеней, двадцать, тридцать… теперь она уже точно видела что-то похожее на проход… пятьдесят… яркий свет бросился ей под ноги… Мила шагнула с последней ступеньки, вошла в проем и… остолбенела от увиденного.

Это был огромный зал. Вдоль стен из черного гранита рядами тянулись тысячи свечей, ярко освещающих помещение. Мила насчитала пятнадцать рядов, а выше все погружалось в темноту и казалось, что потолка просто не существует и эта кромешная тьма бесконечна. Мила опустила глаза и посмотрела по сторонам: вдоль одной стены тянулись многочисленные окошки, возле которых выстроились очереди; другая стена была изрезана высокими и низкими арками, заполненными каким-то жидким зеркальным веществом, однако этот зал в зеркальном веществе почему-то не отражался.

Мила прошла по серебристо-серому гранитному полу вдоль залы. Она понятия не имела, куда идти дальше и даже растерялась, но, увидев впереди большой стол с табличкой «СПРАВКА», за которым сидел кто-то очень невысокий, решила: это именно то, что ей нужно.

Подойдя поближе, Мила удивилась еще больше, хотя и думала, что удивляться уже неспособна. За столом сидел странный человечек: ростом немного выше Коротышки Барбариса, с шишковатой блестящей лысиной, полукругом обхваченной редкими пучками сухих серых волос. Уши у него росли слишком низко, где-то на уровне подбородка: большие и загнутые назад. Человечек поднял на Милу студенистые глаза, в которых терялись размытые радужки и зрачки, и сказал большим, перекошенным от скуки ртом:

— Справочная служба Транспространственного посольства к вашим услугам.

Голос у него был гнусавый и тягучий. Мила не знала, что за существо перед ней, но была уверена, что это не гном и тем более не человек.

Он выжидающе на нее смотрел, и Мила, ойкнув, догадалась достать из кармана письмо. Она протянула его служащему посольства. Длинные костлявые пальцы с сильно отросшими желтыми ногтями развернули бумагу. Другой рукой служащий надел маленькие круглые очки и низко склонился над письмом. Мила слышала, как он монотонно бубнит себе под нос. Читал он долго, подозрительно останавливаясь на каждом слове, и наконец поднял глаза на Милу.

— Крайнее окошко слева, — прогундосил он, указывая костлявым пальцем в нужном ей направлении.

Последним в очереди к крайнему окошку слева стоял человек в длинном до пят плаще: волосы на голове нечесаные, глаза красные от недосыпания и сам весь какой-то помятый. Мила решила, что это путешественник. Судя по виду, приехал он издалека и давно не спал.

В двух шагах Мила заметила скамейки с высокими спинками. С краю была пара свободных мест и Мила села, поставив рядом чемодан.

— Здесь можно присесть? — спросил внезапно возникший перед Милой черноволосый парень с бойкими синими глазами, которые многозначительно поглядывали на чемодан Милы, стоящий на свободном месте.

— Да, конечно! — спохватилась Мила, убирая чемодан на пол.

Мальчик уселся рядом, поставил два больших чемодана прямо перед собой и с довольным видом водрузил на них ноги. После этого повернулся к Миле.

— Меня зовут Ромка Лапшин, а тебя?

— Мила Рудик.

— Ты тут в первый раз?

Мила кивнула.

— Я тоже, — поделился мальчишка. — Но я об этом месте все знаю. У меня прадед был магом. Когда он был еще жив, он мне много рассказывал. Только мне исполнилось тринадцать, я тут же попробовал поколдовать, и у меня все получилось. А ты умеешь колдовать?

Мила, почувствовав себя неловко, отрицательно покачала головой.

— Ничего — научишься, — заверил ее Ромка.

Путешественник со всклокоченными волосами и красными глазами, который стоял рядом с Милой, громко и с недовольством хмыкнул и покачал головой:

— Безобразие! Почему они допускают здесь такие длинные очереди? Вопиющее безобразие!

Мила и Ромка разом посмотрели туда, где началась очередь: человечек со скучающим лицом в окошке кассы, такой же, как и за справочным столом, явно не торопился, поднося к глазу золотую монету, словно проверял, настоящая ли она.

— А кто они? — спросила Мила, обращаясь к своему новому знакомому.

— Это щуры, — охотно ответил мальчишка. — Они охраняют границы миров и без очередной дотошной проверки даже к буфету в посольстве не подпустят — я только что оттуда. Надоедливые до ужаса. Но связываться с ними опасно. Лучше не лезть на рожон, иначе здесь можно навсегда застрять. Если они захотят — ты отсюда никогда не выйдешь.

Мила представила себе, что всю жизнь просидит в этой огромной зале, глубоко под землей, и решила, что со щурами лучше и впрямь не задираться.

В этот момент возмущенный длинными очередями путешественник, чертыхнувшись, подхватил свой чемодан и нервной походкой пошел в сторону противоположной стены. Мила наблюдала, как он широкими шагами пересек залу и уверенно подошел к одной из арок с зеркальным веществом. Посмотрел влево, потом вправо и решительно шагнул прямо в арку. Мила с открытым ртом смотрела, как его голова исчезла в серебристо-матовом, неоднородном желе, но буквально через мгновение что-то с той стороны вытолкнуло его обратно. Он отлетел назад и упал прямо на уже знакомого Миле профессора Корешка, как раз проходящего мимо, вдоль стены с арками. Профессор неуклюже растянулся ничком, чемодан его взлетел в воздух и упал на пол, замки при падении раскрылись с громким щелчком, и кое-какие вещи, вылетев из чемодана, оказались на полу.

— Во дает! — восхитился Ромка. — Он что, не знает — без билета пройти нереально?

Внезапно рядом с нарушителем возникли двое щуров в длинном темно-сером тряпье, сквозь которое проступали острые коленки, как будто хранители границ ходили на полусогнутых ногах. Один крепко вцепился в его рукав, а другой ухватился за бортик плаща. Нарушитель только успел растерянно разинуть рот, как щуры поспешно куда-то его повели.

— Вы пойдете с нами, господин хороший, — строго сказал один, хмуря брови.

— Придется заплатить штраф за попытку незаконного пересечения границы, хороший господин, — мягко добавил другой.

— Документы-то у вас какие-нибудь имеются, господин хороший? — недоброжелательно прогундосил первый.

— …И штраф за то, что билетик не купили, хороший господин, — слащавым тоном протянул второй, глядя на измученного путешественника ласковым взглядом.

Они как раз проходили мимо того места, где сидела Мила, и ей показалось, что этот господин вовсе не ожидал, что его попытка избежать длинной очереди обернется для него какими-то штрафами.

— Мы вашу особу как следует проверим, господин хороший, — пригрозил угрюмый хранитель границ, продолжая тянуть за собой вконец расстроенного и безропотно повинующегося господина.

— …И еще один крохотный штрафик за дурные намерения, хороший господин, — почти с любовью в голосе и нежным взором студенистых глаз пропел тот, что был настроен более доброжелательно. Но, несмотря на свою благосклонность, он помогал тащить чуть не плачущего господина с неменьшим усердием, цепко сжимая его плащ длинными когтистыми пальцами.

Миле даже стало жаль этого несостоявшегося нарушителя.

— Сейчас они его как липку обдерут, — сказал Ромка. — Я же говорил: с ними лучше не связываться.

Когда щуры вместе с путешественником скрылись в толпе, Мила посмотрела на профессора Корешка, склонившегося над раскрытым чемоданом. Он собирал разбросанные вокруг вещи, которые, как и он сам, имели очень неопрятный вид: фартук, весь усеянный жирными и цветными пятнами; мятый зеленый платок; кафтан с оборванной и свисающей как попало тесьмой; какая-то дырявая черная тряпка и тому подобное. Мила хотела было ему помочь, но он и сам уже управился.

— Ну и тип! — присвистнул Ромка, с неодобрением глядя туда же, куда и Мила. — Еще окажется, что он какой-нибудь профессор.

Мила посмотрела на Ромку и кивнула головой.

— Что, правда — профессор? — удивленно уставился на нее Ромка. — А ты откуда знаешь?

Мила была рада, что знает хоть что-то такое, чего не знает ее новый знакомый. Она рассказала Ромке о том, как познакомилась с профессором, и о ящере с крылышками, и даже о слюне страуса-нанду. Ромка оказался совсем не таким всезнайкой, как показалось Миле вначале. Он слушал Милу, открыв рот, и моментально согласился с ней в том, что слюна — это просто ни в какие ворота не лезет.

Пока они ожидали своей очереди, рассказывали друг другу о себе. Мила рассказала, что только вчера узнала о своей прабабушке, которая была колдуньей, и о том, что она тоже колдунья.

Ромка сказал, что хоть и знал всю жизнь о своих способностях, но мог и не оказаться сейчас здесь, потому что его мама ни в какую не хотела его отпускать: она считает, что он должен быть нормальным, как все.

— И если бы не папа, который сказал, что так хотел мой прадед, то никуда бы я не поехал, — поделился Ромка. — Мама считает, что учиться нужно чему-нибудь полезному, чтоб потом хорошо устроиться в жизни, а не всякой ерунде, которой, как она говорит, забивал мне голову мой прадед. Но мне нравились рассказы прадеда. Я просил его отвезти меня в Троллинбург, хоть одним глазком взглянуть, но он сказал, что пока тринадцать не исполнится — нельзя. А потом он умер.

— Мне очень жаль, — искренне сказала Мила, потому что по лицу Ромки было видно, что он очень любил своего прадеда и скучает по нему.

— Мне тоже, — согласился Ромка. — Но вообще-то, он был очень старый. Папа говорит, что он так долго прожил, потому что был не совсем обычным человеком. Отец всегда так говорит при маме: «не совсем обычный человек». Ей не нравятся слова «волшебник» или «маг». Она считает, что маги — это те, которые в объявлениях пишут «сниму сглаз» и всякое такое. Но прадед был, конечно, настоящим колдуном.

Очень скоро выяснилось, что имя Ромкиного прадеда, как и имя прабабушки Милы, записано в реестре «Лучшие из Лучших», и это их как-то даже сблизило — всегда приятно, когда с кем-то познакомишься и вдруг узнаёшь, что у вас есть что-то общее.

Пока они говорили, незаметно подошла очередь Милы, и, махнув Ромке рукой, она направилась к кассе. Покупая билет, Мила очень старалась выглядеть благоразумной, чтобы строгого вида щур в окошке кассы не подумал, что она собирается что-нибудь нарушать.

— Первая партия дилижансов уже ушла, поедете вторым рейсом, — констатировал неприветливый кассир.

Мила и не подумала возражать. За одну золотую монету щур вручил ей плотную с золотым тиснением карточку и гнусаво сообщил:

— Ваша арка под номером один. Следующий…

Зажав крепко в руке свой билет, чтобы не выронить и не потерять в толпе, Мила двинулась вдоль залы в поисках арки «№ 1».

Возле арок с зеркальным веществом тоже были очереди. Один за другим люди исчезали в них — у них это получалось лучше, чем у путешественника, уведенного щурами. Шагая вдоль стены, Мила подняла голову и увидела, что над каждой аркой есть надписи, светящиеся мигающим светом. Нумеровались они почему-то не по порядку, а как попало. Над аркой под номером семь было написано: «Рим», над восьмой значилось: «Афины», над четвертой — «Агра», над сорок первой — «Прага», над двадцать четвертой — «Бремен», над одиннадцатой — «Вена», над тридцать седьмой — «Пекин». Были такие названия, которых Мила никогда прежде не слышала и, честно говоря, очень сомневалась, что они вообще упоминаются в географических картах.

Наконец она увидела то, что искала.

— Кажется, сюда, — произнесла вслух Мила, останавливаясь у одной из арок.

Это была обычная арка, которая вела в темный проход. В тусклом свете Мила различила ступени, уходящие вверх. Над аркой прямо в камне была вырезана надпись, которая, в отличие от остальных, не светилась: «Арка N 1 — Троллинбург».

Мила в глубине души испытала облегчение, что ей не придется нырять головой в зеркальное желе. Но когда она прошла под аркой, у нее было странное ощущение, будто она только что миновала невидимую преграду.

Подъем по крутой лестнице был еще более долгим и трудным, чем спуск, хотя и не таким одиноким. Время от времени ее кто-нибудь обгонял, а иногда и она догоняла идущих впереди.

Вокзальная площадь Транспространственного посольства до отказа была заполнена людьми. Ничего удивительного, что первая партия дилижансов уже уехала. На взгляд Милы, пассажиров на площади собралось достаточно уже и для второй. Она прошлась вдоль площади и увидела в стороне целую шеренгу дилижансов. Это были очень большие длинные кареты густого красно-бордового цвета с ослепительными золотыми колесами невероятных размеров. Эти колеса так блестели на солнце, что на них нельзя было долго смотреть, потому что начинали болеть глаза. Сбоку на каждом дилижансе сияли золотые буквы: «Транспространственное посольство — Троллинбург». А глянцевые бока запряженных в дилижансы гнедых коней отливали серебром точно так же, как и их серебряная упряжь.

Как зачарованная, Мила двинулась дальше, рассматривая все вокруг.

Ее взгляд остановился на высокой женщине с худым лицом и острым орлиным носом, которая обмахивалась красным платком, по всей видимости, изнемогая от жары. Ее серовато-белые волосы были гладко причесаны и собраны на затылке в тугой узел. Цвет был такой неживой, как зубной порошок, что делало ее голову и лицо похожими на голый череп. Из-за темных, глубоко посаженных глаз сходство казалось безупречным.

Рядом с ней стояли две девочки: одна постарше, а другая — ровесница Милы. Мила решила, что эти девочки — дочки остроносой дамы, хотя младшая была совсем на нее не похожа: она была толстой, с круглым, как огромный пончик, лицом и большими навыкате глазами водянистого цвета. Только волосы были такие же: блеклые и жидкие. Мила заметила в ее руке поводок и, опустив взгляд ниже, не поверила своим глазам: на поводке сидело странное существо, с треугольной мордочкой и глазками-пуговками, которое Мила про себя обозвала жабой, хотя и сомневалась в своем определении. От углов рта у жабы свисали кожные лоскутки, а спина выглядела как нечто морщинистое и пупырчатое, что делало ее похожей на грязную половую тряпку. Может быть, такое ощущение возникало еще и потому, что жаба эта выглядела ужасно несчастной и жалкой.

Когда Мила проходила прямо рядом с ними, женщина говорила своей младшей дочери холодным металлическим голосом:

— Я, конечно, разговаривала с Владыкой по поводу твоего распределения, но он мне ответил, что в этом деле от него ничего не зависит. Поэтому не могу сказать, куда тебя определят.

— Но как же так! — воскликнула в ответ девочка с жабой.

— Не ной раньше времени! — одернула ее остроносая женщина. — Еще никогда не было такого, чтоб в нашей семье кто-то нарушал традицию. Я уверена: все будет, как положено.

Ее дочь продолжала что-то спрашивать капризным, ноющим тоном, когда внимание Милы привлекла другая группа: маленькая худенькая женщина, рядом с которой стояли двое высоких парней и девочка с двумя забавными пепельно-русыми хвостиками на голове. Эта женщина была одета совсем просто. Если бы Мила увидела ее на своей улице, ни за что бы не подумала, что она имеет какое-то отношение к волшебному миру: синяя юбка до колен и сиреневая вязаная кофточка с короткими рукавами — совершенно обычная одежда. Юноши, стоящие рядом с ней, были очень похожи, так что не оставалось никаких сомнений в том, что они братья. Они были одного роста, но один из них казался гораздо старше, наверное, потому, что у него был очень собранный и благонравный вид. Брат же его стоял, вальяжно облокотившись на ствол находившегося рядом дерева, а в зубах у него была большая курительная трубка. Мила заметила, что, когда он втягивал в себя дым, одновременно из трубки вылетали различные дымовые фигуры.

— Ты должна учиться прилежно, — наставляла женщина девочку с хвостиками, — чтобы потом всю жизнь не пришлось заниматься чисткой помещений после всякой нечистоплотной нечисти, как это делает твоя мать. Запомни три правила: не дерзи учителям, не устраивай бардак в доме и самое главное — никаких приключений. Примерное поведение и еще раз примерное поведение!

— Да, мама, — учтиво и послушно ответила девочка.

Мила решила остановиться в тени небольшого дерева, которое по счастливой случайности еще никем не было занято. Женщина в сиреневой кофточке и ее дети стояли всего в нескольких шагах от этого дерева, и Мила невольно продолжала слушать их разговор. Правда, ей было очень интересно узнать, как разговаривают между собой дети и родители в нормальных семьях.

— Ты должна брать пример с твоего брата Альфреда. Он самый старший мужчина в семье и единственный, у кого голова крепко сидит на плечах. Вот на кого тебе следует равняться.

Девочка в этот момент как-то странно посмотрела на того из своих братьев, который облокачивался на дерево. Почему-то Мила решила, что это, скорее всего, не Альфред.

— И не вздумай повторять за Альбертом его возмутительные выходки! — продолжала женщина, и в ее голосе прозвучало возмущение.

— Это ты о том случае, когда Берти превратил портфель преподавателя в блюющую свинью? — спросила девочка с явным неодобрением в голосе.

Ее мать тихо ахнула, потом одной рукой закрыла рот себе, а другой дочери.

— Ты что говоришь!? — процедила она, не отнимая ладонь от лица.

Она оглянулась по сторонам, видимо, проверить, не слышат ли их посторонние, и тут же ахнула еще громче, заметив трубку во рту одного из своих сыновей и отлетающие от нее дымные облака в виде свиного пятачка и скрученного кукиша.

— Альберт! — воскликнула женщина, вырывая трубку у него изо рта. — Не смей курить!

— Но, мам, — гнусавя, возмутился Альберт, пытаясь удержать трубку зубами, — у меня еще каникулы!

— Ничего знать не хочу! — не оставляя своих попыток отобрать трубку, сказала его мать. — Твой отец никогда не курил! Твой дед никогда не курил…

— А мой прапрапра… — заявил Берти, вынимая трубку изо рта и ловко пряча за спину. — Этот мой далекий пращур, по вашей, между прочим, матушка, линии, смолил, как паровоз, хотя тогда не было еще паровозов. И курил он не что-нибудь, а сушеную белену, от которой мерещатся летающие свиньи и плавающие на спине лапами кверху тарантулы!

Женщина растерянно уставилась на сына, хотя ее глаза все еще метали молнии. Не зная, что ему ответить, она повернулась к дочери и тоном, не терпящим возражений, заявила:

— Вот! Вот этого чтоб не было!

— Да, мама, — согласилась девочка, буравя возмущенным взглядом брата. Она явно была на стороне своей матери.

Женщина принялась что-то тихо выговаривать своему непослушному сыну, но Мила ее уже не слушала, потому что в этот момент заметила направляющегося к ней Ромку. Он помахал ей своим билетом и, поравнявшись с ней, спросил:

— У тебя билет на какой дилижанс?

Мила опустила глаза на красивую блестящую карточку и ответила:

— Номер четыре.

— Здорово! — обрадовался Ромка. — У меня тоже.

В этот момент мимо них прошла остроносая женщина со своими дочерьми. Младшая буквально тащила за собой на поводке жабу. Несчастное существо волочилось по земле, даже не перебирая лапами.

— По-моему, — сказал Ромка, глядя им вслед, — это — не знаю, как оно называется — вот-вот скончается без воды.

Поблизости раздался пронзительный звон и, обернувшись, Мила увидела толстого человека в униформе. На груди у него была нашивка: «Вокзальный», а в поднятой руке он держал небольшой позолоченный колокольчик, который бодро и призывно звонил.

— Дилижансы отправляются! Дилижансы отправляются! — голосил Вокзальный. — Путешествующим, желающим доехать до места назначения живыми и невредимыми, настоятельно рекомендуется не высовывать головы из окна во время поездки! Внимание, внимание! Дилижансы отправляются…

Ромка и Мила с недоумением переглянулись, удивившись такому странному предупреждению, и отправились на поиски своего дилижанса. Когда они увидели цифру четыре на выпуклом красно-бордовом боку одной из больших карет, тут же, у двери, уже стояли девочка с жабой и ее мать.

— Платина, следи за сестрой, — сказала остроносая дама старшей дочери. — Я поеду в другом дилижансе.

— Угу, — отозвалась Платина, у которой был скучающий и очень надменный вид; ее младшая сестра в этот момент забралась в дилижанс.

Следом за ними внутрь вошли и Мила с Ромкой, устроившись на сиденьях возле окна, друг против друга. Меньше чем через минуту все места были заняты, и карета двинулась в путь.

Очень скоро шеренга дилижансов выехала из лесополосы, которая окружала Вокзальную площадь, и за окнами замелькали поля, усеянные красными маками так обильно, как будто недавно выпал маковый дождь. Мила никогда не видела столько маков. Но поля скоро остались позади, как и ровная дорога. Теперь резкие спуски чередовались с подъемами, а повороты влево — с поворотами вправо. Дилижансы неслись по удивительной местности, где подножия гор были укрыты зелеными лесами, а голые каменные вершины купались в солнечных лучах.

Оторвавшись от созерцания необыкновенных видов природы, Мила решила присмотреться к пассажирам дилижанса, останавливая взгляд на уже знакомых лицах.

Дочку остроносой дамы, похожую на пончик, звали Алюмина. Мила слышала, как она представилась своим соседкам. Громким голосом она хвасталась:

— Моя мама ужасно умная — у нее высшая степень алхимика. Она преподает в Думгроте, и все ее очень уважают. Она училась алхимии за границей. И знаете что? Она может любой металл превратить в золото.

Ее соседки восхищенно заахали, а Ромка с сомнением посмотрел на Алюмину и спросил:

— А где же твоя золотая карета? Или ты ее перепутала с этой своей гадкой жабой?

— Ты это о чем? — растерянно заморгала Алюмина.

— Если твоя мамочка может из чего угодно наделать золота, то почему же ты едешь со всеми в дилижансе, а не в золотой карете? Или бессовестные золотые кареты каждый раз превращаются в тыквы?

Алюмина напрягла свой толстый подбородок, так что он сморщился, покраснел и стал похож на раздавленный помидор. Она чванливо хмыкнула и, всем своим видом показывая пренебрежение к Ромкиному невежеству, демонстративно отвернулась, продолжив разговор со своими соседками, но уже не так громко.

— Терпеть не могу учительских детишек, — поделился Ромка с Милой. — Думает, раз ее мать ведет уроки алхимии, то она теперь будет местной звездой и все станут ей поклоняться. Как бы не так!

— А мне жаль ее жабу, — сказала девочка с хвостиками, которая сидела рядом с Милой.

— Она называется Пипа Суринамская, — отозвался с сиденья позади Милы брат этой девочки, которого Мила запомнила как Альфреда. — Обитает в Суринаме, Бразилии и Гвиане. Ведет водный и околоводный образ жизни…

— И то, что она до сих пор не откинула лапы, позагорав на солнышке, — вставил другой брат девочки — Альберт, обернувшись вслед за Альфредом, — это просто досадное недоразумение. Вид у нее — страшнее атомной войны.

— Берти, как ты можешь! — воскликнула его сестра. — Она такая несчастная. Мне ее ужасно жалко!

— Сестрица Белка, тебе нужно что-то делать со своим характером, — посоветовал Берти. — Если тебе в ложку случайно заберется таракан, а ты его потом по чистой случайности отправишь в рот и раскусишь напополам — тебе и его будет жаль. А у другого человека в такой ситуации случился бы приступ рвоты…

— Берти! — в этот раз его одернул брат, по мнению Милы, все-таки старший.

— Молчу-молчу… — Берти, сдаваясь, поднял обе руки вверх. — Молчу…

Когда оба брата отвернулись, Ромка спросил у девочки с пепельными хвостиками:

— А что за имя у тебя такое странное — Белка?

— Это не совсем имя, — пояснила девочка. — Вообще-то, меня зовут Беляна Векша, но Берти называет Белка. Он у нас большой оригинал.

Белка сконфуженно искривила губы, как будто ей было неловко за своего брата, но Ромка усмехнулся и одобрительно вскинул подбородок:

— Мы заметили!

Сидящий рядом с Ромкой маленький плотный паренек со светлым ершистым чубом и большими светло-голубыми глазами вдруг невесело вздохнул и посмотрел на Белку понимающим взглядом:

— У меня тоже есть брат, который всегда ставит меня в ужасное положение. Правда, он младше меня на год. Его Фимка зовут. Он иногда что-нибудь эдакое как выдаст… Вот, например, недавно в салоне красоты, где мы ожидали маму, он заявил хозяйке салона, что его брат — то есть я — едет в волшебный город и привезет оттуда молодильных яблок. Так Фима пообещал, что уступит ей эти яблоки по дешевке из жалости, потому что никакой крем от морщин ей уже не поможет.

Ромка прыснул в кулак.

— И что? — взволнованно поинтересовалась Белка.

Яшка сокрушенно вздохнул:

— Боюсь, маме придется теперь ходить в другой салон красоты…

Пока Белка сочувствовала хозяйке салона красоты и Фимкиной маме, Мила и Ромка, отсмеявшись, познакомились с их соседом, которого звали Яшка Берман. Оказалось, что он кое-что знал о Троллинбурге и даже однажды бывал там вместе с отцом. Он начал было рассказывать о городе по просьбе Милы с Ромкой, которые ехали туда впервые, но разговор очень быстро перешел в другое русло благодаря стараниям Белки. Они с Яшкой буквально нашли друг друга, обсуждая своих братьев и их хулиганские замашки, так что Миле с Ромкой пришлось оставить их в покое.

Нарушая запрет Вокзального, они высунули головы из окна, чтобы получше осмотреть пролетающие мимо окрестности. Как раз в этот момент они ехали по узкой дороге, лежащей между высокими горными массивами. У подножия горы журчала небольшая речушка, а прямо у самой дороги лежали громадные каменные валуны. Мила как раз хотела показать Ромке один, самый огромный, похожий на голову дракона, когда у того глаза вдруг увеличились в размерах и он, потянув Милу за руку, вытащил ее голову из окна. В этот момент в дилижансе резко потемнело и раздался Ромкин голос:

— По-моему, этот дяденька говорил вполне серьезно, советуя беречь голову.

Когда в дилижансе появился свет, Мила увидела, что они выехали из очень-очень узкого тоннеля, проложенного прямо в горе. Со странным чувством она потрогала себя за голову и благодарно посмотрела на Ромку.

— Спасибо, что спас мою голову.

— Не за что… — весело улыбнулся Ромка.

А тем временем шеренга дилижансов с каждой секундой приближалась к конечному пункту своего маршрута — городу волшебников.

Глава 5

«Перевернутая ступа»

Каменные арочные ворота города были распахнуты настежь. Надпись, выложенная полукругом в камне, гласила: «ТРОЛЛИНБУРГ».

Дилижансы друг за другом проезжали под аркой. Пока они ехали по улицам, многие высунули свои головы в окошки и с интересом рассматривали все вокруг. Мила сделала то же самое: высунулась в окно. Она сразу же поняла, что это самый неправильный город на свете.

Здесь были дома, двери которых находились на уровне второго этажа, а то и на самой крыше. Одна из улиц, по которой они ехали, была такой узкой, что казалось очень странным, как дилижансы могли протискиваться между тесно прижатыми друг к другу домами. Когда Мила попыталась оглянуться назад, ей померещилось, что дома словно распрямляются, как будто перед этим они выгибались дугой. На табличке одного из них Миле удалось прочесть надпись: «Улица Угрюмых Непостояльцев».

Еще здесь были очень нелепые мосты. Вернее, всего лишь половины мостов. Как будто все остальное кто-то отпилил и стащил под покровом ночи. Мила видела, как один человек поднимался по сильно накрененному набок мосту, обрывающемуся в воздухе на высоте около трех метров. Но, когда он был уже наверху, дилижанс подбросило на ухабе, и Мила откинулась на спинку сиденья. Всего мгновение спустя она снова выглянула в окно, но этого человека на мосту уже не было. Мила с удивлением таращилась на мост, пытаясь понять, куда он мог деться.

Размышляя над этим, Мила почувствовала, что дилижанс замедлил ход.

— Мы что, уже приехали? — раздался рядом с ней голос Ромки.

Дилижансы остановились в уютном, заросшем каштанами переулке, напротив очень неуклюжего с виду здания с вывеской «Перевернутая ступа». Под названием вместо положенных в таких случаях звездочек сияли золотом три «Т», как на монетах, которые дала Миле Акулина.

— Прибывшие в Троллинбург впервые — выходят из дилижансов! — раздался чей-то зычный голос, и Мила увидела сбегающую по лестнице полную даму, приветливо махающую рукой.

— Это, наверное, нам, — заметил Ромка, дергая Милу за рукав.

— Наверное, — согласилась Мила и, прихватив маленький чемодан, вслед за Ромкой вышла из дилижанса.

Возле лестницы уже столпилась небольшая кучка ребят — сверстников Милы. Они дружно гудели и с интересом рассматривали все вокруг. Мила тоже посмотрела по сторонам и заметила, что «Перевернутая ступа» стоит почти на углу переулка. В каких-нибудь десяти метрах от них шумела оживленная улица. По тротуарам сновали люди и гномы. Были видны витрины двух магазинов. В одной Мила заметила разноцветные лакированные ступы, а вывеска другой гласила: «Лучшие доски и аксессуары для игры „Поймай зеленого человечка“».

— Собираемся, собираемся! — еще громче прокричала женщина, а в это время к Миле с Ромкой подошла Белка и ее старшие братья, видимо, стерегущие младшую сестру.

— О! Мальчики Векши! — радостно заголосила женщина, оглядывая с ног до головы старших братьев Белки.

— Здравствуйте, госпожа Мамми, — с вежливой улыбкой сказал Альфред.

— Фреди, Берти, как я рада вас видеть, — всплеснула руками госпожа Мамми и тут же по-хозяйски распорядилась: — А ну-ка помогите мне с младшими, гляньте по дилижансам — все ли вышли, кому положено?

«Мальчики Векши» в мгновение ока проверили все дилижансы и послушно отчитались почему-то хором:

— Все!

Берти при этом скривил мину, а Фреди опять вежливо улыбнулся.

— Спасибо, дорогие! — поблагодарила госпожа Мамми. — Ребята, послушайте внимательно, что я вам скажу! Сегодня вас поселят в этой гостинице. До Распределения Наследников у вас здесь пока еще нет дома. «Перевернутая ступа» всегда принимает новеньких в своих комнатах, так что это уже традиция. Переночевать здесь вам придется только одну ночь, потому что распределение будет завтра, о чем вам дополнительно еще сообщат.

Она обвела ребят беспокойным взглядом вечно взволнованной наседки, но ребятам, судя по их виду, было совершенно все равно, где ночевать. Им все было интересно.

— А теперь постойте, пожалуйста, здесь, — заявила госпожа Мамми, — а я сбегаю за носильщиками. — И грозно нахмурившись, добавила: — Куда они подевались, хотела бы я знать! Фреди, Берти, присмотрите-ка!

— Конечно, мы постоим здесь, — послушно заверил ее Фреди, не переставая учтиво улыбаться.

— А я и не знал, что надо будет жить в гостинице, — сказал какой-то мальчик, стоящий впереди Милы. — Я еще никогда не бывал в гостинице.

— А что это там такое? — спросил тонкий девчоночий голос за спиной у Милы. — Такое высокое здание, похожее на улей.

Мила посмотрела по сторонам и действительно увидела возвышающееся над деревьями и над другими домами здание, напоминающее закрученную спираль, сужающуюся кверху. Верхушка была спрятана в плотном белом облаке, одиноко царящем в небе. От облака в разные стороны расходились по небу тонкие волокнистые нити. Здание было все сплошь усеяно арочными проемами на многочисленных этажах, и там всюду сновали люди. Мила еще увидела четыре точки, оторвавшиеся от здания почти на самой верхушке, и старательно стала напрягать зрение, чтобы разглядеть, что это такое.

— Это Верховные палаты Таврики — Менгир, — важным тоном сообщил Фреди. — Там находятся все правительственные, судебные и научные палаты.

— А это что такое? — вслух спросила Мила, потому что точки, которые она видела, очень явственно превращались во что-то крупное и движущееся в воздухе.

— Я же говорю, — терпеливо начал Фреди, поворачиваясь к Миле, — что это…

— Эй, Фреди! — воскликнул Берти, который, приложив руку ко лбу козырьком, приподнял голову и смотрел в ту же сторону, что и Мила. — Похоже, это погоня!

Послышались звуки сирены, и не только Фреди, но и все ребята, стоявшие рядом с ними, повернули головы по направлению к приближающимся объектам. В их сторону мчался какой-то человек на метле, в темной накидке и с черным, как уголь, лицом. На его голове Мила разглядела зеленый головной убор, очень напоминающий то ли колпак, то ли носок Коротышки Барбариса. Следом за человеком на метле стремительно неслись три черные лакированные ступы с какими-то неоново-синими знаками по бокам.

Люди на улицах тоже поднимали головы. Человек на метле пролетел прямо над ними, и Мила, во-первых, разглядела, что он маленького роста, вроде гнома; а во-вторых, поняла, что лицо, показавшееся ей издалека черным, было просто прикрыто маской, обтягивающей голову от бровей до подбородка. Хотя это, скорее, было похоже на тонкую ткань с прорезями для глаз, чем на настоящую маску.

— Какой ужас!..

— Что случилось?..

— Что-то украли?..

Люди на улице возмущенно и испуганно переговаривались: кто, провожая взглядом беглеца; кто, следя за приближающимися ступами. В этот момент к стоящим у лестницы ребятам подошел какой-то незнакомый человек.

— Что происходит? — спросил он громко, а Мила краем глаза заметила рыжеватый чемоданчик и подняла голову. Рядом с Фреди стоял рыжеволосый мужчина в сером дорожном костюме, идеально чистом и без единой складочки. Мила на несколько секунд остановила взгляд на его волосах. Рыжие, как и волосы Милы, они, тем не менее, были прямыми и красивыми, не такими, как у нее.

— Кажется, кого-то ловят, — охотно пояснил Берти, а ступы тем временем сделали крен в воздухе и пролетели чуть дальше по улице, но Мила все-таки успела разглядеть на блестящей черной поверхности яркие светящиеся буквы «МТ».

— Берти, ты когда-нибудь видел в Троллинбурге милицию? — с явной обеспокоенностью спросил Фреди, не отрываясь от удаляющихся в небо ступ.

— Да я и не знал, что она здесь вообще есть, — не менее удивленно ответил Берти, и его козырек из ладони перегнулся пополам, все еще прижатый ко лбу, хотя солнце теперь светило ему в затылок.

— Конечно, есть, — спокойно заметил рыжеволосый. — Это логично, не так ли?

Как и все вокруг, он с пристальным вниманием следил за стремительно уменьшающимися в размерах точками.

— Это что, настоящая погоня? — спросил уже знакомый тонкий голос какой-то девочки, но уже впереди, и Мила поняла, что это произнесла обладательница белобрысой головы, стоящая перед ней.

Мила быстро подняла глаза на братьев Белки и заметила, как они тревожно и многозначительно переглянулись. Из дилижансов, все еще стоящих напротив гостиницы, вышло несколько старших ребят, а другие выглядывали из окон. И переговаривались они между собой с той же тревогой, с какой посмотрели друг на друга Берти и Фреди.

— А что такое «МТ»? — спросила Мила, обращаясь прямо к Фреди, справедливо решив, что он знает больше всех.

— Это очень просто, — с вежливой интонацией, очень удивительной в данных обстоятельствах, сказал Фреди. — «МТ» — это аббревиатура, которая расшифровывается как «милиция Троллинбурга», — и тут же задумчиво добавил, обращаясь явно к самому себе: — Исключительное событие.

— Так! — возбужденно воскликнул Берти, оглядываясь беспокойно по сторонам. — Когда мы отсюда поедем? Мне нужно срочно рассказать о том, что я только что видел.

В этот момент на пороге «Перевернутой ступы», к радости Берти, появилась госпожа Мамми, взволнованно махая руками.

— Ребята, ребята! — громко кричала она и поглядывала на небо. — Что здесь происходит? Никто не ушел? Со всеми все в порядке?

Она сыпала вопросами, а ее взгляд нервно пробегал по головам новоприбывших, пытаясь определить, не уменьшилось ли их на одну-две, пока она отсутствовала. Убедившись, что все на месте, она повернулась к братьям и сказала:

— Спасибо, милые, за помощь.

— Не за что, — ответил Фреди.

— А теперь поспешите, а то дилижансы уедут без вас.

Возле госпожи Мамми уже суетились носильщики — несколько человек в форменной одежде. Они без лишних вопросов подхватили чемоданы ребят и понесли их в гостиницу. Под руководством госпожи Мамми и ребята один за другим стали подниматься по лестнице.

— Я приду вечером, — сказал Фреди, обращаясь к Белке, — проверить, все ли у тебя хорошо.

Белка махнула братьям рукой, и они отправились обратно к дилижансам.

— Классно летели! — восхищенно сказал Ромка, с улыбкой глядя на Милу. — Первый раз видел, как летают на ступах и на метле! Потрясающе!

Мила улыбнулась. Она уже видела такой полет и вспомнила, как долго не могла закрыть рот, увидев Акулину, летящую по небу в ступе. Но она, кроме того, уже и сама успела полетать. Вот это, действительно, было потрясающе.

Когда они ввалились в холл, госпожа Мамми выстроила их всей гурьбой у стойки портье. У портье были огромные выпученные глаза и круглая лысина, тянущаяся ото лба.

— Сколько нас человек? — спросил он, открывая большую книгу для постояльцев.

— Двадцать два, — быстро ответила госпожа Мамми, у которой уже не раз все головы были подсчитаны.

— Что-то маловато…

— Остальные приедут послеобеденными дилижансами. Сейчас давайте определим этих.

Пока лысый портье и госпожа Мамми обсуждали, как распределить ребят по комнатам, несколько человек отошли к ближайшему диванчику и расположились на отдых. Таких диванчиков в холле «Перевернутой ступы» было, как в мебельном магазине. Хотя холл нельзя было назвать просторным. Это было не очень большое помещение с маленькими, но до блеска вымытыми окнами. Тут все было не слишком новым, зато чистым и аккуратным.

Вскоре их отвели в комнаты, где ни на миг не прекращались веселые разговоры и суета. Когда они немного отдохнули, к ним постучался лысый портье, одновременно являющийся хозяином гостиницы, и сообщил, что, если они хотят пообедать, им нужно спуститься в обеденный зал.

Обеденный зал был забит длинными деревянными столами и табуретами. Ни одного стула со спинкой Мила не заметила. Да и столы были такие старые, что оставалось только удивляться, как они не разваливаются под тяжестью мисок, тарелок, салатниц и супниц.

В обеденном зале Мила встретила Ромку и Белку. Так как они уже были знакомы, то, не сговариваясь, сели за стол все вместе.

То и дело в зал влетали котелки и супницы, и вылетала в небольшой проем в стене — наверное, в кухню — опустошенная посуда.

Ни разу в жизни у Милы не было такого чудесного и шумного обеда. Ее бабушка никогда не разрешала разговаривать за столом. Ели всегда с постными минами и в гробовой тишине. Настолько гробовой, что у Милы порой пропадало желание есть. Тут же все разговаривали и смеялись, делились впечатлениями, подшучивали друг над другом и интересовались, вкусный ли обед у соседа.

Закончив с обедом, они втроем вышли в холл гостиницы. Народу здесь было, как на вокзале. В основном собрались ребята-ровесники Милы. Но их было заметно больше, чем при расселении в номера.

— Наверное, еще дилижансы прибыли из посольства, — сказал Ромка, непроизвольно ответив на мысленный вопрос Милы.

Мимо них прошел худой длинноносый волшебник в выцветшем лиловом балахоне и в сером кудрявом парике на голове. Он держал в руке изрядно потрепанную книгу, из которой сыпалась труха, оставляя на деревянном полу извилистую дорожку. Сбоку, над головой человека в парике, плыл замызганный мутный колпак от уличного фонаря и мерцал тусклым светом, освещая страницы книги. Мила чуть посторонилась, давая длинноносому пройти.

— Эй, сестрица! — воскликнул кто-то, пробираясь к ним сквозь толпу, и через пару секунд Мила узнала Берти.

— Берти? — удивленно округлила глаза Белка. — А где Фреди?

— Я вместо него, ребенок, — деловито заявил Берти и, кивая, предупредительно добавил: — С глазами поаккуратнее, не округляй так старательно — повылазят.

— А что ты здесь делаешь? — не успокаивалась Белка. — Ведь должен был прийти Фреди.

Берти раздраженно фыркнул.

— Вот дался тебе твой Фреди! — с видом обиженного заботливого братца насупился он. — Я тут проявляю чудеса братской опеки, так что рассказывай быстренько: какую кашку кушала на обед и не мучает ли тебя икота? Я знаю, у тебя это бывает.

— С чего это ты вдруг такой заботливый? — продолжала расспрашивать его Белка, но в этот момент Берти заинтересованно глянул в сторону. Там, в другом конце холла, к потолку взлетал какой-то странный аппарат. Мила заметила, что те, кто к нему подходили, с помощью тяжелой цепи опускали его вниз, а уходя, дергали цепь, и аппарат устремлялся вверх.

— Наконец-то освободилось, — озабоченно пробормотал Берти и, повернувшись к Белке, выпалил: — Слушай, сестрица, ты тут подожди меня немного, я сейчас. Одна нога здесь, другая там — дело есть.

И с этими словами Берти юркнул в толпу ребят. Они были гораздо ниже и мельче него, и тем не менее было видно, что убирать их с дороги ему удается с большим трудом.

— Смотрите, там кресло свободное, — кивнул Ромка на ближайший к ним угол. — Если уж ждать, то не стоя на проходе.

Белка с недоверием посмотрела на небольшой диванчик рядом с креслом, и Мила вполне поняла ее смущение. На диванчике сидел очень странный субъект с летучей мышью на голове. Животное лежало брюхом вниз на макушке хозяина, свесив ему на лицо перепончатое крыло, полностью при этом закрывая его правый глаз. В руках человек держал счеты, но вместо деревянных колесиков из стороны в сторону сами собой перескакивали маленькие белые косточки, ранее, по всей видимости, принадлежавшие какому-то животному. К тому же, этот тип был очень неопрятно одет: грязный жакет и засаленные рукава когда-то белой рубашки вызывали желание срочно вымыть руки.

— Что-то мне туда совсем не хочется, — сказала Белка.

— Ты что, боишься летучих мышей? — с иронией спросил Ромка. — Так ведь когда они спят — они не кусаются.

В этот момент волшебник в лиловом балахоне снова прошел мимо них, не отрывая глаз от книги, и чуть не стукнулся лбом о дверной косяк, но вовремя притормозил и, развернувшись, пошел в обратную сторону. Грязный фонарь, тем не менее, наткнулся в полете на стену, но не разбился, хотя Мила и заметила, как по стеклу поползла тоненькая трещина. Она вдруг поняла, что они были виновниками этого столкновения, потому что стояли на самом проходе. Поэтому-то фонарь и не вписался в нужную траекторию полета.

— Давайте хотя бы отойдем, — предложила Мила, которой стало очень неловко.

Они прошли мимо небольшого скопления ребят, среди которых заметили Алюмину и ее сестру Платину с двумя взрослыми девочками, больше годящимися в подруги старшей сестре.

— А она что здесь делает? — спросил Ромка, имея в виду Платину. — Она же из старших.

— Наверное, пришла присмотреть за сестрой, как Берти за мной, — предположила Белка, рыская глазами по холлу в поисках брата.

Когда они проходили мимо странного, в виде размножающихся вверх клумб, нароста, усаженного вдоль и поперек фигурными кактусами, заметили Яшку Бермана, с которым ехали в одном дилижансе. Он сидел на низком табурете совершенно один и с большим интересом рассматривал кактусовую экспозицию. По сравнению с тем столпотворением в тесном холле «Перевернутой ступы» возле колючих клумб было вполне просторно. Наверное, кактусы внушали не больше доверия, чем летучие мыши.

— Можем здесь подождать, — сказал Ромка, и они подошли к одиноко сидящему на табурете Яшке.

Он сразу им заулыбался и встал с табурета.

— Если кто-то хочет — можете садиться, — вежливо предложил Яшка.

Мила и Белка также вежливо покачали головами, отказываясь от предложения, а Ромка без лишних слов плюхнулся на табурет, вытянув ноги.

— Что-то я устал, — пояснил он и с не меньшим интересом, чем Яшка, стал изучать кактусовую скульптуру.

Мила оглянулась. Вокруг них действительно было много народу: человек сорок только младших, но были и постарше, как Берти или Платина. Были заняты все диванчики, скамейки и стулья. Никому почему-то не сиделось в комнатах. Все разговаривали, смеялись, показывали друг другу какие-то интересные вещицы.

Один парень — темноволосый и с виду очень самоуверенный — сидел на спинке кресла, водрузив ноги в пыльных ботинках на мягкое сиденье, и хвастался перед своими приятелями какой-то игрушкой. Мила пригляделась — это была тоненькая трубочка с колесиком, которое при вращении громко клацало. Как раз когда Мила присмотрелась, хозяин трубочки прокрутил колесико большим пальцем, послышалось несколько последовательных щелчков, и из верхнего отверстия трубочки выпрыгнул переливающийся радугой мыльный пузырь в форме головы с большими оттопыренными ушами, хлопающими, как у слона. Непроизвольно глянув по сторонам, Мила заметила невдалеке, в кресле, крупного мальчишку отчаянно лопоухого и с широким лицом. Увидев мыльную пародию на себя, он покраснел до самых кончиков своих выдающихся ушей.

— Зачем так издеваться? — услышала Мила голос Белки.

Она тоже видела всю эту пародию от начала и до конца и теперь тяжело дышала от негодования.

Наверное, голос Белки прозвучал слишком громко, потому что хозяин мыльных пузырей повернулся и теперь смотрел прямо на них. После рожицы с ушами он и его компания громко хохотали. Теперь, кинув взгляд в их сторону, мальчик повернулся и что-то тихо сказал своим приятелям, после чего они снова засмеялись, но так, словно что-то затеяли.

— Ну сейчас начнется, — тихо сказал Яшка, а металлическая трубочка как будто только этого и ждала. Снова защелкало колесико, и в этот раз из верхнего отверстия вырвалась другая физиономия. Малиново-розово-фиолетовыми цветами переливалось круглое лицо со слоновым хоботом. Бросив мимолетный взгляд на Яшку, Мила сразу поняла, что этот мыльный пузырь касался непосредственно его. Яшка был маленького роста и круглый, как колобок, и сам по себе слона никак не напоминал. Но его нос был очень курносым и действительно наводил на мысль о хоботе. А у владельца волшебной трубочки слон наверняка был любимым животным.

Ребята из компании напротив рассмеялись громче прежнего, и сквозь смех темноволосый мальчик похвастался:

— Эту вещицу мне родители привезли из-за границы. Они там работают в Таврическом магическом посольстве. И это еще не все. У меня таких целый чемодан…

Ловко лавируя между ребятами, мимо прошмыгнул портье. Мила заметала, как он бросил недовольный, хмурый взгляд на грязные ботинки мальчика с металлической трубкой, лежащие на сиденье очень чистого кресла «Перевернутой ступы».

— Кто этот заносчивый щелкунчик? — хмуро спросил Ромка. Он уже встал с табурета и стоял между Милой и Белкой.

— Это племянник профессора Мендель, той, которая алхимию преподает, — пояснил стоящий рядом Яшка. — Его родители все время живут за границей, а его воспитывает тетка.

— Да это же двоюродный брат Алюмины, — добавила Белка, — Нил Лютов.

— А ты откуда знаешь? — спросил Ромка.

— Я слышала, как она обсуждала его с девочками, — сказала Белка. — Они считают его красавчиком.

Ромка возмущенно фыркнул.

— Тоже мне красавчик! — громко воскликнул он. — Надутый индюк — вот он кто! Близко к нему лучше не подходить. Если лопнет от собственной значимости — забрызгает внутренностями.

Белка издала короткий смешок, но вдруг почему-то ойкнула.

— И сделаю вашей компании большое одолжение, — раздался холодный, немного нервный голос.

Нил Лютов ростом был выше их всех. Он стоял в нескольких шагах и смотрел на них сверху вниз. И выглядел он так, как будто шутка его не обидела, а насмешила. Он снисходительно ухмылялся, и только суженные, как будто прицеленные, темные глаза выдавали, что Ромкины слова его задели.

— А компания подобралась — просто сливки общества! — чересчур громко сказал он, и кто-то в холле хихикнул. У него за спиной начинала собираться толпа любопытных.

Узкие глаза Лютова остановились на Белке, которая потупилась и даже шагнула назад.

— Что это у тебя на голове? Не прутья от старого веника, а? Ведь твоя мать уборщица, да? Говорят, она недавно получила грамоту за добросовестный труд, — упиваясь самим собой, сказал он.

Белка не отвечала. Она даже побелела вся от растерянности.

— Только не знаю, за что именно, — усмехнулся он. — За то, что выгребла больше всех пегасьего помета, или за то, что вылизывала грязь после полтергейстов?

Многие, среди них Мила увидела и Алюмину, громко рассмеялись. Белка тихо шмыгнула носом, но ничего не отвечала.

— О! Какие люди! — воскликнул Лютов, глядя на Яшку, и некоторые ребята за спиной Лютова, подзадоривая его, начали переговариваться между собой явно не в пользу Яшки. — Берман! Тебе еще не дали кличку? Могу позаимствовать парочку. Как тебе: «ходячий комод», а?

Поддерживающие Нила Лютова захохотали еще громче.

— Или так — «слон, которого будут учить держать волшебную палочку хоботом»? — тут он сам засмеялся, очень довольный шуткой. — Длинновато, конечно, ха-ха… зато вылитый ты…

Общий смех начал переходить в ржание, а Лютов уже оценивающе рассматривал Ромку.

— Тебе лучше взять свои слова обратно, — сердито сказал Ромка.

Лютов посмотрел на него как-то странно, как будто не понимал языка, на котором Ромка с ним говорит. Мила заметила, как Алюмина и Платина с подругами подошли ближе и стали прямо за спиной у Лютова.

— А ты вообще помалкивай! — скривив кислую мину, бросил Лютов. — Ты же третьего поколения, так? Черная кость. Всего лишь какой-то выскочка!

Пипа Суринамская на руках Алюмины неестественно громко квакнула, и это вызвало всеобщий хохот, еще более громкий, чем прежде, а Лютов продолжал:

— Твои родители, небось, от слова «ведьма» шарахаются, а при встрече с черной кошкой как очумелые хватаются за все пуговицы!

Компания за спиной Лютова держалась за животы от смеха, Платина громко хохотала от души, а визгливый смех Алюмины пугал огромную жабу в ее руках, так что она беспрерывно квакала, и это вызывало еще больший смех. И получалось так, что они вчетвером стояли посреди хохочущей толпы. Яшка справа от Милы горько вздохнул, а Ромка с другой стороны уже сделал шаг вперед, что-то собираясь сказать, но не успел.

— Зато родители на теток и других родственников их, как собачек, не бросают! — громко выпалила Мила, неожиданно для самой себя.

Глаза Нила Лютова удивленно застыли и уставились на Милу. Он выглядел так, как будто соображал, кто она вообще такая. Стоял, лишившись дара речи, и уже не думал смеяться. Толпа позади него тоже притихла.

— Ты уже надоел всем со своими дурацкими шутками, — продолжила Мила, чувствуя обиду за своих новых друзей и впервые в жизни разговаривая с такой смелостью. — Даже твои родители от тебя избавились, сплавив тетке!

Тишина в холле стала просто звенящей. Лицо Алюмины вытянулось так, что челюсть угрожала отвалиться на пол. Все, столпившиеся за спиной Лютова, теперь с интересом пялились на Милу. Даже Яшка с Белкой недоверчиво на нее косились. А Мила и сама не поняла, почему вдруг все это сказала. Само как-то вырвалось.

Лютов, в точности как минуту назад Ромка, шагнул вперед. Какую-то долю секунды растерянность на его лице сменялась удивлением, но потом глаза опять сузились, и он удостоил Милу таким злым взглядом, что у нее перехватило дыхание. Ничего не сказав и даже не глянув больше ни на кого, Лютов развернулся и быстрым шагом пошел к лестнице. Все в холле, кроме Милы и Ромки, следили, как он поднялся по ступеням и исчез в проеме второго этажа, ведущем к комнатам.

Первой в себя пришла Алюмина. Она, сильно сжав ни в чем не повинную жабу, взвизгнула и, повторив взгляд двоюродного брата, выдала:

— Ну… ты… просто… — потом опять взвизгнула и, громко топоча, помчалась по лестнице вслед за своим кузеном.

Мила посмотрела на Платину, ожидая, что старшая сестра тоже что-нибудь скажет в ее адрес, но Платина одарила Милу холодным, равнодушным взглядом и, кивнув подругам, отошла в другой конец холла.

Многие все еще поглядывали на Милу и тихо перешептывались.

— Ну ты даешь! — повернулась к Миле Белка с таким выражением на лице, как будто она увидела инопланетянина.

Под всеобщими взглядами Мила чувствовала, что не очень-то собой гордится.

— Я не хотела, — сказала она, глядя на своих друзей по очереди. — И не знаю, как так получилось. Просто… — Мила запнулась от неожиданной мысли. — Просто он мне кое-кого напомнил.

Она вдруг поняла, что Нил Лютов напомнил ей ее родственника — Степаныча, который имел на редкость злобный характер.

— Этот человек, наверное, не очень хороший, — сочувственно сказал Яшка.

Мила подняла на него глаза и согласно кивнула, хотя и не сразу.

— Да, не очень…

Вспоминать о нем, по крайней мере, было ужасно неприятно.

— Да ты просто молодчина! — раздался над Милой бодрый голос, и кто-то так сильно хлопнул ее по плечу, что у Милы подкосились ноги.

Альберт Векша потрепал волосы младшей сестры, а та в ответ недовольно скривилась и простонала:

— Бе-е-ерти!

— Этот подлец себе слишком много позволяет! — обращаясь ко всем, кто мог его слышать, заявил Берти. Он недовольно нахмурился. — Если бы не запрет матери махать кулаками… да еще на последнем курсе Младшего Дума — я бы ему морду так разукрасил!

Он хитро усмехнулся.

— Ну, если честно, я так и собирался сделать, — он посмотрел на Милу. — Но, пока я добирался с другого конца холла, пока всех растолкал, ты мастерски уложила его на лопатки, так что он струхнул и позорно ретировался.

Берти решительно хмыкнул.

— Ну, ничего. Я до него еще доберусь.

— Берти! — взмолилась Белка. — Мама тебя просила ни во что не вмешиваться. У тебя четвертый курс. Экзамены.

— Ага! — воскликнул Берти. — Она для этого ко мне Фреди нянькой приставила! Еще чего не хватало!

Белка насупилась.

— Ты без Фреди в Старший Дум не пройдешь. Если он тебе с подготовкой не поможет — ты обязательно провалишься.

— Свет клином не сошелся… — прыснул от возмущения Берти. — Есть и другие возможности…

— Какие такие возможности? — подозрительно покосилась Белка.

— Ой! Отстань! — отмахнулся Берти, отодвигаясь от сестры подальше. Он повернулся к Миле и, подняв вверх большой палец, энергично заявил: — Это было классно, Рудик! Запомни: ты заслужила мое пожизненное уважение.

— Спасибо, — прокряхтела Мила, все еще потирая ушибленное плечо, пострадавшее от руки Берти. После того как он громко произнес ее фамилию, Миле показалось, что невысокий худой мальчик, стоявший в нескольких шагах от них, обернулся и с интересом посмотрел на нее.

— И еще… — подал голос Яшка. — У тебя появился пожизненный враг.

Мила и все остальные вслед за ней обернулись к Яшке и вопросительно уставились на него.

— Ты о чем? — спросила Мила, моментально забыв о ноющем плече.

— Нил Лютов никогда не забывает обид, — страдальческим тоном вытянул из себя Яшка. — Мы же… я имею в виду — первородные… мы же все друг друга знаем. Ну… слышим разное… А у Нила родители — это больная мозоль. — Яшке было так трудно говорить, как будто он чем-то подавился и стеснялся откашляться. — В начальной школе… я имею в виду — в обычной школе… один мальчишка что-то сказал о родителях Нила, что они плевать на него хотели…

Яшка замолчал и тяжело вздохнул. Мила заметила, как Белка наклонилась к нему поближе, словно готовая постучать ему по спине, чтобы прочистить дыхательные пути.

— Ну вот, — продолжил Яшка очень тихим голосом. — У того мальчишки прямо посреди урока кровь носом пошла… Долго не могли остановить, всю парту залило. Лужа крови! — Яшка многозначительно посмотрел на всех по очереди, остановив взгляд на Миле. — В обычной школе ведь никто ничего не знает… я имею в виду — им и невдомек, что кровотечение можно вызвать при помощи заклинания, даже не дотрагиваясь до человека. На Нила никто и не подумал…

Яшка вжал голову в плечи.

— А это он сделал… я имею в виду — кто же еще, кроме него?

Все переглянулись. У Белки вид был ошарашенный, у Берти физиономия озадаченно перекосилась. Ромка зачем-то поднял голову и хмуро посмотрел наверх, куда несколько минут назад ушел Лютов.

— Но что он может? — недоверчиво спросил Ромка. — Он такой же, как и мы!

Яшка покачал головой, не соглашаясь с Ромкой.

— Его тетка многому научила. Он знает то, чего первокурсникам знать не положено.

Ромка прищурился, глядя на Яшку, как будто решая, стоит ли относиться к сказанному серьезно, потом перевел взгляд на Милу.

— Я не думаю, что он посмеет. Ведь это Троллинбург. А мы будем учиться не в обычной школе. Здесь же за всем следят… — И неуверенно добавил: — Наверное…

— А если вдруг что — то мы посмеем! — заявил Берти. И предупредив восклицание Белки, уже почти у нее вырвавшееся, добавил: — И он свое получит!

Берти со всего размаху хлопнул Милу уже по другому плечу, и ноги у нее опять подкосились.

В следующий момент Берти очень сильно заинтересовало что-то у выхода, и он поспешно добавил:

— Ладно, ребята, не унывайте. Если что — обращайтесь, — его лицо становилось все беспокойнее. — А сейчас мне нужно идти. Дела, други мои! — он повернулся к Белке. — Сестрица, будь паинькой, веди себя хорошо.

В этот раз ему не пришлось пробираться сквозь толпу, потому что людей в холле заметно поубавилось. Меньше чем через минуту он скрылся из виду.

— Как же! — недоверчиво скривилась Белка, испепеляя взглядом главный вход, где только что исчез Берти. — Пришел за мной присмотреть, так я и поверила. Назначил здесь кому-то встречу, а Фреди лапши на уши навешал по поводу того, какой он заботливый братец! Он наверняка собирается ввязаться в какие-нибудь неприятности.

Она фыркнула и, резко развернувшись, чуть не наткнулась носом на колючки кактуса. Ромка, заметив это, задорно рассмеялся.

Белка снова фыркнула и сообщила:

— Я иду наверх.

Все согласились, что идея неплохая и отправились вслед за Белкой.

На ходу Мила думала обо всем, что было сказано, и вдруг вспомнила кое-что ей непонятное. Уже возле лестницы она дернула Ромку за рукав. Белка и Яшка даже не заметили, что они остановились, продолжая подниматься вверх по лестнице.

— Что? — оборачиваясь, спросил Ромка.

— Ром, а что означает «черная кость»? — спросила Мила.

Ромка посмотрел на нее и неопределенно махнул рукой.

— Ах, это… — он пожал плечами. — Белая кость, черная кость… обычная ерунда.

— Белая кость? — переспросила Мила. — Но что это значит?

— Белая кость, или, по-другому, первородные — это когда в роду каждый рождается волшебником. А черная кость, или третье поколение, — когда волшебную силу при рождении получает только каждый третий в роду. И кроме того, нужно, чтобы обязательно все поколения между волшебниками были одного пола. Вот у меня, например, волшебником был прадед, а дед и отец были обычными людьми. А я третий мужчина в семье — значит, волшебник. Таких семей, где все рождаются с волшебной силой, очень мало. И у них вроде как перед нами есть преимущество. У волшебников третьего поколения волшебная сила проявляется не раньше, чем исполнится тринадцать, а у первородных еще с пеленок домашние животные по квартире летают, свет сам включается, ну и… всякое такое. Они вроде как элита. Высшее сословие магов. Но это все ерунда. Архаизм.

— Арха… что? — не поняла Мила. — Что это значит?

Ромка пожал плечами.

— Не знаю, что это значит. Так прадед всегда говорил.

— Архаизм — это значит, что представления о магической силе, передающейся по наследству, бесповоротно устарели, — сказал кто-то за спиной Милы.

Обернувшись, они с Ромкой увидели знакомого рыжеволосого человека. Он сидел на том самом диване, где раньше занимался подсчетами неприятный господин с летучей мышью. В руках у него была раскрытая газета. Мила заметила, что он переоделся. Теперь вместо аккуратного серого костюма на нем были длинные широкие штаны и камзол до колен с узкими рукавами и высоким стоячим воротником, закрывающим горло. Зеленый цвет его одежды странно подрагивал и переливался, как будто ткань была живой, чем-то вроде шкурки хамелеона.

— Бытует мнение, что сила, минуя два поколения и переходя лишь к третьему, — ослабевает, — он улыбнулся, глядя на молчащих Милу и Ромку, и добавил: — Но многие известные и очень могущественные маги именно третьего поколения своим существованием доказывали обратное. Первородные, в отличие от остальных, действительно овладевают своей силой еще с младенчества. Но со временем силы уравниваются. А поэтому совсем не важно, к какой категории магов вы принадлежите — важно, на что вы сами окажетесь способны.

С этими словами рыжеволосый многозначительно посмотрел на них и спрятал лицо за газетой…

Вечером, после того как к ним в комнату, постучав, заглянула госпожа Мамми, и напомнила, что завтра утром общий сбор перед Распределением Наследников, все стали укладываться спать. Когда в комнате погасили свет, Мила вдруг заволновалась: а если вдруг окажется, что она ни на что не способна? Ведь ее прабабушка была лучшей из лучших. А это значит, что теперь и ей во что бы то ни стало нужно очень постараться стать лучшей.

* * *

Утром все высыпали из комнат и столпились в коридоре второго этажа. Многие уже успели познакомиться и разбиться на группки из двух-трех человек. Тут же была и Алюмина с двумя девочками, с которыми, видимо, уже подружилась. Мила и Ромка вышли из комнат почти одновременно и стали рядом у стены. Мила сказала Ромке, что ждет Белку, а он в свою очередь ждал Яшку Бермана. У уже знакомой Миле белобрысой девочки, стоящей в двух шагах от них, в руках была красивая просторная клетка, внутри которой, важно поглядывая по сторонам, сидел большой белый ворон.

— Это Карл, — представила девочка, заметив, что Мила с Ромкой рассматривают ее питомца. — Он очень умный. Вороны вообще очень умные птицы. А этот еще и волшебный.

— Ворон как ворон, — недоверчиво скривился Ромка. — Только белый. И ничего умного в воронах нет.

Карл угрожающе захлопал крыльями и громко каркнул.

— Я как раз хотела сказать, — с обиженной миной заявила девочка, задрав кверху курносый нос, — что он понимает, о чем мы говорим, — и, обращаясь уже к птице, многозначительно сообщила: — Не обращай внимания, Карл. Среди людей попадаются и не очень смышленые.

Она с достоинством вскинула остренький подбородок и отошла от них подальше.

— Это я несмышленый? — возмущенно прошипел Ромка и передразнил: — Тоже мне «понимает, что мы говорим». Интересно, а понимает он только по-русски или для него и китайский не проблема?

Через десять минут Ромка начал нервничать и решил поторопить Яшку. Только он ушел, как появилась Белка, и теперь они уже вдвоем ждали Ромку.

В этот момент к ним подошел невысокий паренек, тот самый, который вчера как-то странно посмотрел на Милу, когда Берти произнес ее фамилию.

— Твоя фамилия Рудик? — спросил парень, осторожно рассматривая Милу.

Мила кивнула.

— А ты, наверное, Векша, — он посмотрел на Белку.

— Да, это я, — с готовностью подтвердила Белка.

— Я Иларий, — представился паренек. — Иларий Кроха. Вообще-то, мы уже знакомы…

— Этого не может быть, — поспешно возразила Белка. — Я тебя раньше никогда не видела.

Иларий неодобрительно покосился на Белку, видимо, недовольный тем, что она его перебила, и посмотрел на Милу, решив обращаться к ней, очевидно потому, что она слушала его молча.

— Просто мы друг друга не помним. Но в этом же нет ничего удивительного. Я хочу сказать — ведь это же было тринадцать лет назад.

— Какая глупость! — воскликнула Белка. — Тринадцать лет назад мне было чуть больше месяца отроду.

— Вот именно, — фыркнул в сторону Белки Иларий. — Это, конечно, не значит, что мы должны стать друзьями. Тем более дружить с девчонками — это просто бред.

При этих словах Белка от возмущения набрала полную грудь воздуха и так посмотрела на Илария, как будто без слов попросила его отойти подальше и никогда больше к ней не приближаться на пушечный выстрел. А Мила тем временем пыталась понять, о чем это он говорит.

— Я просто подумал, — продолжил Иларий, — что нам не помешает знать друг друга в лицо. Мало ли что? Все-таки мы трое из «спасенных».

С этими словами он развернулся и присоединился к высокому, крупному парню, который ждал его в конце коридора.

Мила и Белка с минуту стояли, глядя ему вслед с открытыми ртами, а потом повернулись друг к другу и в один голос воскликнули:

— Ты из «спасенных»?

Это был странный момент. Вроде бы познакомились только вчера, а оказывается, они знают друг друга всю жизнь. Только не помнят этого.

— Ну, и чего вы друг на друга уставились? — спросил Ромка, только что подошедший к ним вместе с Яшкой.

Если в какой-то момент Миле и показалось, что их с Белкой связывает что-то особенное, то это ощущение очень быстро улетучилось. Все-таки она совсем ничего не помнила. Как правильно заметила Белка — они были еще младенцами. Наверное, именно поэтому ни одной из них не пришло в голову что-то объяснять Ромке. Тем более что в коридоре людей прибывало: все с радостью покидали свой однодневный приют, чтобы отправиться на Распределение Наследников.

Глава 6

Полку меченосцев прибыло

Спустившись в холл, они сразу заметили Фреди и Платину, стоящих у окна. Рядом с ними, на подоконнике, подобрав одну ногу к груди и обхватив ее руками, сидел юноша со светло-русыми, золотистыми волосами. Он сразу показался Миле каким-то необычным, может быть, потому что у него была очень светлая кожа. Солнечные лучи, бьющие в окна, еще больше усиливали это впечатление. А в изумрудных глазах была легкая отстраненность: как будто он не здесь, не с ними и даже не один из них.

— Ой! — таинственно зашептала Алюмина за спиной Милы, когда они спустились по лестнице. — А вы знаете, кто это?

Подружки Алюмины с интересом начали переспрашивать, кто же он.

— Он эльф! — тихо запищала Алюмина, чуть ли не подпрыгивая. — Самый настоящий. В Троллинбурге он один такой, вы знаете?!

Юноша спрыгнул с подоконника, и солнечное пятно сошло с его лица, отчего он сразу сделался вполне обычным. По его лицу было видно — он слышал, как о нем шепчутся, но при этом ничуть не расстроился, а только снисходительно улыбнулся и тут же сделал вид, что не слышал ровным счетом ничего.

Фреди вышел вперед и важно поприветствовал:

— Добро пожаловать в Троллинбург всем новоприбывшим. Меня зовут Альфред, это Платина и Горангель. — Он кивнул в сторону старшей сестры Алюмины и юноши, которого Алюмина назвала эльфом. — Мы ваши кураторы. Сейчас мы с вами отправимся на Пир Грядущих Свершений, который каждый год начинается с распределения новичков по Домам Наследников. Мы пройдем по главной улице города, и вы сможете познакомиться с его основными достопримечательностями. Вы увидите много необычного, но советую ничему не удивляться. Со временем вы привыкнете. Отправляемся прямо сейчас.

— Если кто-то отстанет, — холодным и немного раздраженным голосом добавила Платина, — искать не будем. Так что рты сильно не разевайте.

Фреди пошел вперед, а Платина следом за ним. Горангель беззаботно усмехнулся им вслед и, обернувшись к новичкам, негромко сказал:

— Но если кому-то очень захочется, можете разевать на здоровье: будет на что посмотреть. А заблудиться в Троллинбурге сложно. Здесь любой с радостью подскажет, в какую сторону идти, если случайно свернете не туда.

Дополнение Горангеля немного разрядило обстановку. После слишком официальной речи Фреди и строгого предупреждения Платины ребята слегка заволновались. Они понимали, что им предстоит сегодня пройти через что-то важное и интересное, а с таким куратором, как Горангель, можно было немного расслабиться.

Они шли вслед за Фреди, Платиной и Горангелем по городу. Застряли у витрины магазина, торгующего ступами, пока Фреди их не поторопил. Когда проходили длинную вереницу больших и маленьких ангаров с большими амбарными замками или вообще без замков, Алюмина указала рукой в их направлении и сказала:

— Это Большие Ангары. Здесь держат свои летающие средства передвижения волшебники Троллинбурга. — И хвастливо добавила: — А у моей мамы здесь летающий челн — «Навигатор». Это намного престижнее, чем иметь ступу или метлу.

Многие накинулись на нее с расспросами, и даже Ромка тихо переспросил, правда, не у Алюмины, а почему-то у Милы:

— Летающий челн? Не знал, что существуют летающие челны…

От названий улиц, которые Мила на ходу читала на дорожных указателях, веяло чем-то таинственным и интригующим: улица Блуждающих теней, улица Безликих прохожих, улица Молчаливых обитателей, улица «В никуда».

Они проходили мимо домов: каменных, кирпичных, с заборами и без, и все время по левую сторону от них, над всем, мимо чего они шли, возвышалась большая каменная глыба, похожая на кремовую верхушку пломбира, — Менгир.

Мощеная мостовая вдруг начала разрастаться вширь, и как по команде все ребята во главе с кураторами остановились.

Они вышли на громадную площадь. Здесь прогуливались люди, которые, заметив процессию будущих студентов, стали с интересом на них поглядывать. Но их интерес не шел ни в какое сравнение с тем восторгом, с которым ребята взирали на главную достопримечательность площади: на три громадных мраморных памятника и один, по-видимому, каменный — самый огромный.

— Главная площадь Троллинбурга, — сказал Фреди.

Больше всего, конечно, привлек внимание каменный памятник, высотой превышающий рост десяти взрослых людей, если их поставить друг другу на плечи. Это было странное гориллоподобное существо с большим сундуком за плечами. На его шею был наброшен поводок, конец которого держал в руке другой человек-памятник, но ростом ниже где-то наполовину и к тому же мраморный. Этот мраморный имел величественный вид и совсем не был похож на гориллу.

— Человек с троллем — это Древиш, один из трех Великих Чародеев, — сказал Горангель. — Обычно всех в первую очередь интересует тролль.

— Кстати, город называется Троллинбург именно в честь этого тролля, — добавил Фреди. — Других в этой местности не было. То есть название Троллинбург нужно понимать не как город троллей, а как город тролля — одного-единственного.

— Это скучные подробности, — с улыбкой, но все же беззлобно и не язвительно бросил Горангель.

Судя по лицу Фреди — он не обиделся.

Другой мраморный памятник изображал высокого старца в балахоне и с посохом. А третий — воина, восседающего на коне, с мечом в руке и непокрытой головой, открывающей высокий лоб и взлетающие, словно под порывом ветра, волосы.

— Старика с посохом зовут Тавр, а всадника — Славянин, — сказал Горангель и добавил с плутоватой улыбкой. — Последний знаменит тем, что под ним студенты и студентки назначают друг другу свидания. Это — нескучные подробности.

Две девочки рядом с Алюминой тихо захихикали.

Кураторы, а вслед за ними и все остальные, пошли вперед, пересекая площадь. Проходя мимо каменного тролля, Мила подумала, что вид у него усталый. Наверное, совсем не легко в течение многих веков держать на своих плечах громадный сундук.

Когда они уже почти пересекли площадь под взглядами отдыхающих троллинбургцев, какой-то голос и странная тень под ногами привлекли внимание Милы. Она подняла голову туда, где должен был находиться объект, создающий тень, и увидела в воздухе… газетный лоток.

Внутри восседала толстая женщина со шпильками, торчащими из криво посаженной на макушке гульки. Ее плечи были укрыты теплым шерстяным платком, несмотря на очень жаркую погоду. Лоток приближался к процессии будущих студентов, а женщина голосила:

— Газеты и журналы! Пасквили и анекдоты! Свежий номер «Троллинбургской чернильницы»! Сенсационная статья о проникновении в Менгир! Община гномов устраивает провокационные беспорядки в городе! Горные жители бесчинствуют в приличном обществе!

Газетный лоток остановился в полуметре над землей. Некоторые ребята, оправившись от удивления, вызванного необычным летающим объектом, ринулись покупать рекламируемую «Троллинбургскую чернильницу». После вчерашней погони, которую многие из них наблюдали лично, им хотелось узнать об этом подробнее.

— Я, пожалуй, тоже куплю, — сказал Ромка, рванувшись к «газетной» даме.

Когда Ромка получил в руки свежий номер, по-видимому, самой популярной в городе газеты, к лотку подошел и Фреди.

— «Клубок Чародея», пожалуйста, — сказал он, протягивая женщине монету.

— Это что за газета? — спросил у него Ромка.

— Научно-познавательное издание. Крайне полезно почитать, — ответил Фреди.

— Газета для тех, кто любит скучные подробности, — добавил Горангель, продолжая по-доброму посмеиваться над Фреди.

Мила услышала смешок и, подняв голову, заметила, что Платина тоже усмехается, но, в отличие от Горангеля, в ее усмешке присутствовало заметное ехидство и высокомерие.

Пройдя еще несколько улочек, кураторы остановились у большого холма, чтобы дать новичкам возможность осмотреться вокруг. А те и впрямь не могли оторвать глаз.

— Добро пожаловать в Замок Наследников, — торжественно и с гордостью в голосе произнес Фреди.

Замок, о котором он сказал, стоял на вершине холма. На его высоких башнях реяли стяги. Они возвышались даже над хребтами горной цепи, раскинувшимися далеко позади холма. Зубцы крепостных стен горели на солнце ярким пожаром, как и окна, отражающие солнечный свет. Ворота были открыты настежь, а над ними красовался огромный цвета молодой травы транспарант с красными буквами: «С ДНЕМ ГРЯДУЩИХ СВЕРШЕНИЙ!»

Фреди сделал им знак следовать за ним, и ребята прошли под транспарантом через ворота. По широкой дорожке они поднялись на холм и остановились на большой поляне перед замком. Всюду стояли группы студентов: в темно-зеленых, черных, синих одеждах. Они громко смеялись и болтали друг с другом. То и дело кто-нибудь из них что-то выкрикивал.

— Эй, как там поживает ваш скачущий козлик!? — крикнул парень в черной одежде и с оранжевым галстуком на шее, которого Мила уже видела возле Транспространственного посольства. Кажется, его звали Гарик.

В группе ребят в зеленых костюмах заулыбались.

— Вот дурак! — прошипела недовольная Белка. — Моя мама из белорогих. Очень хороший факультет.

Но в компании белорогих никто и не думал обижаться.

— Не хуже, чем ваш общипанный цыпленок! — не остался в долгу парень с желтыми, как сено, курчавыми волосами, поднимая вверх большой палец.

Девочки вокруг него рассмеялись, а Гарик свел вместе указательный и большой палец, в виде буквы «о», не переставая улыбаться широкой белозубой улыбкой. Кажется, подобные приветствия здесь были обычным делом, и никто не относился к этим перепалкам так серьезно, как Белка. Правда, Мила не совсем поняла, при чем тут «козлик» и «цыпленок», но она решила, что потом в этом разберется.

— А мой прадед учился в Львином зеве, — сказал Ромка, поглядывая на компанию старшеклассников в синих костюмах и красных галстуках, среди которых Мила заметила парня со странным именем Пентюх. Его Мила тоже видела возле посольства. Там же стоял Берти, что-то увлеченно рассказывая и оживленно жестикулируя.

— Фреди и Берти тоже учатся в Львином зеве, — сказала Белка. — Пошли по стопам отца, как говорит мама. Еще она говорит, что Львиный зев — это что-то вроде волшебников-стражей.

— А самым престижным считается Золотой глаз, — с надменным видом произнесла у них за спиной Алюмина. — Там учатся те, у кого есть склонность к изобретению богатства и способность повелевать разными силами. И я обязательно туда попаду.

Мила с интересом продолжала смотреть по сторонам. Ее взгляд притягивало к замку, к дверям которого вела широкая лестница. На ее вершине, с левой стороны, стояли высокие кресла, в которых сидело несколько человек. Двоих Мила узнала сразу: профессора Корешка, с которым ее познакомила Акулина, и рыжеволосого человека рядом с Корешком. Его хамелеоновый костюм по цвету сливался с креслом из красного дерева, а ведь еще вчера вечером он был зеленым. Наверное, рыжеволосый, как и Корешок, был профессором. В таком случае понятно, почему он вчера так охотно прочитал Миле и Ромке свою небольшую лекцию. С правой стороны стояло пианино, за которым сидел молодой человек очень утонченной наружности, с завитыми локонами до плеч. Одет он был празднично — в белые с золотом одежды.

У подножия лестницы в землю были вбиты три шеста с полотнищами, на которых были изображены удивительные животные. Мила разобрала только, что на одном изображен красный лев с мечом в лапе.

Все столпились у замка, а новичков кураторы вывели вперед. Мила увидела, что по лестнице поднялась женщина в длинном синем платье. У нее было поразительное матово-белое лицо, а пряди длинных черных волос обвивались вокруг шеи наподобие шарфа, сплетаясь сзади в тугой узел.

— Это Альбина, — прозвучал рядом голос Берти. — Наш босс. В Львином зеве. Характер у нее — как айсберг в океане, но это нестрашно. Она вполне ничего, если ее не огорчать.

— Попрошу тишины, — сказала она, и Мила тут же отметила, что Берти был прав: голос ее звучал, как лед, а по сравнению с праздничными лицами всех остальных людей на ее лице не отражалось никаких эмоций. Когда все затихли, она добавила: — Все в сборе, и нам пора начинать. Владыка Велемир…

Она повернулась в сторону кресел и кивнула.

Мила помнила, что имя «Владыка Велемир» было в том письме, которое читала ей Акулина. Но она тогда почему-то представила себе какого-то официального господина, из тех, что часто мелькали в новостях, без которых просто жить не могла ее бабушка. Владыка Велемир оказался совсем не таким…

С самого высокого кресла, похожего на царский трон, поднялся высокий человек. На нем был красивый, расписанный золотыми узорами кафтан цвета красного вина с широкими откидными рукавами. Было непонятно, сколько ему лет, но, судя по глубоким морщинам вокруг улыбающихся глаз, он был уже немолод. А густые бесцветные брови над глазами ничуть не добавляли его добродушному лицу строгости. Головного убора на нем не было, но шапка седых волос полностью восполняла его отсутствие. С короткой густой бородой и такими же густыми усами он очень напоминал старого князя Киевской Руси. Мила видела их портреты в учебниках по истории. Правда, у князей с картинок не было таких ярких, сияющих глаз.

— Ну что ж, приветствую всех, всех, всех, — сказал он жизнерадостным и звучным голосом. — В такой день, как этот, обычно говорят много напутствующих и торжественных слов, от которых всем становится ужасно скучно. А по сему лучше послушать вместо этого чудесную песню, которую нам исполнит наш укротитель муз — господин Лирохвост.

После этих слов молодой человек у пианино встал и поклонился.

— Давайте послушаем, — предложил Велемир и вернулся к своему трону.

Господин Лирохвост откинул крышку пианино, его пальцы побежали по клавишам, и под красивую мелодию он запел:

На солнечной поляне перед замком

Сегодня много светлых, ясных лиц.

И в этот день, веселый, шумный, жаркий,

Зачем мы все здесь с вами собрались?

О славном прошлом прежних поколений

И о наследии, оставленном для нас,

О целях важных будущих учений

Вам предстоит послушать мой рассказ.

Наш Думгрот — мудрости и волшебства обитель,

Когда-то был воздвигнут на холме.

Его построили: воитель, повелитель

И старый маг, что верен был земле.

Седого старца звали Тавром люди.

Он дружен был с драконом и с ужом.

Целителем он был и тел, и судеб,

С загадками природы был знаком.

Второго имя назовем с почтеньем —

Великий Древиш, повелитель звезд.

Он злато из песка рождал уменьем,

Рубинов гроздья он лепил из роз.

Настал черед и третьего героя:

С мечом булатным витязь-исполин,

Страж на воротах мира и покоя,

Всех защищал отважный Славянин.

И не было прекраснее земли.

И не было сильней правителей на свете.

В согласии так годы провели —

Тройною мудростью храня угодья эти.

Но шли года, и старились в веках

Три мага. И решили: на поруки

Обязан каждый взять ученика,

Чтоб передать бразды своей науки.

Их было трое — каждый был под стать

Учителю и избран был за это.

А замок Думгрот также стали звать

Великой Крепостью Шести Адептов.

Прославились и их ученики,

Традиции трех магов сохраняя.

И шли они сквозь времени пески,

С веками мудрость лишь преумножая…

За Тавром по следам идут одни:

Озарена любовью их дорога,

Целителя зерно несут они

Под знаком белого единорога.

Плетя, как Древиш, золотую вязь,

Другие чары изучают слова.

И к тайнам мироздания стремясь,

Живут под знаком грифа золотого.

Путь Славянина: дружба крепче скал,

С врагом сражаться храбро и отважно.

Героев труд никто не отменял —

Их красный лев с мечом всегда на страже.

Когда песня закончилась, Альбина вынесла в центр площадки над лестницей какой-то предмет, накрытый перламутровым покрывалом, и сказала:

— Самое главное, что вы должны знать, это то, что Думгрот наследует Трех Чародеев, памятники которым вы видели на Главной площади. Эта традиция существует не один век, но узнать ее историю у вас еще будет время. А теперь мы должны выбрать для каждого из вас Дом.

Альбина протянула руку и сдернула перламутровое покрывало, под которым, как оказалось, пряталось большое овальное зеркало в узорной золотой раме, сияющей на солнце.

— Определять вас по Домам будет Зеркальный Мудрец, — Альбина указала рукой на зеркало. — Профессор Лирохвост назовет вашу фамилию. Вы подниметесь по лестнице и станете напротив зеркала. Если вашим Домом станет Белый рог, вы подходите к Ориону.

Альбина указала на высокого сухопарого старика в белой одежде, подпоясанного зеленым поясом. Его длинные, ниже плеч, волосы отливали серебристой сединой, а голову обхватывала зеленая лента. Милу удивило, что его не назвали ни профессором, ни господином — просто Орионом, невзирая на почтенный возраст.

— Если Золотой глаз — ваш ждет профессор Амальгама Мендель, — Альбина указала на мать Алюмины и Платины, которую Мила уже видела перед отправлением из посольства. — Если Львиный зев — прошу ко мне. Меня зовут — профессор Ледович. Все. Приступаем.

Она спустилась с лестницы к Ориону и Амальгаме Мендель, и вся толпа замерла в ожидании.

— Беляна Векша! — произнес профессор Лирохвост и легко ударил по черно-белым клавишам, исполнив торжественный мотив, пока Белка поднималась по ступеням к зеркалу. Она заметно волновалась и нервно перебирала подол юбки.

Все увидели, как в зеркале появилось отражение девочки с короткими пепельными хвостиками на голове. Отражение было глазастым и, открыв рот, выглядывало из зазеркалья. А потом все увидели, как дрогнула зеркальная гладь, а вслед за этим обычное зеркало стало зеркальным лицом: с бровями, глазами, носом и улыбающимся ртом.

Стоящие впереди новички разом ахнули, а старшеклассники позади них только снисходительно усмехались.

— Это добрая девочка, — сказало Зеркало человеческим голосом с легким позвякивающим хрустом, напоминая сыплющееся стекло. — На сердце много беспокойства о других. Надо полагать — это большое сердце.

— Ну точно — отправят в Белый рог, — прошептал позади Милы Берти.

И тут зеркальное лицо исчезло, а в зазеркалье появился большой красный лев, издавший грозный рык. Белка громко ахнула и, попятившись, упала на ступени. Она бы, наверное, скатилась, если бы ее ловко не подхватил господин Лирохвост. Он с лучезарной улыбкой поставил ее на ноги и пожал руку.

— Поздравляю! Твой Дом — Львиный зев! Пусть же послужит на славу твой львиный меч!

Белка со сконфуженным и одновременно счастливым видом спускалась по ступеням, а господин Лирохвост, вернувшись к пианино, проиграл новую, еще более торжественную мелодию. Белка подошла к профессору Ледович.

— Это же надо было так отличиться, — посмеиваясь над сестрой, заявил Берти.

— Она испугалась только потому, что была первой и не знала, что ее ждет, — возразил примирительным голосом Фреди. — Ты должен быть рад, что она будет жить вместе с нами.

По лицу Берти было видно, что рад он разве что в кавычках.

— Анфиса Лютик! — огласил профессор Лирохвост.

Мила увидела знакомую белобрысую девочку с белым вороном. Только ворона сейчас у нее в руках не было. Она торопливо поднималась по лестнице, а наверху ее уже ожидало зеркальное лицо.

— Среди талантов вижу один особенно примечательный, — сообщило Зеркало, разглядывая светловолосую девочку. — Ты понимаешь язык птиц. Чудесный талант!

Лицо вновь исчезло, а внутри зеркала появилось прекрасное животное. Казалось, что свет, исходящий от него, просочился за пределы зазеркалья и осветил все вокруг. Оно подняло вверх голову, и единственный рог, растущий прямо изо лба, застыл у края золотой рамы как указатель волшебного пути.

— Белый рог! — объявил профессор Лирохвост. — Да прибудет с тобой веселый единорог!

Анфиса Лютик подошла к Ориону, и он в знак приветствия положил темную морщинистую руку ей на плечо, как будто хотел сказать, что с радостью принимает ее под свое крыло.

— Вот врунишка! — возмутился рядом с Милой Ромка. — Так это она понимает язык птиц! А наврала, что ворон, видите ли, волшебный.

— Алюмина Мендель!

Алюмина с напыщенным и самодовольным видом поднялась по лестнице. В зеркале появилось ее искаженное отражение — оно нарушалось зеркальным лицом. Брови Зеркального Мудреца озадаченно приподнялись. Было заметно, что он тягостно размышляет. В конце концов неулыбающийся рот загадочно изрек:

— Нельзя сказать уверенно, но, пожалуй, стоит рискнуть.

И снова красный лев заполнил зеркальное пространство, огласив свое появление соответствующим звуком.

— Львиный зев! — поздравил господин Лирохвост, играя свое «пам-пара-рам-пам-пам-пам-пам». — Да послужит на славу твой львиный меч!

Когда Алюмина спускалась, лицо у нее было удивленное и страшно недовольное. Мила вспомнила, что Алюмина хотела попасть на факультет к своей мамаше. Мила посмотрела на декана Золотого глаза: кинув взгляд на дочь, уходящую к профессору Ледович, она сдержанно нахмурила брови.

— Вот так сюрприз, — тихо поделился впечатлением Ромка.

Он хотел сказать что-то еще, но в это время профессор Лирохвост выкрикнул:

— Роман Лапшин!

— Удачи, — шепнула Мила, а Ромка в ответ беззаботно дунул на челку.

Зеркальный мудрец при виде Ромки улыбнулся крайне доброжелательно.

— Ого! Вот это дарование! — прозвенел и прохрустел зеркальными осколками Мудрец. — Не будь я Зеркальным Мудрецом — гордился бы таким знакомством. Тебе мне сложно отказать. Пусть будет по-твоему. Уважу похвальное желание следовать по стопам весьма почтенного предка.

Красный лев вспыхнул в зеркале огнем и зарычал так громко и внушительно, что многие прикрыли уши.

— Давно лев так никого не приветствовал, — сказал профессор Лирохвост. — Тем лучше. Львиный зев! Да послужит на славу твой львиный меч!

Когда Ромка спускался с лестницы, раздались аплодисменты, которых до этого не было. Аплодировали, конечно, старшие студенты в синих костюмах.

А профессор Лирохвост тем временем произнес следующее имя.

— Нил Лютов!

В отличие от двоюродной сестры Лютов не выглядел ни самоуверенным, ни напыщенным — просто уверенным.

— А вот не меньшее дарование, — сказал Зеркальный Мудрец, но голос его Миле показался не таким доброжелательным, как при встрече с Ромкой. — Ум сильный, воля как железо и много знаний в голове. И, кроме этого… Но, впрочем, отвлекаюсь. Простой мне нужно сделать выбор — один из трех. Но если бы возможно было — я выбрал бы четвертую дорогу. Что правда, этот выбор ты сам однажды сделаешь. Потом. Ну а теперь…

Лицо пропало и на Лютова теперь смотрело странное существо — острые желтые глаза орла словно разрезали зеркало. Мелькнуло оранжево-золотое крыло, и когтистая лапа заскрежетала по стеклу с обратной стороны. Многие поежились от этого звука. Существо с телом орла и льва одновременно, было устрашающим и вместе с тем завораживающим.

— Золотой глаз! — возвестил профессор Лирохвост. — Да хранит тебя могучий грифон!

Амальгама Мендель смотрела на своего племянника с нескрываемой гордостью, протягивая в его сторону руку, а Алюмина кусала губы от зависти. Когда он подошел к студентам в черных костюмах, Платина похлопала своего кузена по плечу, приветствуя его.

Наблюдая за этим семейством, Мила чуть не пропустила самого главного: профессор Лирохвост только что назвал ее имя.

— Мила Рудик!

Ступая в сторону лестницы, Мила бросила короткий взгляд на Ромку с Белкой. Ромка прошептал беззвучно: «удачи». Мила глубоко вздохнула. Поднимаясь по ступеням, она сначала позавидовала Ромке, Белке и другим — у кого все уже было позади. На середине лестницы она спросила себя: куда ей, собственно, хочется. А в двух шагах от зеркала вдруг поняла, что больше всего боится не того, куда ее отправят, а того, что скажет о ней всезнающее Зеркало.

Зеркальный Мудрец встретил ее улыбкой. Его переливающиеся серебром глаза чуть расширились, как будто он вдруг увидел что-то знакомое.

— Случается, что прошлое нам посылает хорошие дары, — туманно произнес Мудрец. — Наверное, чтоб прошлое исправить. И в будущем порядок навести: кого-то храбростью спасти, кого-то с поля боя унести. Внутри волшебника я вижу сердце человека… Да, это дар…

Зеркальный Мудрец с довольным видом подмигнул Миле.

— Ну что ж, конечно, дар мы этот примем.

Растаяли брови, глаза, и улыбающийся рот, а Мила, окончательно запутанная речью Мудреца, ждала приговора. Какое же животное сейчас появится?

Сначала она увидела в зеркальном окне горизонт, разделяющий зеленое поле и голубое небо. А животного не было. Вместо этого появился всадник на коне — высокий, с гордым храбрым взглядом. Он держал в руке меч… И был очень похож на один из памятников, стоящий на Главной площади. Она не могла вспомнить его имя.

— Славянин… — Это был голос профессора Лирохвоста.

Мила оглянулась назад. Все притихли внизу и смотрели на нее и на зеркало, как зачарованные. Судя по всему, происходило что-то не совсем обычное, даже из ряда вон выходящее. И тут Мила испугалась. Что это значит? Ну что же это такое? Почему у нее всегда все так по-дурацки, не как у всех?

— Конечно, указание Зеркального Мудреца очень необычно, — раздался голос Велемира. Он заметно выпрямился в своем кресле. — Но, по-моему, сомнений нет. Славянина наследует Львиный зев. А значит… — он посмотрел на профессора Лирохвоста и кивнул ему.

Профессор Лирохвост, придя в себя, ударил по клавишам и объявил:

— Львиный зев! Да послужит на славу… меч храброго воина!

Когда Мила, довольная такой развязкой, спускалась по лестнице навстречу Ромке с Белкой, раздались аплодисменты, но не такие решительные, как при Ромкином спуске. Хлопали неуверенно и поглядывали на нее с опаской. Мила почувствовала себя на миг неловко. Но все уже было позади, и, в конце концов, решила она, оказаться с Ромкой и Белкой в одном Доме — лучшего не пожелаешь. К ним она уже успела привыкнуть, да и Альбина ей понравилась все-таки больше, чем высокомерная Амальгама Мендель.

Ромка очень обрадовался.

— Я так и знал, что ты попадешь в Львиный зев, — сказал он, когда Мила подошла.

К окончанию Распределения среди знакомых Миле лиц в Львином зеве оказались также: Яшка Берман, Иларий Кроха и его друг Костя Мамонт — тот самый крупный лопоухий паренек, над которым издевалась волшебная трубочка Лютова, и еще две хихикающие девочки, подружившиеся с Алюминой, которых звали Анжела Несмеян и Кристина Зудина.

Когда распределение закончилось, Велемир поднялся из своего царского кресла и объявил:

— А теперь я скажу вам самые важные слова, которые каждому из вас нужно будет запомнить. Это заповедь, высеченная на камне Тремя Чародеями для своих наследников.

Ромка ткнул Милу локтем в бок и махнул рукой в сторону каменной плиты, справа от лестницы. Туда же смотрели сейчас и все остальные. На плите древним славянским шрифтом были выгравированы слова…

— Сила чародея призвана охранять мир, но не должна править миром, — прочел Велемир. — Эта заповедь помогает жить в согласии уже много веков. И я смею надеяться, что никто из вас не станет нарушать сложившийся порядок вещей. А теперь, что касается первокурсников: поздравляю всех, ставших сегодня Наследниками Великих Чародеев! Теперь — отдыхайте и развлекайтесь. Если захотите что-нибудь съесть — угощайтесь. Конечно, если сможете поймать. Пир Грядущих Свершений объявляется открытым!

Владыка Велемир помахал рукой и… исчез. Просто растворился в воздухе.

— Куда это он? — спросил Ромка.

В этот момент к ним подошли Фреди и Берти. Фреди обнял сестру за плечи, радуясь от всего сердца. А Берти кинулся с рукопожатиями к Миле, к Ромке, а заодно и ко всем новичкам Львиного зева, кто попадался ему под руку.

— Полку меченосцев прибыло! — энергично воскликнул он.

— Кого? — не поняла Мила.

— Ах да! — опомнился Берти. — Между собой факультеты называют друг друга по-простому: меченосцы, златоделы и белорогие. Привыкайте называться меченосцами. Это теперь для вас родное имя.

— А что имел в виду Владыка Велемир, когда сказал: «угощайтесь, если поймаете»? — спросила озадаченная Мила.

Берти удивленно на нее уставился.

— А вот это и имел в виду, — сказал он, кивая куда-то вверх.

Мила, Ромка и другие подняли головы, и в ту же секунду Миле пришлось увернуться от пролетающей мимо на большой скорости тарелки с куском торта. В полете с него упала вишня. И это была не единственная тарелка. Они кружили в воздухе повсюду. Некоторые летали высоко, другие низко, одни на большой скорости, другие еле ползли по воздуху. Последние почему-то все быстро расхватывали.

— Кстати, я проголодался, — сказал Берти и ловко поймал тарелку, пролетающую в этот момент у него над головой. На ней оказался бисквитный торт с огромной горой сливочного крема и шариком-леденцом на палочке в центре.

Оприходовав торт в считанные секунды, Берти решил позаботиться и о других. Засунув леденец на палочке в рот, он прицелился, а потом резко вскинул вверх обе руки. Через секунду он протягивал Миле тарелку с шоколадно-ореховой картофелиной.

— Ешь, Рудик. Добро пропадает.

Ромке тоже удалось поймать себе что-то очень аппетитное на вид. А Фреди обеспечил десертом Белку, Яшку Бермана и себя.

Все вокруг по-настоящему веселились. Фреди почти не отходил от сестры, а Берти то исчезал, то появлялся. Один раз Мила увидела, как он крикнул парню, в затылок которого летела тарелка со взбитыми сливками:

— Пентюх, в тебя сейчас врежется НЛО!

Пентюх повернулся на оклик, и тарелка угодила ему в лицо. Когда она упала в траву, взбитые сливки почему-то остались на носу, лбу и подбородке. Берти смеялся до слез, а Пентюх невозмутимо поедал сливки, снимая их со своего носа.

Когда от сладостей у всех уже слипались зубы, деканы факультетов собрали своих первокурсников, чтобы отвести по Домам.

* * *

На воротах, перед которыми остановились ребята, следуя за профессором Ледович, был прикреплен щит со львом, держащим в лапе меч. А на шпиле Львиного зева раздувался на ветру флаг, разделенный на две полосы: внизу — красная, вверху — синяя.

Альбина открыла калитку, и следом за ней новоиспеченные меченосцы пошли по узкой брусчатой дорожке к зданию с тремя высокими круглыми башнями, которые словно лесенкой, одна выше другой, застыли на фоне ярко-синего неба. Миновали небольшой мост надо рвом и остановились.

На крыше каменного тамбура, над главным входом, лежал, свесив хвост, огромный каменный лев с мохнатой гривой. Его пасть была широко открыта, но было непонятно — рычит он или зевает. Тем не менее, выглядел он так внушительно, что все сразу почувствовали себя преисполненными гордости за то, что у них теперь такой дом.

— Хранитель Львиного зева открывает дверь только для своих, — сказала профессор. — Для того чтобы войти, достаточно опустить вниз вот этот металлический ключ.

Что она и сделала, опустив вниз рычаг в стене. Дверь беззвучно отворилась, и ребята устремились внутрь.

Через тесную, узкую переднюю декан провела их в гостиную-комнату: просторную, с большими окнами. Здесь было очень уютно: много кресел, диванов, синих и красных подушек, а также белых, рыжих и бурых шкур на стенах и на полу. И еще камин, в котором важно трудился огонь.

— Несколько слов о правилах проживания в Львином зеве, — подняв руку вверх, произнесла Альбина. — Правило первое: после восьми часов вечера запрещается выходить. Если кто-нибудь попытается хотя бы на миллиметр приоткрыть дверь — каменный лев, Хранитель Львиного зева, оповестит об этом тотчас. Правило второе: не стоит прибегать к хитрости и уходить чуть раньше восьми с намерением вернуться позже установленного времени. Возвращение после восьми часов вечера гарантирует вам такой прием Хранителя, который запомнится вам надолго. И наконец третье правило: примерное или по крайней мере удовлетворительное поведение гарантирует вам мою поддержку. А она, будьте уверены, вам понадобится, поскольку, пока длится учебное время, я для вас друг, мать и надзиратель в одном лице. Попрошу это запомнить.

Профессор также сообщила, что всем, не достигшим совершеннолетия, запрещается выходить за пределы города без сопровождения взрослых. После этого она сказала, что их ждет ужин, и все первокурсники потянулись за ней в столовую. Мила была не против немного перекусить, потому что на Пиру, кроме сладкого, больше ничего не было.

В столовой стоял длинный, заставленный разными блюдами стол, вдоль которого тянулись скамейки. А во главе стола было большое кресло, как сразу поняла Мила, предназначающееся для Альбины. Мила собиралась сесть за стол, но, не пройдя и трех шагов, замерла, заметив кое-что у стены.

В большой терракотовой урне, похожей на садовый фонтанчик, сидела голова. Она торчала из урны, как цветок из цветочного горшка, и была поистине огромной, величиной с человека. Один рот чего стоил: большой, растянутый от уха до уха — в него свободно можно было засунуть человеческую голову. Только глаза со всем остальным не вязались. Они были нежно-голубого цвета, совершенно как незабудки.

— О! — воскликнула голова мягким, как будто подпрыгивающим голоском. — Ну вот и мои новые соседи! Добро пожаловать в Львиный зев! С новосельицем вас!

— Спасибо, спасибо… — ответило несколько неуверенных голосов, к которым онемевшая Мила не смогла присоединиться.

— Что, — голова устремила свой незабудковый взгляд на Альбину, — будет праздничный ужин?

— Вы опять хотите есть, уважаемый Полиглот? — вежливо спросила у головы профессор, скрещивая руки на груди, когда изумленные первокурсники усаживались за стол.

— А что вас так удивляет, сударыня моя? Ведь у меня пятьдесят голодных ртов. На всех не напасешься.

— Сколько ртов? Каких ртов!? — вслух спрашивал Ромка непонятно у кого, не отрывая взгляда от головы в терракотовой урне.

— Это же гекатонхейр пятидесятиголовый, — ответил Фреди. — А точнее: сторукий, пятидесятиголовый великан греческого происхождения. Он у греческих олимпийцев сторожем работал.

Фреди заботливо положил в тарелку Белки побольше мясных котлет и жареных кабачков.

— Их, вообще-то, было трое, но остался только один. Вернее, от него осталось только его пятьдесят голов. Но у нас в Львином зеве всего две. Полиглот один из них. Вот — сторожит понемногу.

— А почему его зовут Полиглот, — спросила Мила, — он что, знает много языков?

— Да нет, — встрял в разговор только что упавший на скамью рядом с ними Берти, с усмешкой пояснив: — Он просто много ест.

С этими словами он закинул себе в рот увесистый кусок мясной кулебяки.

* * *

Милу и Белку поселили в комнате на втором этаже в средней башне Львиного зева. Их соседками по комнате стали Алюмина, Анжела и Кристина. После всего, что произошло за этот день, все были приятно взбудоражены и еще около часа не могли успокоиться, обсуждая все пережитые волнения. Казалось, что сегодня вообще никто не сможет уснуть, но к волнению прибавилась усталость, и Мила даже не заметила, как ее сморил крепкий безоблачный сон.

На следующий день — последний летний день — Мила успела познакомиться со всеми своими сокурсниками. Ромку поселили в одной комнате с Яшкой, Иларием, Костей и страшно растрепанным мальчишкой по имени Мишка Мокронос.

— Мой отец — писатель-фантаст, — рассказывал за завтраком Мишка, сотрясая разросшейся шевелюрой, которая незамедлительно требовала стрижки. — А мама пишет детективные романы. Ну а колдуном у меня был прадед. Но мне волшебства и с родителями хватает. Они у меня совершенно чокнутые.

Он с таким выражением сказал «чокнутые», как будто невероятно этим гордился. Что, наверное, так и было.

Яшка Берман и Костя Мамонт тоже рассказывали о своих родителях — они были волшебниками. А соседки Милы по комнате Анжела с Кристиной были третьего поколения. Они без умолку рассказывали, что всегда жили в одном дворе и дружили с пеленок, а теперь еще обе оказались волшебницами и могут не расставаться. Всем приходилось триста тридцать три раза в минуту соглашаться с тем, что это чудо из чудес.

В первый же день не обошлось без ссоры. Белка не смогла промолчать, когда Алюмина заперла в своей тумбочке горемычную Пипу Суринамскую.

— Она же там задохнется! — воскликнула Белка.

— Ну и пусть! — самодовольно заявила Алюмина. — Можешь купить ее у меня за десять золотых троллей и вытащить из ящика! Но так как у тебя нет денег, то пусть она задыхается, потому что это моя жаба, и я хочу, чтоб она задыхалась!

Белка чуть не плакала, но больше ничего не говорила Алюмине. Только сопела и со страданием поглядывала на тумбочку. Троллей у нее не было.

Троллями в Троллинбурге называли деньги, потому что на обратной стороне монет был изображен тролль с сундуком золота за плечами. Монеты были медными и золотыми, потому что в волшебном мире все стоило или очень дешево, или очень дорого.

Полдня все носились с «Троллинбургской чернильницей», обсуждая «наглую террористическую акцию гномов», как было написано в этой газете.

— Гномы давно выступают за предоставление им особых привилегий, — читал после обеда вслух Ромка. — И, несмотря на то, что община гномов отрицает свою причастность, даже рядовому обывателю понятно, что эта злостная провокация была устроена с очевидным намерением: обратить на себя внимание магического сообщества. Дескать: предоставьте нам лучшие рабочие места, потому что мы — меньшинство. Позволим себе заметить — это еще не причина, чтобы носиться с гномами как с писаной торбой. И не дает права вышеуказанным гномам на такие хулиганские террористические выходки, как проникновение в Менгир.

Вечером профессор Ледович и несколько старшекурсников внесли в Львиный зев большое количество свертков. Первокурсников собрали в гостиной и каждому раздали по свертку. Мила раскрыла свой и обнаружила там одежду и деревянную шкатулку. Развернув аккуратно сложенную одежду, она поняла, что это школьная форма в сине-красных тонах, символизирующих цвета их Дома.

Когда дошла очередь до деревянной шкатулки, Мила подняла голову и увидела, что остальные все еще разглядывают свою новую форму. Она опустила взгляд на шкатулку и не спеша подняла крышку.

На полосатой, красно-синей бархотке она увидела палочку — волшебную палочку. Мила взяла ее в руки, восхищенно рассматривая.

Палочка была красновато-медного цвета, напоминающего волосы Милы. На деревянной ручке был вырезан узор: ее обвивали тонкие, закрученные канатики, причудливо переплетаясь там, где начинался ровный и гладкий ствол палочки.

Хотя не такой уж и гладкий…

Развернув палочку в руках, она заметила на стволе тонко вырезанную по дереву надпись. Вдоль палочки красивыми буквами было выведено:

«Мила Рудик».

Мила посмотрела на Ромку. Он тоже открыл свою шкатулку и вертел волшебную палочку в руках. Она была коричневатого цвета с простой, похожей на катушку без ниток, ручкой. А надпись на его палочке гласила, что она принадлежит Роману Лапшину.

— Смотри, тут что-то написано, — сказал Ромка, показывая на свою шкатулку, и доложил: — У меня палочка длиной шесть вершков и сделана из дуба.

Теперь и Мила обратила внимание, что к внутренней стороне крышки была прикреплена позолоченная бирка с выдавленной надписью:

«Мастер — Острихий Филигранус, ручная работа.

Длина — 1 фут, древесина — секвойя.

Именная, владелец — Мила Рудик».

Ниже стояла дата — 31 августа. Значит, эта палочка была готова сегодня.

— А у меня один фут, — сказала Мила.

— Ого! — завистливо заглядываясь на ее бирку, чтобы проверить, воскликнул Ромка. — Целый фут! Вот это да!

— А у меня десять дюймов, — сказала Белка, протягивая в доказательство открытую шкатулку.

Она заглянула в Ромкину шкатулку.

— А почему у тебя написано «Для пользования левой рукой»? Ты что, левша?

— Ну да, — кивнул Ромка. — Правда, мама поначалу пыталась меня переучивать. Но тогда еще был жив мой прадед, и он велел, чтоб она выбросила из головы свои дурацкие затеи и оставила меня в покое. А мне он по секрету сказал, что в левой руке моя сила. А если надумаю стать как все, то многое потеряю. Но я и не собираюсь становиться как все. Тем более, что мой прадед никогда зря ничего не говорил. И еще я где-то вычитал, что большинство гениев были левшами.

Белка любовно посмотрела на свою палочку.

— По цвету похожа на миндальный орех. Я люблю миндаль, а вы?

— Нет ничего лучше жареного на вертеле цыпленка с хрустящей корочкой, — с видом знатока заявил Ромка, захлопывая свою шкатулку.

— Соберите, пожалуйста, свои новые вещи, — раздался звонкий голос в гостиной и, обернувшись, Мила увидела Альбину. Профессор Ледович окинула взглядом своих студентов. — Если меня не обманывает мой слух, то самое время ужинать. Прошу всех в столовую…

В эту ночь Мила очень старалась уснуть. В последние несколько дней она уже в третий раз ночевала на новом месте, но, как это ни странно, и в доме Акулины, и в «Перевернутой ступе», и в Львином зеве ей было намного уютнее, чем в доме ее родной бабушки. Правда, сейчас она думала не о прошлых днях. Ей очень хотелось, чтобы как можно скорее наступило завтра. В какой-то момент ей показалось, что этого всего не происходит, и, если она крепко зажмурит глаза, то, открыв их, поймет, что она, как и прежде, на своем чердаке, и не существует никаких соседок по комнате, Ромки в соседней башне Львиного зева, ни самого Львиного зева, ни даже Троллинбурга. Она так и сделала: крепко-крепко сжала веки, а потом осторожно приоткрыла глаза…

На соседней кровати сопела Белка и при лунном свете Мила видела, что из-под подушки у нее выглядывает подаренный Фреди футляр для волшебной палочки. А оконные витражи у изголовья ее кровати изображали вооруженных мечами красно-синих львов.

Мила блаженно вздохнула, улыбнулась и снова закрыла глаза, уверенная, что, когда она их откроет, все это никуда не исчезнет.

Глава 7

Когда проявляются способности

Утром Мила проснулась первой. Наверное, потому, решила она, что никто в эти дни не волновался так сильно и так чутко не переживал нечто совершенно новое в своей жизни, как она — Мила Рудик — девочка, которая привыкла смотреть со стороны на то, как интересно и весело живут другие, и не принимать участия в этой жизни.

Мила тихонько встала с кровати, стараясь никого не разбудить. Ей очень хотелось несколько минут побыть одной в этой утренней тишине первого осеннего дня, и она была рада, что четверо ее соседок по комнате тихо спят под своими одеялами. Она подошла к окну с широким низким подоконником и забралась на него с ногами. Стоя на коленях, она приникла к витражному стеклу и посмотрела на улицу. Ей хорошо было видно вытянувшуюся выше облаков гору Менгира и голову каменного тролля, как будто выныривающую из волн городских тополей. Думгротский холм, который по ее расчетам должен был находиться чуть правее, скрывала самая высокая, крайняя башня Львиного зева. Мила даже видела два вертикальных ряда окон. Какое-то из них принадлежало комнате, в которой поселился Ромка.

Мила гадала, проснулся ли уже кто-нибудь в комнате мальчишек, как вдруг уловила краем глаза движение в воздухе: что-то вынырнуло со стороны черепичной крыши крайней башни. Но вот это «что-то» пролетело прямо перед ней, чуть выше. Это была колдунья в ступе. Ее волосы были перехвачены серым платком, завязанным сзади под густой копной волос. А следом за ступой летели в воздухе три тележки. Первая была прикреплена большим металлическим крюком к ступе, а другие — по цепочке друг к другу. Каждая тележка везла по одному огромному, никак не меньше пуда, зеленому арбузу с узорными полосами на боках и толстыми, закрученными в колечки, усиками.

В этот момент кто-то из соседок пошевелился, и Мила поспешила слезть с подоконника. А вереница арбузов тем временем пронеслась дальше.

Оказалось, что далеко не одна она так нервничает и волнуется в первый учебный день. Например, Белка за завтраком не смогла ничего съесть, как ни пытались ее накормить Берти и Фреди, сидящие по обе стороны от нее. Фреди делал это с заботой, а Берти, вне всякого сомнения, форменным образом издевался. Говорливый Мишка Мокронос тоже мало что донес до рта, потому что все время спрашивал о чем-нибудь или выдвигал предположения по поводу того, каким окажется Думгрот изнутри. После завтрака пришел Горангель — куратор первокурсников-меченосцев, который должен был отвести их в замок.

И вот наконец-то, затаив дыхание, они подошли к Думгротскому холму.

Задрав головы, с открытыми ртами они входили в замок. Впервые они оказались внутри, и едва ли кто-нибудь из них удосуживался в такую минуту смотреть себе под ноги. Следуя за своим куратором, они миновали вестибюль, потом прошли по длинному коридору с высоким потолком и красивыми, яркими фонарями вдоль стен и остановились в холле, где повсюду на стенах висели доски с объявлениями и большие, в натуральную величину, портреты преподавателей, изображенных в совершенно невероятных костюмах даже для Троллинбурга. Мила тут же узнала профессора Корешка, который на картине дирижировал палочкой, управляя не меньше, чем десятью котлами, в которых что-то булькало и лопалось. На голове у него почему-то восседал красный петух.

— Здесь, в Главном холле, всегда вывешивают расписание уроков, указы по школе и по городу, а также объявления о пропажах и находках. Первое случается чаще. Читайте регулярно все, что вывешивают на досках, и вы всегда будете в курсе происходящих событий, — громко объявил Горангель.

Он провел их чуть дальше вдоль стены к большому плакату с картинками в таблице. В самом верху таблицы сидел большой трехголовый дракон, а внизу — какое-то существо, настолько маленькое, что его нельзя было рассмотреть.

— Это, — сказал Горангель, указывая рукой на изображенные лесенкой картинки, — таблица оценок. Именно по этой системе будут оцениваться ваши знания. Высшая оценка — Дракон. Она означает «выше всяких похвал».

Драконьи головы на плакате дыхнули огнем.

— Худшая оценка, — продолжал Горангель. — Тля, то есть — «ничтожно».

Крошечная точка в самом низу подпрыгнула.

— Подробнее вы изучите систему оценивания сами. Время у вас на это будет, а таблица составлена очень доступно. — Заглянув в расписание, Горангель объявил: — Сегодня у вас первый урок — антропософия. Это на втором этаже.

Когда они уходили, подошла еще одна группа первокурсников в формах Золотого глаза. Сопровождающий их Фреди с терпеливой улыбкой повторял все сказанное Горангелем, но уже для своих подопечных.

Они поднимались по лестнице на второй этаж, мимо портрета профессора Ледович — декана Львиного зева. Вид у нее на портрете был еще более бесстрастный, чем в жизни. Она держала палочку так, что та смотрела в небо, а все небо было испещрено страшными молниями и черными тучами. Вот только вокруг фигуры профессора, которая стояла в полный рост, было светло, как в солнечный день.

В кабине антропософии тоже было много картин. На одной сыпал снег и было слышно завывание пурги, на другой в саду шелестели листвой деревья, на третьей плескалось море, на четвертой сверкали молнии над замком, который заметно напоминал Думгрот. Эта картина была чуть позади Милы и Ромки, которые сели за одну парту, и как раз сбоку от парты за ними, где сидели Яшка с Белкой.

Но больше всего Мила была ошеломлена старинным миниатюрным судном, подвешенным к потолку прямо над их с Ромкой головами. На борту полустертыми буквами было написано, что эта лодка носит имя «Чокнутый Пью». Череп и скрещенные человеческие кости на флаге говорили о том, что это пиратское судно. А нос судна украшала очень похожая на человеческую голова пирата с повязкой на правом глазу, в дырявой, простреленной шляпе и с золотыми зубами, выпирающими из ухмыляющегося рта. На долю секунды Миле показалось, что полоумная ухмылка пирата стала еще шире, когда он заметил, что его рассматривают. Судя по всему — это и был Чокнутый Пью.

— Ну что ж, новобранцы, — произнесла профессор Ледович, оглядывая парты, — начнем первый урок. Скажите мне честно, применял ли уже кто-то из вас когда-либо волшебство?

Все переглядывались, но руки не поднимали.

— Не стоит скромничать! У некоторых из вас родители волшебники. Не думайте, что я поверю, будто вы не пробовали поднять злую соседскую собаку в воздух или напустить родителям в завтрак насекомых, когда они отказывались покупать вам то, чего вам очень хотелось.

Костя Мамонт за партой в соседнем ряду неуверенно поднял руку.

— Да, господин Мамонт, — заметив его руку, произнесла профессор. — Чем можете похвастаться?

— Я… — нерешительно начал лопоухий Костя. — Я… я пытался превратить старую папину метлу, которая давно стоит в чулане, потому что ею никто не пользуется, в новую ступу, как в витрине «Пороховой стрелы», которая за пять минут облетает вокруг Троллинбурга.

— И что же у вас вышло, господин Мамонт? — с нескрываемым интересом спросила профессор.

Костя поежился, почесал за ухом и с явной неохотой ответил:

— Она почему-то не стала превращаться в ступу, а вместо этого вымела меня и мою младшую сестру из дома.

— И что же сказал ваш отец, когда пришел с работы? — продолжала интересоваться Альбина.

— Он сначала ничего не успел сказать, потому что метла и его вымела из дома, а когда пришла бабушка — вымела и ее. Она уже начала выметать из дома мебель, когда подоспела бригада «Скорого развоплощения» и сняла с метлы заклятие.

Весь класс покатывался со смеху, когда красный от стыда Мамонт сел за парту.

Альбина подняла руку, успокаивая ребят:

— Я надеюсь, плачевный опыт господина Мамонта послужит для вас уроком. Вы здесь как раз для того чтобы старая метла, вместо того чтобы превратиться в ступу, не стала вас лупить, прошу прощения, по мягкому месту.

В ответ раздалось несколько смешков. Но лицо профессора вновь стало серьезным, и в классе мгновенно воцарилась тишина. Высокий белый лоб профессора антропософии как будто был высечен из мрамора, а стройная величественная фигура внушала какой-то странный трепет и уважение.

— Здесь я научу вас, как посадить на цепь бурю и усмирить пламя, как выпустить из подземелья ночь и вдохнуть в темноту свет, как спрятать в рукав молнию и рассердить гром…

Вдруг в классе раздался такой оглушительный раскат грома, что многие вскрикнули и подпрыгнули за партами, но больше всех Яшка с Белкой, потому что грохот раздался из картины на стене рядом с ними. А следом за жуткими звуками там мелькнула над башнями черного замка ослепительная молния, и Мила, уже успев повернуть голову назад, зажмурилась.

— Я расскажу, как сплести из слов колдовской омут, — продолжала профессор, — и намотать на палец нить мысли…

Потом, вдруг очень неожиданно изменив интонацию, Альбина добавила:

— И, кстати, господин Мамонт… — Мила была уверена, что профессор улыбается, хотя выражение ее лица по-прежнему казалось бесстрастным. — Никогда не верьте тому, что пишут в инструкциях к ступам, если они продаются в «Пороховой стреле». Та ступа, о которой вы говорили, за пять минут даже в воздух и то не поднимется. А уж чтоб облететь вокруг Троллинбурга…

Она прокашлялась.

— Могу гарантировать, что школу вы окончите раньше.

Она подняла палочку вверх, сделала круговое движение рукой, как будто создавала воронку, и резко запрокинула кисть руки назад. Тут же все увидели над ее головой, написанные искристым синим цветом, слова:

«Гидро Эгидос».

Протянув руку в другую сторону, она проделала то же самое: палочка снова вздрогнула, и появились другие слова, такие же синие, поигрывающие оттенками от голубого до фиолетового:

«Гидро Акрос».

— Сегодня мы будем изучать заклинания воды, — сказала профессор. — Вода — это опасный враг и добрый помощник. Она бурлит и затягивает в пучину, поднимается над землей и поглощает все живое. Испаряясь, она превращается в туманные лабиринты, и обрекает на муки, когда иссякает.

Притихший класс следил за прохаживающейся перед партами Альбиной, завороженный ее голосом. А голос у нее действительно был колдовской.

— Мы же с вами не хотим, чтобы все это случилось с нами, — сказала она уже более обыденной интонацией, — поэтому возьмите свои ручки, тетради и запишите те слова, что видите перед собой.

Когда ручки перестали шуршать по бумаге, позади профессора распахнулась дверь подсобного помещения, и оттуда по воздуху выплыл большой котел, который остановился в паре шагов от учительницы. Покачиваясь и выплескивая при этом водные брызги, он медленно опустился на пол.

— Давайте-ка, подойдем поближе, — сказала профессор, подозвав учеников к себе.

Класс не нужно было просить дважды. Вскакивая из-за парт, они очень быстро сгрудились у огромного котла с водой. Ромка с Милой стояли прямо у его края. С другой стороны, напротив них, стояла Альбина.

— Внимательно следим за рукой.

Рука профессора повторила круговые движения, но палочка при этом смотрела на воду, и профессор произнесла очень четко и достаточно громко:

— Гидро Эгидос!

И почти в тот же час вода начала бурлить.

— Ух ты! — воскликнул восхищенно Ромка и тут же получил каплей по носу.

— Это заклинание Бури, — пояснила Альбина.

Вода клокотала очень сильно, и даже начала выплескиваться из котла, забрызгивая одежду.

Профессор легким движением провела палочкой поверх воды, и бурление прекратилось.

— Кто хочет попробовать?

— Я! — выкрикнул Ромка, и профессор кивнула в знак согласия.

Он с важным видом направил свою палочку на воду, несколько раз сосредоточенно очертил в воздухе круг и, ткнув палочкой в воздух, как рапирой, произнес:

— Гидро Эгидос!

У Ромки получилось отлично. Вода бурлила даже сильнее, чем у Альбины, так что накидка Милы была полностью забрызгана. Ромка остался доволен.

— Господин Лапшин, вы чудесно справились. Молодец! Кто следующий? Может быть, вы?

Мила подняла глаза и поняла, что обращаются к ней. Профессор вопросительно смотрела на нее, и, хотя Миле не очень-то хотелось пробовать одной из первой, она направила на воду свою палочку в фут длиной и надпись на палочке торжественно блеснула. Ей было немного не по себе и в то же время очень интересно — все-таки она впервые пользовалась волшебной палочкой, и ей все еще не верилось, что она способна на настоящее волшебство.

— Гидро Эгидос!

Миле показалось, что ее голос прозвучал слишком тихо, но ей было некогда по этому поводу переживать, потому что в котле поднялся настоящий шторм. Мила счастливо улыбнулась, глядя на воду, и даже голову наклонила пониже, чтобы присмотреться к своей работе… И тут вода внезапно разгладилась, исчезли пенистые волны, и на гладкой поверхности ярким пламенем полыхнули языки огня. У Милы перехватило дыхание, когда в огне мелькнула пасть какого-то зверя, и желтые глаза с узкими черными зрачками посмотрели на нее. Внутри у Милы все похолодело. Потом зверь метнулся по кругу и, обернувшись в воде, стремительно ринулся прямо на нее…

Мила резко отпрянула от котла, толкнув стоящую сзади Белку и кого-то еще, тоже стоящего позади нее.

— Эй, ты чего! — раздался чей-то возмущенный голос.

Мила, тяжело дыша, смотрела в котел, но поверхность воды была гладкой и чистой: не было ни волн, ни огня, ни чудовища. Но она почему-то чувствовала, как волосы шевелятся у нее на голове, и совсем не хотела опять подходить к котлу.

— Что с вами? — раздался голос профессора и, подняв глаза, Мила увидела, что учительница очень внимательно на нее смотрит.

Она хотела спросить, что это было за чудовище, но внезапно поняла, что, кроме нее, этого монстра в воде никто не видел. Мила осмотрелась вокруг и увидела только лица, обращенные в ее сторону. Некоторые смотрели с интересом, а другие с раздражением. Им, наверное, хотелось самим попробовать заклинание. Мила снова посмотрела на профессора Ледович и не в силах произнести ни звука, покачала головой, желая только одного, чтоб это судорожное махание все восприняли как знак того, что ничего особенного не случилось.

До конца урока она пыталась заставить себя наблюдать за тем, как ребята один за другим произносят «Гидро Эгидос», и не думать о том, что она увидела в воде. Время от времени она ловила на себе пристальный взгляд Альбины, и тогда у нее в голове мучительно постукивала мысль, как бы ее не сочли ненормальной и не отправили обратно, подальше от Троллинбурга и Думгрота.

Когда прозвенел звонок, профессор объявила:

— Домашнее задание: прочитать первую главу учебника «Основы Антропософии». Эту книгу вы найдете в читальном зале Львиного зева. Все свободны.

Ромка прихватил с парты свой рюкзак и закинул на одно плечо.

— Мой прадед всегда говорил, что я стану классным волшебником, — гордо задрав нос, произнес он, отправляя палочку в чехол на бедре.

— А у меня ничего не получилось, — вздохнула Белка, осторожно вкладывая свою ореховую в футляр, и вид у нее был совершенно несчастный. — Я так и знала, что не получится.

— Ты просто не уверена в себе, — тоном доктора поставил диагноз Ромка. — Так ты ничего не добьешься. А вот у Милы получилось просто супер. У тебя волны были больше, чем у меня, и вода сама перестала бурлить.

Он повернулся к ней и с интересом спросил:

— Как ты это сделала?

Мила поправила рюкзак на спине и пробурчала:

— Ничего я не делала.

Ромка пожал плечами, но ничего не сказал.

Когда они выходили из класса, Милу окликнула Альбина:

— Госпожа Рудик, задержитесь, пожалуйста, на минуту. У меня для вас небольшое задание.

— Догонишь, — сказал Ромка. — Следующий — история магии.

Мила кивнула и направилась к учительскому столу.

Альбина подошла к ней ближе и указала рукой в сторону котла.

— Никогда не нужно бояться признаваться в том, что вы видите, госпожа Рудик, — сказала она, и Мила нахмурила лоб, пытаясь понять, что она имеет в виду. — Я хочу вас предупредить, что способности, которые проявляются у учеников в Думгроте, бывают очень разными и зачастую непредсказуемыми. Свои таланты, какими бы они ни были, нужно пытаться развивать и учиться контролировать. Только при таком условии они не будут вас пугать.

Мила пыталась переварить в голове услышанное, поэтому просто смотрела на профессора и молчала.

Альбина кивнула и добавила:

— Если вам нечего больше мне сказать, то идите на следующий урок. Не стоит в первый же день опаздывать.

Мила кивнула и направилась к двери. В ее мыслях была такая сумятица, что она не могла собрать их в кучу, но, когда она уже подошла к двери, почему-то остановилась и нерешительно замялась. Мила не очень понимала, что произошло и как ей к этому относиться. Но, если уж быть до конца честной, она испугалась. Она подумала, что профессор может ей все объяснить, поэтому повернулась и сказала:

— Я… видела кое-что в воде.

Профессор кивнула.

— Я знаю, что видели.

Она подняла руку в воздух и сделала несколько вращательных движений в обратную сторону, после чего голубоватые, уже почти совсем прозрачные и похожие на легкую дымку надписи исчезли. Альбина повернулась к Миле.

— Видения — это редкий дар. Он дается далеко не каждому. И чаще всего передается по наследству. Поначалу это пугает. Потому что видения приходят не тогда, когда произнесешь заклинание и взмахнешь волшебной палочкой, а неожиданно, независимо от твоего желания, иногда в самый неподходящий момент, и несут с собой не то, что ты хочешь увидеть, а то, что ты должен увидеть. Одним словом — это один из тех редких талантов мага, которыми он не управляет. А то, что мы не можем полностью контролировать, вызывает естественный страх.

Она сделала паузу и добавила:

— Но в определенной мере этим все-таки можно управлять. Поэтому вы здесь.

Миле стало легче, она почти совсем успокоилась после слов Альбины, но вдруг у нее в голове мелькнула очень важная мысль. Она все-таки не сдержалась и спросила:

— Значит, у моей прабабушки тоже были видения?

Альбина выглядела немного обескураженной. Она развела руками.

— Честно говоря, я этого не знаю.

Мила пыталась не показать виду, что расстроилась, но, наверное, по ее лицу это было заметно, потому что профессор сказала:

— Что ж, так и быть, я попытаюсь это разузнать.

Мила вскинула голову и радостно заулыбалась, забыв даже о чудовище в воде. Ей ужасно хотелось узнать что-нибудь о своей прабабушке, и она была очень благодарна профессору, за то, что та решила ей помочь.

— Спасибо, профессор!

Альбина подняла руку в знак протеста:

— Не стоит. Лучше поспеши на урок. У тебя осталась одна минута, чтобы пройти в южное крыло замка и подняться в башню Геродота.

Мила никогда еще так быстро не бегала. Она чуть было не заблудилась, но, увидев в окне крытый мост между южным и северным крыльями замка, побежала в нужном направлении. Она промчалась по мосту и буквально взлетела по лестнице башни Геродота. Когда она забегала в кабинет истории магии, ученики как раз рассаживались по местам.

— Ты чего так долго? — спросил Ромка, когда она опустилась на стул рядом с ним. — Что за задание?

— Ничего особенного, — ответила она и кивнула головой в сторону большого окна, выложенного разноцветной мозаикой, возле которого стояла учительница.

— Добрый день, юные волшебники! — произнесла пожилая женщина в длинном платье, с белой, украшенной бахромой, шалью на плечах.

Она была маленького роста, наверное, даже ниже своих учеников и говорила высоким детским голоском. У нее были короткие и темные пушистые волосы и приподнятые брови, которые делали ее взгляд наивным и слегка удивленным.

— Меня зовут профессор Мнемозина, — представилась она. — Я буду преподавать у вас историю магии. Конечно, я знаю: многие считают, что история — предмет неинтересный.

По классу прошелся легкий говор. Наверное, некоторые выразили свое мнение, но ни слова, тем не менее, не было сказано так, чтоб можно было разобрать.

— Что ж, — в радостном предчувствии сказала профессор Мнемозина тонким звенящим голоском. — Это совсем не так. Действительно, на моих уроках вы не узнаете, как превратить жабу в птицу или перо сокола в стрелу. Но вы узнаете, что это можно сделать, потому что это делали другие. Богатый опыт тех чародеев, которые жили до вас — вот чем я поделюсь с вами в этой башне. Возможности того, о чем вы даже не подозреваете, тайны и загадки истории, которые, — она подняла вверх указательный палец и наклонила к нему голову, — попомните мои слова — однажды помогут вам разгадать ваши собственные загадки.

Класс, уже было зашуршавший между собой, примолк, услышав слово «загадки». Профессор блаженно прикрыла глаза и, раскрыв их, хитро улыбнулась.

— А загадки обязательно будут в вашей жизни.

Присев в деревянное кресло-качалку в нескольких шагах от окна, профессор произнесла:

— Обычно я начинаю свой рассказ не с самого начала той истории, где живет магия, волшебство и необыкновенные чудеса, а с начала истории нашего города, а если быть точной — с начала истории замка Думгрот, ибо все началось именно с него.

Витраж в окне за спиной профессора Мнемозины, на котором был изображен рыцарь, убивающий дракона, переливался синими, красными и зелеными бликами.

— Итак, — начала профессор, — замок Думгрот был построен тремя чародеями: Тавром, Древишем Румынским и Колодезем Славянином. Тавр — единственный, кто родился на этой земле. Он охранял леса, горы и всю живность, что здесь обитала. Говорят, что ему подчинялось всякое животное, даже драконы, которые в былые времена встречались на каждом шагу.

Древиш Румынский пришел с запада. Он был потомком знатного рода и принес с собой богатство и знание о власти. Сохранились картины, где он изображен в роскошных одеждах, расшитых золотом; в атласе, шелке, бархате. Древиш привел с собой прирученного им тролля, который нес на спине сундуки с золотом. Доподлинно известно, что благодаря этому золоту и был построен замок Думгрот. Кстати, название замка сохранилось за ним со времен его основания по сей день.

Солнце немного передвинулось, и уже другое окно заиграло красками: то, на котором дракон летел в небе, а на спине у него сидела дама в средневековом платье.

— Колодезь Славянин, — продолжала профессор Мнемозина, — пришел с севера. С ним были могучие воины и простые люди. Для этих людей были построены деревни за пределами того места, которое теперь называется Транспространственным посольством. Славянин и сам был воин — благородный и отважный. Он поклялся, что будет защищать каждого, будь то волшебник или простой человек, если он попросит его о помощи в любом добром деле.

Все трое волшебников жили в этом замке. Очень скоро всего в восьми верстах от замка построили деревню и назвали ее Плутиха. Раньше там жили ученики Трех Чародеев. Что касается города Троллинбурга, то он был основан…

Сзади кто-то подергал Милу за волосы, и она отвлеклась от рассказа профессора Мнемозины, чтобы обернуться. За ней сидела Белка и, дождавшись внимания Милы, кивнула в сторону соседнего ряда. Повернув голову, Мила поняла, что так возмутило Белку. В соседнем ряду, на две парты впереди, сидела Алюмина, а сбоку к крючку парты была привязана за лапу Пипа Суринамская, которая висела в воздухе, беспомощно шевелила передними лапами и дергала свободной задней.

— Садистка, — тихо прошипела сзади Белка, и Мила не могла не согласиться с ней. Честно говоря, она считала эту жабу просто отвратительной. Но, в конце концов, животное не было виновато в том, что выглядит мерзко. И уж тем более не заслужило, чтоб над ним так издевались.

— С тех пор, — голос профессора Мнемозины вернул Милу к истории Троллинбурга, — с тех пор ученики стали последователями своих учителей и разделились на три факультета. Замок Думгрот стал принимать в свои пенаты юных волшебников и давать им столь необходимые знания. А названия факультетов вы, конечно, знаете. Это: Золотой глаз — в честь грифона на гербе; Белый рог — в честь единорога, соответственно, и Львиный зев — подразумевает пасть рычащего льва, бросающегося в бой. Хочу только добавить, что герб Золотого глаза называют «Стерегущий грифон»…

Мила про себя отметила, что иначе его еще именуют «общипанным цыпленком».

— Поскольку его основная задача стеречь богатство и власть, — продолжала профессор. — Герб Белого рога — «Играющий единорог»…

Или «скачущий козлик», опять подумала Мила.

— А герб Львиного зева — «Вооруженный лев», помня о мече в его лапе…

— Нет, вы видели, что она вытворяет! — возмущалась Белка, когда они с Милой, Ромкой, Яшкой и Мишкой Мокроносом пришли в обеденный зал, который назывался Дубовым, и сели за небольшой круглый столик, поместившись как раз впятером. — Я бы ей за это руки оторвала! Нет, ну должен же был быть какой-то запрет на то, чтоб так издеваться над животными! Как вы думаете?

Мила ничего не думала по поводу таких запретов. Она не могла оторвать глаз от огромного дерева, растущего прямо в центре обеденного зала. Это был могучий старый дуб, благодаря которому обеденный зал и имел такое название. Его корни уходили куда-то в пол, а широкий ствол врастал в потолок, который наполовину закрывало несколько громадных веток, заросших листвой. С веток почти до пола свисали мощные золотые цепи. Мила была уверена, что они золотые, так ослепительно они сияли.

— Никогда не видела, чтобы деревья росли прямо из пола, — сказала Мила, когда на их столе стали чудесным образом появляться тарелки — и сразу с содержимым. Причем на каждой тарелке еда была разная. У Милы был омлет.

— Конечно, не видела, — согласился Ромка, отправляя в рот кусок куриного окорока. — Без колдовства не обошлось, можете мне поверить. Кстати, кормят здесь прилично. Уж я-то в этом разбираюсь.

В этот момент на столе начали появляться высокие кубки и, заглянув в свой, Мила увидела там томатный сок — ее любимый. Ужасно было интересно: кто заботится об их обеде и знает о гастрономических пристрастиях каждого?

— У тебя что? — спросила Мила, вытянув голову к кубку Белки.

— Миндальный коктейль, — ответила Белка.

Она первая покончила с обедом, не потому что быстро ела, а потому что у нее был самый скромный обед. Но по этому поводу Мила не переживала. Наверное, те, кто все знают, делают то, что нужно. Когда у Белки уже были пустые тарелки, у Милы еще оставался кусок желейного торта на блюдечке.

Пустая посуда перед Белкой исчезла, и Мила увидела, что ее подруга выложила перед собой какой-то мешочек, развязала его и стала перебирать пальцами содержимое, наверное, чтоб убить время, пока все доводят свой обед до финального свистка.

— Что это у тебя там? — с любопытством спросил Ромка.

— Это волшебные шишки, — гордо ответила Белка, вынимая одну из мешочка.

Мила кинула беглый взгляд: на вид самая обыкновенная сосновая шишка.

— И что же в ней волшебного? — недоверчиво усмехнулся Ромка.

— То, что ее можно превратить во что угодно.

— Глупости! — фыркнул Ромка. — Ничто нельзя превратить во что угодно. Нет такого заклинания.

— Нет, можно! — настаивала Белка.

— Очень хотелось бы посмотреть, — язвительно скривился Ромка.

Белка задумчиво посмотрела на шишку.

— Та-а-ак… — протянула она. — Во что бы ее превратить?

Она наклонила голову сначала вправо, потом влево, потом шмыгнула носом и достала из футляра палочку. Педантично закрыв футляр, она отложила его в сторону и, направив палочку на шишку, произнесла:

— Транспелия роза!

Но ничего не произошло. Шишка даже не шевельнулась.

— Почему-то не получилось, — пожала плечами Белка.

— Дай я попробую, — загорелся Ромка, подвигая шишку поближе к себе.

Он задержал дыхание и с таинственным видом прищурил глаза. Потом направил палочку на шишку и очень-очень быстро, как будто хотел, чтоб никто не разобрал слов, произнес:

— Мутациус ступа новый «Гарцующий шершень».

Но и в этот раз шишка ни во что не превратилась. Она как будто издевалась и, если бы могла издевательски хихикать, наверное, захихикала бы.

— Ерунда какая-то! — раздраженно бросил Ромка, зацепив шишку волшебной палочкой, так что она покатилась по столу, остановившись возле Яшкиного кубка с молочным коктейлем. — Верни свои шишки в лес! Там от них и то больше проку!

— Ты бы еще длиннее заклинание придумал, — разозлилась Белка. — Наговорил какой-то абракадабры!

Яшка, сидящий справа от Милы, грустно вздохнул. Он, наверное, разобрал слова Ромкиного заклинания, и ему очень хотелось, чтоб шишка превратилась в ступу, а тем более в новенького «Гарцующего шершня». Уж по поводу этой ступы профессор Ледович не стала бы говорить, что за пять минут она даже не взлетит. «Гарцующий шершень» был великолепен. Мила сама видела его в витрине магазина, когда они шли на Распределение Наследников. Яшка пошевелил палочкой шишку, как будто ожидал, что она проснется и вспомнит, что волшебная. Ромка с Белкой продолжали спорить, и Мила решила пока доесть свой кусок желейного торта. Она отломила кусочек ложкой и услышала, как Яшка опять вздохнул. Продолжая тыкать палочкой в шишку, он удрученно пробормотал:

— Абракадабра…

Мила не успела донести ложку до рта, как шишка затрещала. Белка с Ромкой перестали спорить, а Яшка испуганно одернул руку с волшебной палочкой.

И тут раздался взрыв, шишка заискрилась, и во все стороны полетели чешуйки.

— Ой, мама! — воскликнула Белка, когда чешуйки посыпались ей на голову. Белка отчаянно замахала руками.

В полсекунды засыпало весь стол, содержимое тарелок, кубков и желейный торт Милы. Чешуек было больше, чем самой шишки, и к тому же искры, разлетаясь, создавали настоящий фейерверк.

Но наконец все прекратилось. Белка перестала махать руками.

— Уф-ф-ф, — шумно и с явным облегчением выдохнул Мишка Мокронос.

Вытаскивая из волос чешуйки, Мила отодвинула от себя блюдце с тортом и сказала:

— Кажется, они все-таки волшебные.

— Н-н-да, — промычала Белка, — скажите спасибо, что нас не вымели отсюда метлой, как бедного Мамонта.

Все подняли друг на друга глаза и, вынимая чешуйки шишки кто из ушей, кто из-за пазухи, засмеялись.

После обеда они втроем, Белка, Ромка и Мила, пошли в парк Думгрота. Яшка и Мишка Мокронос решили отправиться в Львиный зев, а Ромке не терпелось побывать в парке. Все время, что они шли к воротам, ведущим во владения, примыкающие к замку, он вспоминал, что рассказывал об этом парке его прадед.

— Здесь стоят статуи всех тридцати трех богатырей и даже самого Черномора, — сказал он в тот момент, когда они вышли на узкую асфальтированную дорожку парка.

Мила оглянулась по сторонам. Она пока еще не видела ничего волшебного, кроме статуй симпатичных кучерявых купидончиков, застывших с нацеленными в воздух стрелами. Но зато видела, что все здесь очень красиво: высокие деревья, с толстыми, темными стволами — они казались очень старыми; диковинные цветы всевозможных причудливых форм, некоторые из них дотягивались им до пояса.

Первая, действительно волшебная статуя, которую они увидели, была статуя старой ведьмы, с единственным торчащим изо рта зубом и повязанным платком на голове. Она сидела в ступе и держала под мышкой помело.

— Это же Баба-Яга! — воскликнула Белка, а Баба-Яга в ответ на это причмокнула беззубым ртом.

— А этот фонтан называется «Борисфенская утопленница», — сказала Мила, читая надпись на арке, под которой и находился небольшой, круглый фонтан. В центре фонтана, полулежа, пристроилась статуя русалки с кувшином.

Когда они подошли ближе, русалка вдруг подмигнула Ромке и заулыбалась. Ромка в ужасе выпучил на нее глаза и поспешно отвернулся.

— Кажется, ты ей понравился, — сказала Белка.

— Ничего подобного, — ответил Ромка, и лицо у него при этом было хмурое. Пожалуй, к его удивлению примешивалось и другое чувство — что-то вроде неловкости.

— Где-то там дальше должна быть Летающая беседка, — сказала Белка. — Мне про нее Берти рассказывал. Пошли?

Мила с Ромкой кивнули и вслед за Белкой отправились искать Летающую беседку. По пути они встретили Горангеля. Мила сначала обрадовалась, но вдруг заметила, что он не один. Рядом с ним была высокая девушка, наверное, его сверстница, с длинными и блестящими белыми волосами. По цвету они были очень похожи на волосы Горангеля, и Мила в который раз с неприязнью подумала о своей рыжей копне и почувствовала, что завидует этой девушке.

Они оба — Горангель и его спутница — были в одеждах малахитового цвета с вышитыми на груди резвящимися единорогами.

— Привет, подшефные! — поздоровался Горангель, поравнявшись с ними. — Как первый учебный день?

— Хорошо, — ответила Белка.

Горангель повернулся к своей подруге и сказал:

— Познакомьтесь — это Лидия. Она тоже из белорогих. А это мои подшефные из Львиного зева.

— Привет! — хором сказали Белка с Ромкой, а Мила почему-то промолчала.

Горангель заулыбался и его подруга тоже. Мила и сама бы улыбнулась — настолько забавно прозвучали голоса ее друзей в унисон, — если бы у нее, непонятно по какой причине, не упало настроение.

— Вы, наверное, идете к Летающей беседке? — спросил Горангель.

— Да.

— Тогда поторопитесь. Я видел, как двое ребят ждали, когда мы ее освободим. Мне кажется, они и сейчас неподалеку.

— Тогда мы пойдем, — забеспокоилась Белка.

— И не забудьте о «Часе точного попадания», — сказал Горангель.

В этот раз они переспросили уже в три голоса:

— О чем?!

Горангель и его подруга опять обменялись улыбками. А Мила почему-то подумала, что Лидия ей совсем не понравилась.

— Вы наверняка видели в парке статуи кудрявых купидонов со стрелами? — спросил он.

Друзья закивали головами.

— Да, видели.

— С двух до трех часов, сразу после обеда, купидонам официально разрешено пользоваться стрелами, — начал объяснять Горангель. — В обычное время им это запрещено, но тем не менее этим стрелкам необходимо практиковаться, поэтому им выделили специальное время, чтобы не потеряли сноровку.

Ромка почему-то посмотрел на статую «Борисфенской утопленницы», и лицо у него испуганно перекосилось. А Белка поинтересовалась:

— А что будет, если попадут?

— А-а-а, — задумчиво протянул Горангель и, улыбнувшись, ответил: — Вполне возможна легкая эйфория в течение нескольких часов. Они стреляют почти вхолостую — настоящих стрел Амура им не выдают. Но и те, что есть, могут заставить на время влюбиться в первого, кто попадется на глаза.

Ромка опять покосился на русалку, а потом взволнованно спросил:

— А сколько сейчас времени?

Горангель протянул руку и указал на большие часы на стене башни Геродота. Они показывали половину второго.

— Ну, мы пошли, — сказал Ромка.

— Удачного полета! — пожелал Горангель и, помахав им рукой, ушел вместе со своей подругой.

Когда они, наконец, увидели Летающую беседку — мраморную, с резными колоннами, то сразу поняли, о каких парнях говорил Горангель. Возле беседки Мила увидела Берти, а с ним еще одного парня.

— Эй! — крикнул Берти, который уже стоял внутри и держался за мраморную колонну. — Сестрица, Рудик и Лапшин — вот это встреча! Скажите спасибо, детки, что мы не улетели без вас. Милости прошу к нашему шалашу.

Пока Берти рассыпался в знании пословиц и поговорок, Мила рассматривала его друга. Это был высокий парень — немного уступающий по росту Берти, — смуглый, с темными, по-восточному раскосыми глазами и с длинными, до плеч, черными волосами, падающими на глаза.

Мила зашла в беседку последняя. Только она ступила обеими ногами на мраморный пол, как беседка плавно взмыла в воздух. Настолько плавно, что этого можно было бы даже не почувствовать. Мила подошла к перилам и посмотрела вниз. Беседка медленно поднималась в небо, открывая взгляду вид на парк и замок. Среди листвы Мила увидела приближающихся к воротам Думгрота Горангеля и Лидию. Борисфенская утопленница, следя за полетом беседки, махала им рукой и, повернув голову, в шаге от себя Мила увидела недовольное лицо Ромки. Она не смогла сдержать улыбки, глядя на него. Заметив это, Ромка сначала погрозил ей кулаком, а потом тоже улыбнулся.

— Даже не думай об этом, — еле слышно предупредил он, и Мила тихо засмеялась.

— Знакомься, Тимур, — сказал Берти, обращаясь к своему другу, — это Рудик. Я ее уважаю. Хоть и мала ростом, — заявил он, приглядываясь к Миле, как будто хотел на всякий случай разглядеть ее еще раз, и, удовлетворенно кивнув, подытожил: — Но человек что надо.

— Тимур, — без особой нужды представился парень, потому что благодаря Берти его имя уже все знали.

— Я, вообще-то, тоже из Львиного зева, просто еще не встречались, — пояснил он.

— А еще он мой лучший друг, — так гордо заявил Берти, что всем сразу захотелось в это поверить.

— Следующий субъект — Роман Лапшин, — отрекомендовал средний Векша. — Тоже вроде парень ничего, — и под конец, повернувшись к Белке, тяжко вздохнул и коротко сообщил: — Это сестрица. Подает надежды.

Мила посмотрела вниз и заметила, что они пролетают над городом, мимо Менгира. Верхние этажи по-прежнему были скрыты густым ватным потолком облака, сквозь который ничего нельзя было разглядеть.

— А как беседка знает, куда лететь? — спросила Мила.

— Да она всегда одинаково летает, — махнул рукой Берти. — Она же не сама по себе летит, а под влиянием заклинания. Когда накладывали на нее чары, задали ей определенный маршрут. Вот она его отработает и вернется на место, так что дольше, чем положено, не полетаешь, — Берти фыркнул и добавил: — Порядок…

Судя по интонации старшего брата Белки, было понятно, что он не очень высокого мнения о порядке.

— Вы бы лучше в «Слепую курицу» сходили, — посоветовал Тимур и усмехнулся: — Помнишь, Берти, как мы в прошлом году туристов развели?

— Это когда они ни за что не хотели верить, что мы выпьем на двоих ведро «Глазуньи» и рискнули поспорить с нами на пригоршню золотых? — оживился Берти.

— Ну да! — начиная покатываться со смеху, подтвердил Тимур.

— Вот умора была! — тоже захохотал Берти.

— И куча золотых троллей в кармане! — добавил Тимур, хватаясь за живот. — Этим чудакам и невдомек, что мы этой «Глазуньей» ведрами каждый день упиваемся. Они только от одного ее вида сознание теряют.

Мила, улыбнувшись заразительному смеху Берти и Тимура, посмотрела на Белку. Но у той лицо было не очень доброжелательным.

— О чем это они? — спросил Ромка.

— Даже знать не хочу! — недовольно проворчала Белка.

Оставив хохот одного Векши и ворчание другой, Мила наклонилась над мраморными перилами беседки. В этот момент они летели, наверное, на самой высокой точке по маршруту, и сердце Милы радостно забилось от увиденного. Замок Думгрот на холме, Троллинбург чуть ниже в долине, башенки Львиного зева, Главная площадь, до отказа заполненная людьми, — все это показалось ей настолько красивым и великолепным, что Мила подумала: это самое замечательное и неповторимое место на Земле. Она никогда не летала на самолетах, но была уверена, что лучше того, что можно увидеть из Летающей беседки, ничего на свете не существует.

Глава 8

«Конская голова» и «Слепая курица»

Шла первая неделя занятий. Чаще всего по расписанию у меченосцев были уроки антропософии, которую преподавала их декан — профессор Ледович (Мила заметила, что между собой меченосцы всегда называли ее только по имени — Альбина).

На уроках антропософии они узнали, что заклинания бывают трех видов: бытовые, служебные и заклинания стихий. Некоторые были простые, такие как «Свет» или «Погасни». Но были и сложные, по крайней мере никто из меченосцев таких слов прежде не слышал: «Апертус», «Тенебрас», «Аннексио», «Коллапсо» и другие.

Одни открывали все, что заперто. Другие нагоняли кромешную тьму. Третьи заставляли разные предметы по приказу лететь прямо в руки. А четвертые взрывали все, что угодно: от тюбиков с зубной пастой до громадных арбузов Ориона.

Оказалось, что куратор, которым у меченосцев был Горангель, нужен был не только для того чтоб в первый день привести их в школу. Задачей Горангеля было познакомить меченосцев с тем, как живут белорогие. И однажды, вместо того чтобы идти в класс на урок, меченосцы спустились с Думгротского холма вслед за Горангелем по старой каменной лестнице с шаткими деревянными перилами к усадьбе белорогих.

«Конская голова» была большой деревянной одноэтажной усадьбой. А так как людей в ней обитало много, то эта усадьба простиралась до самого подножия гор в одну сторону и до невысокого подлеска в другую. Возле деревянных ворот усадьбы, сбитых из необтесанных бревен, застыли два белых гарцующих единорога. Точно такой же был и на гербе, на воротах усадьбы. Только на гербе был один единорог, а в скульптуре их было двое. Они были повернуты друг к другу лицом, и со стороны казалось, что они переговариваются при помощи взглядов. Когда Мила подошла поближе, то увидела, что оба единорога деревянные, просто покрашены белой краской. Кто-то очень постарался, вырезая из дерева этих чудесных животных.

Подул ветер, и бело-зеленый флаг над парадным входом усадьбы затрепетал, напоминая хлопающую крыльями большую птицу, взмывающую в небо.

Следуя за Горангелем, они прошли мимо огородов: длинных грядок с великолепными громадинами-арбузами и оранжево-желтыми дынями. Потом потянулась длинная цепь амбаров, сараев и разных личных пристроек. Возле одной кем-то аккуратно была уложена поленница, а рядом валялись большие топоры и неубранная гора отрубленных сучьев.

Не доходя до псарен и конюшен, они встретили Ориона. Старик сегодня был одет в серые мешковатые штаны и серую рубаху, подпоясанную все тем же зеленым поясом. Услышав от Горангеля, что он ведет ребят к псарням, Орион загадочно произнес: «Ах, к псарням!» — и решил к ним присоединиться.

— Здесь мы все и живем, — сказал Орион, шагая впереди всех. — Мои белорогие и я.

— Профессор, — обратился к старику Мишка Мокронос, — а вы сами где учились?

— Сам-то? — повторил Орион и ответил, окая на каждом слове: — Само собой, в Белом роге. Я вообще здешний. И отец, и дед, и я, понятное дело, — все в Плутихе выросли. Я эти места как свои пять пальцев знаю. Лучше меня, если надо, проводника не найдешь. Но вам одним дальше Троллинбурга ходить не положено.

— Нам это уже говорили, — капризным тоном сказала Алюмина.

Орион искоса глянул в ее сторону, но промолчал.

* * *

— Когда имеешь дело с драконовыми псами, нужно зарубить себе на носу две вещи, — говорил Орион, когда они стояли у неуклюжего строения с маленькими окнами высоко под потолком и квадратным отверстием внизу двери. — Во-первых, драконовы псы ни под каким видом не выносят лягушек, жаб и других болотных тварей. У них на это дело аллергия. Ригель не исключение.

— А кто это — Ригель? — спросил Мишка, шаря взглядом по округе. — Вы нам покажете?

— Неймется, смотрю, — качнул головой Орион и подошел к псарне. — Ну что ж, знакомьтесь.

Он толкнул дверь, и все застыли в ожидании.

— Ригель! — позвал Орион громким басом.

Сначала ничего не происходило. Все неотрывно смотрели на темный прямоугольник, ведущий в псарню, боясь пропустить тот момент, когда появится Ригель. Когда что-то шевельнулось за дверью, все взволнованно зашептались.

— Хорошая девочка, — подбадривал Орион. — Выходи. Не бойся.

В этот момент в проеме двери показалась огромная лохматая морда. Сонные влажные глаза, вываленный наружу язык синего цвета и сильные, мощные лапы — Ригель была просто огромной для собаки и выглядела угрожающе.

— Собака… — разочарованно выдохнул Мишка и вдруг осекся, широко округлив глаза.

Псина сделала шаг, потом еще один и все увидели, что по земле вслед за ней волочится толстый, извилистый хвост с похожим на наконечник стрелы уплотнением на конце. Это был самый настоящий хвост дракона, как и задние лапы: громадные, длиннопалые и перепончатые, с устрашающими на вид когтями.

Ригель сделала еще несколько шагов, переваливаясь задней частью тела из стороны в сторону, так как драконьи лапы почему-то ступали очень криво. Когда она повернулась назад к стоящему позади нее Ориону и подняла на него глаза в ожидании, все увидели, что лохматой была только голова. Дальше шерсть равномерно редела и плавно переходила в чешуйчатую зеленовато-бурую драконью кожу.

— Не хватает только драконьих крыльев, — с восхищением пялясь на Ригель, сказал Ромка.

— О нет! — отозвался Орион. — Эта порода рождается без крыльев. Вот в Греции, да, там крылатых выращивают. Но нам они ни к чему. Бывают порой опасны. Характер слишком самостоятельный.

Он наклонился к Ригель и любовно почесал ее за ухом. Та от удовольствия вытянула морду.

— А эти твари добрые, — елейным голосом протянул Орион, распрямляя спину. — Самые дружелюбные из всех волшебных тварей. И до чего же привязчивы!

Мила заметила, что Ригель начала как-то странно дышать, щуря глаза и сопя носом.

— К людям всей душой, не то, что другие существа, — продолжал Орион. — Грифоны, к примеру, людей не любят и к себе так просто не подпускают. Могут при случае за волосы схватить и оставить плешь на голове. А эти всегда со щенячьей радостью к человеку, все-таки одна половина у них собачья.

Белка поежилась, видимо, живописно вообразив, как после встречи с грифоном остается без скальпа, а Ригель тем временем все хаотичнее вдыхала в себя воздух.

— Что это с ней? — спросил Ромка, заметив странное поведение драконовой собаки.

В этот момент замолчал и Орион, с удивлением глядя на Ригель.

— Странно… — сказал он, нахмурив брови, и, обернувшись к ребятам, спросил: — Никто тут ненароком не прихватил с собой какую-нибудь жабу?

Ригель в этот момент задышала так шумно и лихорадочно, что никто не успел ответить. Ромка осторожно шагнул назад, а Белка запрыгнула за спину Яшки Бермана, у которого коленки вдруг начали отбивать дробь кастаньет.

Глядя на страданья Ригель, Мила вдруг прозрела. Алюмина! Ведь она свою Пипу везде за собой таскает!

Только Мила хотела это сказать, как Ригель с клокочущим стоном втянула в себя большой глоток воздуха и, сморщившись, отчаянно чихнула. И в то же мгновение от собственного толчка оторвалась от земли, и, отлетев пулей метра на два назад, угодила прямо в усеянный колючками куст терновника.

Через секунду из колючих зарослей послышалось тихое, жалобное поскуливание.

Алюмина и стоящие рядом с ней Анжела с Кристиной засмеялись. Последние две сквозь смех неуверенно поглядывали на терновые заросли, а Алюмина хохотала что есть мочи.

— Ей же больно! — сочувственно воскликнула Белка, переведя взгляд с кустов, где стонала Ригель, на Алюмину, и из жалостливого он сразу сделался хмурым.

— А эти ржут! — сквозь зубы процедил Ромка.

— Лучше бы они этого не делали, — качая головой, заметил Горангель.

— Ригель! — ринулся на помощь Орион, на ходу сокрушаясь: — Вот чешуя садовая!

Вдруг повизгивание прекратилось, и терновник подозрительно зашуршал. В следующее мгновение из куста молнией выпрыгнула Ригель и, приняв боевую стойку, осклабилась, рыча в сторону своих насмешников. Ее драконий хвост яростно метался по земле из стороны в сторону, поднимая клубы пыли.

Алюмина громко завизжала, пятясь назад.

Ригель отреагировала мгновенно. Она прыгнула вперед и так оглушительно гавкнула, что в горах, у подножия которых находилась усадьба, отозвалось эхо.

Алюмина взвизгнула и, покачнувшись, упала на свой толстый зад, так что Пипа Суринамская выскочила из ее рук и отлетела в сторону, шмякнувшись на голову Яшке. Он ойкнул от неожиданности, но чудом поймал жабу, не дав ей упасть на землю.

Ригель продолжала наступать на Алюмину, рыча все воинственнее и обнажив острые клыки. Анжела с Кристиной с перекошенными от страха лицами кинулись от нее врассыпную, оставив Алюмину один на один с Ригель. У Милы в голове промелькнула странная мысль, что из троих насмешниц Ригель почему-то сосредоточилась на Алюмине.

— Ригель! — громко выкрикнул Орион, когда расстояние между драконовой собакой и Алюминой опасно сократилось, и скомандовал: — К ноге!

Псина издала короткий, как будто предупреждающий рык, вытягивая морду к Алюмине, а потом с видимой неохотой, пофыркивая и неуклюже перебирая задними лапами, затрусила к Ориону.

— Ты что это вытворяешь, чешуя твоя бедовая! — прикрикнул он на псину, а та безо всякого чувства вины улеглась у него в ногах, вывалив синий язык из пасти и тяжело дыша.

— Поднимите ее, — сказал Орион, кивая в сторону Алюмины. — Нечего здесь рассиживаться.

Анжела с Кристиной помогли подняться трясущейся от страха Алюмине. Клыки драконовой собаки, наверное, показались ей не слишком забавными.

— Возвращаемся к тому, что я говорил, — хмуро сказал Орион, и было заметно, что его благожелательное настроение испортилось. Окая с еще большим ударением, он продолжил: — Остановились мы на том, что есть две вещи, которые не терпят драконовы псы. Во-первых, как я уже сказал, — он покосился на Пипу Суринамскую, которую Яшка как раз в этот момент возвращал Алюмине, — никаких жаб чтобы я больше на моей территории не видел. Здесь животных, птичек и даже цветочки показываю я и такие, какие посчитаю нужным. А во-вторых, драконовы псы не переносят, когда над ними смеются. Ни на что другое они не обижаются. Но когда над ними потешаются, становятся сами не свои.

Орион обвел взглядом притихших ребят и кивком головы подытожил:

— Одним словом, если голова для вас непосильная ноша, можете смело хохотать над драконовой собакой. И тогда ваш котелок на плечах совершенно перестанет вас донимать.

Ригель глухо гавкнула, почти не раскрыв пасти, как будто соглашаясь со словами Ориона.

Разгневанный не на шутку Орион сказал, что ему пора идти и, прихватив с собой Алюмину с жабой, оставил ребят на Горангеля. Более доброжелательный Горангель разрешил всем желающим приблизиться к Ригель и почесать ее за мохнатыми ушами. Мила очень удивилась, когда узнала, что Ригель, как и все драконовые собаки, больше всего любит обычное овсяное печенье, которое каждый день за завтраком было на столе у меченосцев. К слову, почти все, кроме Яшки Бермана, это печенье есть отказывались и чаще всего его скармливали всеядному Полиглоту. Мила решила, что нужно будет обязательно принести печенье Ригель и угостить ее.

* * *

Кроме антропософии и походов в «Конскую голову», конечно же, были и другие занятия, например магические музыкальные инструменты. Ромка, увидев в расписании этот предмет в первый раз, заявил, что лучше скормит себя на завтрак Полиглоту вместо овсяного печенья, чем будет слушать музыку. А Белка, наоборот, проявила интерес, сказав, что просто обожает музыку.

Кабинет магических инструментов очень напоминал театр. Парты поднимались амфитеатром по кругу, а внизу было что-то вроде полукруглой сцены, с одной стороны которой колыхался занавес с расхаживающими на нем трубадурами и миннезингерами. Посредине этой сцены стоял разукрашенный яркими картинами клавесин. А на крышке клавесина сидела птица с удивительным хвостом, похожим на диковинный музыкальный инструмент. Сначала Мила решила, что это павлин, но, присмотревшись внимательнее, почему-то засомневалась.

Рассаживаясь кто куда, ребята показывали пальцами на птицу и спрашивали друг друга, что она здесь делает. И пока ученики по двое и по трое заходили в класс, птица с музыкальным хвостом что-то сосредоточенно пела. Хотя пение это было странное: она и шептала, и говорила, и посмеивалась, и издавала звуки, похожие на топот десяти пар ног шаркающих по лестнице учеников.

— Она что, передразнивает нас всех? — хмуро спросил Ромка, усаживаясь рядом с Милой справа.

— А по-моему, очень красивые звуки, — сказала Белка, устраиваясь с левой стороны. — Так необычно.

Когда все меченосцы собрались, птица спрыгнула с крышки клавесина на клавиши, потом с клавиш на стул, а оттуда на пол и, покачивая чудо-хвостом при ходьбе, скрылась за занавесом, ничуть не потревожив живущих на нем музыкантов. Через пять секунд, не больше, из-за занавеса вышел профессор Лирохвост. Сегодня он был одет не так празднично, как в день Пира, но все же очень элегантно: весь отутюженный и открахмаленный. А волосы его сейчас были приглажены и собраны сзади в короткий хвост.

— Разумеется, мы с вами уже знакомы, — сказал он, улыбаясь и опираясь одной рукой на клавесин. — Но, если кто забыл, представлюсь — профессор Антуан Лирохвост, преподаватель магических инструментов и нотной грамоты.

— Он что, француз? — восхищенно зашептала Миле в левое ухо Белка, одарив профессора Лирохвоста влюбленным взглядом.

— Мы что, будем ноты учить? — яростно зашипел в правое Ромка. — Мне этого и в обычной школе хватило по самое горло.

— Я думаю, все вы достаточно слышали о волшебных дудочках, обладающих гипнотической силой; об усыпляющих арфах; скрипках, заставляющих пускаться в пляс; барабанах, собирающих не один строй марширующих ног и так далее, и так далее…

Некоторые в классе согласно загудели.

— Все это и много других восхитительных музыкальных инструментов, обладающих чудесными колдовскими свойствами, является самым прекрасным, самым утонченным и изысканным из всего волшебного, что существует в мире. Музыка — сама по себе волшебство, но волшебная музыка — это чистейшее волшебство. Тот, кто сможет проникнуться миром музыки, одновременно научится тонкому восприятию окружающего нас мира.

Голос профессора подрагивал от торжественности, а вид у него был такой, словно он собирался воспарить к потолку: он почему-то смотрел не на ребят, а куда-то вверх.

— Чего не люблю, — ворчливо пробормотал Ромка, — так это музыки.

— Нам с вами, — с вдохновением продолжал профессор Лирохвост, — предстоит не только научиться владеть музыкальными инструментами, но и узнать, как противостоять их чарам. С чего мы, пожалуй, и начнем. И для этого нам нужно освоить заклинание «Отключение музыкального слуха».

Профессор Лирохвост вынул волшебную палочку из футляра, который очень напомнил Миле футляр Белки, и произнес:

— Сначала следим за тем, как это делаю я, потом повторяем. Итак… Подносим палочку к левому уху… Только, пожалуйста, к левому. Отправите заклинание в правое ухо — будет звенеть в ушах пожизненно. Очень трудно расколдовать.

Профессор неуверенно обвел взглядом амфитеатр, и его рука с палочкой безвольно упала; на лице отразилось глубокое потрясение.

— Прошу вас, поднимите все левую руку, будьте так любезны, развейте мои сомнения.

Мила на мгновение задумалась и подняла левую руку. Однако профессор почему-то выглядел очень удрученным. Обернувшись по сторонам, Мила поняла, что на это у него были серьезные причины: примерно полкласса подняли вместо левой правую руку.

Нервно перебирая в пальцах палочку, профессор огорченно выговорил:

— Так… Это очень осложняет дело…

Он лихорадочно переводил взгляд с правых поднятых рук на левые и наконец остановился.

— А! Вот вы! — воскликнул он и Мила с Белкой, переглянувшись, одновременно поняли, что профессор обращается к Белке. — Да-да — вы! Как ваше имя?

— Беляна Векша, — зардевшись, ответила Белка.

— Ах! Да-да, я вас помню! Как же, как же… На Распределении… — торопливо заговорил профессор Лирохвост. — Это ведь вас лев напугал так, что вы упали, бедняжка?

Кое-кто в классе, включая Ромку, припомнив этот инцидент, захихикали. Но Белка почему-то не обратила на это ровно никакого внимания. Она была безмерно счастлива оттого, что профессор Лирохвост ее запомнил. Наверное, он произвел на нее впечатление еще в тот день, когда галантно не дал ей упасть с лестницы.

— Обратите, пожалуйста, внимание на госпожу Векшу, — громко объявил профессор Лирохвост. — И делайте точно так же, как она. Заметьте, что рука, которая у нее поднята, — это левая.

Белка от гордости покраснела до кончиков ушей и вытянулась как струна, пытаясь оправдать оказанное ей доверие.

— Итак! — снова произнес профессор, направляя палочку в сторону своего левого уха. — Повторяем: Тимпанум Параакузия!..

После того как урок закончился, Белка еще долго не давала покоя ни Миле, ни Ромке, изливая на них свое восхищение профессором Лирохвостом. Она в буквальном смысле стала его самой верной почитательницей. В конце концов Ромка, не выдержав, пригрозил ей, что, если она не прекратит свои трели, он отправит Тимпанум Параакузия ей сразу в оба уха, и тогда она поймет смысл выражения «звенеть пожизненно». Белка была вынуждена замолчать.

* * *

В среду они втроем решили последовать совету Тимура и отправились в «Слепую курицу». Это было самое популярное в городе кафе, по крайней мере со слов Берти и Тимура, которые просиживали там часами каждый день, после занятий. Берти говорил, что там частенько можно поспорить с каким-нибудь волшебником, который в городе проездом. Чаще всего предметом спора становилась «Глазунья». А что это такое, Миле, Ромке и Белке предстояло узнать.

Кафе, как ни странно, они нашли без проблем, следуя маршруту, который им в двух словах описал Берти. Это было старенькое кирпичное здание, одноэтажное и кривое. Над аккуратно покрашенными горчичной краской дверями на вывеске красовалась надпись «Слепая курица», а по обеим сторонам двери, освещая вывеску, горели два больших желтых фонаря. Ромка открыл дверь, и они вошли в кафе. Не успели ребята переступить порог, как на них обрушилось целое полчище звуков. Кафе и его посетители жили очень насыщенной жизнью — говор стоял неимоверный, намного хуже, чем в первый день в «Перевернутой ступе» или в переполненном холле Думгрота.

Толстый мужчина с очками на лысеющей макушке и моноклем в правом глазу заливался громоподобным смехом. Два худых господина потягивали дым из кальяна, засунув в рот трубки. Прибор у них был один на двоих и наполнен он был чем-то ядовито-желтым, удивительно напоминающим лимонад, который яростно бурлил, как будто его кипятили.

— Куда это мы попали? — спросил Ромка, с интересом озираясь по сторонам.

Заметив за одним из столиков пепельно-русую голову Берти, Мила сказала:

— Кажется, все правильно.

— Это же Берти! — проследив за ее взглядом, воскликнула Белка. — А с ним Тимур.

В этот момент Берти тоже их заметил и, подзывая, помахал рукой.

Они сели за небольшой квадратный столик у стены.

— Ну что, други! Добро пожаловать в «Слепую курицу», — поприветствовал Берти и, подзывая официанта, добавил: — Сейчас будете проходить боевое крещение.

— Какое крещение? — занервничала Белка.

— Не дрейфь, сестрица, — доброжелательно усмехнулся Берти и сказал подошедшему официанту: — Три «Глазуньи», пожалуйста.

Официант, даже не удостоив их взглядом, поставил в блокноте три галочки и отошел.

— Что за «Глазунья»? Какой-нибудь гоголь-моголь? — спросил Ромка. — И почему он заказ не записал?

— Глазунья здесь — самый популярный напиток, — ответил Тимур, хлебая что-то из деревянного стакана. — Они его никогда не записывают.

В разношерстной гамме звуков Мила разобрала ритмичное, глухо шлепающее постукивание. Она повернулась к стене и посмотрела вверх. На длинном узком холсте, написанном маслом, стремительно мчалась белая курица, покачивая на бегу розовым гребешком.

Бумс! Раздался тупой удар, когда курица с разгона впечаталась гребешком в край полотна. Она медленно сползла по краю рамки, несколько мгновений полежала, потом опять поднялась и как угорелая бросилась в обратную сторону.

Мила проследила за ней взглядом.

Бумс! Еще один удар и клюв застрял во внутренней стороне рамки. Курица задергала розовым гребешком, пытаясь освободиться.

— Что это с ней? — вслух спросила Мила.

Берти повернулся, посмотрел на полотно с сумасшедшей курицей и ответил:

— Так она же слепая! Ничего не видит, вот и бьется головой о стены. Ты что, не читала, что на вывеске написано?

В этот момент курица, уже освободив свой клюв, шлепала на бешеной скорости по полотну навстречу краю картины.

Бумс!

— Ой, какой ужас! — воскликнула Белка, с непритворной жалостью глядя на курицу.

Подошел официант и поставил на стол заказ. Мила, Ромка и Белка разобрали деревянные кружки.

— Фу-у-у! — кисло протянула Белка, заглядывая в свою кружку.

Мила тоже посмотрела в свою и мгновенно согласилась с этим «фу-у-у»: на белой пенистой жидкости она увидела несколько моргающих глаз, глядящих на нее из деревянной емкости. Ей даже показалось, что они разглядывают ее с интересом.

— Я это пить не буду, — заявила Белка, отодвигая свой заказ в сторону и брезгливо морщась.

— Ну и зря, — сказал Берти, с невозмутимым видом отпивая глоток из своей кружки, и Мила поняла, что у него там то же самое.

— Это, наверное, не настоящие глаза, — хмыкнул Ромка, беззаботно усмехаясь, — просто иллюзия, колдовство, — он деловито закивал. — Значит, так: заколдовали пузыри… э-э-э… м-м-м… вот и кажется, что там глаза моргают.

Он смело отхлебнул из кружки, а Берти с Тимуром быстро переглянулись и в ожидании уставились на Ромку, не скрывая широких улыбок.

Мила держала свою порцию в руках, но пить не решалась. Она посмотрела на Ромку, когда тот опускал кружку. Лицо у него было сморщенное. Он клацнул зубами, и во рту у него что-то лопнуло.

— Глаза циклопов-головастиков с болот Черной Пади, — объявил Берти, усмехаясь. Он вскинул вверх кружку и кивнул Ромке: — Приятного аппетита!

Ромкины глаза поползли на лоб. Он весь пожелтел и одним махом глотнул содержимое рта. С перекошенной физиономией он поставил свою кружку на стол и с видом человека, еле сдерживающего рвотные потуги, приглушенным голосом сказал:

— С-спа-с-сибо.

Берти с Тимуром дружно рассмеялись, вливаясь хохотом в общий гомон, и, подняв руки, хлопнули друг друга по ладоням.

— Ну вот, — сквозь смех выговорил Берти, хватаясь за живот, — один боевое крещение прошел.

— А что это за Черная Падь? — спросила Мила, когда они перестали смеяться.

— О-о-о! Легендарное место… — протянул Берти.

— Да ладно! — скептически махнул рукой Тимур. — Сказки все это.

— Нет, друг, ты не прав, — назидательно покачал головой Берти.

Ромка, Мила и Белка переглянулись между собой.

— Вы о чем? — спросила Мила.

— Какие сказки? — ожил Ромка, к которому постепенно возвращался здоровый цвет лица.

— Говорят, — таинственно прошептал Берти, — на болотах Черной Пади живет монстр. По слухам, лет ему не меньше тысячи, а людей он слопал раза в два больше…

— Не заливай! — усмехнулся Тимур. — Все монстры давным-давно вымерли, как динозавры.

Берти в запале открыл рот, чтобы возразить.

— Боюсь, что не вымерли, — сказал кто-то возле них. Берти медленно закрыл рот.

Хрипловатый и сухой голос принадлежал одноногому человеку с костылем, стоящему возле их столика. У него была острая бородка и седоватая взлохмаченная шевелюра, а на груди беленькая табличка с надписью: «Одноногий Шинкарь — хозяин заведения». Цепкий взгляд из-под бровей оглядел ребят всех по очереди и остановился на Тимуре.

— Чер-Мерсское чудище существует. Твой друг верно говорит: Черная Падь — опасное место. На южных болотах — где вылавливают циклопов — спокойно, но на северных… Есть, правда, смельчаки, которые и там побывали, но, — Шинкарь выразительно качнул головой, — мало кто возвращался.

— А откуда он там взялся, этот монстр? — спросил недоверчивый Тимур.

— О-о-о! — протянул Шинкарь, поднимая поочередно их чашки и протирая стол мокрой тряпкой; когда он закончил, выпрямился и таинственно добавил: — Вы должны знать эту историю.

История, которую рассказал одноногий шинкарь

Во времена Трех Чародеев появился в этих землях черный колдун. Обманом и злыми чарами заманивал он в свой замок селян. Никто из тех, что ушли за ним, поддавшись на обманчивые речи и щедрые посулы, не возвращался. Страх одолевал людей и пошла молва, что собирает чернокнижник войско из живых мертвецов, которые подчинились его злой воле.

Чародеи, которые возложили на себя заботу об этом крае, ополчились на колдуна. Но был у чернокнижника защитник — дракон, рожденный в недрах пещер, где кипит и разливается огненная лава. Напал дракон на деревню Плутиху, как велел ему колдун, поскольку знал он, что живут там те, кто первыми встанут на борьбу с ним.

Чародеи, собрав все свои силы, двинулись на подмогу. Войско славных витязей вел Славянин. Древиш с самой высокой башни Замка Чародеев поражал дракона громом и молниями, а Тавр созвал на помощь зверей и птиц: быстрокрылых орлов и могучих медведей, чтоб преследовали они дракона и на земле и на небе. Общими усилиями загнали они порождение пены огненной в глубь леса к озеру Серебряной Зыби. Там бы ему и пропасть, но черная сила колдуна спасла дракона. Скрылся он под гладью озера, и услышали воины Славянина его жуткий рев из глубины. В тот же миг озеро превратилось в гиблое болото.

Теперь уж забыто озеро Серебряной Зыби, потому как с тех самых пор никто не называет это место иначе как Черная Падь. А дракон живет там и по сей день.

— Сколько лет этой истории? — пренебрежительно спросил Тимур, когда Шинкарь замолчал. — Давно уже пора придумать что-нибудь посвежее.

Хозяин озадаченно наклонил голову и почесал макушку.

— Посвежее-то оно, конечно, можно, — пожал плечами он. — Но дракон Черной Пади никуда от этого не денется. Что есть, то есть.

— Дракон! — кичливо фыркнул Тимур. — Какой дракон!? Это же сказка!

Хозяин, приподняв брови, окинул Тимура многозначительным взглядом и, словно обращаясь к самому себе, проговорил:

— Надо было ему об этом сказать, когда он мне ногу отхватил. Может, я бы его развеселил, так он бы меня и есть передумал. Гляди, расщедрился бы и ногу назад вернул.

Тут хозяина позвал кто-то из посетителей, и, коротко извинившись, он закостылял в другой конец зала. А пятеро ребят с открытыми ртами смотрели ему вслед.

Спустя две минуты между Берти и Тимуром разгорелся жаркий спор. Тимур ни за что не хотел поверить в правдивость слов Шинкаря, а у Берти, наоборот, никаких сомнений не было. Мила же, глядя на тяжко передвигающегося между столиков одноногого хозяина «Слепой курицы», подумала, что лучше где-то в безопасном месте спорить о Чер-Мерсском чудовище, чем встретить его наяву.

— А по-моему, он все-таки заливает, что ему ногу оторвало водяное чудовище, — недоверчиво упорствовал Тимур спустя полчаса, выпивая уже третью «Глазунью».

— А я тебе говорю, что он не врет, — возражал Берти. — Про этого зверюгу многие знают. Говорю тебе, он есть.

Когда Мила, Ромка и Белка уходили, оставив полные чашки с моргающими глазками на столе, Тимур с Берти все еще спорили.

С каждым днем Мила все больше и больше узнавала о волшебном мире Троллинбурга, и он все больше и больше ей нравился. Даже истории о монстрах и чудовищах казались ей ужасно увлекательными, ведь ничего подобного она раньше не знала. И еще больше ей предстояло узнать. Так что Мила надеялась, что впереди ее ждет немало интересного и волшебного.

Глава 9

Замок над прудом

— Есть ли вопросы по домашнему заданию? — Альбина обвела взглядом класс — вопросов не было.

В кабинете антропософии стояла необычная тишина. Сегодня ребятам предстояло продемонстрировать, как они освоили заклинания воды. Первая неделя занятий не оценивалась, поэтому можно было не бояться схлопотать какую-нибудь неудовлетворительную оценку, но некоторые все равно волновались. Из подсобного помещения выплыл наполненный водой котел, а профессор опустила глаза в журнал. Все притихли.

— Берман! — огласила Альбина. — Начнем с вас. Прошу к доске.

Яшка встал из-за стола, вышел вперед и нерешительно остановился возле зависшего в воздухе котла.

— Помните ли вы заклинания воды, господин Берман? — спросила Альбина, обратив внимание на неуверенность Яшки.

Тот молча кивнул и поднял палочку над водой, бормоча что-то несвязное: наверное, припоминал нужные слова.

В этот момент дверь кабинета открылась и в класс заглянула девушка из Старшего Дума. Она одними губами произнесла слово «Владыка». Это означало, что Альбину вызывает к себе Велемир.

— Что ж, господин Берман, у вас есть время, чтобы потренироваться, пока я буду отсутствовать, — сказала Альбина и окинула аудиторию холодным взглядом: — На всякий случай, чтобы не было неприятностей, двери будут заперты. Так что не пытайтесь выйти.

Когда дверь за ней закрылась, двое в классе вздохнули с облегчением: конечно же, Берман, который, приподняв озадаченно брови, занес палочку над водой, готовясь тренироваться, и Белка.

— Не понимаю, зачем так переживать? — неодобрительно покачал головой Ромка, оглядываясь на Белку. — Ведь не оценивают же.

— Тебе легко говорить, — отозвалась Белка, — а у меня вода еще ни разу не забурлила.

— Может, тебя не вызовут, — пытаясь успокоить Белку, сказала Мила, не поворачивая головы. — Если кому и надо волноваться, то Берману. Ему уже точно не отвертеться.

Яшка в этот момент осторожно заглянул в котел, как будто проверял, нет ли там кого, чтобы не потревожить ненароком. Мила видела, как он бормочет: «Гидро, гидро, гидро…».

— Не понимаю, — удивлялся Ромка, по-прежнему обращаясь к Белке. — Как это у тебя ничего не получается? Ты же из первородных, с пеленок владеешь магическими силами, двое старших братьев-магов, опять-таки.

Мила зевнула, слушая Ромку и не переставая просто так, от нечего делать, пялиться на Яшку, который покружил над водой палочкой и произнес заклинание.

— При чем тут братья? — возмутилась Белка. — Это всегда индивидуально.

Ромка фыркнул, а Мила продолжала наблюдать, как вода в котле принялась бурлить, но как-то странно, как будто расходясь волнами от центра к краям котла. Мила задумчиво нахмурилась.

— А у тебя в детстве несчастных случаев на почве магии не было? — предположил Ромка. — Ничего тяжелое на голову не падало?

Мила почти его не слышала, потому что в этот момент с удивлением заметила, что вода бурлила явно не так, как положено: она выплескивалась на пол и вокруг Яшкиных ног образовалась небольшая лужа.

— Ромка… — позвала Мила, с подозрением глядя на котел.

— Ведь у меня же все выходит, — продолжал наставлять Белку Ромка, — а я вообще третьего поколения.

— Ромка! — снова позвала Мила, уже громче.

— Что? — наконец отозвался тот.

— Посмотри.

Ромка повернул голову в сторону Яшки.

— Что-то не так, — сказал он изменившимся голосом.

— Конечно не так, — согласилась Мила. — Яшка произнес не то заклинание. Должен был сказать «Гидро Эгидос», а сказал «Гидро Акрос».

— Но ведь это же заклинание Наводнения!!! — воскликнул Ромка, и в этот момент кабинет наполнил шум льющейся воды, потому что из котла хлынул настоящий водопад…

Впоследствии никто не мог объяснить, как могло так случиться, что прибывающая вода так быстро затопила кабинет. Но буквально в мгновение ока ее уровень поднялся так высоко, что, визжа и крича, все залезли на парты. Мила видела, как Яшка сначала кинулся к двери и попытался ее открыть, но, как и предупреждала Альбина, дверь была заперта. По колена в воде, Яшка с трудом добрался до ближайшего к нему стола Альбины и вскарабкался на него. Котел с водой уже не висел в воздухе, а лег на воду и поплыл вдоль класса, безнаказанно устраивая настоящий потоп. Очень скоро вода поднялась над партами, так что пришлось громоздить на столы стулья и забираться на них.

— Никто не хочет сбегать за лодкой? — крикнул Мишка Мокронос, как раз забираясь на второй стул.

— Ты имел в виду слетать!? — пыша яростью, крикнул ему в ответ Иларий Кроха, пытаясь сделать то же самое.

— Левитацию мы еще не проходили! — с паникой в голосе сказал Костя Мамонт, приподнимая штанины и отбрыкиваясь от подступающей к его ботинкам воды.

— Успокойтесь вы! — стараясь сохранять самообладание, воскликнул Ромка. — Сейчас придет Альбина и уберет отсюда воду.

Анжела Несмеян, съежившись на своем стуле и чуть не плача, простонала:

— Или пусть хотя бы уберут отсюда всех нас!

Иларий, взобравшись наконец на второй стул и теперь с большим трудом сохраняя равновесие, возмущенно воскликнул:

— Я возражаю! Почему это всех? — Он ткнул пальцем в сторону Яшки, стоящего на высоком дубовом столе Альбины уже по колена в воде. — Бермана пусть оставят!

Яшка, выжимающий в этот момент края своей накидки, виновато скукожился. Мила поглядела по сторонам, поднимая повыше свою накидку. Ее ноги тоже уже были в воде, хотя она и стояла на стуле. А котел, плавающий между рядами стоящих на стульях ребят, не прекращал бить фонтаном.

Мила увидела, как Ромка достает свою волшебную палочку.

— Что ты хочешь сделать? — спросила она.

Он с решительным видом кивнул в сторону противоположной стены класса.

— Нужно открыть окно.

Вытянув палочку к окну, Ромка громко выкрикнул:

— Апертус!

Окно оставалось закрытым, и Ромка отчаянно топнул ногой, забыв, что стоит в воде — во все стороны полетели брызги.

— Эх! Слишком далеко! — сокрушаясь, простонал он. — Заклинание не достает. Если б хотя бы на один ряд ближе!

Ромка посмотрел на ребят, извивающихся на своих стульях в надежде удержать равновесие. Кто-нибудь из тех, что были поближе к окнам, вполне могли бы выкрикнуть нужное заклинание и выпустить воду. Но в классе творилось что-то неимоверное: ребята продолжали кричать друг на друга, а больше всего на Яшку; многие просто визжали от испуга, например Анжела с Кристиной, да и Белка от них не отставала. Но громче всех верещала Алюмина. Ее ноги были в воде, и она уже не первый раз хваталась за второй стул, но это предприятие для нее было слишком опасным. Пирамида из двух стульев с легкостью выдерживала худенького Илария или Мишку, который хоть и был выше ростом, но благодаря отличной координации без труда удерживал равновесие, но Алюмине было явно на ней не удержаться. К тому же, чтобы удержаться, нужно было как минимум ухитриться взобраться на второй стул. С весом Алюмины — первая же попытка кончилась бы для нее плачевно.

Одним словом, обменявшись взглядами, Мила и Ромка поняли, что нужно срочно что-то придумывать, потому что только им каким-то чудом удавалось сохранять относительное спокойствие.

Пока Ромка делал упрямые попытки открыть окно с помощью заклинания «Апертус», Мила оглядывалась по сторонам. В кабинете обязательно должно быть что-нибудь…

От такого подарка Мила даже легонько подпрыгнула на стуле, чуть не свалившись в воду, но удержалась и крикнула Ромке:

— Ромка, смотри вверх!

Миниатюрная пиратская лодка по имени «Чокнутый Пью» с одноглазой головой пирата на носу преспокойно и вполне сухо висела все в том же положении, в котором ее увидела Мила, впервые войдя в кабинет. Конечно, это было не настоящее судно, и всем в него было не забраться. Да в этом и не было необходимости: вода прибывала, и даже самое большое судно не могло спасти их от этого потока. Но эта крошка вполне могла удержать на плаву одного человека. Остается только спустить ее на воду, проплыть по воде поближе к окну и отпереть его.

Придумано было не так уж глупо, даже Ромка согласился в этом с Милой, когда она знаками объяснила ему, что собирается сделать. «Чокнутый Пью» был подвешен к потолку с помощью тяжелой металлической цепи, которая в несколько оборотов была намотана на массивный крюк в стене, как раз напротив Милы. Нужно было только дотянуться.

— Я попробую добраться до крюка, — сказала Мила.

Ромка кивнул.

— Ты размотаешь цепь, — сказал он, — а я подхвачу лодку!

Мила протянула руку к стене, но дотянуться оказалось не так уж легко. Краем глаза она заметила, что Чокнутый Пью заметно оживился: словно бы в припадке сумасшествия он страшно скалил зубы и конвульсивно подмигивал единственным глазом.

Стараясь не обращать внимания на эти манипуляции, Мила опасливо покосилась вниз: вода уже затопила стул, на котором она стояла. Решив, что дальше будет только хуже, Мила осторожно стала на самый краешек стула и, закусив губу, потянулась к крюку.

Рука была уже близко, совсем близко… Ну же… еще чуть-чуть…

— Есть! — воскликнула Мила, ухватившись рукой за цепь.

Почти без усилий ей удалось размотать цепь на пару оборотов. Стул под ней опасно шатался, но «Чокнутый Пью», оторвавшись от потолка, спустился чуть ниже, а это неплохо сказывалось на поднятии духа.

Мила была уверена, что будь она чуть-чуть посмелее, дело бы пошло куда быстрее. Но ее очень сильно беспокоило, что она стоит на самом краю стула, и от неправильного распределения веса он в любое мгновение может перевернуться. Тогда Мила непременно окажется в воде. Хуже всего в этой ситуации было то, что Мила совсем не умела плавать.

Следующие несколько оборотов давались намного сложнее. Может быть, потому что Мила стояла в очень неудобном положении, а может потому, что извергающийся котел как назло плавал вокруг нее кругами, как будто чуял, что против него что-то затевают.

Пиратская лодка спускалась все ниже, а Ромка прыгал на стуле, чтоб до нее дотянуться.

— Еще немного и я смогу за нее ухватиться! — воскликнул Ромка, с трудом перекрикивая визг Алюмины, слезные вопли Анжелы с Кристиной и ругательства Мишки Мокроноса, который клялся, что в случае своего потопления будет приходить к Яшке Берману в кошмарных снах до конца его жизни.

Сделав отчаянное усилие, Мила отмотала цепь еще на один оборот.

— Я ее держу! — отозвался Ромка. — Можешь отпускать крюк!

И в этот момент к своему ужасу Мила поняла, что крюк выпустить не может: как только она его выпустит, тут же бухнется носом в воду. Почему-то эта мысль ей раньше не приходила в голову: сгибаться и разгибаться, как ванька-встанька, она действительно не умеет. Все что ей оставалось делать — это и дальше пребывать в таком подвешенном положении.

Оглянувшись, Мила увидела, что Ромка ухватился за борт «Чокнутого Пью» и потянул его на себя. В тот же момент оставшаяся цепь сползла с крюка и «Чокнутый Пью» лег на воду.

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Пиратское судно завертелось на месте как сумасшедшее. Все как один перестали орать друг на друга и уставились на лодку, вращающуюся по кругу. От поднимающейся волны во все стороны полетели брызги. Чокнутый Пью, бешено вращая целым глазом, клацнул челюстями так, что от золотых зубов полетели искры, и, не разбирая дороги, на полном ходу помчался к окну, заполненному ярко-голубым небом, смутно напоминающим бескрайний морской горизонт. Он слегка задел ошалевшего от ужаса Мишку Мокроноса, пронесся мимо визжащей Анжелы Несмеян и с криком «йо-хо-хо» разбил стекло в большом окне, резвым прыжком нырнув в Думгротский парк. Тяжелая, длинная цепь напоследок лязгнула о подоконник и исчезла.

— Мамочка! — воскликнула недалеко от Милы Белка. — Эта лодка сошла с ума! Она спятила!

Вслед за «Чокнутым Пью» из кабинета антропософии в Думгротский парк устремился целый водопад, за которым последовал такой отчаянный визг, что сразу стало понятно: его издает по меньшей мере десяток голосов. Судя по всему, под окнами были люди и сейчас им должно быть не очень сухо.

— Ух ты! Получилось! — воскликнул Ромка, когда из разбитого окна, как толстый фазан, выпорхнул фонтанирующий котел. — Все просто здорово!

— Нет, — поникшим голосом пробормотала Белка. — Не все здорово.

Мила и Ромка подняли головы и увидели стоящую в дверях Альбину. Подол ее платья был подмочен, а остатки воды вытекали через открытую дверь в коридоры замка. Счастливые улыбки сползли с их лиц.

По крайней мере одно обстоятельство, решила Мила, ее очень радует — наконец-то она могла слезть с этого дурацкого крюка…

Как они после узнали, «Чокнутый Пью» одно время был самой обычной лодкой и в качестве украшения плавал в Старом пруду Думгротского парка. Правда, потом он по непонятной причине свихнулся, начал мутить в пруду воду и выбрасываться, как рыба, на берег. Некоторые считали, что на борту «Чокнутого Пью» жили привидения и это именно они свели его с ума, а другие говорили, что в «Пью» случайно попала стрела одного из кудрявых купидончиков в «Час точного попадания», он влюбился в Борисфенскую утопленницу и хотел сбежать к ней из Старого пруда. После очередного выбрасывания на берег «Пью» для безопасности окружающих и своей собственной был подвешен к потолку в кабинете антропософии, где он и висел до сегодняшнего дня.

* * *

Все оставшиеся уроки в этот день отменили, а Альбина навела чары Испарения на парк, который был щедро залит водой из окна кабинета антропософии.

Мила, Ромка и Белка шли по парку, где над каждой лужей и над фонтанами стояли столбы пара. Так как воду в парк выпустили Мила с Ромкой, то именно им Альбина велела пройтись и посмотреть, правильно ли проходят испарения. Белка пошла вместе с ними, за компанию.

Совершенно не представляя себе, на что должны быть похожи «правильные испарения», они просто шагали по тропинкам и пялились по сторонам: мокрые, уставшие и злые.

— Берти страшно обрадовался из-за того, что уроки отменили, — сказала Белка.

— Хоть кому-то польза! — проворчал Ромка, выжимая края накидки. — Очень справедливо! Яшка натворил дел, а мы — расхлебывай. Ходи теперь тут, шлепай по лужам. Даже спасибо не сказали.

— Да ладно, чего ты? — взволнованно выдохнула Белка и сочувствующим тоном добавила: — Яшку повели к Владыке. Достанется, наверное…

— Слушайте, — устало перебила их Мила. — Мы тут так будем до вечера бродить, а у меня уже коленки от холода сводит. Давайте разделимся: пойдем в разные стороны и посмотрим, правильно ли… э-э-э… проходит испарение.

— И как его определять? — спросила Белка с расстроенным видом, очень обеспокоенная тем, что должна будет что-то определять.

— Ну-у-у… — Мила и сама не знала — как, но точно знала, что как-то это нужно сделать и быстрее. — Если пар стоит над лужами — значит, испаряется.

Мила не была уверена, что это самая блестящая идея, но, решив, что ничего лучше им все равно не придумать, они разделились. Белка пошла в сторону Летающей беседки, Ромка — по аллее Тридцати трех богатырей, а Мила — к Старому пруду.

Пока она шла по узким тропкам, каждый ее шаг сопровождало скрипучее чавканье в ботинках, полных воды. Лужи в некоторых местах исчезали прямо на глазах, как будто их кто-то слизывал, и поднимались в воздух густыми водянистыми облаками. Сойдя с тропы, окруженной густыми порослями деревьев, Мила вышла к пруду.

Туман здесь был гуще, чем в других местах парка. Он стоял плотной стеной над Старым прудом и рассеивался во все стороны. Мила подошла ближе и сквозь дымку увидела пруд.

Вода в пруду в некоторых местах поросла ряской, а листья белых кувшинок были покрыты крупными блестящими каплями росы. Оценив туманную гущу, которая в одно мгновение оплелась вокруг нее, Мила решила, что раз вода испаряется, то она испаряется правильно, и со спокойной совестью развернулась, чтоб идти обратно.

Но что-то ее остановило. И только через пару секунд она поняла, что это был порыв ветра, появившийся неизвестно откуда. Она обернулась, чтобы посмотреть на пруд, потому что ей показалось, что ветер подул с той стороны. На ее глазах туман над прудом колыхнулся, как будто кто-то невидимой рукой пошевелил туманный занавес.

И вдруг в сизом тумане стали проступать какие-то очертания. Сначала Мила увидела большие песочно-желтые камни, но туман расступался все дальше, и камни начали превращаться в стены, в башни, и наконец… в замок.

Перед Милой прямо в воздухе над прудом возник замок из желтого камня с четырьмя квадратными башнями по углам — замок-крепость. А в стенах замка как черные глазницы ночного призрака зияли окна. И Миле вдруг показалось, что там, за этими окнами, кто-то прячется. Кто-то, кого она не видит. Но этот кто-то видит ее…

— Мила! Ну где ты там!?

Мила испуганно вздрогнула и обернулась. На тропинке, по которой она пришла, маячили две нечеткие фигуры, в них Мила безошибочно узнала Ромку и Белку.

Мила уже хотела крикнуть друзьям, чтоб шли быстрее посмотреть на замок, но, обернувшись, увидела, что никакого замка нет. Плотная стена тумана зависла над прудом тяжелым облаком, и даже белые пятна кувшинок уже не так хорошо просматривались сквозь нее. Мила, скорее всего, решила бы, что ей показалось — настолько увиденное казалось невероятным, — но она помнила слова Альбины и то странное и жуткое существо в котле, наполненном водой. Значит, у нее опять было видение?

— Что это с тобой? — взволнованно спросила Белка, заглядывая в растерянное лицо Милы.

Мила продолжала пристально всматриваться в туман, надеясь, что замок появится вновь. Но замок не появлялся. Она повернулась к Ромке с Белкой и решительно сказала:

— Мне нужно кое-что вам рассказать…

Отчитавшись перед Альбиной, ребята пешком отправились в Львиный зев. По дороге Мила рассказала о том, что видела над прудом и о самом первом своем видении в котле, о котором до сих пор молчала. Ромка с Белкой отнеслись к ее истории серьезно и со вниманием. Может быть, еще и потому, что теперь они чувствовали себя гораздо лучше: перед тем, как они покинули Думгрот, Альбина одним движением руки высушила их одежду и обувь.

— Вот так штука! — сказал Ромка, открывая калитку в воротах Львиного зева. — Тут есть над чем пораскинуть мозгами.

— А что толку? — усомнилась Мила, проходя в ворота вслед за Ромкой.

— Ну, не скажи, — на ходу отозвался Ромка, когда Белка, шедшая последней, закрывала за собой калитку, тихо скрипнувшую, прежде чем захлопнуться. — Далеко не у всех бывают видения. Я слышал, что такие способности встречаются очень редко.

Они все вместе вошли в Львиный зев, но возле лестницы разошлись каждый в свою башню. Переодевшись, Мила с Белкой набрали полные охапки книг для выполнения своего домашнего задания и спустились по лестнице вниз. У дверей гостиной они встретили Ромку. У него в руках была только пара чистых свитков.

— Ты что, не собираешься домашнее задание делать? — скептически оценила его ношу Белка.

— Само сделается, — отмахнулся Ромка. — Волшебник я или нет?

В гостиной людей было просто битком. Наверное, за первую неделю занятий меченосцы как следует раскачались и вспомнили об ответственности. Ромка озадаченно хмыкнул, глядя на представший их глазам муравейник.

— Н-н-да…

— Слушайте! — вдруг бодро воскликнула Белка. — А давайте-ка пойдем в читальный зал, а? Может, там людей поменьше?

И так как выбора у них практически не было, они вышли из гостиной, пересекли квадратный коридор и открыли дверь читального зала.

В отличие от гостиной, набитой меченосцами, как килькой в консервной банке, в читальном зале было не просто «поменьше» людей, но вообще пусто.

— Смотрите, — бодро сказала Бедка, — а здесь никого нет. Места сколько хочешь. Давайте устраиваться.

В читальном зале было много книжных шкафов и столов: разных по высоте и форме. И стояли они не рядами, а как попало. Наверное, для того чтоб живущие здесь ребята чувствовали себя не как в школе, а по-домашнему. Все-таки это и был их дом.

Мила, Ромка и Белка сели за небольшой треугольный стол, заняв все три стороны.

— И чего они все там столпились, не пойму, — оглядываясь по сторонам, поинтересовался вслух Ромка. — Там же яблоку негде упасть.

Мила тоже огляделась и, увидев между двумя шкафами, как раз напротив окна, нечто большое и жутковатое, вздрогнула. Но тут же поняла, что испугало ее не что иное, как голова гекатонхейра, очень похожая на Полиглота из столовой.

— Смотрите, — сказала Белка, — еще одна голова.

В отличие от Полиглота, обладающего весьма добродушной внешностью, эта голова выглядела крайне недоброжелательно. Мохнатые черные брови нависали над лицом, как черные тучи при плохой погоде, а желто-карие глаза в темную крапинку были похожи на двух жуков, притаившихся в темных углах.

— Ишь ты, какие! — проворчал гекатонхейр тягучим голосом. — Приходят тут, рассматривают. Нет, чтоб своими делами заниматься!

Мила, Ромка и Белка удивленно переглянулись.

— И ничего мы не смотрим, — звонко запротестовал Ромка. — Можно и повежливее, между прочим.

— Ишь ты, какие! — уже громче протянул гекатонхейр, с большой готовностью вступая в разговор. — Повежливее с ними! Ты откуда такой умник выискался?!

Белка, уже успев разложить книги на столе, теперь, осторожно косясь на голову великана, начала незаметно сгребать их обратно к себе.

— Ты что, думаешь, ты умник? — продолжал ворчливо канителить гекатонхейр. — Да ты такой же умник, как я сторукий великан!

Мила от столь справедливого замечания невольно хмыкнула, издав тихий смешок: с руками у великана действительно был дефицит.

— Таких остолопов, как ты, нужно хлыстом стегать! И ремнем лупить как Сидорову козу!

Гекатонхейр грозно двигал бровями и, судя по всему, ему очень хотелось вступить с кем-нибудь в словесную перепалку.

— А-а-а… я вот думаю… — протянула Белка дрожащим голоском. — Я тут кое-что у Фреди хотела спросить…

Она шустро собрала свои учебники и встала со стула с явным намерением вернуться в гостиную. Ромка пожал плечами, посмотрев на Милу, и следом поднялся из-за стола. По нему было видно, что у него нет никакого желания препираться с головой, которая превышает его в росте.

— Здесь все равно не поговоришь, — сказал он, когда они шли к выходу.

— Ходят тут бездельники!.. — с нескрываемой угрозой крикнул им вслед гекатонхейр.

Вернувшись в гостиную, они устроились на тесном пяточке в углу, рядом с Фреди. Ромка хмуро выдохнул:

— Теперь понятно, почему все читальный зал обходят десятой дорогой.

Фреди поднял голову от книг и усмехнулся.

— Что, познакомились с Шипуном?

Ромка посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Шипун — это гекатонхейр читального зала, — пояснил Фреди. — Вообще-то, если постараться его игнорировать, то он в конце концов отстает.

— Нет уж! — воскликнула Белка. — Я его лучше тут буду игнорировать.

Разложив перед собой учебники и тетради, они принялись разбираться с домашним заданием. Начать решили с таблицы оценок. Мила и Ромка дружно переписывали у Белки список и расшифровку, которую она вместе с рисунками тщательно срисовывала с плаката в Думгроте.

— Фреди, а почему Дракон — самая высокая оценка? — спросил Ромка. — Они что, умные?

— Просто этот дракон о трех головах, — ответил Фреди. — Гипотетически говорит о больших способностях.

— Что там дальше? — Ромка продолжал записывать и одновременно проговаривал вслух: — Удав — «хорошо», Мул — «удовлетворительно», Гиббон — «сомнительно», Рак — «скверно», Осел — «отвратительно», Тля — «ничтожно».

— Фреди, а почему именно эти животные?

— Ну, пожалуй… — Фреди задумался. — Удав силен, мул упорен, гиббон — ни то ни се, рак всегда отстает, что неизбежно, если пятиться назад, осел — известный эпитет, тля мала и ничтожна. Все просто.

— Ой! — воскликнула Белка. — А ведь выходит «Думгрот».

Ромка заглянул в ее таблицу, потом в свою и недовольно хмыкнул:

— Это ж надо! А я и не заметил.

— Да, действительно, — подтвердил Фреди, — первые буквы оценок, от высшей до низшей, составляют слово «Думгрот».

В этот момент к ним повернулся Мишка Мокронос и жизнерадостно поделился:

— Если я не превращусь за год в полного осла, то превращу в осла свою шляпу.

После чего заливисто закричал по-ослиному. В гостиной грянул дружный смех. Видимо, тема оценок являлась любимым предметом для шуток.

Насмеявшись вдоволь, ребята занялись наконец домашним заданием.

* * *

Поздно вечером, когда гостиная Львиного зева уже опустела, Мила, Ромка и Белка все еще не спешили подниматься в свои спальни. Белка, подобрав под себя ноги, сидела в позе йога на белой мохнатой шкуре какого-то животного. Напротив нее стоял котел, наполненный водой. То и дело, скручивая по направлению к воде воздушную спираль, Белка упрямо повторяла:

— Гидро Эгидос! Гидро Эгидос!

Но вода застыла в дремотном сне и не производила даже легкой ряби.

Мила с Ромкой сидели в удобных сине-красных креслах, где было много мягких подушек, которые были вышиты узорами в виде длинных, свернутых по кругу хвостов с кисточками.

Ромка листал какую-то неприглядную на вид книгу под названием «Тайны шаманов Севера», а Мила, сделав все уроки, бездельничала и наблюдала за безнадежными потугами Белки. А еще она думала, но не о том, что видела сегодня, а о том, что это должно означать. Ведь не просто так ей мерещится всякая всячина! И еще ей подумалось, что она, по правде сказать, предпочла бы какой-нибудь другой талант. Например, как у Анфисы Лютик, белобрысой девочки, которую Зеркальный Мудрец определил в Белый рог, — понимать язык птиц. Тут, по крайней мере, все понятно. А что ей делать с этими видениями?

— Послушай, — лениво перелистывая страницы, сказал Ромка, — а раньше у тебя были какие-нибудь видения?

— Нет, — качнула головой Мила, — до приезда в Троллинбург не было. А что?

Ромка мимоходом дунул на челку. Волосы в полете растопырились веером и снова упали на лоб. Он перевернул один лист назад.

— Здесь написано, что, цитирую: «Видения пробуждают сон разума в тот час, когда грядет череда неминуемых событий, сплетенных воедино с жизнью самого шамана, обладающего Северным оком». — Ромка посмотрел на Милу и добавил: — Может, у тебя это самое Северное око?

— А что это такое? — спросила Мила.

Ромка опять опустил глаза в книгу и перевернул еще несколько страниц назад.

— Под Северным оком они имеют в виду способность видеть будущее. Не прошлое или настоящее, а именно будущее.

— А почему Северное?

— Потому что, цитирую: «Будущее — это бесконечная снежная равнина, укрытая от глаз смертных покрывалом белых хлопьев».

— Ух ты! — восхитилась Белка, отрываясь от спящего котла. — Красиво!

Мила не была расположена восхищаться поэтичным слогом автора. Ее больше интересовало, какие неприятности подразумевались под всем этим словосплетением.

— И что это за череда? — спросила она, глядя на Ромку.

— А это надо поинтересоваться у северных шаманов, — с усмешкой ответил он, постучав по корешку книги.

Мила усмехнулась в ответ.

— Ну, это вряд ли получится, — вздыхая над котлом после очередной неудачи, сказала Белка. — До Севера путь не ближний. А у нас тут ничем таким северным даже и не пахнет.

Ромка покосился на Белку.

— Ну да, конечно, — с опасной интонацией притаившегося балагура согласился Ромка, — за исключением того йети, на котором ты сидишь.

— Гидро… Что! — подскочила на ноги Белка, чуть не опрокинув котел. — Это что, шкура снежного человека!?

Она поспешно сошла с мохнатой подстилки.

— Его что, убили и сняли шкуру? — на высокой ноте пропищала Белка, и глаза у нее сделались, как головы гекатонхейра.

— Ой! — Ромка поморщился. — Только не ори. Весь Львиный зев на ноги поднимешь. Нет, ну нельзя же быть такой наивной! Ну где ты видела, чтоб со снежного человека снимали шкуру? Это, скорее, какой-нибудь белый полярный медведь.

— Ничуть не лучше… — нахмурилась Белка, но все-таки вернулась на ковер, и снова, скрестив ноги, устроилась перед котлом.

Ромка проследил, как она сосредоточенно произнесла заклинание, гипнотизируя взглядом воду. Само собой разумеется, что и в этот раз у нее ничего не вышло.

— Послушай! Ты уже битый час сидишь над этим котлом, — обратился он к ней. — За это время можно было и океан вскипятить.

— У меня пока не получается, — с озабоченным выражением лица сказала Белка. — Но я уверена, что если упорно тренироваться… — она строго посмотрела на Ромку: — Тебе бы это тоже не помешало!

— У меня и так все прекрасно выходит, — с самодовольной улыбкой сказал Ромка и снова дунул на челку, но в этот раз задорно и с вызовом.

— Ну, значит, не мешай мне, — холодно произнесла Белка. — Спасибо Яшке. Благодаря его потопу нас сегодня не проверяли. Теперь целая неделя в запасе… — А потом как будто опомнилась и, уставившись в пространство над котлом, нервно пробормотала: — Ой! Что я говорю?!

Мила с Ромкой затряслись от беззвучного смеха.

— Гидро Эгидос! — в сто первый раз раздалось в гостиной.

Устав потешаться над Белкой, Ромка вернулся к изучению тайн северных шаманов. Не прошло и минуты, как он воскликнул:

— Смотри, Мила! Оказывается, у Славянина было Северное око!

— Правда? — оживившись, подскочила Мила. Она подбежала к Ромке и склонилась над книгой.

И действительно, там было написано, что Колодезь Славянин обладал Северным оком: «Пред силой его ума спадала снежная завеса будущего, открывая свои тайны, недоступные простым смертным».

Ромка многозначительно посмотрел на Милу:

— Вот почему в день распределения Зеркальный Мудрец показал тебе Славянина. У тебя, как и у него, Северное око.

Теперь уже Мила не могла бы сказать, что ей не нравится ее талант. Ведь Славянин был легендой. И нужно быть не в своем уме, чтоб не обрадоваться сходству с легендой.

Часть II

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРНОЙ МЕТКИ

Глава 1

Встречи у Часовой башни

В кабинете искусства метаморфоз было сумрачно. Весь класс в ожидании скучал за партами, перешептываясь друг с другом, а учитель до сих пор не появлялся. Белка достала тетрадь и принялась шуршать карандашом по бумаге. Ромка осторожно заглянул в ее конспект, потом, нагнувшись к Миле, прошептал:

— Сдается мне, скоро весь Троллинбург будет утопать в портретах профессора Лирохвоста, как по осени парки в желтых листочках. Если это случится — я не смогу себя заставить выйти на улицу. Пойду и утоплюсь в унитазе.

Мила улыбнулась: нелюбовь Ромки к музыке усиливалась с каждым днем.

С передней парты к ним повернулся Мишка Мокронос.

— Никто не в курсе, что собой представляет наш перевоплощенец? — спросил он у Ромки с Милой.

Ромка почесал краешком пера висок и задумчиво протянул:

— А-а-а… Значит, так: здоровый, как тролль, с дырой вместо одного глаза, на костылях и в парике а-ля Пизанская башня.

У Мишки от впечатления чуть глаза на лоб не повылазили. Он доверчиво воззрился на Ромку:

— Да ну!?

Мила не выдержала и засмеялась. А когда вслед за ней захохотал Ромка, Мишка сконфуженно улыбнулся и, укоризненно глянув на них, проворчал:

— Да ну вас…

— Ты же сам не знаешь, зачем обманывать? — не поднимая глаз от рисования, упрекнула Белка, краем уха слышавшая разговор. — Что за привычка — нести всякую чушь?

Последняя фраза Белки очень отчетливо прозвучала в резко наступившей тишине. Мила с Ромкой позабыли про смех и, повернув головы в сторону учительского стола, увидели, что наконец появился учитель.

Костылей у него не было и парика а-ля Пизанская башня тоже. С ростом и глазами у него тоже все было в полном порядке. Он смотрел на учеников, и по выражению его лица нельзя было понять, чего им следует от него ожидать: правильные черты, тонкий рот и взгляд, спокойный, как у удава, который знает, что запросто проглотит кролика, если, конечно, ему это придет на ум.

Но, кроме того, это был тот самый рыжеволосый человек в хамелеоновом костюме, который читал им лекцию в «Перевернутой ступе». Мила взглянула на Ромку, чтобы удостовериться, узнал ли он его. Ромка живо кивнул, давая понять, что узнал.

В этот момент учитель искусства метаморфоз неожиданно улыбнулся, и Мила услышала, как класс облегченно выдохнул. Напряжение, электрическим током зависшее в воздухе, мигом улетучилось.

— Я вижу, вы меня заждались, — сказал учитель. — Прошу прощения за опоздание.

Ребята притихли. То, что учитель просит прощения, повергло школьников в замешательство.

— Первым делом хочу представиться. Меня зовут профессор Лукой Многолик. Преподавать вам я буду искусство метаморфоз — науку древнюю и… — он улыбнулся подбадривающей улыбкой, — и, согласитесь, полезную. Чтобы не затягивать вступительную речь, скажу самое, на мой взгляд, важное: в моем классе скучать вам не придется. Перевоплощение — это такая штука, которая никогда не надоедает, знаю по собственному опыту.

Сидящие за партами ученики, переглядываясь, одобрительно зашушукались. После такой речи хотелось побыстрее увидеть какую-нибудь метаморфозу, но профессор не спешил:

— Я не рассчитываю, что каждый из вас в процессе обучения проявит гениальные способности, — сказал он и опять улыбнулся, но в этот раз улыбка была не только подбадривающей, но и многообещающей. — Но кое-чему я научу всех вас.

На этом стало ясно, что вступительная речь учителя закончена.

Профессор Многолик взмахнул рукой, и на доске появились слова:

«Имаго Модус!»

— Это заклинание Простейшего Перевоплощения. Его можно применять как по отношению к себе, так и по отношению к другим. А для того чтоб сейчас продемонстрировать его действие, мне нужен доброволец.

Он окинул класс вопрошающим взглядом.

— Нет желающих?

Несмотря на горячий интерес, желающих не было. Многие, наоборот, пригнулись пониже, чуть ли не ложась на парты, в том числе и Белка. Но именно ей это и не помогло.

— Как насчет вас? — волшебная палочка профессора смотрела прямо на Белку.

Белка обреченно покосилась в сторону палочки, затем медленно встала и скованной, неуверенной походкой пошла к доске.

— Ну что вы как на казнь, ей-богу? — подтрунивая, сказал профессор, когда она подошла. — Я обещаю не превращать вас в гибрид ежика и поросенка.

Меченосцы дружно отреагировали смехом. По всему было видно, что преподаватель искусства метаморфоз с первых же минут завоевал расположение своего нового курса.

— Если не ошибаюсь — госпожа Векша?

Белка сдавленно промычала в ответ в знак того, что, к сожалению, это действительно она. Мила заметила, что фамилию Белки знали почти все преподаватели. Наверное, благодаря ее старшим братьям.

Профессор Многолик отошел на несколько шагов в сторону и изучающим взглядом окинул ее с головы до ног.

— У меня есть для вас одно простенькое перевоплощение, — сказал он. — Надеюсь, вам понравится.

Он легко взмахнул волшебной палочкой, произнес: «Имаго Модус Эстрадо!», и Белку окутал густой туман, внутри которого по спирали заструились серебристые молнии. Раздался свист, как будто что-то пролетело мимо на бешеной скорости, туман, как занавес, стремительно рухнул на пол и исчез.

— Вот это да! — прозвучал в застывшем от тишины классе чей-то возглас.

— Ничего себе простенько! — поддержал другой.

— Зато со вкусом, — восторженно протянул Яшка Берман, тем самым подведя черту потоку восхищений. Глаза у него округлились до размеров чайной ложки, а челюсть отвисла чуть ли не до пола.

Школьное платье Белки куда-то исчезло вместе с беличьими хвостиками и коричневыми ботинками. А вместо этого на ней был до того невероятный костюм, что в пору было начинать одобрительно свистеть и аплодировать: высокие сапоги со шпорами, короткое черное платье с большой металлической пряжкой на поясе, на плечах — мерцающая серебряными звездами длинная черная мантия, на голове — остроконечная шляпа с широкими полями и сияющим полумесяцем на тулье. И самое главное — в руках она держала гитару, которая ослепительно блестела свежим лаком.

Сначала Белка удивленно осматривала свое одеяние, потом удивление сменилось восхищением. Может быть, впервые в жизни Белка была в восторге от самой себя.

— Метаморфозы с облачением, — объявил профессор Многолик, — это азы, с которых мы с вами и начнем…

Каждый в классе тут же захотел испробовать на себе чары профессора искусства метаморфоз. Теперь уж от добровольцев отбоя не было — выстроилась целая очередь. Кто-то примерил на себя костюм рыцаря в доспехах, кто-то — белую адмиральскую форму. Алюмина заказала костюм Золушки, но забыла добавить, что хочет тот, в котором Золушка была на балу — с хрустальными туфельками. В итоге предстала перед всем классом в старом, замызганном переднике, с растрепанными волосами и с пятнами сажи на лице. Яшке Берману в очередной раз не повезло. Рассматривая огромные клетчатые шаровары, в которые обрядил его профессор Многолик, и, ощупывая пальцами большой красный клоунский нос, он безропотно вздохнул и сказал, что у него еще никогда не было такого замечательного костюма.

Звуки проносящегося мимо аудитории барабана — музыкального чуда профессора Лирохвоста — возвестили о конце урока.

Профессор Многолик повернулся к классу.

— Домашнее задание — думаю, оно, скорее всего, будет для вас чем-то вроде развлечения: каждый выберите себе партнера и потренируйтесь над тем заклинанием, которое мы сегодня проходили. Пока советую ограничиться головными уборами. И запомните главное: вы должны четко представлять себе то, что собираетесь наколдовать. Впечатления расскажете на следующем уроке.

Мила убирала со стола не пригодившийся учебник «Теория метаморфоз», когда Ромка, закидывая на плечо рюкзак, вслух делился своими впечатлениями:

— Обалденный был костюмчик! С чего это профессор решил, что тебе именно такой подойдет?

Он был озадачен и со всех сторон пристально разглядывал Белку, как будто хотел понять, как можно было догадаться надеть такие невероятные вещи именно на нее.

Белка гордо задрала нос и с чувством собственного достоинства заявила:

— Не нужно недооценивать других. Не ты один такой исключительный.

И важной походкой направилась к выходу. Ромка фыркнул, театрально ахнул и, повернувшись к Миле, передразнил:

— Ах, ах, ах! Новая звезда родилась, — и, скривив физиономию, добавил: — Уже бегу рисовать афиши.

Когда они проходили мимо учительского стола, профессор Многолик мановением руки убирал с доски надпись. Заметив их, он улыбнулся и спросил:

— Ну, как вам первый урок?

Мила только открыла рот, чтоб ответить, но Ромка ее опередил:

— Скажите, профессор, а откуда вы знаете, кому какие костюмы подойдут? Вы ведь сегодня знали это, да?

Многолик кивнул, с одобрением посмотрев на Ромку:

— Ты верно догадался. Зеркальный Мудрец на твой счет не ошибся — у тебя недюжинные способности… Все просто. Чаще всего мы мыслим образно, а образ — это главный инструмент метаморфиста. Ни волшебная палочка, ни заклинания, а именно образ. Часто бывает, что, видя перед собой человека, я знаю, как он должен выглядеть именно сейчас, в данную минуту. Здесь могут сыграть свою роль многие обстоятельства: характер человека; то, какого он о себе мнения; мысли, которые в этот момент роятся у него в голове. Ну а у мастеров перевоплощения образ всегда основательно продуман, до мельчайших деталей. Не забудьте об этом, когда будете выполнять домашнее задание…

Но о чем меньше всего думали первокурсники в пятницу, после обеда, так это о домашнем задании. Закончилась первая неделя занятий, и многие с нетерпением ждали выходных.

* * *

В субботу утром меченосцы завтракали позже обычного — было около девяти. А некоторые даже не спустились к завтраку: всё еще спали после первой недели учебы, которая была столь же увлекательной, сколь и трудной.

Мила поглощала томатный сок из большой деревянной кружки, когда над головой у нее послышались какие-то звуки, а в следующее мгновение из дымохода вынырнула странная птица. И только спустя секунд пять, когда птица уселась на голову Полиглота, Мила поняла, что это вовсе и не птица. Это была потертая кожаная сумка с внешним карманом на пряжке и длинной лямкой, свисающей между… двумя черно-белыми, как у аиста, крыльями, растущими прямо из боков сумки.

— Почтовая торба, — сказал рядом с Милой Берти. — Местная почта. К кому это, интересно?

Почтовая торба спланировала с головы великана, старательно сдувающего ее со своей макушки, и на лету открыв внутреннее пространство, похожее на беззубый рот, выплюнула свернутый в трубочку свиток, перехваченный алой лентой. Свиток упал на пол, где-то позади Альбины, а Почтовая торба, сложив крылья, юркнула в дымоход.

— Кто сегодня дежурный? — спросила Альбина, ни на кого не глядя. — Поднимите почту.

Дежурным оказался Тимур. Он с неохотой оторвался от завтрака и направился поднимать письмо. Мила знала, что писать ей здесь, в Троллинбурге, некому, поэтому письмом не заинтересовалась.

— А почему ты решил, что почта местная? — спросила она у Берти.

— Потому что из Внешнего мира почта приходит в почтовые ящики по всемирной сети магических сообщений, — ответил Берти.

Мила кивнула в знак того, что поняла — хотя это было и не совсем так, — и хотела уже вернуться к томатному соку, как над головой раздался голос Тимура:

— Рудик, тебе письмо.

Мила еще ничего не успела сообразить, как сверток упал рядом с ее деревянной кружкой.

Мила с удивлением на него уставилась. От кого в Троллинбурге она могла получить письмо, если никого здесь не знает? С сомнением она взяла его в руки, развернула и начала читать:

«Только что вернулся в Троллинбург. Акулина наказала первым делом узнать, как у тебя дела, так что жду сегодня на обед ровно в полдень. Познакомишься с моим семейством. Приходи по адресу: ул. великого гнома Чага Карадагского, д. 7 (напротив Часовой багини).

Кр. Барбарис»

* * *

Когда Мила увидела башню, о которой писал Барбарис, она поняла, почему ее называют Часовой. Внизу стена была темной и голой, а вверху она исчезала под часами, которых было больше, чем пальцев на обеих руках. На каждую из четырех сторон приходилось по большому круглому циферблату, а вокруг расположились маленькие: квадратные с фигурами ангелов по бокам, треугольные с горящей лампадой в углублении, часы домиком с трубочистом на крыше. На одних вместо цифр были знаки Зодиака. На других то же самое, только в картинках: со стрельцами, овнами и скорпионами.

Через дорогу Мила увидела дом. Его крыша выглядывала поверх садовых деревьев. Мила с трудом оторвала взгляд от многообразия часов и направилась прямо к этому дому.

Пройдя пару шагов, краем глаза она заметила, как от аспидно-серой каменной стены Часовой башни отделилась фигура. Мила уже хотела перейти дорогу, но в этот момент кто-то стал у нее на пути. Она подняла голову и наткнулась на неприязненный взгляд темных, почти черных глаз.

— Куда-то идешь, Рудик? — спросил Лютов.

У него был такой вид, как будто он спрашивает от нечего делать и собирается пройти мимо.

— Иду, — коротко ответила Мила.

— Наверное, спешишь?

— Спешу.

Но проходить мимо в его планы явно не входило.

— Что-то ты сегодня не разговорчивая, Рудик, — сказал Лютов, оценивающе сузив глаза. — А я-то думал, у тебя язык лучше подвешен.

Мила ожидала, что он не собирается предлагать ей дружбу, и угадала. Нил Лютов был сильно обижен на нее за те слова в «Ступе».

— Извини. Я тогда не хотела тебя обидеть, — сказала Мила.

Она много размышляла и решила, что была не права, когда наговорила Лютову обидных слов в «Перевернутой ступе». Она тогда об этом не подумала — ведь нельзя же подумать обо всем сразу! — но потом решила, что, если бы она была на его месте, ей бы, наверное, ужасно было слушать от других, что собственные родители все время ее бросают. Правда, ей сложно было представить себе, как это, когда есть родители… Но все-таки она решила, что ей не нужно было вести себя так грубо. В конце концов, она поступила совсем, как этот ужасный человек — Степаныч. А она ни за что не хотела быть на него похожей.

— Очень мне нужны твои извинения! — с желчной неприязнью ответил Лютов. — Извинения приживалки и уродины? Уж как-нибудь обойдусь.

Мила нахмурилась.

— Может быть, я и уродина… мне все равно, что ты думаешь, — стараясь говорить ровным голосом, ответила Мила. — Но я не приживалка!

— Самая настоящая приживалка, — упорствовал Лютов, небрежно опустив руки в карманы и презрительно глядя на Милу. — Ты ведь в Думгроте даром учишься, потому что ты сирота. А родители других учеников платят деньги, чтоб их дети тут учились. Выходит, что мои родители за меня платят, и я имею полное право тут находится. А ты здесь только приживалка и живешь в Троллинбурге из жалости.

Мила хотела сказать, что это неправда. Ей вдруг стало очень обидно. Она хотела бы заявить ему, что он все врет, но по его лицу видела, что он ничего не выдумал.

— Нечего сказать? — довольно осклабившись, спросил Лютов. — Ну вот и молчи. Ведь ты же никто — без роду, без племени. Ты даже о своих предках ничего не знаешь. Может, у тебя их и не было, а? Может, ты подкидыш?

— Я не подкидыш. И я знаю о своих предках, — запротестовала Мила.

Лютов недобро заулыбался.

— Это ты о ком? — спросил он. — Случайно, не о своей бабке, которая выкинула тебя за дверь и хотела упрятать в детдом?

Мила очень, очень хотела бы что-нибудь сказать в ответ, но не смогла. Она и не думала, что ей будет так неприятно, если кто-то узнает об этом. И почему об этом должен был узнать именно он?

— Что, не очень приятные воспоминания? — мстительно прищурившись, поинтересовался Лютов.

Мила не отвечала. Она не чувствовала себя так же уверено, как Лютов. Она понимала, что это самая настоящая трусость, но у нее даже мелькнула мысль убежать прямо сейчас и неважно, в какую сторону, лишь бы этот самоуверенный и злобный… Лишь бы сейчас никто на нее вот так не смотрел.

Несколько часов на Часовой башне пробили полдень, и в тот же миг как спасительный сигнал раздался знакомый голос:

— Мила, это ты все-таки! А я в окно гляжу, думаю: ты или нет?

Мила повернула голову и увидела приближающегося к ним Коротышку Барбариса. На нем был поварской передник, о который он по-хозяйски на ходу вытирал руки.

— А мы тут всем семейством готовим для тебя праздничный обед, — Барбарис осторожно покосился на Лютова.

Нил окинул Милу прищуренным взглядом черных глаз, демонстративно развернулся спиной к подошедшему Барбарису и пошел прочь.

— До чего невоспитанный мальчонка, — хмуро заметил Барбарис, недоброжелательно глядя вслед Лютову. — Только не говори мне, что этот грубиян — твой приятель.

Мила отрицательно покачала головой.

— Нет, совсем не приятель, — угрюмо пробормотала она в ответ. — Даже наоборот.

Коротышка Барбарис изумленно хмыкнул, правда, при этом почему-то довольно ухмыльнулся.

— Ты уже, я смотрю, успела обзавестись недругом? Не зря я говорил, что с такой окраской добра не жди, а спокойной жизни так и подавно.

Мила непонимающе посмотрела на Барбариса, округлив глаза. Его слова прозвучали так, как будто он даже обрадовался, что она за такой короткий срок успела нажить себе врага.

Барбарис деловито качнул головой.

— Ну, пошли в дом. Там все и расскажешь.

Дом у Коротышки Барбариса был небольшой, но очень красивый и аккуратный: низкий каменный забор с калиткой кирпичного цвета, вокруг дома яблони, квадратные окна с деревянными ставнями, на доме небольшой щит с изображением цифры семь. Дверь открыта настежь.

— Замечательно быть дома, скажу я тебе, — с довольным видом вещал Барбарис, приглашая Милу в дом. — Своими ногами родные тропинки в саду топтать — это ж какое удовольствие для души! А то от этих деревянных у меня уже, сказать по правде, мозоли на пятках.

Коротышка Барбарис познакомил Милу со своей женой — госпожой Белладонной. Это была полная дама ростом ниже Милы. Знакомились они на ходу, когда та пробегала мимо Милы со словами: «Рагу посолить, рулет поперчить…». Еще было двое детей, которые играли на заднем дворе. Мила видела, как мелькали две кучерявые головы, когда они подпрыгивали за окном, чтобы ее рассмотреть, и при этом заливисто хихикали.

Барбарис усадил Милу в широкое низкое кресло и сказал:

— Ну, рассказывай.

Мила рассказала о своей первой неделе в Троллинбурге и, конечно, о Лютове. Наверное, Барбарис заметил, что после встречи возле Часовой башни Мила была как в воду опущенная, так что пришлось дословно пересказать весь этот разговор.

— Даже не вздумай забивать себе голову всякой чепухой! — решительно сказал он, когда она завершила свой рассказ. — Владыка Велемир не за красивые усы и внушительную бороду называется Мудрым, а за то, что любое дело разрешит по совести. И если он считает, что ты должна жить в Троллинбурге и учиться в Думгроте вместе с такими, как ты, молодыми чародеями, даже если у тебя нет денег, чтобы за это платить, — значит, так оно и должно быть. И не тебе в его решениях сомневаться. А если будешь позволять таким балованным мальчонкам портить тебе кровь, то… Ну, одним словом, даже не думай об этом. Пусть себе болтает, а ты на него внимания не обращай. Глядишь, он и отстанет. И еще я тебе скажу: может, так оно и должно быть.

Мила изумленно уставилась на Барбариса.

— Тут ведь вот какая штука, — не обращая внимания на ее удивление, продолжил Барбарис, — есть враг, значит, есть у тебя характер; у бесхребетных хлюпиков настоящих врагов не бывает. А характер в жизни — вещь не лишняя. Запомни это, Мила.

Пока Барбарис поливал из садовой лейки расставленные на всех окнах синие и светло-желтые примулы, Мила размышляла над его словами и одновременно рассматривала комнату. Ее взгляд наткнулся на номер «Троллинбургской чернильницы», лежащий на тумбочке, — тот самый, в котором была статья о проникновении в Менгир.

— Читала, небось? — спросил Барбарис, недобро покосившись на газету.

— Угу, — кивнула Мила. — Все читали.

— А ты брось! — гневно сверкнул глазами на Милу Барбарис. — Брехливая газетенка. Ни слова правды. Буквально. Лишь бы пошуметь и на кого напраслину возвести, вот и вся недолга! Досталось нашему брату. Последнюю неделю всех гномов проверками донимают: шагу нельзя ступить, чтоб на тебя косо не посмотрели. Всё воришка этот! И газетенка эта паршивая! А ведь ни один гном такого бы не учудил. Не верю я! Говорю тебе, все эти газетки только пустословие одно. Двенадцать голов гидры на дыбу! — хрипло выругался он и непререкаемым тоном добавил: — Больше не читай!

Барбарис выглядел таким грозным, что Миле даже в голову не пришло бы с ним спорить.

— Хорошо, — послушно согласилась она и миролюбиво улыбнулась. — Не буду.

Старый гном глубоко вздохнул и уже по-другому глянул на Милу: печально, но с улыбкой.

— Видишь, Мила, тебя только что учил не обращать внимания на всяких злыдней, а сам туда же! А ну их всех к лешему! Давай-ка лучше обедать, а? Хороший обед — вещь нужная, особенно когда настроение ни к черту! А обед у нас сегодня будет — пальчики оближешь.

Пока Барбарис и его жена носили из кухни столовые приборы, Барбарис в предвкушении вкусной трапезы во весь голос напевал хрипловатым басом:

Большой на стол поставим чан:

Зальем туда раствор известки,

Добавим крокодильи слезки

И всыпем пуговиц стакан.

Туда же режем наш палас,

Гвоздей немного покрошим

И веником поворошим —

И супчик выйдет высший класс!

Теперь начнем второе блюдо,

Скорей подушки потрошить!

Потом поджарить, потушить,

Соль не забыть — четыре пуда.

Рецепту следуем мы вроде.

Добавим к каше овощей,

Червей, букашек и хрущей —

Все, что найдем на огороде.

Эй! Кто готовит третье блюдо?

Компот, кисель, прокисший квас —

Мы всё сейчас сольем для вас,

И будет не страшна простуда…

Мы приготовили обед,

Глядим вокруг… Гостей уж нет.

Но, конечно же, ничего подобного никто предлагать не стал. Госпожа Белладонна выставила на стол столько всяких яств, что даже обеды в Львином зеве показались Миле скромными: рулет из говядины с картофелем, жареная баранина, овощное рагу и фаршированный перец; а на десерт — инжир, дыни, виноград. Мила одним только видом этого великолепия уже была сыта. Но Барбарис сунул ей в руку вилку и приказал наложить в открытый от удивления рот побольше еды.

— Держать рот открытым просто так, когда в него можно положить чего-нибудь съестного — это свинство, — отчеканил он.

И Мила принялась за еду. Когда она наелась под завязку, они еще немного поговорили об уроках, Барбарис передал наставления от Акулины, из которых следовало, что Мила обязана проводить время хорошо и с пользой, потом Барбарис проводил Милу до калитки и протянул небольшой мешочек, в котором оказались золотые и медные тролли.

— Акулина велела передать, — пояснил он. — Сказала, что тебе здесь хватит и на стаканчик «Глазуньи» в кафе и если вдруг что купить нужно будет.

Напоследок Барбарис похлопал Милу по плечу и добавил:

— Как снова приеду в город — сообщу. А ты держи хвост пистолетом и не обращай внимания на то, что говорят. В общем, удачи тебе. С твоей расцветкой удача не помешает.

* * *

Вечером, сидя вместе с Ромкой и Белкой в гостиной, Мила напевала себе под нос: «Гвоздей немного покрошим и веником поворошим…», когда в дверях появился Яшка. Он был чем-то обеспокоен. Он стремительно подошел прямо к их троице и взволнованно сообщил:

— Там Алюмина с Полиглотом воюет в столовой. Может, ему нужно прийти на подмогу, а? Как бы она ему чего-нибудь не сделала.

Мила с Ромкой подскочили и, не долго думая, побежали в столовую. Когда они пришли туда, то застали такую картину: Полиглот испуганно вжал свою великанскую голову в урну, как будто очень хотел бы в нее нырнуть, но не мог, а Алюмина стояла напротив него, скрестив руки на груди, с командирской манерой потопывала ногой и издевательски ухмылялась.

— Превращу, как и обещала, — заявила она Полиглоту.

— За что? — спросил тот, испуганно шмыгнув носом.

— Просто так! Из вредности! — с еще большей наглостью ухмыльнулась Алюмина.

Полиглот задрожал как осиновый лист.

— Ничего она тебе не сделает! — воскликнул Ромка.

Алюмина обернулась и, заметив вошедших ребят, недовольно нахмурилась.

— Не бойся, Полиглот, — сказала Мила. Она подошла ближе и стала между Полиглотом и Алюминой. — И вообще она уже уходит.

Алюмина колебалась несколько секунд, не зная, как ей поступить. Но в конце концов, не нашла ничего лучшего, чем вскинуть повыше подбородок и с самодовольным видом фыркнуть:

— Подумаешь!

Потом развернулась и гордо удалилась из столовой. Ей самой ее походка наверняка показалась королевской. Мила, Ромка и Яшка придирчиво смотрели ей вслед, и им так не казалось.

Когда Алюмина вышла, Полиглот громко и с облегчением выдохнул:

— Ох! Чудом избежал жуткой участи.

Если бы у Полиглота была такая возможность, то он непременно бы вытер лоб платком. Мила так решила, потому что заметала, как гекатонхейр с сожалением подкатил глаза.

— А что случилось-то? — спросил Яшка.

— Да, за что она на тебя накинулась?

— Эта девочка — просто какое-то чудовище, — пожаловался Полиглот слабым, дрожащим голоском. — Представляете, опустошает по вечерам запасы продуктов без всякого зазрения совести. А когда я ей ненавязчиво намекнул, что с ее стороны было бы вежливо со мной поделиться, она заявила, что все съест сама, а если я кому-нибудь расскажу, то она заколдует меня заклинанием тарабарского языка. Кошмар!.. Ой!

Полиглот вдруг обреченно всхлипнул и затравленно посмотрел на своих спасителей:

— Кажется, я уже рассказал…

Мила и Ромка с огромным трудом удержались, чтобы не засмеяться. Это наверняка обидело бы встревоженного Полиглота.

— Не трусь, Полиглот, — ободряюще улыбнулся Ромка. — Ничего она тебе не сделает. Ну, сам посуди, если она не может себя заставить замолчать, то как она может кого-то заставить говорить? А тем более по-тарабарски. Да она и заклинания-то такого не знает!

— Хорошо бы, если так, — неуверенно скривился Полиглот, сложив домиком свои пушистые, как меховые валики, брови. Вид у него сразу стал несчастный и даже обреченный, но при этом невероятно смешной.

Чтобы немного успокоить Полиглота, друзья принялись таскать ему со стола всякие вкусности, оставшиеся от ужина. Заодно наполнили и свои собственные животы, так что в конце концов не могли подняться со скамьи. Поэтому, развлекая Полиглота, у которого заметно поднялось настроение после дополнительной трапезы, допоздна сидели в столовой и вслух размышляли по поводу того, как здорово они насолили Алюмине, которая наверняка в этот вечер от злости и от голода кусала собственные локти.

Глава 2

Легенды Горангеля и секреты Берти

В воскресенье утром Мила проснулась рано. Солнце только взошло, и, пробиваясь сквозь разноцветное стекло, солнечные лучи разливались радугой в воздухе. Все еще спали, и комната была погружена в абсолютное безмолвие.

Первое, о чем подумала Мила, открыв глаза, это о вчерашней встрече с Лютовым у Часовой башни. После обеда у Барбариса и весело проведенного вечера в компании своих друзей Мила как-то забыла об этом. Но теперь ей вспомнилось все очень ясно. Мила никак не могла понять, почему из всех людей в этом городе именно он должен был узнать о том, что ее отослали в детдом. Ну почему он!? Наверняка все дело в его тетке. Ведь профессор Мендель была деканом и, наверное, о любом ученике могла узнать все, что угодно. Вполне вероятно, Лютов сам попросил ее об этом, потому что не мог простить Миле ее слова и хотел чем-нибудь ей ответить. Ну что ж, теперь он наверняка собой доволен.

Немного полежав без сна и терзая себя подобными мыслями, Мила решила, что будет лучше встать и заняться чем-нибудь более полезным, чем самоистязание.

Обеденный стол в столовой отличался полным отсутствием еды. Видимо, для завтрака еще было рановато. Под ажурной салфеткой в сухарнице Мила обнаружила овсяное печенье и, взяв одно, откусила. Внезапно ей пришла в голову идея: прогуляться к псарням и навестить Ригель. Она ведь собиралась это сделать, так почему не сегодня? Погода для прогулки просто отличная.

Дождавшись семи, Мила открыла дверь и вышла на улицу. Она спустилась от Львиного зева к реке и вдоль берега пошла в сторону усадьбы белорогих. В выходные дни ворота Думгрота были на замке, поэтому, чтобы попасть в усадьбу, нужно было обойти Думгротский холм и пересечь луг позади него. Что Мила и сделала, оказавшись сразу у псарни. Так было даже удобнее, поскольку не нужно было проходить через главные ворота «Конской головы».

Мила толкнула дверь и шагнула внутрь темного пыльного помещения. Сквозь маленькие квадратные окна вверху и слева и справа — бил солнечный свет, перекрещиваясь в центре сизой дымкой. На мгновение Мила застыла, наслаждаясь этим довольно необычным зрелищем, и, привыкая глазами к тусклому освещению, пыталась разглядеть Ригель. И тут что-то мокрое уткнулось ей в колено, и кто-то лизнул ногу.

Мила вздрогнула от неожиданности, но быстро сообразила, что это наверняка Ригель. Она опустила глаза: так и есть, Ригель вывалила из пасти синий язык, который в темноте вообще казался черным, и взглядом попрошайки смотрела на Милу, как будто точно знала: сейчас ей что-нибудь перепадет.

Мила при виде такой уморительной мины засмеялась:

— Привет, обжора!

* * *

Ригель с аппетитом уплетала овсяное печенье. Лохматая морда подпрыгивала то в одну сторону, то в другую, пока зубы дробили пищу с яростным усердием. Драконий хвост от удовольствия плясал по полу, подметая пыль и мелкие ошметки растительности и соломы, которые сюда случайно занесло.

— Ну, если ты так любишь овсяное печенье — я еще принесу, — сказала Мила. — Придется обделить Полиглота, но надеюсь, он будет не в обиде.

Ригель выглядела и устрашающе, и забавно. Если бы Мила вздумала сейчас забрать у псины печенье и еще вдобавок посмеяться, тогда конечно от забавности не осталось бы и следа. Алюмина уже успела убедиться в том, что с Ригель шутки плохи.

Хрясть!

Хрустнул очередной кусок в пасти драконовой собаки. Мила протянула руку и без страха погладила Ригель по мохнатой голове, почесав в придачу за ушами. Большие янтарно-карие глаза посмотрели на Милу с благодарностью. Высыпав на пол остальное печенье, Мила встала и пошла к выходу.

Возле дверей она остановилась и обернулась. Задние лапы, которые должны были бы принадлежать крупной рептилии, потоптались по полу, как будто в нетерпении перед очередной порцией.

Мила вышла из псарни. Яркое солнце, ослепляя, ударило ей в глаза. Осеннее солнце, палящее из последних сил перед наступлением холодных дней. На небе не было ни единого облачка: гладкая молочно-голубая равнина раскинулась над усадьбой «Конская голова». Внезапно что-то белоснежное мелькнуло над кромкой леса — какая-то белая птица и очень большая, судя по размерам.

Мила сильно зажмурилась, пытаясь спрятать глаза от солнца, а когда снова открыла их, к своему удивлению поняла, что видит рассекающего небесную равнину белого крылатого коня. Его снежная грива развевалась от встречного ветра, а ноги, подобранные к корпусу, застыли, как будто в прыжке. Конь взмахнул огромными оперенными крыльями, и Мила увидела всадника — светловолосого и очень красивого на фоне неба, окутанного солнечным сиянием. Это был Горангель.

Конь пролетел над усадьбой и, поравнявшись с конюшнями, стал опускаться. Белоснежные лошадиные ноги пропали в траве, потом замелькали сквозь стебли копыта, и конь, обогнув луг, легкой трусцой побежал в сторону Милы.

— Привет, Мила! — на ходу спрыгивая с лошади, воскликнул весь сияющий, сам точь-в-точь как солнце, Горангель. А Мила подумала: если все эльфы, когда их было много, были похожи на него, то мир, наверное, в те времена был совершенным.

— Привет, — ее голос прозвучал хрипло, и Мила поспешно откашлялась.

— Ты почему одна? Где твои друзья? — спросил Горангель, поглаживая чудесное животное по холке.

— Когда я уходила — они еще спали, — ответила Мила.

— Спали? — Горангель улыбнулся, и искристо-зеленые глаза, обычно похожие на драгоценные камни, засверкали звездочками, как миллионы галактик. — Вот сони! Спать в такое фантастическое утро — это злодейство. Они же его больше никогда не увидят!

Он бросил быстрый взгляд на своего крылатого коня и сказал:

— Познакомься, Мила, — это Беллатрикс. Она одна из пегасов Ориона, — Горангель нежно погладил морду лошади и тепло улыбнулся. — И самая прекрасная.

— А их что, много? — спросила Мила, восхищенно глядя в золотистые, обрамленные белым веером ресниц глаза Беллатрикс.

— Нет, не много, — ответил Горангель, — но небольшой табун есть.

Беллатрикс зафыркала, вскинув голову.

— Мне нужно отвести ее в конюшню, — сказал Горангель, успокаивая пегаса. — Если хочешь, подожди меня. Я провожу тебя к Львиному зеву, — он улыбнулся. — Я же куратор — мне полагается курировать.

Мила кивнула, и Горангель направился к конюшне Ориона. Она впервые видела летающих коней, но была уверена, что Горангель прав: Беллатрикс, должно быть, и впрямь самая прекрасная из них. Ее крылья были сложены, прижимаясь к туловищу, как крылья большой птицы: сильные, как у орла, и красивые, как у лебедя. А длинные стройные ноги грациозно ступали по траве.

Глядя им вслед, Мила почему-то подумала, что эта волшебная лошадь и не менее волшебный юноша-эльф со стороны похожи на двух лучших друзей, отлично понимающих друг друга.

Через несколько минут Горангель вернулся.

— Как успехи в чародейском мастерстве? — спросил он, когда они медленно пошли по траве вокруг Думгротского холма. — Получается?

Мила хотела просто сказать, что все хорошо, но тут вспомнила их с однокурсниками первый обед в Дубовом зале.

— Расскажи, — заглядывая ей в лицо и благодушно улыбаясь, попросил Горангель. — У тебя на лице написано, что ты вспомнила что-то забавное.

— Э-э-э, — нерешительно выдавила из себя Мила, неуверенная, стоит ли рассказывать ему такие глупости. Но в конце концов решила: будь что будет. — Ну-у-у, однажды мы с друзьями пытались превратить сосновую шишку в ступу. А она взяла и засыпала нас чешуйками — испортила обед. Получилось настоящее волшебство.

Горангель от всей души засмеялся. Если бы смеялся кто-то другой, подумала Мила, — выглядело бы как издевательство. А Горангеля ее рассказ просто развеселил, без всякой видимости взрослого превосходства.

— Наверное, — сказал он, улыбаясь, — нужно было попробовать какой-нибудь более легкий предмет.

— А, да! — согласилась Мила. — Мы тоже решили, что шишки — это очень опасно и нужно колдовать на чем-нибудь попроще.

Горангель рассмеялся еще громче.

— Вообще-то, я имел в виду ступу, — пояснил он сквозь смех. — Превратить шишку не в ступу, а во что-нибудь поменьше размером.

— А-а-а… — сконфуженно улыбнулась Мила и, почувствовав себя глупо, поспешила сменить тему: — А как высоко может взлететь Беллатрикс?

Горангель проницательно глянул на Милу, но разоблачать ее не стал.

— Очень высоко, — ответил он, — выше облаков.

— А там, наверху, страшно?

Горангель восторженно улыбнулся. Миле показалось, что он на миг вспомнил свои ощущения во время полета. Она тоже летала, но одно дело — в удобной ступе, а другое — верхом на крылатой лошади.

— Страшно только в первый раз, — ответил он, — а потом… Потом ты уже знаешь, что пегас никогда не скинет своего седока, потому что, когда ты с ним в воздухе, вы единое целое. Ты просто не можешь упасть — твой крылатый конь этого не допустит.

Мечтательный взгляд Горангеля, невероятно спокойный и мирный, заскользил по горам, и Мила невольно посмотрела туда же. Горные вершины купались в солнечном мареве, как будто вылитые из чистого золота. Трудно было себе в этот момент представить, что скоро наступит осень, и все вокруг окрасится в тоскливые серые тона.

— Пегас не просто служит человеку, для того чтобы носить его на себе, — продолжил Горангель. — Хотя, конечно, когда поднимаешься над облаками на спине крылатого коня — это уже кажется чудом. Но волшебство пегасов заключается не только в их крыльях. Каждый из них сам выбирает себе друга-хозяина и всегда сохраняет ему верность. Но самое волшебное качество — это то, что пегас всегда чувствует, когда он нужен своему хозяину и, где бы тот ни был, приходит к нему на помощь.

— И они все такие? — очарованная его голосом, спросила Мила.

— Все, — ответил Горангель, чуть склонив голову набок. — Даже Черный пегас.

— Черный пегас? — переспросила Мила с нескрываемым интересом.

— Ты никогда не слышала предание о Черном пегасе? — спросил Горангель.

— Нет.

Лицо Горангеля приняло загадочное выражение, а зеленые глаза опять стали похожи на драгоценные камни с их холодным светом.

— Черный пегас, — задумчиво повторил он еще раз, глядя прямо перед собой. — Фантом. Призрак. Возрождающийся из мрака с пробуждением зла. Согласно поверью, Черный пегас существовал со времен рождения света и тьмы. Много веков подряд он появлялся тогда, когда в волшебном мире возникал колдун, способный поколебать устоявшееся согласие. Кто-то сильный и темный. Кто-то, несущий большое зло.

Горангель сделал чуть заметное движение плечами.

— Никто не знает, как черный конь и его новый повелитель узнают друг друга. Может быть, это знание хранится в их темных душах?

Мила настолько прониклась рассказом о темных силах, что тень от холма, на котором стоял Думгрот, показалась ей страшным предвестником мрачных времен. Перед ее глазами мелькнули пустые, одинокие коридоры замка, наполненные гулким эхом. И это эхо уносит к сводам жуткие голоса злых духов. А кругом — ни одной живой души.

Потом Мила вспомнила, что сегодня воскресенье и коридоры замка действительно пусты. Разве что сторож время от времени прогуливается по этажам из одного крыла в другое. Подумав об этом, она сама себе показалась смешной.

— Похоже, я тебя напугал, — негромко сказал Горангель, и, повернувшись к нему, Мила увидела новую партию звездочек в его глазах. Он немного посмеивался над ней, но ей почему-то это не было обидно.

— Нет! — Мила чересчур поспешно качнула головой.

Горангель засмеялся, слегка откинув голову назад, и в попытке не поддаваться чарам его эльфийского смеха Мила заметила, как под прядями светлых волос мелькнуло заостренное ухо, кажущееся полупрозрачным. Тут она впервые подумала, что, всегда мысленно называя его эльфом, никогда не была уверена, что это на самом деле так. И сейчас ей представилась прекрасная возможность спросить об этом. Но, решив, что можно было бы и спросить, она тут же ощутила неловкость.

— Скажи… — голос Милы опять слегка охрип и она закхекала, почувствовав себя совершенно по-идиотски.

— Что? — на лице Горангеля было вежливое внимание.

«Ну вот, — подумала Мила, — теперь давай спрашивай. И пусть он думает, что любопытство — это не то качество, которым тебя обделили. В отличие от хороших манер».

— Скажи, а можно у тебя спросить…

— Правда ли, что я эльф?

Мила вскинула на него глаза, обескураженная тем, что он прочел ее мысли.

— Все об этом спрашивают, — пожал плечами Горангель. — Да, эльф, но только наполовину. Чистокровных осталось единицы. Никого, кроме своей матери, из эльфийского рода я не знаю. Но я чувствую свою причастность к тем, которые были до меня. Я всегда ощущаю родство с ними, их силу, их мудрость. Это внутри меня… Хотя они и были другими — более совершенными…

Мила помолчала. Она услышала в этих словах что-то такое, что ее взволновало. Правда, ей было не ясно — что именно.

— Эльфийский род уже почти исчез с лица земли, — Горангель сказал это совсем без грусти, как говорят о том, к чему давно привыкли. — В древних эльфийских манускриптах есть слова о Чаше Лунного Света, в которой хранится дух эльфийского рода. Там сказано, что, если эту Чашу найдет потомок древнего лесного народа — эльфы возродятся, — он чуть заметно вскинул плечи. — Не сразу. Может быть, для этого понадобятся многие сотни лет. Но они не уйдут навсегда.

Горангель устремил свой взгляд куда-то вдаль, сквозь пространство, и прочитал наизусть:

Будет новый рассвет —

В Чаше Лунного Света меркнет яркий луч.

Это время придет…

Но пока пусть хранит много лет

Силу древнего рода, который был прежде красив и могуч,

Прочный камень и скованный лед…

Потом он чуть приподнял брови, и взгляд его стал прежним.

— А если Чаша попадет в руки того, чьи помыслы охвачены тьмой, — продолжил он, — древняя эльфийская мудрость и сила сделают его всемогущим. Тогда великое добро принесет великое зло.

Горангель посмотрел на Милу и беспечно улыбнулся. Мрачное веяние его слов рассеялось.

— Так написано. В манускриптах. Но ведь это только предание. Как и то, что говорят о Черном пегасе.

— Значит, его на самом деле не существует и Чаши тоже? — спросила Мила.

Горангель вдруг остановился, глядя себе под ноги. Он наклонился, чтобы поднять что-то лежащее на траве, и, когда он выпрямился, в его руке Мила увидела шишку.

— Зачем гадать? Если мы даже о прошлом не все знаем наверняка, то пытаться разглядеть что-то в будущем — это пустая трата времени. Лучше внимательнее смотреть по сторонам. Можно найти кое-что полезное.

Он протянул вперед шишку и кивком показал на высокое дерево, в нескольких шагах от которого они стояли.

— Тысячелетняя секвойя, — сказал Горангель.

Мила посмотрела на дерево. Могучее, уходящее вершиной в небо, оно бросало длинную, почти неподвижную тень до самой реки. Густые ветви, обросшие длинными зелеными иголками, издавали душистый запах хвои. Мила вспомнила надпись на бирке своей шкатулки: «древесина — секвойя». Ствол этого дерева действительно был красновато-бурым, хотя и не таким ярким, как ее палочка.

— Смотри, — сказал Горангель, и Мила, бросив рассматривать дерево, повернулась к нему.

И чуть не ахнула, когда увидела, что шишка Тысячелетней секвойи парит в воздухе на расстоянии пяди от сложенной в виде лодочки ладони Горангеля. Она повисела так немного, потом, словно ведомая невидимым смерчем, закружилась юлой. Ее очертания будто бы смазались, превращаясь во что-то светящееся и искрящееся. Всего за нескольких коротких секунд ее размеры заметно увеличились, и вскоре Мила увидела в руке Горангеля настоящую шаровую молнию. Она не касалась его ладони, но выглядело так, как будто он ее держал, не отпускал от себя.

— Если не пытаться превратить шишку в ступу, — сказал Горангель, отводя руку с ослепляющим шаром в сторону, — то даже в ней можно обнаружить немного очень полезной магии.

Он вскинул руку, и шаровая молния оторвалась от его пальцев, устремившись в сторону громадного дерева, но, не достигнув цели, погасла, как перегоревшая лампочка. К ногам Милы упала обычная шишка.

— Эта молния — ненастоящая, человека она только временно парализует. А вот дереву может навредить, — пояснил Горангель. — Я бы показал тебе, как сделать то же самое волшебной палочкой, но у меня ее нет.

— Как нет? — Мила была ошеломлена.

Горангель улыбнулся и развел руками.

— А она мне не нужна. Все, для чего она может понадобиться, я могу сделать и без нее.

Мила смотрела на Горангеля со смешанным чувством непонимания и восхищения. Представить себе, что по своему желанию, без палочки и заклинаний, можно сотворить волшебство — было выше ее возможностей. Про мусорный бак, свалившийся на голову старого сторожа, она как-то забыла. Да и по правде говоря, она тогда и сама не поняла, как это получилось.

— Сила не в волшебных предметах — она в тебе, — сказал Горангель. — Как страх, ненависть или любовь. А мысль может быть более могущественной, чем слово. К сожалению, вы, люди, не всегда это понимаете.

После этих слов Мила поняла, чем эльфы отличаются от людей. Ей никто еще не говорил таких вещей. Мила восхищалась своими учителями, даже ее сверстники могли делать что-то такое, чего она не умела, — Ромка, например. Но это было не так уж и удивительно: просто они уже умели то, что ей только предстояло освоить. Но Горангель был не такой, как другие. Он был выше ее понимания.

* * *

Воскресный вечер Мила и ее друзья провели в компании Берти. Тимур, родители которого жили в Плутихе, рано утром отправился на сутки домой, и Берти остался один. Шипун в читальном зале, уже кем-то усмиренный, помалкивал, поэтому друзья без проблем обосновались на вечер там.

Ромка лежал на медвежьей шкуре и пытался волшебной палочкой оживить безжизненную голову медведя. Белка, обложившись книгами, зубрила домашнее задание. А Мила под чутким руководством Берти обучалась самой популярной настольной игре в Троллинбурге.

Доска «Поймай зеленого человечка» была похожа на большую бесформенную кляксу, сложенную из разноцветных квадратиков. На крайних квадратиках в странном порядке без всякой видимой логики стояли фигурки. Интереснее всего, что фигурки были живые. Зеленого человечка Мила узнала сразу. Ушастая зеленая фигурка с длинными лапами и без остановки бьющим о доску хвостом откликалась на имя Злюк. На стороне Злюка играло пять черных карликов и столько же черных вурдалаков. Поймать Злюка должен был стоящий напротив Белый Маг или же кто-нибудь из его приближенных — пяти красных гномов и пяти красных пегасов.

— Некоторые клетки, — объяснял Берти, — это трясина. Если попадешь на них, тебя засосет, и фигура вернется в самое начало.

— А как узнать, какие из клеток — трясина? — спросила Мила.

— Да кто их знает! — махнул рукой Берти. — Не забивай голову — давай играть.

Берти взялся играть на стороне Злюка, пояснив, что новичкам положено начинать на стороне Белого Мага. Как это ни странно, но первым засосало в клетку-трясину именно Берти, вернее, его черного вурдалака. Под неприличные звуки, словно смывали унитаз, вурдалака втянуло куда-то вниз. Но тут же он вынырнул на краю доски со стороны Берти.

К немалому удивлению Милы игра складывалась явно не в пользу Берти, но Берти не выглядел хоть чуточку озабоченным этим обстоятельством. Он бросал на доску ленивые взгляды и ловко жонглировал волшебной палочкой, перебрасывая ее через пальцы от мизинца до указательного, прихватывал большим и пускал палочку обратно.

— Берти, не играй волшебной палочкой, — беспокойно заерзала за соседним столом Белка, — а то станешь как гекатонхейры — безруким.

— Не ной, сестрица, — отмахнулся Берти, — ты отвлекаешь меня от мыслительного процесса.

При упоминании о гекатонхейрах Мила посмотрела на Шипуна. Тот, казалось, не обращал на ребят никакого внимания. Перед его носом в воздухе висела открытая книга, видимо, оставленная здесь кем-то из старших студентов, позаботившихся, чтоб Шипуну было чем заняться, кроме шипения. Вид у него был такой, как будто его очень интересует «Интеграция магических приемов», как значилось на обложке книги. Но судя по тому, что за все время их пребывания в читальном зале не прошуршал ни один листик — что обычно бывает, если их перелистывать, — Шипун с любопытством прислушивался к их разговорам, вместо того чтобы постигать интеграцию.

— Их что, сюда из Греции привезли? — спросила Мила, кивая в сторону гекатонхейра.

— Ага, — подтвердил Берти, переставляя Злюка через клетку. — Сюда из Греции вообще массу всякого хлама бесполезного подкинули.

Черные брови Шипуна, похожие на щетки для обуви, превратились в одну сплошную линию.

— Слышь, ты, шутник! — ворчливо прогнусавил он. — Ты у меня пошути еще и я пожалуюсь на тебя декану.

— Закройся! — бросил Берти, пододвигая черного карлика поближе к Белому Магу.

Мила переставила Белого Мага на несколько клеток вбок, подальше от карлика и нацелилась на Злюка. Пока Берти обдумывал следующий ход, она подняла глаза и посмотрела на гекатонхейра. Надзиратель читального зала не по-доброму смотрел в затылок Берти и вид у него был такой, как будто он обдумывал план мести.

— Та-а-ак… — задумчиво потер подбородок Берти. — Старую гвардию так просто не возьмешь…

Мила снова опустила глаза на доску. Одно из двух, решила она, — либо Берти проиграет через один ход, либо через два. А она и не ожидала, что в первый же раз выиграет. Впрочем, говорят, новичкам везет.

Ромка с Белкой оторвались от своих занятий, чтобы посмотреть, чем закончится партия.

— Н-н-да… — промямлил Берти, теребя пальцами волшебную палочку. — Эй, зелень! — крикнул он Злюку. — Ползи давай на F3.

Злюк обернулся к Берти, глядя на него так, точно тот не в своем уме.

— Ползи, ползи… — подгоняя, повторил Берти.

Злюк безнадежно махнул длинной лапой и послушно поплелся на указанную клетку.

Мила посмотрела на своего Белого Мага и сказала:

— D5.

Белый Маг погладил свой меч-посох и с довольным видом шагнул через клетку, поглядывая на дрожащего Злюка с явным нетерпением.

— Злюк, тебе каюк! — объявила Мила, с неприятным чувством ожидая, как ее Белый Маг будет рубить пополам зеленого человечка. Злюк вжал голову в плечи, а воинственная белая фигурка занесла меч над его головой.

— Фигушки вам, — вдруг сказал Берти и, направив на Злюка свою волшебную палочку, воскликнул: — Циркумфлексус хвост!

Длинный, как змея, хвост Злюка вздрогнул, подпрыгнул на доске и, взмывши в воздух, со свистом обвился вокруг длиннорукого Злюка. Растерянно выпучив глаза из орбит, зеленый человечек покачнулся и, потеряв равновесие, бревном упал на доску.

— Лежачих не бьют, — ухмыляясь, объявил Берти.

Белый Маг удивленно оглянулся на Милу, как бы спрашивая совета, что ему делать. Мила в ответ только пожала плечами, не зная, возмущаться ей или смеяться. Но, глядя на извивающегося червяком Злюка, пытающегося освободиться от пут собственного хвоста, она бы предпочла второе, потому что выглядело это очень комично.

— Берти! — заголосила Белка, пытаясь перекричать смех катающегося по полу Ромки. — Это же против всяких правил!

— Ой, не жми на совесть! — ответил Берти, очень довольный своей шуткой.

Мила тоже уже смеялась, а Белый Маг на доске пытался выглядеть очень серьезным.

— Так как рубить некого, то и каюк нельзя признать действительным, — сказал Берти, возобновив жонглирующие движения с палочкой. — А по сему ничья, други.

— Но это нечестно! — воскликнула Белка, переводя взгляд с Милы на Ромку, потом на Берти и обратно. — Это самое настоящее жульничество!

— А этот парень вообще отъявленный жулик! — громко сказал кто-то.

Сообразив, что это прозвучал тягучий, как волынка, голос гекатонхейра, Мила подняла на него глаза. То же самое сделали и все остальные, включая Берти.

— И врун! — в азарте еще громче сказал Шипун, заметив, что привлек к себе всеобщее внимание.

— Это ты кого обозвал вруном!? — возмутился Берти, угрожающе поигрывая волшебной палочкой и демонстративно приподняв повыше руку.

— И воришка, каких свет не видывал! — не унимался Шипун. — Знаю я все про твои делишки секретные.

Берти нахмурился и подошел к Шипуну.

— Это что же я такое украл, ты, гнусный поклепщик?! — сказал он, повышая голос.

— Ну не украл, так собираешься, — сказал гекатонхейр. — Не велика разница.

— Берти, о чем он? — спросила Белка, с сомнением косясь на брата.

Одно мгновение у Берти вид был растерянный, глаза странно округлились, как будто он что-то торопливо придумывал. Потом его брови угрожающе сошлись на переносице и зыркнув на Белку, он с оскорбленным видом воскликнул:

— Понятия не имею! — потом, повернувшись к Шипуну, добавил: — Сейчас превращу этого безрукого и безногого в безголового великана за вредность характера!

Он шагнул в сторону гекатонхейра.

— Эй-эй-эй! — завыл испуганный Шипун. — Только тронь меня, и я всем расскажу, как вы с твоим дружком патлатым половицы отдирали под бюстом Комарва Проклятого!

— Ах, ты… — задохнулся Берти.

— И еще обязательно скажу, что ты там искал! — поспешно закричал Шипун.

— Только попробуй! — прикрикнул Берти. — И я твою голову верну обратно в Грецию! Воздушным путем, понял!?

— Берти, — с нехорошим предчувствием глянула на брата Белка. — А что ты искал под бюстом Комарва Проклятого?

— Меньше его слушай, — посоветовал Берти. — Трещит как трещотка, что попало несет.

— Ничего не что попало! — возмутился гекатонхейр. — Вот возьму и прямо сейчас все расскажу. Тогда и посмотрим — попало или не попало!

Берти закипел, как чайник, сверля своего врага убийственным взглядом. Но Шипун почему-то от его взгляда умирать не собирался и тоже пыхтел, выпуская пар и нервно подергивая косматыми бровями.

— Эх! Не все лишние органы у него ликвидировали, — сокрушенно вздохнул Берти. — Один остался — язык. Ну, ничего, это я сейчас исправлю.

Он ринулся на гекатонхейра с такой скоростью, что Мила с Ромкой едва успели его сдержать.

— Не подпускайте его ко мне! — заголосил Шипун, поворачивая голову из стороны в сторону, словно ища спасения. — Уберите от меня подальше этого экзекутора! Убивают!!!

— Берти, не смей его трогать! — громко приказала Белка.

— А ну-ка дайте мне его сюда! — зарычал Берти. — Я превращу его нос в прищепку для рта!

Мила с Ромкой не отпускали Берти.

— Чего ты на него кидаешься? — спросила Белка. — Он может говорить, что ему вздумается, — она бросила предостерегающий взгляд на Шипуна. — Если это, конечно, приличные выражения. У него тоже есть права!

— Ага! — согласился Берти, перестав вырываться. — А самое главное, что у него есть право молчать. Потому что, как говорится, все сказанное им будет использовано против него.

Он высвободился из рук и снова двинулся в сторону Шипуна. Белка в испуге стала перед ним, не давая пройти.

— Спокойно! — дружелюбно сказал Берти, внезапно совершенно успокоившись, что почему-то очень странно повлияло на гекатонхейра — он растерянно заморгал.

Берти подошел к Шипуну и, вытянув шею к огромной физиономии, почти ласково прошептал:

— Ты же понимаешь, о чем я говорю, Гекусик?

Шипун громко сглотнул и послушно закивал. Берти выпрямился и, улыбаясь с чувством выполненного долга, засунул палочку в карман брюк.

— Вот и славно, — сказал он, поворачиваясь к ребятам. Он широко зевнул, похлопал себя ладонью по раскрытому рту и непринужденно сообщил: — Пойду-ка я спать, други мои.

И под пристальными ошарашенными взглядами Белки, Ромки и Милы ленивой походкой вышел из читального зала, не забыв напоследок помахать им рукой.

— Что это значит? — спросила Белка, глядя на друзей.

— Ну, — коварно улыбнулся Ромка, — если хочешь, можно узнать у этого, — он кивнул в сторону Шипуна. — Если на него хорошо нажать — расколется.

Шипун громко прокашлялся, но было непонятно, хотел ли он этим сказать, что вполне даже может расколоться или, наоборот, предпочтет помалкивать.

— Да, — согласилась Белка, растерянно переводя взгляд с двери на голову великана, — нужно его спросить.

— Лучше не надо, — с сомнением покачала головой Мила.

— Почему? — быстро спросила Белка.

— Берти узнает — и на одну голову из пятидесяти станет меньше, — пояснила Мила.

Белка испуганно икнула, а Шипун зашелся в очень нездоровом кашле.

— Точно! — живо согласилась Белка. — Я лучше Фреди расскажу. Он знает, как повлиять.

Белка с совершенно несчастным и усталым видом упала на ближайший стул и сползла пониже, горестно качая головой и вздыхая.

— До чего же все Векши разные, — сказала она. — Вот, например, Фреди и Берти совсем не похожи. Только внешне одинаковые. Благодаря этому и в родстве сомневаться не приходится, — она с сомнением покачала головой и, кисло скривившись, недоброжелательно посмотрела на дверь, за которой минуту назад скрылся Берти. — Вот уж не знаю, хорошо это или… Или не очень.

* * *

Этой ночью Мила долго не могла уснуть. Несколько раз она ловила себя на мысли том, что что-то пробуждает ее от дремотного состояния. Несколько раз она чувствовала, что уже почти заснула, но что-то беспокойно начинало копошиться в мозгу и перебирать все услышанное за прошедший день. И Миле это очень не нравилось.

Было уже за полночь, когда Мила, стараясь не шуметь, встала с кровати и вышла из спальни. Она решила отправиться в столовую за стаканом воды. Пить ей совсем не хотелось, но пройтись было просто необходимо. А вода была не самым плохим поводом.

Наверное, Мила все-таки на несколько минут задремала, потому что не слышала, чтобы кто-то выходил из их спальни. Однако в столовой горели свечи, и остатки расстегая с рыбной начинкой уплетал не кто-нибудь, а Алюмина собственной персоной.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Мила.

Алюмина отпрянула от расстегая.

— Не твое дело! — огрызнулась она.

Алюмина была настолько неприятно удивлена, что ей даже не пришло в голову в свою очередь спросить у Милы, что здесь делает она.

Мила пожала плечами и подошла к столу, чтоб налить себе воды. Со звонким журчанием вода переливалась из графина в стакан, и все это время Мила чувствовала, что Алюмина сверлит ее взглядом. Мила уже начала жалеть, что спустилась. После той неприятной сцены в «Перевернутой ступе» дружба с Алюминой стала невозможной в принципе, а сейчас Алюмине наверняка хотелось сказать Миле что-то неприятное.

— Брат мне все о тебе рассказал, — начала Алюмина.

Ничего хорошего такое начало не предвещало. Мила поставила стакан на стол, не успев даже притронуться к воде, и пошла к выходу. Стычки с Нилом Лютовым ей вполне хватило.

— Это правда, что твоя бабушка спровадила тебя в детский дом? — спросила Алюмина. — Нил об этом никому не говорил, кроме меня. Сказал, что болтать и сплетничать — это для девчонок. А вот я обязательно расскажу. Представляю, как у Анжелы и Кристины вытянутся лица, когда они узнают.

Мила обернулась и посмотрела на Алюмину. На секунду она представила себе, как соседки по комнате будут смотреть в ее сторону, если узнают, что родная бабушка выгнала ее из дома. К тому же Анжела и Кристина были ужасно болтливыми, и наверняка вскоре после них об этом узнают все в Львином зеве. А ведь она даже Ромке не говорила об этом, несмотря на то, что он стал ее другом с первого дня их знакомства.

Представив себе всю эту картину, Мила почувствовала, что ей очень хочется превратить Алюмину в таракана, которого можно будет посадить в стеклянную банку на всю оставшуюся тараканью жизнь.

Наверное, что-то такое отразилось на ее лице, потому что Алюмина вдруг перестала улыбаться и испуганно покосилась на дверь. Без всякого умысла Мила шагнула в ее сторону. Она, честно говоря, даже не успела решить, что ответить Алюмине.

— Ты чего это? — тихо спросила Алюмина дрогнувшим голосом. — И ничего ты мне не сделаешь, потому что моя мама скажет только слово и тебя выгонят отсюда. Вот увидишь!

Мила вдруг поняла, что Алюмина почему-то испугалась ее, и решила: если уж Алюмина ей угрожает тем, что все расскажет, то почему бы ей, Миле, немного не попугать Алюмину.

— Не выгонят, — уверенно сказала она и сделала еще один шаг в сторону Алюмины. — Как ты докажешь, что я тебе что-то сделала?

Алюмина растерялась и стала нервно озираться вокруг себя. Тут ее взгляд наткнулся на голову гекатонхейра. Незабудковые глаза Полиглота были открыты. Было очевидно, что он все слышал, но не хотел обращать на себя внимания и поэтому ни единым звуком не дал понять, что не спит.

— Вот — он! — торжествующе воскликнула Алюмина, указывая пальцем в сторону Полиглота. — Если ты мне что-то сделаешь — он будет свидетелем.

Мила вопросительно посмотрела на Полиглота. Тот перевел взгляд с Милы на Алюмину и обратно, после чего демонстративно зажмурил оба глаза. У Алюмины от растерянности отвисла челюсть, а Полиглот в этот момент открыл один глаз и сонно пробормотал:

— Сплю я, сплю… Ничего не вижу, не слышу… Спать нужно по ночам. Вот я и сплю.

— Ах, вот как! — воскликнула Алюмина, и Мила на мгновение забыла о недавних угрозах — слишком уж уморительной была ее физиономия. — Ты об этом пожалеешь, голова бестелесная!

— Если ты с ним что-то сделаешь, Алюмина, я то же самое сделаю с тобой, — сказала Мила, хотя при этом была уверена, что ничего Алюмина ему не сделает, а только угрожает.

— Знаешь что… — процедила Алюмина сквозь зубы и сжала руками воздух. Наверное, по привычке хотела придушить Пипу Суринамскую, которая сейчас сидела в закрытой тумбочке. Не найдясь, что еще сказать, Алюмина со злостью выдула воздух из ноздрей и неожиданно для Милы рванулась к двери. Она пулей выбежала из столовой, так что Милу чуть не снесло с ног сквозняком. Наверное, Алюмина боялась, что Мила за ней погонится.

Глядя ей вслед, Мила с горечью подумала, что теперь Алюмина наверняка расскажет обо всем. Никакие угрозы не могли бы заставить ее молчать. Хотя Мила ничего так и не поняла: с чего это вдруг Алюмина затряслась от страха?

Мила повернулась к Полиглоту, который уже не притворялся, что спит, и спросила:

— А чего она так испугалась?

Полиглот одарил Милу нежной голубизной глаз и, пару раз моргнув, ответил:

— У тебя было такое лицо, как будто ты собиралась превратить ее в таракана.

Мила удивленно глянула на Полиглота, поражаясь его проницательности, и с невинным видом покачала головой.

— Ерунда! У меня и палочки-то с собой нет…

Вернувшись в спальню, Мила забралась в постель. Кровать Алюмины тихо скрипнула. Было слышно, как она ворочается и нервно пыхтит. Но Миле уже было не до нее. Теперь она точно знала, какая мысль не давала ей покоя. Перепалка с Алюминой все разъяснила.

«Никого, кроме своей матери, из эльфийского рода я не знаю, — сказал Горангель, — но я чувствую свою причастность к тем, которые были до меня. Я всегда ощущаю родство с ними, их силу, их мудрость. Это внутри меня… Хотя они и были другими — более совершенными…»

«До чего же Векши разные… — сказала Белка. — Только внешне похожи… Благодаря этому и в родстве сомневаться не приходится…»

Вот это и беспокоило ее. И началось все со вчерашнего дня, когда она встретила возле Часовой башни Лютова. А вдруг он сказал правду? И она — никто… Ведь Мила совершенно ничего не знает о тех, кто были ее родными. Кроме бабушки. Хотя вот именно об этом ей и не хотелось бы знать. Теперь ей больше всего на свете хотелось иметь какого-нибудь родственника, не пытавшегося отправить ее в детдом. Или хотя бы предка, о котором можно было бы рассказывать без стыда или даже с гордостью, как это делают другие: Белка, Горангель, Ромка, то и дело вспоминающий своего великого прадеда, или без конца толкующий о своих родителях-писателях Мишка Мокронос.

Вот если бы она могла узнать, как выглядела ее прабабка, та, от которой она унаследовала свои способности. Хотя бы только это. Было бы замечательно оказаться похожей на нее.

И именно в этот момент у Милы появилась навязчивая идея. Она решила во что бы то ни стало узнать о своей прабабушке все, что только можно.

Глава 3

Аримаспу

Несмотря на беспокойство Милы по поводу угроз Алюмины, та, судя по всему, никому ничего не рассказала. По крайней мере, в отношении к ней Анжелы и Кристины Мила никаких перемен не заметила. А уж они обязательно как-нибудь проявили бы себя, если бы знали о детдоме.

Причин, которые заставили Алюмину не распускать свой язык, Мила не могла себе даже представить. Может быть, Алюмина все еще боялась, что, проснувшись однажды утром, обнаружит себя в виде таракана на дне большой стеклянной банки? Но в этом Мила очень сомневалась. Как и в том, что Лютов соблаговолит оставить ее в покое.

На протяжении всей второй недели учебы, когда они встречались в Думгротских коридорах, он бросал на нее такие мстительные, со злобной усмешкой взгляды, что никаких сомнений в его ненависти к ней у Милы не оставалось. Несколько раз в толпе он как будто случайно задевал ее плечом или наступал на ногу, успевая быстро бросить язвительным шепотом ей на ухо что-то вроде: «рыжая уродина» или «нищая приживалка».

Мила старалась поменьше по этому поводу беспокоиться. В конце концов, если ему так хочется сойти на нет от собственной желчи — на здоровье. Она вполне может игнорировать его выходки. Тем более что у нее на уме было нечто куда более важное, чем чье-то ехидство.

Мила хотела разузнать что-нибудь о своей прабабушке. Правда, она пока не знала, как ей это сделать, но для начала решила обратиться к Альбине. Та обещала узнать для Милы, от кого она унаследовала свои способности к провидению.

В пятницу Мила решила, что после уроков она к ней подойдет и все узнает. Заглянув утром в расписание, она увидела, что первой парой сегодня у них был новый предмет — тайнопись.

К кабинету тайнописи, который находился на четвертом этаже южного крыла Думгрота, вел длинный Виляющий коридор. Миле, Ромке и Белке все время приходилось резко поворачивать то влево, то вправо. Казалось, этот коридор проложила огромная змея, и они теперь идут по ее следу. Одолев коридор, они нашли дверь с нужной табличкой.

В кабинете тайнописи не было привычных парт, но и поднимающегося уступами амфитеатра, как в кабинете Лирохвоста, тоже не было. Длинные ровные столы стояли в два ряда с одним-единственным проходом, который вел от входа к высокой учительской платформе. Учительский стол был таким же длинным, как и ученические. Он тянулся по всей ширине платформы и был завален свитками, чернильницами, перьями, какими-то баночками, очень напоминающими солонки, и целым скопищем других, самых разных предметов.

Преподавателем тайнописи оказался худенький старичок с короткой седой бородкой и гладкой лысой макушкой. По краям лысины торчали редкие пряди кудрявых белых волос. Маленькие очки висели у него на самом кончике напоминающего картофелину толстого носа, грозя вот-вот свалиться.

— Добгое утго! — поздоровался учитель, отчаянно картавя. — Меня зовут пгофессог Чёгк.

— Как его зовут!? — тихо прошептала Белка, склонившись к Миле.

— Кажется, Чёрк, — не очень уверенно ответила Мила.

— Мы с вами будем изучать очень-очень важный пгедмет, — профессор Чёрк поправил очки указательным пальцем. — Называется он тайнопись. И, если вы отнесетесь к этому пгедмету с должным вниманием, я буду исключительно гад.

Раздался едкий смешок, которому, как эхо, вторили сразу два голоса, и, поворачивая голову, Мила даже не сомневалась, что это Алюмина начинает веселиться над тем, что у профессора вместо «рад» получился какой-то «исключительный гад». И, конечно, Анжела и Кристина идут у нее на поводу. Сегодня они сели рядом, поскольку позволял стол. А вот Ромка, который, входя в класс, о чем-то увлеченно говорил с Мишкой Мокроносом, завернул в другой ряд и теперь его от Милы с Белкой отделял проход.

— Что я вам должен сказать… — продолжал профессор. — Тайнопись — это, понимаете ли, такое дело, без котогого в нашем волшебном миге никак не обойтись. Необходимость скгывать свою деятельность от пгостых людей вынуждает волшебников соблюдать мегы конспигации.

Подружки снова захихикали, на что профессор отреагировал в мгновение ока.

— И не думайте, что это абы что! Чагодеи уже многие поколения пользуются тайным письмом, и очень ского вы поймете, что это не какая-то там гедкая надобность.

Несколько солонок на столе профессора поднялись в воздух, протанцевав хороводом над длинным, до пола, листом пергамента, перевернулись вверх дном, и из отверстий в три ручья посыпались на лист какие-то порошки. Добрая порция порошков по непонятной причине сыпалась на стол, образуя зубчатые горки вдоль полотна.

— На каждом шагу! — громогласно выкрикнул профессор Чёрк, сотрясая в воздухе указательным пальцем. — Буквально на каждом шагу пгиходится пользоваться газличными способами скгывать начегтанное на бумаге.

Длинное полотно пергамента, все еще посыпаемое порошками, заскользило по столу и начало подниматься в воздух. Описав дугу и приняв горизонтальное положение, оно зависло над головой профессора Чёрка прямо в воздухе. Солонки опять перевернулись и, крутанувшись в хороводе, плавно приземлились на стол.

— С чего начинается любое тайное письмо? — спросил профессор и, не дожидаясь ответа, потому что его все равно никто не знал, сказал: — Пгавило гласит, что заклинания на пгеобгазование письма следуют только после того как на лист будут наложены чагы. То есть для начала нам нужно зачаговать сам лист, а только после этого габотать с текстом.

Профессор поднял волшебную палочку и провел в воздухе волнистую линию, параллельную зависшему над ним полотну, на котором тут же возникла надпись, сделанная очень красивыми узорными буквами.

— Кгиптос папигус! — сказал профессор и предупредительно добавил: — Читайте с полотна.

Ученики уставились на слова над головой профессора, и единодушное молчание говорило о том, что все мысленно сверяли увиденное с услышанным. По себе Мила судила, что концы с концами не сходятся.

— Э-э-э… — растерянно промычал профессор. — Давайте-ка все дгужненько пгоизнесем вслух. Читаем. Газ, два, тги…

— Криптос папирус! — проскандировал класс.

— Пгавильно! — от радости профессор даже подскочил.

Мила не совсем поняла, что его так обрадовало: то, что все в классе умеют читать, или то, что никому не пришло в голову произнести «г» вместо «р». Но, живо потерев руки, так что чуть не выпала волшебная палочка, профессор ринулся к полотну. Он взмахнул палочкой, и надпись по частям начала исчезать, как будто кто-то стирал ее невидимым ластиком. Профессор снова провел волнистую линию, и появились новые слова.

— Тепегь заклинание «Лгущего гецепта» — сказал профессор.

— Лгущего рецепта, — шепотом поправила Белка с очень сосредоточенным видом.

— Читаем вслух. Газ, два, тги…

— Альфабетос ребус! — снова хором прогудел класс.

— Пгавильно, пгавильно! — захлопал в ладоши профессор Чёрк. — Пгосто молодцы!

Он был так доволен, как будто ему впервые в жизни дали класс не совсем абсолютных идиотов.

— Ну, а газгадка — это самое пгостое, — весело сообщил профессор Чёрк, и в одно мгновение плакат снова стал чистым. Но уже в следующий миг появились новые слова. — Увегенным и непгинужденным движением гисуем над Лгущим письмом латинскую букву «Z», пегечегкиваем пгямой линией наискосок и, — он указал на плакат, — читаем! Вот вы, юноша.

Указательным пальцем опустив очки пониже глаз, профессор Чёрк протянул свою палочку в сторону Ромки. Ромка — на то он был и Ромка — ничуть не растерялся и, поднявшись из-за парты, профессионально нарисовал в воздухе вышеуказанную букву «Z», перечеркнул ее так, как будто всю жизнь только этим и занимался, и громко прочитал с полотна:

— Ижица и ять — ребус разгадать!

— Великолепно! — воскликнул профессор Чёрк и просиял, как будто еще больше обрадовался тому, что в слове «великолепно» нет буквы «р».

— Возьмем все бумагу, пегья и палочки. Запишем и начинаем тгениговаться.

Из всех учителей, на уроках которых Миле с друзьями уже пришлось побывать, профессор Чёрк больше остальных располагал к суматохе и недисциплинированному поведению в классе. Трудно было определить, отчего это происходило. Может, по той причине, что профессора Чёрка нелегко было воспринимать всерьез. Его картавость служила поводом для насмешек, и к тому же, каждый раз произнося «г» вместо «р», профессор смешно дергал бородкой, как-то очень по-козлиному.

На истории магии профессор Мнемозина, наверное, рассказывала что-то очень скучное, потому что Мила никак не могла сосредоточиться: что-то про необходимость хранить память о подвигах предыдущих поколений и об их заслугах. Но в какой-то момент Мила услышала слова, которые заставили ее обратить на них внимание. А именно:

— Все, кто учился в Думгроте прежде, — оставили здесь свой след, — говорила профессор Мнемозина. — И это не просто фигура речи — этот замок хранит каждого из них. Если мы с вами заглянем в Архив Думгрота, мы там увидим всех, кто здесь однажды побывал, такими, какими запомнили их друзья, одноклассники, учителя. Как будто мы проникнем в чью-то память. Часто это память тех людей, которых уже давно нет…

Вот чего бы Миле очень хотелось: увидеть Асидору такой, какой она была много лет назад в Думгроте, — молодой, веселой, тринадцатилетней, как Мила.

Эта мысль преследовала ее до конца урока, окончательно заглушив все, что после этого говорила на лекции профессор Мнемозина. Занятая этой мыслью, Мила даже не заметила, когда пришло время обеда, и она оказалась в Дубовом зале.

В этот раз на ее тарелке лежала картофельная запеканка, а в кубке, как обычно, любимый томатный сок. Никаких пирожных и прочих десертов — кто-то очень хорошо угадал ее настроение. Сладкого ей и правда не хотелось.

К концу обеда Мила почти совсем отвлеклась от своей навязчивой мысли. За разговорами — Яшкиными обсуждениями истории магии и Мишкиными сказками про инопланетян, которых выдумывал его отец, — как-то все это отошло на второй план. Особенно после появления Берти.

Белка увидела своего братца вместе с Тимуром. Они как раз покидали свой столик, покончив с обедом, когда Белка замахала руками так усиленно, как будто хотела получить медаль за лучшее выполнение упражнения «ветряная мельница». К счастью Белки, Берти ее заметил, и к несчастью Берти — Белка заметила, что Берти ее заметил, и ему ничего не оставалось делать, как подойти.

— Привет Рудик, привет Лапшин! — жизнерадостно поздоровался Берти и недовольно покосился на сестру: — Чего надо?

— Берти, Фреди просил передать, если я тебя увижу, что он тебя ждет после уроков в библиотеке, здесь, в Думгроте.

Берти, презрительно качая головой, одарил Белку недобрым взглядом.

— Что, нажаловалась?

— Я не нажаловалась, — нахмурилась Белка. — Я просто рассказала ему о твоем странном поведении, чтобы ты не наделал глупостей. Но он хочет тебя видеть не поэтому.

— Зачем же тогда? — вопросительно поднял брови Берти.

— Конечно же, потому, — не переставала хмуриться Белка, — что тебе нужно готовиться к экзаменам.

— О нет! — простонал Берти. — Скажи ему, что я умер.

Тимур сбоку от Берти тихо прыснул от смеха.

— Ничего подобного я ему говорить не буду, — твердо заявила Белка, — потому что ты живой, и все это видят.

Берти устало выдохнул, закатив глаза.

— Тогда скажи, что, когда ты меня видела, я еще был жив, а через час умер.

Белка упрямо посмотрела на брата.

— А как ты докажешь, что умер, если для этого по меньшей мере нужен труп?

Берти обернулся к Тимуру, как будто хотел сказать: «как она меня достала», но сказал совсем другое:

— Вот видишь, друг Тимур, в моей семье некоторые хотят моей смерти, — и вновь повернувшись к сестре, вызывающе заявил: — Не дождетесь! — и с хитроватым выражением лица, добавил: — Поэтому просто скажи, что я заболел.

Белка, теряя терпение, выдохнула и закатила глаза к потолку, чем очень напомнила Берти.

— Берти, ты же знаешь, что тебе нужно много готовиться. Подумай о маме — ты ей обещал. Между прочим, не у каждого есть такой брат, как Фреди, который может действительно помочь в поступлении. Ты должен заниматься.

— Я и занимался, — живо отозвался Берти. — И перезанимался. Свихнул мозги. Теперь у меня травма головы. Все. Пока! Рудик. Лапшин.

Белка только открыла рот, но Берти уже повернулся к ней спиной и, увлекая за собой Тимура, поспешил прочь от их столика.

— Травма головы у него… — насупилась Белка. — В этом я никогда не сомневалась.

Улучив момент, пока Белка смотрела вслед своему брату, Мила и Ромка переглянулись, не скрывая улыбок. Им, в отличие от Белки, Берти казался забавным.

* * *

Когда уроки закончились, Мила, как и задумала, поднялась на второй этаж, где находился кабинет антропософии.

Кроме Альбины, в кабинете никого не было. Декан Львиного зева при помощи волшебства возвращала на место отремонтированного после падения «Чокнутого Пью». Массивная цепь, сделав сальто в воздухе, зацепилась за крюк в стене, после чего начала оборачиваться вокруг него, а сам «Пью» рывками поднимался к потолку.

— Госпожа Рудик? Вы что-то хотели? — спросила Альбина, поворачивая к ней свое белое, как мрамор, лицо.

Мила поспешно кивнула.

— Да, я хотела спросить…

— О чем же?

— Помните, вы обещали мне узнать о моей прабабушке? О том, что у нее… что у меня… — несвязно пыталась объяснить Мила, на самом деле очень волнуясь. А вдруг сейчас ее надежды насчет Асидоры оправдаются?

— Нет, — категорично качнула головой Альбина. — Не у нее и у вас, а только у вас, госпожа Рудик.

Мила растерянно заморгала, не совсем понимая.

— Я хочу сказать, я узнала о том, что вы просили, — пояснила Альбина. — У Асидоры Ветерок не было таланта провидицы. Хотя, должна заметить, что она была крайне талантливой и неординарной особой — ваша прабабушка. Но свои способности предвидения вы, очевидно, унаследовали не от нее, а от кого-нибудь из более давних предков.

Мила не могла не почувствовать, как этот ответ ее огорчил. Она надеялась услышать совсем другое, а потом помчаться к своим друзьям и с гордостью сообщить обо всем, начиная со слов: «Представляете, что я узнала! Оказывается…».

Но оказывается, она опять ничего о себе не знает. Откуда она сама? От кого ей достались эти странные видения? Ничего не прояснилось, а самое ужасное то, что Лютов был прав насчет нее, и поводов поиздеваться над ней у него ничуть не уменьшилось.

— Не расстраивайтесь, Рудик, — посоветовала Альбина. — Главное, что у вас есть способности. А от кого они достались — не так важно. Не правда ли?

Мила не могла согласиться с тем, что это неважно, поэтому у нее в голове уже вертелся новый вопрос, и она, недолго думая, спросила напрямик:

— Профессор, вы узнали это в Архиве?

— Да, конечно, — с некоторым недоумением ответила Альбина. — Почему вы спросили об Архиве?

Миле показалось, что в голосе Альбины прозвучала нотка осторожности.

— Профессор Мнемозина о нем говорила. На уроке.

— Понятно, — настороженность Альбины не исчезла.

Мила глубоко вздохнула и, набравшись смелости, заговорила:

— Профессор, может быть…

— Нет, — категорично перебила ее Альбина. — Я знаю, о чем вы хотите меня попросить, госпожа Рудик, — дать вам разрешение на посещение Архива.

— Да, мне очень нужно узнать… — с надеждой воскликнула Мила.

— К сожалению, это невозможно, — снова перебила ее Альбина. — Такие разрешения выдает сам Владыка и только в последний год Младшего Дума, не раньше. Таковы правила. И исключений не бывает.

Мила разочарованно выдохнула — не повезло.

— Ладно, — тихо сказала она. — Спасибо за помощь.

Чувствуя себя немало обиженной, Мила развернулась и пошла к выходу, на ходу рассуждая о том, что она думает о правилах без исключений. Мысли были не слишком радужные.

— Мила! — окликнула ее Альбина.

Услышав свое имя, Мила в надежде обернулась.

— Ты интересовалась тем, что означает твой дар? — спросила Альбина, и ее голос при этом немного смягчился.

— Да, — сухо ответила Мила. — Я читала об этом у «Шаманов Севера». Это называется «Северное око». Означает, что я вижу будущее, которое связано со мной.

Профессор отреагировала коротким кивком, и пристально глядя на Милу, сказала:

— Люди, жившие на этих землях много веков назад, называли колдунов, умеющих видеть то, чего не видят другие, — Аримаспу. Они считали, что Аримаспу — это избранный, которому суждено хранить будущее. Такого человека нельзя было убивать. Боялись, что если хранитель будущего умрет, нарушится ход времени и людей постигнет кара. Верили, что Аримаспу — это тот, кого посылают на Землю, чтобы следить за порядком.

Она секунд десять молча смотрела на Милу, наверное, ожидая, что Мила ее будет о чем-то спрашивать. Но Мила тоже молчала.

— Я решила, что тебе это будет интересно, — сказала Альбина, чуть нахмурившись, и тут же отвела глаза к «Чокнутому Пью». Судя по всему, она поняла, что Мила на нее в обиде, и ей это пришлось не по душе.

Но Мила и вправду была в обиде, поэтому молча развернулась и вышла из кабинета.

Обида терзала ее весь вечер. Она не могла понять, почему нельзя было сделать исключение? Ведь она не так уж много просила — просто узнать побольше о своей прабабушке, а еще лучше было бы увидеть, какой она была. Ну почему взрослым обязательно нужно придумывать всякие дурацкие запреты?

— Я все равно все узнаю, — упрямо буркнула Мила, когда они сидели в уже почти опустевшей столовой, и Ромка что-то рассказывал Белке.

Ромка замолк и уставился на нее с интересом.

— Ты это о чем? — спросил он, и Мила поняла, что произнесла мысль вслух.

И тут ее понесло. Изливая душу, она рассказала Ромке и Белке все о бабушке, отославшей ее в детдом; о стычке с Лютовым; об угрозах Алюмины разболтать то, что ей поведал о Миле брат, и о том, что Альбина наотрез отказалась ей помочь узнать то, что ей необходимо знать.

У Белки к концу рассказа жалостливо вытянулось лицо.

— До чего же она мерзкая, эта Алюмина! — возмущенно выговорила Белка и помрачнела. — Мне очень жаль, что твоя бабушка так с тобой поступила.

Мила не знала, что на это ответить — она вообще плохо представляла, как нужно себя вести, когда тебя жалеют.

Ромка слушал Милу, не перебивая, и на удивление даже ни разу не выказал скуки. Однако и сочувствовать он ей не стал, а вместо этого заинтересованно хмыкнул и, о чем-то поразмышляв минуты две, сказал:

— Слушай, если то, что тебе нужно узнать, находится в Архиве, то, может, прямо туда и сунуться?

— Первокурсников туда не пускают, — напомнила Мила, — думаешь, есть какая-то возможность туда попасть?

Ромка одарил Милу взглядом «не будь такой наивной» и утвердительно кивнул:

— Возможность есть всегда. Нужно только хорошенько поискать.

* * *

Насчет «поискать» Ромка, как оказалось, не шутил, а говорил вполне серьезно. И на следующий день они принялись искать, пока еще не имея точного представления, что конкретно ищут. Весь обеденный перерыв Мила, Ромка и Белка крутились в районе Архива и библиотеки, которые находились рядом. Проще говоря — разведывали обстановку. Это было совсем не безопасно, поскольку кто-нибудь из учителей мог заподозрить неладное. Однако им повезло — из учителей они наткнулись только на профессора Корешка, который всего на пару минут зашел в Архив, а выходя, споткнулся о собственный передник, который в стенах школы почти не снимал. Передник был ему явно длинноват и волочился по полу.

Но профессора Корешка они в расчет не принимали. Что, в самом деле, может заметить человек, не видящий собственного передника? Да и, наверное, во всем Думгроте не нашлось бы никого, кто воспринимал бы его всерьез. Он был совершенным недотепой, помешанным на крылатых ящерицах, — это все знали.

На первом году обучения травы и варево меченосцам не преподавали, поэтому уроков профессора Корешка у Милы и ее друзей не было. Но тем не менее эта личность пользовалась у ребят популярностью. Хотя и не в очень лестном для профессора смысле. Ученики считали Корешка комическим персонажем. Поговаривали, что среди его предков имелись щуры. Может быть, так считали из-за его роста: для человека маловат, для гнома великоват, для щура же — в самый раз.

С видом отчаянных зубрил уставившись в книги, ребята подождали пока профессор Корешок покинет этаж и продолжили свои исследования.

Первым делом они поняли, что пробраться в Архив не так уж просто. Днем это сделать было невозможно. В Архиве постоянно находился архивариус и не пускал никого без специального разрешения, которое мог выдать только сам Велемир. По понятным причинам на это Мила рассчитывать не могла. Оставалась только ночь.

Нечего было и думать, что Думгротский сторож вдруг ни с того ни с сего впустит их ночью через главный вход. Потайных ходов они не знали. Единственной возможностью были окна. Мила с Ромкой обошли несколько раз вокруг замка и обнаружили, что окна библиотеки были там, где им положено — оттуда им махала Белка, — а на том месте, где должны были по идее находиться окна Архива, была глухая стена. Следовательно, снаружи Архив был замурован, и попасть туда можно было только изнутри.

Ромка, немного подумав, предложил пробраться в замок через окно библиотеки, потом выйти в коридор, а уже оттуда зайти в Архив. Миле эта мысль очень понравилась. Единственной проблемой было то обстоятельство, что и библиотека, и Архив находились на четвертом этаже, а ведь даже на первом этаже окна располагались непреодолимо высоко. Мила подумала, что сейчас бы ей очень пригодилась ступа Акулины.

Вернувшись с улицы в библиотеку, где они оставили Белку, друзья стали свидетелями крупной ссоры.

Анфиса Лютик, девочка из Белого рога, которая пришла в библиотеку сразу после обеда со своим белым вороном на плече, с возмущенными криками кидалась на Яшку Бермана, который стоял в куче сметенных с полок книг и испуганно молчал.

— Ты понимаешь, что ты наделал, увалень ты безмозглый! — пронзительно кричала Анфиса. — Где мне теперь его искать, по-твоему? Ты что, совсем идиот — не можешь даже книгу с полки взять нормально?

Яшка, вжав голову в плечи, даже не пытался выбраться из книжных завалов.

— Что случилось? — спросила Мила, приблизившись к Яшке, а Ромка тем временем с помощью заклинания возвращал книги обратно.

Анфиса повернула голову в сторону Милы, яростно взмахнув белобрысым хвостом.

— Этот… этот… — задыхаясь от возмущения, воскликнула она. — Он снимал книгу с полки и вон сколько на пол опрокинул! Такого наделал шума, что напугал Карла и Карл улетел! А теперь он где-то спрятался… В коридорах его нет… Попробуй, найди… И все из-за этого!

Анфиса бросила яростный взгляд на Яшку, а тот еле слышно прошептал что-то вроде:

— Извини…

— Что он там бормочет, эта бестолочь?! — еще сильнее распалялась Анфиса. — Скажите мне, откуда берут таких дурачков?

Мила даже не знала, что делать в такой ситуации. С одной стороны, ей было жаль Яшку, а с другой — она вполне понимала Анфису, которая переживала за своего питомца. Но для Ромки, похоже, вариантов не было. Он бесцеремонно отодвинул Яшку, задвинув его себе за спину, и решительным тоном заявил:

— Слушай, отстань от него со своим каркушей! Если твой ворон такой нервный, то в этом никто не виноват. И кто тебе не давал держать его в клетке, а?

Анфиса хмуро уставилась на Ромку и даже рот открыла, чтобы ему ответить, но Ромка ее опередил:

— Сама виновата, что упустила своего ворона! И вообще нечего закатывать истерику. Никуда он не денется, твой Карл. К тому же, ты у нас вроде бы с птицами разговаривать умеешь, вот и позови погромче. Может, услышит. Всё, пошли!

Он схватил Яшку за рукав и потащил к выходу. Ошарашенная Анфиса смотрела им вслед. По ее лицу было видно, что она много чего могла бы сказать Ромке о его беспардонной наглости, но, поспешно покинув библиотеку, он просто не дал ей такой возможности, да еще и Яшку от того же избавил. Анфиса в бессильной ярости топнула ногой и, в очередной раз резво взмахнув конским хвостом, бросилась собирать свои конспекты в сумку.

Мила только пожала плечами, а вот Белка успокоилась не сразу.

— Это все-таки ужасно, — жалостливо заметила она, когда они выходили из замка. — Бедный Карл! Потеряться в замке — он же может умереть здесь от голода!

Но уже через пару минут они нагнали Ромку с Яшкой, и Белка принялась заботливо жалеть незадачливого Бермана. А Мила шла следом за остальными и не могла думать ни о чем, кроме одного — как ей попасть в Архив.

Глава 4

Посетители архива

Эта мысль буквально не давала ей покоя. Вместе со всеми сидя в гостиной Львиного зева, Мила не могла сосредоточиться на домашнем задании и в конце концов просто бросила эти бесполезные попытки. Целый час они с Ромкой придумывали, как пробраться в замок. Варианты — один нелепее другого.

— Слушай, а если с помощью разрывающего заклинания пробить дыру в стене? — предложила Мила.

— Не получится, — отбросил Ромка. — Стены замка так заколдованы, что его и танком не пробьешь. Правда, здесь и танк-то взять неоткуда.

— Значит, нужно сделать подкоп, — сердито бросила Мила и, окунув перо в чернильницу, в отчаянии принялась рисовать на внутренней стороне ладони танк.

В этот момент в другом конце гостиной, обступив Алюмину, громко заахали Анжела с Кристиной. Алюмина же цвела от внимания, словно майская роза, и что-то показывала подружкам.

— Опять хвастается, — сказал Ромка, неодобрительно покосившись в сторону Алюмины. — Это у них семейное: «Завидуйте мне, завидуйте. Если вы не лопнете от зависти, я сделаю себе харакири».

Ромка с таким остервенением передразнил Алюмину, что Мила невольно прислушалась к ее голосу.

— Вы себе даже не представляете, какую скорость развивает «Навигатор», — вещала Алюмина. — А главное — в нем четыре места, как раз для нашей семьи. Прошлым летом мы летали на нем в бухту Барахта. Там самая экологически чистая вода на всем побережье. Место для избранных, ну вы понимаете…

Ромка оказался прав, подумала Мила, действительно хвастается.

— У меня даже ключ есть, видите на нем номер ангара? — продолжала тараторить Алюмина. — Да, мама мне доверяет. И я могу свободно им пользоваться, если захочу…

Тут Анжела с Кристиной бросились умолять Алюмину их покатать, и Мила, не выдерживая больше этих ахов и охов, закрыла уши руками. Да уж, ей бы сейчас такой «Навигатор», подумала Мила в наступившей тишине. Алюмина продолжала что-то говорить, но Мила только видела, как она шевелит губами и демонстрирует подружкам какую-то металлическую пластину. Со злорадным удовольствием Мила подумала, что было бы неплохо, отняв руки от ушей, убедиться в том, что Алюмина и в самом деле потеряла дар речи… И внезапно Мила поняла, что нашла выход.

Конечно, это было очень нехорошо — то, что она придумала. Но с другой стороны…

— Пошли, найдем место, где никого нет, — шепнула Мила Ромке. — Надо кое-что обсудить.

Ромка удивленно воззрился на Милу, но расспрашивать не стал, и они вместе вышли из гостиной. В надежде, что Шипун спит, они заглянули в читальный зал, но тут же выскочили оттуда, под крики: «А вам что здесь нужно? Книжечки, учебнички? Так я и поверил!» В столовой им повезло больше. До ужина было еще часа два, и из ребят никого не было, а Полиглот с закрытыми глазами тихо мурлыкал во сне.

Без всяких предисловий Мила быстро изложила суть своего замысла: дождаться, пока Алюмина заснет, взять у нее ключ, потом добраться до Больших Ангаров и воспользоваться «Навигатором».

— Мы ведь не крадем, ничего такого, — подытожила Мила. — Мы просто позаимствуем на пару часов.

Ромка потер кулаком подбородок.

— Согласен, это идея. Остается только одна проблема: как выйти отсюда? Помнишь предупреждение Альбины: «после восьми не выходить»? Я понятия не имею, как оповещает о вылазках Хранитель, но что-то мне подсказывает, что нам этого лучше не знать.

Мила задумалась.

— Альбина сказала, что Хранитель предупреждает, когда дверь открывается. А что если… что если попробовать выбраться из окна? Я хочу сказать, он ведь даже не увидит — он же на тамбуре.

— Наверное, ты права, — кивнул головой Ромка. — Тогда у нас выбор небольшой. На первом этаже окна только в трех местах: в гостиной, в читальном зале и в столовой. В гостиной прямо под окнами ров — значит, отпадает; в читальном зале сторожит Шипун — об этом даже думать не стоит; в столовой Полиглот.

Мила озадаченно обернулась в сторону великанской головы, и сердце ее ушло в пятки. Незабудковые глаза Полиглота смотрели на нее с интересом, как будто он ждал продолжения увлекательнейшей беседы. Мила чуть губу себе не откусила от злости: она же прекрасно знает, как Полиглот любит притворяться спящим. Они с Ромкой пропали. Если Полиглот расскажет Альбине все, что слышал…

— А-а-а… — промычала Мила, глядя на Полиглота. — И давно ты не спишь?

— Я? Не сплю? — живо отозвался Полиглот. — Кто вам сказал? Я сплю. Сегодня такая погода — все время клонит в сон, знаете.

Он сладко зевнул и зажмурил глаза. Мила с Ромкой переглянулись, и Ромка провел ребром ладони под подбородком, давая понять, что теперь их обоих как минимум обезглавят. Мила увидела, что Полиглот открыл один глаз.

— Честное слово, сплю, — сквозь зевоту пробормотал он. — Сейчас вот поужинаю и опять буду спать. Думаю, сегодня ночью будет крепкий сон.

Он закрыл глаз. Мила с Ромкой опять переглянулись, но в этот раз озадаченно. Крепкий сон? К чему это он клонит?

Полиглот снова приоткрыл один глаз и, хитро сощурив огромную физиономию, прошептал:

— Крепкий-крепкий… Хоть конец света пусть случится, а я вот, воля ваша, все равно не проснусь.

По лицу Милы расползлась улыбка. Она, правда, тут же подумала, что вид у нее с этой улыбкой, должно быть, слегка придурковатый, и взяла себя в руки. Понятно, на что намекает Полиглот. Он собирается притвориться спящим, и это им очень на руку. Полиглот слышал, что они затевают что-то против Алюмины, и решил посодействовать. У него с Алюминой были свои счеты. Правда, если бы ему были известны все их планы, он, может, и не стал бы им помогать. Но зачем ему, собственно, знать?

— Понятно. Желаем приятно выспаться, Полиглот, — вежливо сказала Мила и, схватив Ромку за рукав, выволокла из столовой.

— Идти нужно сегодня, — шепнула Мила, когда они уже были в коридоре. — Ты уверен, что хочешь со мной?

— А ты что, думаешь, ты будешь порхать над городом в «Навигаторе», а я в это время стану подсчитывать узоры на наволочке? — возмутился Ромка.

— Хорошо, — быстро согласилась Мила. — Осталось только спросить у Белки.

Белка явно не ожидала, что ей придется пройти через это так скоро. Мила еще раз предложила ей отказаться, но Белка, беспрерывно икая, дрожащим голоском объявила, что она пойдет с ними.

Как назло в этот вечер Алюмина, обложившись подушками, шушукалась с Анжелой и Кристиной дольше обычного. Часов в одиннадцать двое подруг заснули, а Алюмина потащилась в столовую. Мила слышала, как, вернувшись, она что-то жевала. Когда Алюмина, наконец, захрапела, у Милы сна не было ни в одном глазу.

Она приподняла голову, убедилась, что Алюмина действительно спит, и высунула ноги из-под одеяла. Осторожно ступая босыми ногами по ковру, Мила подошла к кровати Алюмины. Открыв верхний ящик прикроватной тумбочки, Мила прямо сверху заметила уже знакомую железную пластину в виде пентаграммы с цифрой пять по центру. Она вынула ее и так же тихо задвинула ящик обратно. Потом, пытаясь не издавать никаких звуков, подошла к кровати Белки и дернула ее за плечо.

— Что случилось? — с осоловелым видом отозвалась Белка.

Мила приложила к губам указательный палец и шикнула на нее, про себя не забыв возмутиться: это ж надо было умудриться так крепко уснуть!

Белка с виноватым видом поднялась с кровати. Мила знаками показала ей, чтоб та не обувалась, пока они не выйдут. Когда они были уже у двери, Алюмина что-то пробормотала во сне, и подруги поспешили побыстрее покинуть спальню, пока никто не проснулся.

Ромка уже ждал их в гостиной возле потухшего камина.

— Чего так долго? — яростно шептал он, пока Мила и Белка обувались. — Я тут уже целый час прохлаждаюсь!

— Алюмина не могла уснуть, пока не опустошила остатки продуктов в столовой, — пояснила Мила.

— Ясно, — понимающе присвистнул Ромка. — А я думал, кто там так чавкает?! Аж сюда было слышно.

Они пересекли коридор и открыли двери в столовую. Полиглот спал, как и обещал. Или талантливо притворялся спящим. Ребята подошли к окну. Открывая рамы, Мила и Ромка зажмурились. Все-таки они не были до конца уверены, что возможности Хранителя фиксировать нарушителей распространяются только на вход. Друзья облегченно выдохнули, когда ничего не произошло. Первым выбрался из окна Ромка. Приземлившись на траву, он шепотом крикнул снизу:

— Ну, что вы там застряли?

Второй неуклюже выбралась Белка, и Мила слышала, как внизу она ойкнула. Настала очередь Милы. Напоследок оглянувшись, Мила взобралась на подоконник. Краем глаза она уловила движение в столовой: ей показалось, что старательно посапывающий Полиглот пару секунд посапывал с одним открытым глазом. Надеясь, что Полиглот не выкинет напоследок какой-нибудь фортель, Мила прыгнула вниз.

До Больших Ангаров они добрались быстро: оказалось, что от Львиного зева они не так далеко, как думала Мила.

Ангар под номером пять был одним из самых больших и стоял немного в стороне — дугообразное каменное строение с тяжелыми на вид железными воротами. Замка, как сразу заметила Мила, на воротах не было.

Мила достала волшебную палочку, Ромка и Белка сделали то же самое.

— Свет! — произнесли они в три голоса.

Ключ в виде пентаграммы Мила держала в руке. Другой рукой она водила палочкой вдоль всего ангара в поисках чего-то, что напоминало бы замок.

— Нашел! — воскликнул Ромка, и девочки подбежали к нему.

На каменной стене ангара было углубление в виде пятиконечной звезды. Мила приложила ключ к углублению, и тут же с тихим скрипом ворота начали открываться, уходя куда-то под землю. Белка запрыгала на месте от радости. Когда ворота совсем исчезли и ребята ступили внутрь ангара самой Амальгамы, всем троим было немного не по себе. В самом центре ангара стоял «Навигатор».

Он действительно был похож на лодку, украшенную носовой фигурой в виде дракона: голова дракона, змеиное тело, с искусно вырезанной по деревянной поверхности чешуей, и когтистые передние лапы. Такие же лапы были и сзади, отчего челн Амальгамы сильно смахивал на настоящего дракона. В дополнение ко всему у лодки был очень необычный цвет — черный, с металлическим отливом. Сбоку большими золотыми буквами шла надпись: «НАВИГАТОР», хотя такому летательному аппарату больше подошло бы куда более экстравагантное название.

Внутри, как и рассказывала Алюмина, лодка была рассчитана на четверых. Руля не было, был только большой компас с единственной стрелкой.

— Так, стойте тихо, — скомандовал Ромка, явно любуясь «Навигатором», — сейчас разберемся.

Он смело забрался в «Навигатор» и бросился к компасу, больше похожему на круглый циферблат часов с равномерными делениями. Вместо цифр были буквы или сочетания букв, а вокруг циферблата по кругу шел желобок, в котором лежал небольшой круглый магнит. Ромка протянул магнит по этому желобку и довольно усмехнулся, когда стрелка последовала за магнитом. Потом, с явным удовольствием, Ромка пошевелил встроенными в борт короткими веслами, поднял лопасти вверх, потом опустил вниз и тут же «Навигатор» поднялся над полом на пару футов.

— Ух! — выдохнул Ромка и поднял весла вверх.

Навигатор опустился.

— Залезайте.

— Ты точно понял, как им управлять? — недоверчиво поинтересовалась Белка.

— Может, ты сама попробуешь? — язвительно спросил Ромка.

— Сейчас проверим, — сказала Мила и подтолкнула Белку в челн.

Они забрались внутрь и устроились поудобнее. Ромка поставил магнит напротив большой буквы «Д» — туда же устремилась стрелка, потом слегка опустил лопасти и выставил вперед руки, сжимающие весла. Навигатор поднялся в воздух и плавно вылетел из ангара. Когда они, затаив дыхание, поднялись достаточно высоко, по одну и по другую сторону «Навигатора» появились большие кожаные крылья, которых прежде никто даже не заметил. Они горизонтально раскинулись в стороны, и челн в тот же миг стал как будто легче воздуха.

Когда «Навигатор» поднялся над городом, Мила почувствовала, что высота на нее действует как-то странно. Затевая эту вылазку, она все-таки немного побаивалась. Ведь она никогда ничего такого не делала. Но сейчас высоко в небе она ничего не боялась. Она почувствовала себя точно так же, как тогда, когда впервые поднялась в воздух в ступе, — способной на любые, самые отчаянные поступки. И не только она одна.

— Классно! — воскликнул Ромка. Он был очень доволен собой. — Это же надо! На метле не летал, в ступе не летал, и вот — управляю «Навигатором»!

— Какое-то ненормальное везение! — завистливо заметила Белка, боясь даже шею повернуть в сторону борта.

— Вот еще! Везение! — воскликнул Ромка и крутанул веслами так, что «Навигатор» лихо накренился в воздухе. — Я просто ко всему имею прирожденные способности!

Белка чуть не выпала от этого крена, после чего от страха перед Ромкиными «способностями» прикусила язык и помалкивала. Миле же было забавно смотреть, как Ромка хвастается, хотя она тоже от неожиданности съехала со своего места.

Буквально через несколько минут перед ними вырос замок. Благодаря тому, что ночь была лунная, окна библиотеки они распознали среди других довольно быстро. Ромка направил «Навигатор» в нужную сторону. Мила смотрела на замок, гадая, где сейчас может быть сторож, но замок был погружен в сон и тишину и никаких признаков жизни не подавал.

Они подлетали к выбранному окну. Ромка выпрямился и, вскинув палочку, воскликнул:

— Апертус!

Створки окна распахнулись внутрь, и «Навигатор», мгновенно спрятав крылья, плавно скользнул в образовавшийся проем. В темноте библиотеки мягко приземлился на ковер, не создав ни малейшего шума.

Некоторое время ребята прислушивались к непривычной тишине замка. Потом, не говоря ни слова, выбрались из «Навигатора» и, стараясь держаться ближе друг к другу, направились к двери.

В темноте Мила почувствовала, как на что-то наступила, и почти сразу поняла, что это была Ромкина нога, потому что он возмущенно прокряхтел.

— Извини, — сказала Мила.

— Ничего, — натянуто ответил Ромка. — Не страшно. У меня еще одна есть.

Они подошли к двери.

— Что я делаю? — боязливо спросила Белка. — Я веду себя, как Берти. А это никуда не годится.

— На попятную поздно, — предупредила ее Мила и без лишних разговоров открыла дверь.

В коридоре было тихо. И к тому же темно.

— Архив там, — сказал Ромка, указывая влево.

— Пошли, — на ощупь, держась за стену, Мила пошла вдоль коридора. Ромка с Белкой шли следом.

— Следующая дверь будет именно та, что нам нужна, — тихо прошептал Ромка у нее за спиной.

Они миновали статую греческой богини Клио, восседающей на мраморном троне. Архив был уже близко. Рука коснулась кожаной обивки. Мила нащупала медную ручку в виде головы филина и потянула на себя.

— Заперто. — Мила вытащила волшебную палочку и, направив на замок, шепотом произнесла: — Апертус!

Что-то щелкнуло, и, тихо заскрипев, дверь отворилась, образовав тонкую щель. Мила прислушалась, не идет ли кто по коридору, и, не услышав никакого звука, кивнула, давая понять, что можно идти. Один за другим они проскользнули в помещение Архива. Белка вошла последней и прикрыла за собой дверь. Тут же ребята оказались в кромешной темноте, потому что в Архиве, как они правильно определили, не было ни одного окна. Из окон в коридоре падал бледный свет от луны и звезд, а здесь они бы ничего не увидели, даже если бы кто-нибудь сейчас стоял у них прямо перед носом.

— Свет! — тихо произнесла Мила, поднимая вверх палочку.

Теперь они уже что-то видели: множество рядов с высокими до потолка стеллажами расходились от входа в разные стороны. Осторожно ступая, они пошли прямо, по узкому проходу между стеллажей. Глядя по сторонам, Белка вслух читала надписи на табличках:

— «Поправки магических формул Средневековья», «Тайные доносы», «Адепты-наставники 1005 года», «Адепты-наставники 1006 года».

— Ерунда какая-то, — разочарованно пробурчала Мила, двигаясь дальше.

Пока не попадалось ничего интересного. Сплошная «тайная» чушь, всевозможные порядки и тому подобное. Проще говоря, именно то, что Милу ничуть не интересовало.

Внезапно длинная стена из стеллажей оборвалась, и они вышли на открытое пространство — в круг, к которому сходились все шкафы с картотекой. Мила огляделась вокруг и поняла, что ей это не показалось. От входа в Архив стеллажи расходились полукругом; Мила, Ромка и Белка все время шли прямо, вдоль сплошного ряда шкафчиков и полочек и пришли туда, где сходились все проходы, образуя внутри круг. Как будто они шли от Северного полюса по глобусу вдоль меридианов и пришли к Южному. Единственной странностью был тот факт, что это было совершенно невозможно.

— Это невозможно, — услышала Мила сзади озадаченный Ромкин голос.

Прямо перед собой Мила увидела пюпитр на тонкой длинной ножке. На нем лежала раскрытая книга, рядом чернильница и большое белое перо, размеренно раскачивающееся в воздухе над листами.

Мила подошла и, посмотрев на страницы, увидела, что они чистые.

— Что это? — спросила Белка.

— Чистая книга, — пробормотал Ромка, подойдя поближе. — Зачем нужна чистая книга? И здесь это перо… Как будто специально подвесили… — вдруг он стукнул себя кулаком по лбу и радостно воскликнул: — Ну конечно! Вот остолоп! Это же Табула раса — лист, который всегда остается чистым.

— Наверное, надо что-то написать, — сказала Мила и взяла в руки перо. Она аккуратно вывела первое, что пришло ей в голову: «Выпуск 1948 года».

Только она это написала, как комната озарилась голубым светом, бледными лучами расходящимся во все стороны. И источник этого света был у них за спиной. Мила обернулась.

Это было очень необычное зрелище. На одну секунду Мила даже забыла, зачем пришла сюда. Посреди круга в воздухе, в нескольких сантиметрах от пола, завис огромный прозрачный шар, похожий на стеклянный. Но его оболочка казалась тонкой, как у мыльного пузыря.

— Ничего себе! — воскликнула Белка.

— Тише ты! — одернул ее Ромка. — Это же мнемосфера — сфера памяти. Мнемозина говорила об этом на последнем уроке — о том, что отсюда черпается большинство сведений о последнем тысячелетии. В ней столько информации, сколько и у миллиона людей в головах не поместится.

Мила, почувствовав неловкость, промолчала: на последнем уроке истории магии она была не очень внимательна.

Мила вгляделась в сферу. Внутри на фоне замка суетилось в тесной кучке человек пятнадцать. Одна девушка пыталась надеть на голову парню, стоящему рядом с ней, выпускную шляпу с кисточкой. Шляпа подпрыгивала у него на голове и падала на землю, а девушка снова поднимала ее и с терпеливой улыбкой водружала ему на голову. Двое парней на заднем плане корчили рожицы и строили всем рожки, причем они явно находились в состоянии левитации, потому что, как и все левитирующие предметы, они покачивались вверх-вниз над головами остальных собравшихся. Все они смеялись. Слух еле улавливал звуки, настолько они были тихими, но Мила услышала голоса и смех. Среди этой группы она пыталась отыскать знакомое лицо, но внезапно поняла, что совершенно не знает, как выглядела ее прабабушка. Мила почему-то была уверена, что она узнает ее. Их сходство, с тех пор как она узнала о своей прабабке, казалось ей вещью очевидной. Но в толпе не было ни одной рыжеволосой девушки.

— Ты видишь свою прабабушку? — спросила Белка.

Мила покачала головой.

— Нет, я не знаю, как она выглядела. Я никогда не видела ни одной ее фотографии.

— Напиши ее имя, — подсказал Ромка, подавая Миле перо.

Мила написала: «Асидора Ветерок».

И, отбросив перо, повернулась к шару. Группка людей, резвящихся на траве возле замка, не спеша начала превращаться в туман. Облака тумана двигались внутри шара кругами и странно мерцали, как будто внутри них прятались звезды. Потом стали появляться какие-то очертания, туман рассеялся, и Мила увидела молодую девушку с блестящими черными волосами, заплетенными в косу. Она держала в руках перо, краешек которого почему-то был у нее во рту, и смотрела на лист пергамента, который лежал перед ней на столе. Потом она резко подняла голову, как будто кто-то ее позвал, и улыбнулась. Было заметно, что она пытается скрыть улыбку. Скосив глаза куда-то вбок, она огляделась и незаметно протянула руку в сторону стоящей позади нее парты. Когда рука вернулась обратно, в ней Мила увидела красную розу почти без стебля, который был обломан. Мила попыталась разглядеть того, кто сидел за спиной ее прабабушки, но там все было словно в тумане. Ей удалось только понять, что позади нее сидел парень с темными волосами.

Было очевидно, что они хотели скрыть свое общение, как поняла Мила, происходившее на уроке. Но раз уж она видела, как ее бабушке какой-то парень подарил цветок, значит, им это не удалось.

— Ты на нее не похожа, — заметила Белка, но ее замечание было вовсе не обязательно: Мила и сама это видела.

Картинка сменилась, и Мила увидела, как Асидора с очень сосредоточенным видом произносит какие-то слова и выбрасывает вперед руку с большим красивым перстнем на указательном пальце. Мила решила, что это практические занятия с заклинаниями. Интересно, что будет дальше?

Дальше Мила увидела свою прабабушку в окружении подруг в коридоре. Мила узнала это место — на первом этаже, напротив кабинета Лирохвоста. Хотя тогда, конечно, был другой преподаватель магических инструментов.

Ее прабабушка помахала кому-то рукой, и в этот момент раздался короткий щелчок. Мила вздрогнула и почувствовала, как Белка ухватила ее за плечо. Ромка молниеносно повернулся к мнемосфере и, направив на нее палочку, быстро сказал:

— Тенебрас!

Девушка с косой и светящаяся мнемосфера вмиг исчезли. Стало темно. По звуку было понятно, что кто-то зашел в Архив. Мила надеялась, что Ромка успел вовремя заставить шар потухнуть, и вошедший не заметил отблесков света на потолке. Втроем они замерли на месте, прислушиваясь. Это мог быть сторож и, если он ничего не видел, он уйдет. Мила вся превратилась в слух и не зря, потому что в тишине послышался звук осторожных шагов. Чьи-то ноги мягко, но уверенно ступали по ковру.

Мила огляделась по сторонам. Заклинание Ромки вместе со сферой потушило и их палочки, и теперь они стояли в абсолютной темноте. Белка все еще держала ее за плечо.

— Ромка, ты где? — испуганно прошептала Белка.

— Здесь он. — Мила нащупала в темноте его руку.

— Нужно спрятаться, — еле слышно прошептал Ромка, и Мила почувствовала, как он тянет ее куда-то в сторону. Не видя, куда ступает, она сделала несколько шагов назад, но остановилась, испугавшись, что может наткнуться на стеллаж. Если он рухнет, то наделает столько шума, что прятаться будет бесполезно. Ромка, наверное, подумал о том же, потому что тоже остановился.

Шаги приближались, но никакого намека на свет не было. Неизвестный шел в темноте, теперь это уже было ясно. Если он и видел без света, то Мила, Ромка и Белка этого не умели. Но спрятаться все же было необходимо.

Мила протянула вперед свободную руку, в надежде нащупать шкафы. И тут она увидела прямо перед собой Ромкино лицо, а за ним стенку ближайшего стеллажа. Неизвестный все-таки воспользовался волшебной палочкой и очень вовремя. Не сговариваясь, они ринулись вперед, забежали за картотеку под названием «Санитарный контроль кладовых помещений» и, прижавшись друг к другу, замерли. При другом случае «санитарный контроль кладовых помещений» показался бы Миле смешной несуразицей, но теперь было не до смеха, потому что в тот момент, когда они укрылась за полками, шаги человека замолкли в каких-нибудь паре метров от них. Стараясь даже не дышать, Мила приникла лицом к узкой щели между ящичками. То же самое сделал и Ромка.

Мила увидела высокого человека в длинном плаще с капюшоном. Неторопливым шагом он подошел к пюпитру с левитирующим пером и раскрытой Табулой расой. Взяв перо в руки, он начал писать — Мила слушала, как перо царапает бумагу, и пыталась разглядеть человека в плаще. Он стоял к ней лицом, но его голова была покрыта большим свободным капюшоном, и лицо тонуло в темноте.

Уже знакомое свечение окрасило стены и потолок в блекло-голубой цвет, и посреди круглой площадки возник огромный шар. Туман в нем рассеялся, и внутри появилась маленькая фигурка человека, одетого в рваное и грязное рубище. Постепенно его лицо стало приближаться, все больше и больше заполняя сферу. Мила вдруг поняла, что этот человек находится в большой клетке. Потом появился другой человек — он был связан, во рту у него был кляп. Опять картинка сменилась и Мила увидела женщину — она была коротко подстрижена, волосы торчали на голове ежиком. Следующим опять был мужчина — толстый, со слипшимися волосами. Он корчился от боли на полу еще одной клетки. Мила увидела, что глаза у него перевязаны тканевой повязкой, которая была пропитана какой-то темной жидкостью.

Тонкий звук заставил Милу обернуться — глаза Белки были огромными от ужаса, она зажимала рот руками. Мила с Ромкой переглянулись. Вероятно, им всем троим пришла в голову одна и та же мысль, что эта повязка на глазах человека в сфере была в крови. Догадка показалась Миле жуткой. Кажется, этой ночью они увидели больше, чем собирались. Хорошо это было или плохо — это был еще вопрос.

Мила, превозмогая страх, повернулась и заглянула в щель. В шаре мелькнуло чье-то лицо, а неизвестный, распахнув свой плащ, достал что-то оттуда. Он вытянул руку, и ребята увидели небольшой шар.

Приглушенный голос произнес какие-то слова. То, что это было заклинание, Мила могла поклясться — интонацию, с которой произносят заклинания, ни с чем не спутаешь. Но слов она не разобрала.

Маленький шар в руке человека засветился таким же тусклым голубоватым светом, как и мнемосфера, и Мила с изумлением увидела, как в нем начинают мелькать образы, люди — как будто в ускоренном темпе. Она глянула на сферу, рассыпающую по стенам световые узоры — картинки в ней начали прокручиваться назад: уже знакомый мужчина с перевязанными глазами, остриженная женщина, человек с кляпом.

В этот момент где-то в другом конце Архива раздался громкий хлопок, потом еще один, очень похожий на быстрый шелест бумаги. Неизвестный в плаще дернулся, и тут же оба шара померкли. Заклубился туман, сверкнули в последний раз скрытые в облаке сферы звезды, и все исчезло.

Неизвестный быстро спрятал шар под плащом и огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что за ним никто не наблюдает. Освещая себе дорогу волшебной палочкой, он быстрым шагом направился к выходу. Мила видела, как он скрылся в проходе. Его торопливые шаги звучали все тише, пока совсем не замолкли.

Они стояли, не двигаясь, пока не раздался щелчок, и стало понятно, что таинственный человек ушел.

Слабый огонек осветил их лица — Ромка зажег свою палочку.

Они молча посмотрели друг на друга, потом Белка спросила:

— Что это было — там, в шаре?

Ей никто не ответил. Ромка ринулся к раскрытой книге, заглянул в нее и, обернувшись, сказал:

— Надписи исчезли. Они всегда сразу исчезают. Но меня больше интересует другое — кто этот человек в плаще? Он не сторож — это точно.

— Вы видели — у него был точно такой же шар, как сфера памяти, только меньше размером? — прошептала Белка, переводя взгляд с Милы на Ромку.

Миле стало не по себе. Какой-то странный холодок прополз по горлу и осел во рту неприятным осадком. Как будто сейчас она должна была что-то припомнить. Что-то очень важное и отвратительное. Ее передернуло.

— Давайте уйдем отсюда. Вы слышали эти звуки? А вдруг это сторож?

Ромка кивнул:

— Пошли к выходу.

Они стремительно пошли по тому же проходу, мимо уже знакомых стеллажей и табличек. Когда они миновали «Тайные доносы», что-то с шумом и свистом спикировало на них с верхних полок. По тихому ругательству Ромки стало ясно, что это «что-то» угодило ему прямо на макушку, а потом отлетело в сторону.

— Ой! Что это?

— Аннексио! — громким шепотом произнес Ромка, и тут же с диким карканьем к нему в руки впорхнула большая белая птица.

— Карл! — радостно воскликнула Белка. — Ты как сюда попал?

— Может, вы потом мило отпразднуете встречу? — разозлился Ромка, запихивая упирающегося Карла под накидку.

Они пошли дальше, и по дороге Ромка не переставал ойкать и айкать — Карл отчаянно сопротивлялся осуществляемому над ним насилию.

Наконец длинный ряд оборвался, и ребята вышли на площадку возле дверей Архива. Ромка уже схватился за ручку, но вдруг отскочил от двери как ошпаренный, вытаскивая руку из-под накидки и тряся ею в воздухе. Как только он это сделал, Карл со звучным «кар-р-р» вырвался на свободу и рванул куда-то вправо.

— Аннексио! — крикнула Мила, кидаясь ему вдогонку.

Ворон подпрыгнул в воздухе и понесся в руки к Миле, загребая в полете крыльями, как веслами. Мила схватила птицу и получше закутала ее в накидку. Поднимая голову, она чуть не вскрикнула, но воздух благополучно застрял у нее в горле, и наружу вырвался только короткий приглушенный звук. Прямо перед собой, всего в двух шагах, она увидела громадное лицо с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Это был гекатонхейр.

— Что это? — подскочил к ней Ромка. — Вы знали, что в Архиве тоже есть голова?

— А что это у него во рту? — спросила Мила.

Явно спящий гекатонхейр мирно посапывал, но вместо храпа из его рта вырывались круглые пенистые шарики и, натыкаясь на огромный нос, совершенно беззвучно лопались.

— Не знаю, — ответил Ромка. — Но выглядит мерзко.

— Пожалуйста, пойдемте отсюда! — взмолилась Белка и при виде гекатонхейра ойкнула и икнула одновременно.

Не сговариваясь, они рванулись к выходу. Выбежав в коридор, промчались мимо Клио и уже возле дверей библиотеки увидели, как по дальней стене коридора заплясали пятна света, а чей-то голос негромко забрюзжал:

— Шумел кто, или послышалось? Ну, сейчас проверим, сейчас-сейчас!

— А вот это точно сторож, — сказал Ромка.

Мила распахнула накидку, и Карл рванул по коридору, прямо навстречу сторожу. А ребята тем временем стремительно залетели в библиотеку.

Дальше все происходило на одном дыхании: ребята залезли в «Навигатор», Ромка поставил магнит напротив буквы «А», сделал нужные повороты весел, и челн выпорхнул из окна. Пока летели над городом, не проронили ни слова — от пережитых событий всех словно парализовало. Приземлились возле Больших Ангаров. «Навигатор» постарались поставить так же, как он стоял. Мила приложила ключ к углублению, и ворота, медленно выползая из земли, постепенно закрыли вход в ангар.

Растрепанные, мокрые, тяжело дышащие — они добрались до Львиного зева и облегченно выдохнули, когда обнаружили, что окно столовой все еще открыто. Пихая друг друга локтями в крайней панике, они забрались внутрь. В этот раз Полиглот действительно спал, и это очень успокаивало.

Как только они добрались до лестницы, ведущей в среднюю башню, Белка схватившись за сердце, опустилась на ступеньку.

— Было горячо. Мы чуть не попались, — сказал Ромка, все еще тяжело дыша.

Белка подскочила как ужаленная.

— Ой, только не говорите ничего! — простонала она. — А что, если тот человек в капюшоне знает, что мы там были? Я даже представить не могу, что тогда будет. Все! Если хоть слово услышу обо всей этой истории — умру на месте. А ведь мама меня предупреждала — никаких приключений!

Белка развернулась и побежала вверх по лестнице.

— По-моему, не стоило ее с собой брать, — неодобрительно глядя ей вслед, сказал Ромка.

Мила пожала плечами.

— Поговорим завтра, — сказала она.

Ромка махнул ей рукой и отправился в свою спальню.

Мила тихо зашла в комнату. Все спали, только Белка шуршала одеялами, забираясь в постель. Стараясь двигаться бесшумно, Мила подошла к кровати Алюмины. Задержав дыхание, она медленно открыла верхний ящик ее тумбочки и положила ключ на то же место, где и взяла.

Отойдя на безопасное расстояние от чужой кровати, Мила облегченно выдохнула.

Переодеваясь в пижаму, она думала о том, что сегодня не только они нарушали правила. Кто бы ни был этот таинственный человек в плаще с капюшоном — он явно не желал быть замеченным.

Мила вспомнила лицо своей прабабушки, какой она увидела ее сегодня. Асидора была очень красивой. Но все-таки странно, что Мила совсем на нее не похожа. Она поймала себя на мысли, что ей хотелось бы быть такой, как ее прабабушка. Чтобы кто-нибудь сказал: «Посмотрите, как она похожа на свою прабабку, сразу чувствуется — одна кровь».

Потом ее мысли перенеслись к человеку в плаще, и, уже засыпая, она протягивала руку, чтобы сорвать с него капюшон. Она почему-то была уверена, что ей обязательно нужно увидеть его лицо и тогда она поймет, почему она не похожа на свою далекую прародительницу.

Глава 5

Метка Гильдии

Следующий день начался с урока профессора Мнемозины. Почти всю историю магии Мила элементарно прослушала, так как мысли ее были заняты совсем другим. Все, что она усвоила на этом уроке, это название темы — «Пять признаков, по которым безошибочно распознаются лесные мавки, и просветительская деятельность магов в их сообществах». Из всех признаков ей запомнилось только то, что у мавок нет спины, и поэтому можно тщательно рассмотреть их внутренности до того, как они защекочут тебя до смерти или попросту оторвут тебе голову. А просветительская деятельность в их сообществах у нее в голове почему-то не отложилась.

Пару раз Мила оглянулась на своих друзей. Ромка увлеченно слушал Мнемозину, как и сидящий позади него Яшка, у которого история магии была любимым предметом. Белка кропотливо шуршала пером в тетради, но Мила была уверена, что ничего она не конспектирует, а уже по привычке рисует очередной портрет своего кумира Антуана.

— Очень мило, — сказал Лирохвост, рассматривая рисунок, когда весь класс собрался на уроке музыки. — Очень точно и выразительно. Сразу чувствуется душа с тонкими, восприимчивыми струнами. Вы рождены для искусства, госпожа Векша.

Белка просияла. Что касается Ромки, то у него на лице было такое кислое выражение, как будто он съел целую луковицу и закусил лимоном. Истории про лесных дев с внутренностями наружу ему явно казались интереснее всех тонкостей искусства вместе взятых.

На этом уроке начали изучение струнных инструментов. Лирохвост рассказывал о магических возможностях виолончели.

— Виолончель, конечно, уступает по силе своего воздействия арфе, когда дело касается снотворного действия. Но зато она очень эффективна в том случае, когда возникает необходимость вызвать головную боль или слуховые галлюцинации, способствующие неадекватному восприятию действительности.

— Какой бред, — прошептал Ромка. — Слуховые галлюцинации можно вызвать простым заклинанием, которое даже дети знают.

— Я не знаю, — отозвалась Мила. Ее усыплял мелодичный голос Лирохвоста не хуже любой арфы. — А головную боль?

Ромка на секунду задумался, потом ответил:

— Если этой виолончелью один раз съездить по голове — головная боль гарантирована.

Подобный вандализм Ромке вовсе не был присущ. Просто он не очень любил музыку, и этот факт действовал на него не слишком благотворно.

В конце урока Лирохвост поднял руку, собираясь сделать какое-то объявление.

Класс, уже было встав из-за парт, с недовольным гудением вернулся на места.

Лирохвост, судя по его довольному, взволнованному виду, собирался сообщить что-то крайне для него приятное. Он весь стал розовый, как малиновая начинка в шоколадных конфетах, и торжественно объявил:

— На следующей неделе, в пятницу, в восемнадцать часов, в Театре Привидений состоится концерт с оркестром. Как вы уже, наверное, догадались, будет звучать моя новая симфония — одиннадцатая по счету. Она называется — «Синяя Борода». Эта симфония еще не исполнялась и поэтому для меня это событие знаменательное. К тому же зрителей ждет увлекательный спектакль. Я всех вас приглашаю посетить мой концерт. Буду очень рад видеть в зале своих учеников.

Выслушав все, что от них требовалось, школьники выскочили из-за парт и ринулись к выходу. Им вслед Лирохвост продолжал кричать:

— Билеты вы можете купить в кассе театра или у своих кураторов. Не забудьте, пожалуйста, — в пятницу, в восемнадцать часов…

На большом перерыве Миле показалось, что друзья ее сторонятся. Белка старалась не оставаться с Милой наедине и всюду таскала за собой Яшку А Ромка вообще куда-то пропал. Мила подумала было, что он решил держаться от нее подальше, чтоб она не втянула его еще в какое-нибудь приключение, но, когда она вместе с остальными меченосцами входила в кабинет искусства метаморфоз, Ромка прошмыгнул мимо нее и быстро шепнул ей на ухо, что он кое-что разузнал и после уроков нужно найти тихое место, чтобы все обсудить.

В этот раз Многолик никаких чудес не совершал, но все равно слушать его было интересно. Он рассказывал о том, какие возможности перевоплощений имеются у волшебника. На какое-то время забыв обо всем на свете, Мила внимательно слушала рассказы о том, что талантливый перевоплощенец может превратиться в совершенно любого зверя или в какое угодно магическое существо, но не может превратиться в другого человека.

— Чародей-метаморфист не может носить облик другого человека, не прибегая к вспомогательным средствам, вроде зелий: ни живого, ни мертвого. Даже в том случае, если это самый обычный человек, то есть не волшебник, — говорил Многолик притихшему классу. — Чаще всего волшебник овладевает только одним обликом — животным, которое в семье является наследственным. И вот этим обликом он может пользоваться совершенно свободно.

Среди меченосцев на этом уроке не нашлось бы ни одного, кому эта тема показалась бы неинтересной. Каждый, совершенно очевидно, мечтал научиться превращаться в какое-нибудь животное. На этом уроке Ромка не закатывал глаза от скуки, как он делал это на уроках Лирохвоста, а Белка не рисовала портрет все того же Лирохвоста.

Эта тема вызвала среди ребят горячее обсуждение, и поэтому, когда все спускались на обед, Мила без труда смогла отстать от своих друзей. Они этого даже не заметили, продолжая выспрашивать друг у друга о всяких превращениях, которые случались в их семьях с их родителями и другими родственниками.

Она решила спрятаться на Заброшенной террасе, которая имела такую плохую славу, что все обходили ее стороной. Говорили, что на этой террасе бродят призраки тех, кто однажды бросился с нее вниз. Но Мила уже успела заметить, что в Троллинбурге и в Думгроте практически каждый угол овеян легендами.

Терраса действительно была заброшенная: на столбах и барьере зеленели поросли плюща, скамейки были серые и пыльные, а с карниза густым покрывалом свисала виноградная лоза.

Но здесь было пусто, а Миле именно это и было нужно. Не обращая внимания на пыль, она опустилась на край скамьи. Все ее мысли были сейчас с Асидорой. Странно было осознавать, что эта девушка с черной косой, совсем на нее не похожая, — ее родная прабабушка. Когда-то она тоже училась здесь и жила в Львином зеве. Может быть, даже в той же комнате, что и Мила. Или сидела на этой самой Заброшенной террасе, когда ей хотелось побыть одной. Мила очень хотела бы послушать рассказы о том, как это было, от самой Асидоры. Все-таки жаль, что она совсем не похожа на свою прабабушку.

— Мила?

Мила вздрогнула и подскочила. Перед ней стоял профессор Многолик и смотрел на нее с удивлением.

— Что ты здесь делаешь? Это не самое веселое место, чтобы тратить на него свое обеденное время.

Мила немного стушевалась, не зная, как лучше ответить, поэтому сказала правду:

— Я просто хотела немножко побыть одна. А здесь никого не бывает.

— Конечно, не бывает, — согласился Многолик, присаживаясь рядом. — Здесь же самоубийцы в очередь выстраиваются время от времени, чтоб вниз сигануть. У них это место пользуется популярностью.

Многолик явно по-доброму посмеивался над суевериями, окружающими эту террасу. Судя по его улыбающимся серым глазам, он совершенно не верил в подобные истории. Мила впервые обратила внимание на то, что глаза у ее учителя серые. Такие же, как у нее.

— Я тебе не помешаю? — спросил он. — Тоже вот хотел уединиться и полистать кое-что.

Он кивком головы указал на толстую книгу в руках.

— Сто десятый том Великой Энциклопедии Превращений.

— Наверное, очень интересная книга, — предположила Мила.

— Да нет, — усмехнулся Многолик, — скучная смертельно, как и все энциклопедии.

Он открыл страницу наугад и прочитал:

— «Преобразование образа мысленного в образ физический — это основной элемент в процессе превращений». И дальше в том же духе.

— Это то, о чем вы говорили на первом уроке? — спросила Мила. — Что вы видите, кому какой образ подходит, потому что мы об этом думаем?

Многолик кивнул.

— И это тоже, — он окинул Милу пристальным взглядом, и Миле на мгновение показалось, что в этот момент читают ее мысли. В лице Многолика появилось удивление и интерес, и он сказал: — Девушка с длинной черной косой. У нее очень жизнерадостная улыбка и лучистые глаза, а в руке цветок.

Он ненадолго задумался, прищурив глаза и потирая подбородок, а потом решительно кивнул:

— Роза. Да, в руке должна быть красная роза.

Это было точное описание Асидоры, какой увидела ее Мила в сфере Архива. Хоть она уже наблюдала, как Многолик проделывал нечто подобное, но все равно ее это поразило. А он посмотрел на нее и без всякого любопытства спросил:

— Ты об этом думала?

Мила кивнула и, тяжело выдохнув, ответила:

— Это моя прабабушка. Я ее никогда не видела, а мне очень хотелось бы узнать, какой она была.

— И ты хочешь быть похожа на нее.

Многолик сказал эти слова, немного понизив голос, и Мила сразу поняла, что она ему доверяет.

— Да, хотелось бы, если честно. Но, к сожалению…

Мила замолчала, не договорив. Не очень приятно было думать, что она ни на кого в этом мире не похожа. Как будто взялась просто ниоткуда.

— Но отчего ты уверена, что это не так? — поинтересовался Многолик.

Мила с пробуждающимся интересом посмотрела на своего учителя.

— Но ведь она была совсем другой…

— Да, — согласился он и наклонил голову так, что на его красивых медных волосах мелькнул рассеянный солнечный луч, — но только внешне. Как ни крути, а она была твоей прабабушкой и это факт. А значит, в тебе течет ее кровь. Это говорит о том, что ты — ее продолжение. Стало быть, между вами есть связь, которую ничто не может разорвать. Я уверен, что ты унаследовала от своих предков все самое лучшее. Иначе и быть не может…

Слова Многолика согревали Милу до самого конца уроков. И даже шагая вместе с Ромкой и Белкой к Летающей Беседке, где Ромка обещал рассказать свою новость, Мила прокручивала их в голове и к своему удивлению чувствовала: она уже не так переживает, что между ней и ее прабабушкой нет внешнего сходства. Ведь Многолик прав: ну ничего, что они не похожи. Ведь от этого Асидора не перестает быть ее прабабушкой… Интересно, что там у Ромки?

Как только Летающая беседка поднялась в воздух, Ромка открыл рюкзак и достал оттуда сложенную трубочкой газету.

— Что это? — спросила Белка, недоверчиво косясь на Ромку, пока он разворачивал сверток.

— Это «Клубок Чародея», — сказал Ромка. — Помните, мы читали про ограбление Менгира? Ну то, что мы видели возле «Перевернутой ступы»?

— Да, помню, — ответила Мила, не понимая, к чему он ведет.

— Мы тогда читали «Троллинбургскую чернильницу», которая была у каждого второго во Львином зеве. А эту… — Ромка зашуршал листами в поисках нужной страницы. — Эту газету я взял у Фреди. Он тогда единственный купил именно ее. Но мы ее не читали, думали: там только заумная чушь.

— Неправда, — гордо сказала Белка, — я смотрела, потому что Фреди…

— А нужно было не смотреть «потому что Фреди», — оборвал ее Ромка, — а читать. Тогда ты бы знала, зачем именно грабитель побывал в Менгире и что оттуда было украдено.

Мила прильнула к Ромке, дернув за газетный лист, чтоб увидеть, что там написано. Ромка указал пальцем, где читать.

На полстраницы мелким шрифтом была напечатана статья с неброским заголовком:

Ограбление Научной палаты

«29 августа в два часа пополудни было совершено беспрецедентное ограбление Научной палаты Менгира. Представители Научной палаты утверждают, что была похищена уменьшенная копия самой большой из существующих в мире мнемосфер — хранителей памяти. На территории Таврики существуют всего две мнемосферы, одна из которых — Главная — находится под надежной охраной Триумвирата, и ее местонахождение не разглашается в связи с чрезвычайной ценностью объекта. Местонахождение другой мнемосферы — Малой, являющейся только лишь малофункциональной копией Главной мнемосферы, не держалось в секрете, поскольку никаких предпосылок для подобного инцидента прежде не возникало.

Аналогичного случая вандализма Троллинбург не видел уже много лет. Единого мнения по поводу того, для каких целей могла понадобиться похитителю Малая мнемосфера, нет ни у главы Научной палаты — Владыки Велемира, ни у других лиц Триумвирата.

Сама по себе дублирующая мнемосфера не представляет большой ценности, поскольку не является полноценным изобретением. Научная палата придерживается мнения, что преступник, по всей видимости, либо имеет ложные представления о свойствах украденного им изобретения, либо переоценивает его возможности. Посему, какие бы мотивы не подвигли злоумышленника на преступление, очевидно одно — плохая информированность лица, совершившего данный противозаконный акт.

Очевидцы преступления единодушны во мнении, что похитителем был гном, о чем свидетельствовали его рост и одежда. Милиция Троллинбурга не оспаривает данную версию. Триумвират пока не спешит выражать согласие с подобным утверждением и воздерживается от комментариев…»

Дальше речь шла о том, как беглец, войдя в штопор, канул в чащу леса и ускользнул таким образом от милиции Троллинбурга, что в целом совпадало с написанным в «Троллинбургской чернильнице».

Однако после прочтения статьи у Милы появилось ощущение, что ее голову набили опилками. Несмотря на все уважение к Фреди, она подумала о том, что эта газета все-таки слишком заумная.

— А ты не мог бы своими словами сказать, о чем тут написано? — попросила Мила, покосившись на Ромку.

Ромка с шумом свернул газету, прямо перед носом у Белки, которая пыталась вникнуть в строчки статьи.

— Автор статьи, — деловито произнес Ромка, — хочет сказать, что украденная мнемосфера сама по себе абсолютно бесполезна… без Главной мнемосферы, которая, как нам теперь уже известно, хранится в Архиве Думгрота.

— И это они называют «секретное местонахождение»? — фыркнула Мила. — Если каждый может попасть туда так же легко, как и мы…

— Но ведь ты не пыталась пока вынести Главную мнемосферу из Думгрота, так ведь? — парировал Ромка. — Думаю, вряд ли тебе бы это удалось.

Мила не обратила внимания на его едкое замечание, потому что вдруг начала соображать.

— Ты хочешь сказать, что шар в руках у неизвестного в капюшоне, которого мы видели в Архиве, — это и есть та самая похищенная мнемосфера? — воскликнула она, глядя на Ромку.

— Все сходится, — согласно кивнул Ромка. — Тогда становится понятно, зачем нужна была эта кража. Дублирующая мнемосфера нужна была только для того, чтоб добыть сведения из Главной мнемосферы и сохранить их для каких-то целей. Проще говоря — скопировать.

Ромка покачал головой, и вид у него был очень обескураженный.

— Наверное, Велемир и все остальные не думали, что кому-то могут так сильно понадобиться какие-то памятки из сферы. И, честно говоря, я тоже не понимаю…

Ромка постучал краешком свернутой в трубочку газеты по лбу. Выражение его лица говорило о том, что он мучительно о чем-то размышляет.

— Понятное дело, что этот человек был в Архиве без разрешения. По уставу Думгрота доступ в Архив имеют только директор и деканы факультетов, и им красться по ночам не имеет смысла. Все остальные, прежде чем попасть в Архив, должны получить специальный пропуск у Велемира, и тогда, как ни крути, таиться тоже бессмысленно, — он замолчал и, подняв голову, утвердительно кивнул своим мыслям: — Конечно, не в том случае, когда у тебя в руках краденая мнемосфера.

— Но ведь, — заговорила Белка, указывая на газету, — тут написано, что сферу похитил гном. И мы сами видели кого-то очень маленького, вроде гнома. А в Архиве был взрослый человек, высокий.

— Гном? — переспросил Ромка, раздумывая. — Ну, это, наверное, легко объяснить, если предположить, что у неизвестного из Архива есть помощник. И этот помощник — гном.

Белка и Мила промолчали: других версий не было.

— Эти люди, которые были внутри сферы… — неуверенно начала Мила. Ей в голову пришла мысль, вполне вероятная, хотя, подумав об этом, Мила внутренне содрогнулась. Но все же она была почти уверена в том, что эта мысль верна. — Вам не кажется…

Ромка с Белкой смотрели на нее в ожидании.

— Вам не кажется, что это могли быть жертвы Гильдии? — быстро выпалила она.

Белка вздрогнула и прикрыла рот рукой.

— Я тоже подумал об этом, — сказал Ромка. — Но только я не понимаю главного: зачем это кому-то понадобилось?

— Кому может взбрести в голову смотреть на такие ужасы? — съежилась Белка. У нее был очень испуганный вид.

Мила опять почувствовала скользкую змейку у себя в горле, как тогда в Архиве, после увиденного в мнемосфере.

— Она права, — сказал Ромка, глядя на Белку изучающим взглядом. — Многие предпочитают не упоминать о Гильдии. Боятся говорить об этом лишний раз. Все равно что люди, которые не хотят вспоминать черта, чтоб он не появился. Эта тема нагоняет ужас, и вряд ли кто-то пригласит гостей на вечерний сеанс таких воспоминаний.

Некоторое время они молчали. Мила встала и посмотрела вниз: они пролетали над Главной площадью города. У памятника Славянину стояла парочка студентов из Старшего Дума, и, приглядевшись, Мила узнала Горангеля и его светловолосую подругу с курса — Лидию. Они стояли, разговаривали и даже не держались за руки, но Мила все равно почувствовала какое-то едва уловимое движение в собственных ощущениях. Она не знала, на что это похоже, но было не очень приятно. С чувством, будто что-то застряло у нее в горле, Мила снова опустилась на скамейку.

— А как же этот бедняга, — взволнованным голосом спросила Белка, — гекатонхейр, которого мы видели в Архиве? Что с ним случилось?

Мила повернулась к Ромке.

— Его, наверное, усыпили, — сказала она. — Как ты думаешь?

— Скорее всего, — кивнул Ромка. — Он ведь должен был охранять Архив. Иначе для чего он там нужен? Видимо, тот, кто туда проник, каким-то образом смог усыпить гекатонхейра. И еще: когда мы пришли, гекатонхейр уже спал, иначе он заметил бы нас. Получается, что усыпили его каким-то образом заранее. А значит, это сонное вещество действует не сразу, а спустя какое-то время. И эти странные пузыри у него во рту…

Ромка неодобрительно покачал головой.

— Фреди наверняка разбирается во всех этих снотворных премудростях, — сказал он.

— Фреди знает все, — горячо поддержала его Белка, с гордым видом вскинув подбородок.

— Вот именно, — поднял указательный палец к небу Ромка. — Значит, нужно аккуратненько у него все на эту тему разведать. Сегодня вечером и рискну.

Пока беседка пролетала над «Конской головой», снова воцарилось молчание. Мила не знала, о чем думают ее друзья, но, к своему удивлению, обнаружила, что среди ее мыслей о Гильдии безмолвно мелькнули две фигуры в зеленых одеждах, стоящие возле памятника Славянину. Она было задалась вопросом, когда же будет следующее мероприятие с их куратором — Горангелем, но тут же себя одернула: сейчас не об этом нужно думать.

— Знаете, что я вам скажу? — нарушила молчание Белка. Безапелляционным тоном она заявила: — Я считаю, что мы просто обязаны все рассказать Альбине.

— Ты с ума сошла! — воскликнул Ромка, и его лицо — обычно с налетом сильной уверенности в себе — от растерянности и ужаса вытянулось. — Да у тебя не все дома!

— Но это слишком серьезно! — воскликнула Белка. — Ведь речь идет о преступлении! О краже!

— Послушай, не говори ерунды, — начал раздражаться Ромка. — Если бы мы знали что-нибудь действительно полезное, например, кто был этот человек, который с украденной сферой побывал в Архиве, тогда, конечно, нужно было бы пойти и рассказать. Но мы этого не знаем и ничем не поможем. А вот у нас будут большие проблемы.

Он хмуро стрельнул глазами в сторону Белки.

— Ты лучше подумай о том, какие у нас будут проблемы.

— Да уж… — неожиданно для себя согласилась Мила, кивая головой. — Тайком… Ночью… В Архиве…

Ромка сделал большие глаза и многозначительно уставился ими на Белку.

— Очень большие проблемы, — с убедительным видом произнес он.

Белка горестно вздохнула.

* * *

В этот вечер узнать у Фреди ничего не удалось, поскольку после уроков у него было какое-то мероприятие со златоделами, а Фреди очень серьезно относился к своему кураторству. Друзья решили отложить все на завтра и посвятили вечер выполнению домашнего задания.

Этот вечер был тихий и ничем не примечательный. Зато следующий день запомнился им надолго…

Мила с Ромкой, оставив Белку в холле Думгрота восхищаться новым портретом Лирохвоста, спокойно шли по коридору, когда им навстречу весь взлохмаченный, с выпученными глазами выбежал Костя Мамонт. Он летел прямо на них, как будто не замечая. Мила от неожиданности не успела отскочить в сторону, и Костя с разбегу натолкнулся на нее плечом.

— Ты чего, Мамонт! — возмущенно закричал на него Ромка, а Мила скривилась от боли — Костя был не легенький. — Эй! Что происходит?

Мамонт поглядел на них каким-то безумным взглядом, от которого у Милы внутри пробежал холодок и сковало от нехорошего предчувствия. Нервно прижимая к себе распадающуюся в руках горстку учебников и сильно заикаясь, он пробормотал каким-то потерянным голосом:

— Ги-гильдия ве-вернулась…

Он попятился, все еще глядя на них в упор, потом развернулся и бегом бросился по коридору.

— О чем он говорил? — спросил Ромка.

Мила посмотрела на него и растерянно покачала головой. В этот момент их догнала Белка.

— Я только что видела Костика, — взволнованно сказала она. — У него был такой вид! Что случилось?

— Мы пока сами не знаем, — ответил Ромка и снова посмотрел на Милу, обращаясь к ней: — Ведь этого не может быть, так ведь?

Мила снова неловко качнула головой, глядя в ту сторону, откуда выбежал Мамонт.

— Он прибежал со стороны библиотеки, — сказала она задумчиво. — Пойдем.

Они сначала пошли неуверенно, как будто не зная, нужно ли это делать. Но потом их охватило странное волнение, и Мила сама не заметила, что уже бежит по коридору к повороту, за которым находились библиотека и Архив. Рядом с ней бежали Ромка с Белкой, и топот трех пар ног эхом ударялся о стены и высокий потолок.

Наконец, тяжело дыша, они завернули за угол и, резко затормозив, остолбенели.

Прямо напротив высоких черных дверей Архива лежал на полу сторож, тот самый, чей голос ребята слышали позапрошлой ночью, когда едва не попались на горячем. Скрючившись, он лежал на спине, а в нескольких шагах валялась его деревянная трость. Глаза на его лице были невероятно широко открыты, как будто он с ужасом разглядывал что-то на потолке, а старый морщинистый рот слегка приоткрыт. Мила даже не подняла голову вверх. Она почему-то знала, что Думгротский сторож ничего не рассматривает на потолке, потому что он вообще сейчас ничего не видит.

Возле него стояли люди, и, не глядя на них, только по голосу Мила узнала Альбину и профессора Многолика.

— Нужно было самой идти за Владыкой, — привычно сдержанным голосом сказала Альбина, но Миле показалось, что он прозвучал не совсем так, как всегда.

Мила медленно подошла поближе. Широкие штанины Многолика закрывали грудь сторожа.

— Альбина, неужели вы думаете, что… — тихо начал Многолик.

— Я прошу вас, Лукой! — резко и холодно прервала его Альбина. — Пока не стоит говорить ничего лишнего.

Мила, держась за стену, сделала еще несколько шагов, краем уха улавливая шуршание вдоль стены. Она поняла, что это трется о стену ладонь ступающего вслед за ней Ромки.

Вдруг в коридоре стало шумно, и несколько перебивающих друг друга голосов, взлетев к потолку, мгновенно утихли, переходя на шепот. Мила быстро оглянулась. За их спинами стояли студенты, человек пятнадцать, а то и больше. Она заметила только Фреди и Платину, потому что они возвышались над толпой первокурсников. Мила повернулась обратно и наклонила голову, заглядывая за спину Многолика, в то время как Альбина громко воскликнула:

— Сейчас же все расходимся по аудиториям! Альфред, Платина, отведите первокурсников вниз сию же секунду!

Мила даже не удивилась тому, что профессор назвала кураторов по именам, да еще и без привычного обращения «госпожа» и «господин». Она слышала, что Альбина произнесла ее имя, но никак не отреагировала, потому что наконец увидела то, что скрывали зеленые брюки Многолика. На груди распластанного на полу сторожа, на белой с оборочками рубашке, она увидела большую сургучную печать — ЧЕРНУЮ МЕТКУ ГИЛЬДИИ.

— Вы слышите меня или нет, Рудик? — ледяным скрежетом прогремело над головой Милы, и она смогла наконец оторвать взгляд от груди сторожа.

Возле нее стояла Альбина, и ее рука была вытянута в сторону уходящих студентов. Сжатая в кулак кисть и натянутый, как струна, длинный указательный палец побелели от напряжения.

— Идите вслед за остальными. Немедленно!

Мила, сглотнув слюну, кивнула и пошла прочь. Рядом шли Ромка с Белкой, но Мила на них не смотрела. Пройдя несколько шагов, она обернулась. Как раз в этот момент раздался голос профессора Лирохвоста.

— Профессор Ледович! — сорвавшимся фальцетом воскликнул он. — Владыка уже идет! Он уже идет!

Белка потянула Милу за кофту, но Мила дернулась обратно.

— Ты не слышала?! Сюда идет Велемир, — яростно зашептала Белка, и в ее шепоте Мила уловила пробуждающиеся истерические нотки.

Уступив, Мила крутнулась на правой ноге и вдруг краем глаза заметила что-то, мелькнувшее светлым пятном у стены. Бросив взгляд в ту сторону, Мила увидела, что ее внимание привлек краешек пергамента, выглядывающий из-под мраморного трона Клио.

Белка снова дернула ее за руку, но Мила вырвалась и метнулась к противоположной стене, даже не успев задуматься над тем, что делает. Скользнув коленом по гладкому полу, Мила ухватила листок, который мгновенно свернулся в трубочку, как только оказался в ее руках.

— Вы еще здесь? — прикрикнула Альбина.

И Мила, не успев спрятать свиток, отчаянно соврала, кивая на него головой:

— Свиток пергамента… Выскользнул…

— Вы его уже подняли, — холодно заметила Альбина. — Теперь, наконец, будьте добры, идите, — и, обращаясь к ее друзьям, добавила: — Господин Лапшин и госпожа Векша, вас это тоже касается.

Разворачиваясь, Мила заметила, что глаза Многолика устремлены на нее. Он бросил взгляд на свиток в ее руках, а потом кивнул в сторону, взглядом приказывая уходить. В этот раз Мила решила послушаться.

Они отсидели все уроки в невероятном напряжении. Разговоры о стороже и Черной Метке Гильдии начались на первой же паре. Учителя делали вид, что ничего не произошло, и постоянно призывали к спокойствию, однако им самим это удавалось с большим трудом. Профессор Лирохвост, играя на скрипке, так резанул смычком по струнам, что многим пришлось срочно закрыть уши руками — от таких оплошностей «Тимпанум Параакузия» не спасала. Профессор извинился и попросил прекратить разговоры в классе, хотя после его душераздирающего скрежета никто и не думал разговаривать.

Профессор Чёрк распространил свою картавость еще на одну букву. Теперь он не только говорил «г» вместо «р», но еще и сыпал всеми гласными по очереди, когда нужно было произнести букву «л». И ко всему прочему заклинание, начертанное им на полотне волшебной палочкой, в точности повторяло все признаки его картавости. Вследствие чего никто так до конца урока и не понял, как нужно произносить новое заклинание.

Невозмутимой оставалась только Альбина, заявившая на антропософии, что никому не разрешено обсуждать что-то постороннее, когда она ведет урок.

Когда на последней паре профессор вызвала к доске Костю Мамонта и попросила расщепить молнией сухое бревно, то, вместо того чтобы расколоться на две половины, бревно загорелось и истлело до состояния золы. Вопреки обыкновению, Альбина не стала советовать Мамонту повторять заклинания более сосредоточенно, а глубоко вздохнула и, не поставив оценки, разрешила сесть за парту.

Когда закончился урок, и ребята выходили из кабинета антропософии, Ромка, коснувшись локтем руки Милы, спросил:

— Сразу пойдем в Львиный зев или прогуляемся?

— Пойдем к Тысячелетней секвойе, — ответила Мила, многозначительно потирая кулаком висок. — Что-то голова болит.

— Да, — живо согласился Ромка, — под секвойей любая головная боль проходит. Это точно.

В дверях они столкнулись с Костей Мамонтом и Иларием Крохой. У Кости вид был по-прежнему очумелый, а Иларий упрямо хмурился и в чем-то пытался убедить своего приятеля, но, заметив взгляд Милы, замолчал и отвернулся.

Выйдя из замка, они спустились с холма на зеленую лужайку, у реки. Оказавшись под тенью громадной секвойи, вновь поразившей Милу своим величием, они опустились прямо на траву, устроившись тесным кружком.

— Я слышал, как говорили о стороже, — начал Ромка. — Он живой, но находится под проклятием Гипноса. Это когда его тело спит, а разум бодрствует. Представьте: он все понимает, но сделать ничего не может. Бр-р-р… Говорят, было такое, что некоторые сходили с ума еще до того, как с них снимали чары — не выдерживали.

— Но все же хорошо, что он живой, — сказала Мила. — Ведь Черная Метка чаще всего оказывалась на уже мертвых жертвах.

Мила видела, как от ее слов Белку передернуло.

— Бедный Костик, — жалостливым тоном протянула Белка, — он совсем плохо выглядит.

— Да, кстати, почему? — спросила Мила.

— Гильдия убила его маму, — ответил Ромка. — Он живет с отцом. Костя как-то сказал, что его папа так и не женился во второй раз. Говорит, что у Кости не может быть другой мамы. Мама бывает только одна.

— А я не знала, — тихо сказала Белка и, делая над собой усилие, чтобы не заплакать, добавила: — Значит, мы с ним похожи.

Мила вспомнила о том, что говорил Иларий еще в «Перевернутой ступе» — что Белка и Мила из «спасенных». Тогда, тринадцать лет назад, наверное, и погиб Белкин отец. И она его никогда не видела, как и Мила своих родителей.

— Вы думаете, Гильдия действительно вернулась? — нарушила молчание Белка.

Мила не ответила на этот вопрос.

— Помните наш вчерашний разговор о том, что неизвестный, которого мы видели в Архиве, копировал памятки из сферы? — спросила она, задумчиво переводя взгляд с Ромки на Белку и обратно.

— Ну? — шмыгнула носом Белка.

— Мне кажется, мы были правы, когда предположили, что эти люди там, в сфере, скорее всего — пленники Гильдии, — осторожно сказала Мила.

— Я все время думаю, — сказала Белка, — ведь если эти люди погибли, как же в таком случае памятки оказались в мнемосфере? Ведь это невозможно!

Мила не ответила. Она просто не знала. Если мнемосфера составлялась из обрывков чей-то памяти, то это, действительно, невозможно. Мертвые не могут поделиться своими воспоминаниями.

— Вообще-то, это возможно, — сказал Ромка и, судя по его скрещенным на переносице бровям, он только что пришел к какому-то выводу. — Это возможно, если предположить, что кому-то, побывавшему в плену у Гильдии, удалось совершить побег.

Мила и Белка молча с ним согласились.

— Странно, что это произошло прямо напротив Архива, — понизив голос, хотя поблизости не было ни единого человека, сказала Мила.

— Ты думаешь, это имеет отношение к тому неизвестному из Архива, которого мы видели? — спросил Ромка, тоже понизив голос.

Мила глубоко вздохнула:

— Посуди сам: он приходит ночью в Архив, когда никто, кроме сторожа, не может его там увидеть. Мы не в счет — о том, что мы тоже были в Архиве, он знать не может. А через день именно сторожа и именно возле Архива находят полумертвым, разве это не указывает на то, что эти события связаны?

— А в ту ночь его спугнул Карл, — продолжил ее мысль Ромка. — И, по-видимому, он не успел добыть все, что ему было нужно. Поэтому на следующую ночь он вернулся. И в этот раз сторож оказался в самом подходящем месте в самое подходящее время.

— Или, скорее, в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время, — поправила Мила, вспомнив, что сказал Ромка о людях, сошедших под влиянием проклятия с ума.

— Я только одного не понимаю, — сказала Мила. — Ведь Гильдия состояла не из волшебников, но чары, наложенные на сторожа, ясно дают понять, что тот, кто это сделал, может быть только волшебником. И на груди сторожа Черная Метка. Как это связать?

— Да проще простого! — воскликнул Ромка. — Мой прадед мне рассказывал, что они очень долго не могли понять, откуда Гильдии столько известно о волшебном мире. Знаете, ведь не было более успешной организации против магов, чем Гильдия, во всем мире на протяжении многих веков.

Белка опять шмыгнула носом, но не заплакала под предупреждающим взглядом Ромки.

— Так вот, — продолжил Ромка, — потом они все-таки узнали, что среди волшебников были предатели. Они переходили на сторону людей, потому что считали, что их больше и они сильнее. Хотя Гильдия и была тайной организацией…

— А почему? — спросила Белка.

Ромка оттопырил нижнюю губу и раздраженно выпустил струю воздуха, заставляя челку пуститься в пляс.

— Ну сама подумай! «Организация по борьбе с волшебниками» — звучит просто потрясающе. Особенно если учесть, что весь мир уверен, будто никакого волшебства не существует в помине. Их бы принимали за сумасшедших.

Он шумно выдохнул, пытаясь призвать себя к терпению, и продолжил:

— И хотя Гильдия была тайной организацией, но в ней состояли очень важные среди простых людей особы, а потому некоторые волшебники — или слабые, или просто трусливые — помогали им охотиться на магов в обмен на свою жизнь. Так может быть и теперь. И вот что я думаю: тот, кого мы видели в Архиве, и есть шпион Гильдии.

Мила вспомнила слова Акулины, сказанные в первый вечер их знакомства: «Бороться с ними было трудно. Они слишком хорошо изучили волшебный мир. Они знали о нас все». У Милы в голове не укладывалось, как могли волшебники предавать своих. Но все-таки это было. А теперь? Неужели и теперь среди них есть предатель?

— Не хотелось бы думать, что кто-то из тех, кого мы знаем, — предатель, — сказала Мила, и вдруг ее память ударила внутри головы маленьким молоточком, отчего Мила подсочила как ужаленная. — Ой! Свиток!

Она полезла под накидку и, погрузив руку в карман, вынула желтоватую трубочку пергамента.

— Это тот свиток, который ты вытащила из-под статуи? — спросила Белка. — Тот, что ты уронила?

— Я ничего не роняла, — ответила Мила. — Я придумала это на ходу.

— Подожди! — воскликнул Ромка, и его глаза округлились от сделанного им открытия. — Это не твой кусок пергамента. Он просто лежал под статуей, точно?

— Именно, — сказала Мила и сощурилась в недоумении. — Как это я забыла о нем?

— Его же мог выронить тот, кто был в Архиве! — в невероятном возбуждении прошептал Ромка, пока Мила разворачивала свиток.

Она положила его на траву так, чтобы было видно всем, придерживая сверху и снизу. В три голоса они тихо прочитали:

— Ведро кураги, щепотка сухого вереска…

— Пять ложек меда, три ананаса, один апельсин…

— Ложка нуги, литр пунша и желток яйца…

Внизу была подпись: «Др. Н. Н. Невидимка».

Секунд пять они молчали, пытаясь понять, что это за странный состав и зачем он может понадобиться, потом Белка озадаченно прошептала:

— Это же рецепт. Только с каких это пор доктора прописывают апельсины и ананасы?

— Литр пунша, желток яйца… — задумчиво повторил Ромка.

— Рецепт, — согласилась Мила и тут ее осенило. — Ну конечно, рецепт! Это же Лгущее письмо!

Она достала волшебную палочку и, направив на текст, произнесла:

— Ижица и ять — ребус разгадать!

Буквы на пергаменте вздрогнули, перемешались, как от землетрясения, и вернулись на строчки, но уже в другом порядке. Мила прочитала:

— Рожу щиплет суховей, шут укусит йога… — получался какой-то набор слов. Мила посмотрела на Белку, та тяжело вздохнула. — Что за чушь!?

— Постой! — сказал Ромка, вытаскивая из кармана свою палочку.

Он поднял голову и огляделся по сторонам, потом наклонился пониже к пергаменту и навел палочку. Непринужденным жестом прочертив линии, изобразившие в воздухе букву «Z», он четко произнес, перечеркивая ее взмахом палочки строго по центру:

— Ижица и ять — ребус разгадать!

Строчки снова смешались, буквы сталкивались друг с другом, плавая по желтоватой поверхности и наконец остановились.

Глянув на лист, Мила увидела что-то похожее на список.

— Имена какие-то… — тихо пробормотал Ромка.

— Ликург Мендель, — вслух начала читать Мила, — Осип Ежик, Сусанна Нежина, Ульян Кроха, Игнатий Ворант, Пятун Векша…

Белка тихо пискнула, а Миле показалось, что даже ветви Тысячелетней секвойи замерли в оцепенении — так стало тихо.

— Демид Цок, Рада Жилка, Потап Щегол, — продолжала Мила, но на следующем имени ее голос упал до хриплого шепота: — Асидора Ветерок… Это же…

— Это список погибших от рук Гильдии, — еле слышно произнес Ромка. — Вернее, только несколько фамилий.

Он поднял глаза и посмотрел сначала на Белку, а потом на Милу, потом снова на список.

— Значит, все-таки Гильдия вернулась? — дрожащим голоском спросила Белка, и снова ей никто не ответил.

* * *

В этот вечер в гостиной Львиного зева то и дело звучал наполненный ужасом шепот:

— Гильдия? Здесь?

— Неужели в Троллинбурге? Невероятно…

— Какой ужас! Что теперь будет?

Мила и Белка сидели на одной из бурых медвежьих шкур, разложив у ног учебники и тетради. Ромка ушел разговаривать с Фреди, который сегодня занимался в читальном зале. Перед Милой лежал открытый учебник по антропософии, но в нервозном шепоте, вспышками возникающем то тут то там, все, что она пока ухитрилась прочитать, это слова «Глава восьмая». Когда в дверях появился Ромка, она без сожаления отложила учебник в сторону.

— Ну, что ты узнал? — нетерпеливо спросила у Ромки Мила.

— Значит, так, — усаживаясь рядом, шепотом начал Ромка, — со слов Фреди выходит, что это какой-то очень сложный алхимический состав. Его вообще редко применяют из-за его сложности. Но у него есть одна хитрость.

— Какая?

— А такая, что, готовя этот состав, можно рассчитать время его действия. В зависимости от количества некоторых ингредиентов, тот, кто его примет, заснет именно тогда, когда было задумано. Что, вероятно, и произошло с гекатонхейром Архива. Если бы он заснул в присутствии архивариуса, тот наверняка заподозрил бы что-то неладное. Как вам это?

— А кто у нас лучше всего разбирается в алхимических составах? — спросила Мила.

— Известно кто, — заявил Ромка, — профессор алхимии.

— Амальгама? Вы хотите сказать, что это она была в Архиве, — тихо пропищала Белка, — и это она помогает Гильдии?

Ромка пожал плечами.

— Не думаю, — ответила Мила. — Ведь в списке жертв Гильдии была фамилия Мендель. Ликург Мендель. Наверное, это какой-то родственник Амальгамы. А вряд ли Гильдии будут помогать те, кто по их вине потерял своих родных. К тому же семейство Амальгамы так гордится своей чародейской первородностью, что скорее отравятся самой ядовитой алхимической смесью, чем станут водиться с простыми людьми.

— Но в любом случае, кто бы ни был этот человек, — заключил Ромка, — он точно должен кое-что смыслить в алхимии… А народ-то в панике…

Позади Ромки началось очередное обсуждение в группе девочек со второго курса. У одной нервно дергался глаз, а у другой срывался голос, и она то и дело прокашливалась. Ромка, услышав испуганные голоса, невольно обернулся. Мила тоже посмотрела в их сторону, но они говорили все о том же и почти теми же словами.

— Я не могу в это поверить. Страшно до ужаса…

— Если это случилось со сторожем Думгрота, то и с нами может…

— А хуже всего, что это произошло здесь! Ведь Троллинбург — самое надежное место…

— Да прекратите вы! — воскликнул вдруг Иларий, сидящий по другую сторону от группы второкурсниц, и шепот тут же смолк. — Все знают, что Гильдия чаще всего нападала во Внешнем мире. Но здесь тоже было несколько смертей. Моего прадеда нашли с Черной Меткой именно здесь, в Троллинбурге. И какая вообще разница — где? Опять нашелся какой-то трус из своих и делает, что ему приказывают. Важнее, что нас хотят запугать. Ясное дело, проще простого одолеть тех, кто от страха поднимает вверх лапки. Лично я не собираюсь бояться. А вы — как хотите!

Иларий гордо поднялся и решительной походкой вышел из гостиной.

После его слов наступила такая тишина, что Мила даже слышала, как у кого-то урчит в животе. Несколько минут никто не осмеливался и звука произнести. Мила подумала, оглядывая ребят, что еще неизвестно, чего они сейчас побаиваются в первую очередь: Гильдии или своего однокашника Илария Кроху. Потому что Иларий только что говорил с такой яростью, которой от низкорослого худенького паренька никто не ожидал.

Спустя минуту в гостиной зашептались снова, но так тихо, как будто боялись, что еще кого-нибудь прорвет, как Илария.

Ночью Мила долго не могла уснуть. И хотя в эту ночь все в комнате заснули позже обычного, когда ее соседки мерно посапывали, Мила все еще лежала с открытыми глазами и смотрела в темный потолок. Но, кроме потолка, перед глазами почему-то назойливо стояла картина: белая рубашка с оборочками, а на ее фоне — круглое черное пятно.

Мила встала, взяла со стола палочку и шепотом приказала засветиться. Потом тихо вытащила чемодан, стоящий под кроватью, и достала шкатулку Асидоры. Осторожно откинула крышку и со странным ощущением тревоги и интереса взяла в руки Черную Метку. Она взобралась с ногами на подоконник ближайшего к ее кровати окна, обхватила рукой колени, а шкатулку поставила рядом.

Мила впервые держала в руках Черную Метку, и она показалась ей тверже камня. Эта ужасная вещь принадлежала ее прабабушке. Асидора была первой. Почему? Почему именно она? Как и Думгротский сторож, она просто оказалась не в том месте и не в то время? Или здесь нечто большее? И как бы Миле не хотелось узнать — что, но Асидора ей этого уже не расскажет. Все, что Миле осталось от прабабушки, — вот эта гладкая, как будто отполированная временем, Черная Метка.

Из приоткрытого окна потянуло холодом. В ночном стылом дыхании затаилась угроза, и Мила почувствовала, как ее одолевает страх. Черный сургуч на ладони, словно вырванный из ночного мрака, был хуже и злее самой черной ночи. Зловещий порыв сквозняка просвистел между рамами, и кожа Милы покрылась мурашками.

Желая побыстрее избавиться от охватившего ее ужаса, Мила уже было собралась спрятать печать обратно в шкатулку, но тут вспомнила слова Илария: «Нас хотят запугать. Понятное дело, легче легкого одолеть того, кто от страха себя не помнит. Я вовсе не собираюсь бояться. А вы — как хотите…»

Ощутив неожиданный прилив смелости, Мила передумала возвращать сургучную печать обратно под кровать. Она завязала на крепкий узел тонкую пеньковую веревку и, не колеблясь, надела на шею ожерелье, украшенное, вместо драгоценных камней, первой в истории Гильдии Черной Меткой, той самой, которая когда-то объявила войну волшебному миру.

Всю ночь за окном свирепствовал ураган: раскаты ветра то утихали, как будто для передышки, то принимались остервенело гнуть ветви деревьев и биться о стены домов. Когда Мила уже засыпала, ей почудилось, что сквозь неуемную ветряную бурю и хлынувшие на землю потоки ливня прорывается грозное рычание льва. Почему-то это придало ей чувство защищенности и уверенности, и она скоро уснула.

Глава 6

Черная Падь

Возвращение Черной Метки Гильдии подействовало на всех, как весть о всемирной катастрофе. В коридорах Думгрота первое время было непривычно тихо. Шума и смеха не было вовсе, а если какой-то неисправимый весельчак и смеялся над своей же шуткой, то его смех тут же испуганно прерывался, натыкаясь на непробиваемую стену страха и тишины.

Другое дело — шепот. Шептались абсолютно все: учителя возле учительской и в кабинетах перед уроками, ученики в коридорах и в парке на перерывах. И всюду время от времени можно было разобрать одно и то же: «Неужели Гильдия возродилась?»

И только по прошествии недели Троллинбург начал приходить в себя. То ли волшебники устали бояться, то ли бесконечные разговоры на эту тему многим просто набили оскомину, но все чаще можно было услышать, как на улицах города и в Думгроте говорят на любые темы, не упоминая Черной Метки.

В четверг стояла теплая и безветренная погода. После уроков Мила, Ромка, Белка и Яшка направлялись в парк, чтобы поработать над заклинанием Простейшего Перевоплощения для Многолика.

— Разобьемся на пары следующим образом, — говорил Ромка. — Мы с Милой потренируемся друг на друге, а ты, Белка, будешь тренироваться вместе с Яшкой. Может быть, он тебе сварганит шляпу настоящей звезды эстрады, а ты как звезда обеспечишь его своими автографами.

Белка, застрявшая возле вещающей о скором концерте афиши Лирохвоста, которая была наклеена поверх клыкастого рта Бабы-яги, хмуро повернулась к Ромке, услышав в его голосе хорошо различимую иронию.

— Мне интересно, — с заметной обидой в голосе сказала она, — кто тебя уполномочил здесь распоряжаться? С чего это ты вдруг решаешь, кому с кем тренироваться?

Оторвавшись от созерцания Лирохвоста, который на афише с неотразимой улыбкой аккомпанировал трем розовым поросятам, водившим хоровод, Белка гордо вздернула подбородок и, демонстративно развернувшись, направилась дальше по тропе.

— Ха! — воскликнул возмущенно Ромка, срывая афишу и с брезгливой миной бросая ее в ступу Бабы-яги, которая довольно причмокнула освобожденным ртом. — Ой, прости! И правда, станет ли такая звезда, как ты, терпеть указания от простого смертного вроде меня. Надеюсь, ты не лишишь меня своего автографа? А то я этого не переживу.

Мила и Яшка обменялись взглядами, и Яшка тяжело вздохнул.

— Можешь говорить, что хочешь, — слегка обернувшись на ходу, обиженно сказала Белка, — но, по-моему, ты просто завидуешь.

— Чего!? — возмутился Ромка. — У тебя что, звездная болезнь началась? Чему это я, интересно, завидую?

— Тебе не дает покоя тот костюм, который наколдовал мне профессор Многолик, — ответила Белка. — Ты так не сможешь.

— Я не смогу?! — со все возрастающим возмущением воскликнул Ромка. — Это я-то не смогу?

Глядя, как Ромка мечет из глаз искры, Мила поняла, что Белка задела его за живое. Ему и в голову никогда не могло прийти, что кто-то может сомневаться в его способностях. Мила не считала, что Ромка прав со своими ироничными нападками на Белку, но, несмотря на это, она была уверена, что для него нет ничего невозможного. Ему все легко удавалось, а уж простейшее заклинание перевоплощения точно не могло стать проблемой. Все-таки оно как-никак простейшее.

Но Ромка, казалось, был не на шутку уязвлен тем, что в нем усомнились.

— Отлично! — самоуверенно заявил он и, повернувшись к Миле, спросил: — Мила, потренируешься с Яшкой, а? Я этой звезде сейчас такую шляпу наколдую… Посмотрим, посмотрим, кто из нас завидует… Нет, ты слышала — я не смогу!..

— Без проблем, — ответила Мила, хотя это было и необязательно: в потоках возмущения Ромка ее даже не слышал.

Они остановились у статуи Тридцать Третьего Богатыря. Здесь в виде набегающих волн у ног Богатыря было несколько скамеек, на которых и устроились ребята.

— Ну что, — начала Белка с таким лицом, как будто уже жалеет, что не проигнорировала Ромку. — Колдуй.

— Ты начинай, — сказал Ромка.

— Что? Опять?! — вспыхнула Белка. — Ты снова командуешь!

Мила вздохнула и, предупредив очередное язвительное замечание, уже готовое вырваться у Ромки, сказала:

— Я первая попробую. А вы помолчите. Многолик сказал, что важно очень хорошо сосредоточиться.

Мила направила на Яшку свою палочку и попыталась представить какой-нибудь головной убор, что-нибудь очень простое, чтобы сразу получилось. Шляпы с перьями или пряжками она отмела сразу. Колпак — вот что подойдет. Это не должно быть сложно. Что там Многолик говорил про детали? Так: в высоту — небольшой, цвет пусть будет красный и никаких украшений. Мила постаралась получше нарисовать в своем воображении этот колпак и, взмахнув палочкой, воскликнула:

— Имаго Модус колпак!

В этот раз туманный занавес с молниями образовался не вокруг всего Яшки, а только вокруг его головы, но упал с таким же свистящим звуком, что и в прошлый раз, а на Яшкиной голове появился головной убор.

Мила озадаченно смотрела на свою работу: колпак был невысокий и красного цвета, как Мила и хотела. Но, кроме того: на красном фоне пестрели крупные горошины ужасных ядовитых оттенков, а на верхушке позвякивали шутовские бубенчики.

Яшка с грустным видом снял с себя колпак.

— Извини, Яшка, — попросила Мила. — Бубенчики вышли случайно, правда.

— Ничего страшного, — вздохнул Яшка.

Ромка сдвинул брови, героически сдерживаясь, чтобы не рассмеяться и не обидеть Яшку. Удалось ему это относительно легко, потому что в голове была другая забота. Он поспешно повернулся к Белке.

— Готова? — спросил он. — Если у меня получится отличная шляпа — ты обещаешь неделю не ездить по ушам со своим Лирохвостом. Обещаешь?

Белка обиженно хмыкнула — нелюбовь Ромки к Лирохвосту оскорбляла ее до глубины души, — но сдержалась от высказывания и, насупившись, ответила:

— Хорошо, обещаю.

— Ловлю на слове, — сказал Ромка и уставился в пространство между пепельными хвостиками на Белкиной голове.

Он смотрел так где-то полминуты, а потом громко воскликнул:

— Имаго Модус шляпа!

Белкину голову окутал уже знакомый туманный занавес. В этот раз Мила не напрягала свое воображение и, наверное, поэтому заметила, что без головы Белка смотрится очень странно. Пока она об этом думала, занавес с шумом рухнул и исчез, а вместо него…

Мила понятия не имела, что у Ромки такая богатая фантазия. Но для себя она отметила, что была права, когда ничуть в нем не сомневалась. Шляпа была невероятной: нежного палевого цвета, с широкими полями, усыпанными крохотными живыми искрами, а вместо тульи над полями возвышался настоящий замок с палевыми башенками и балконами, украшенными фигурами волшебных зверей. Замок-тулья был чем-то похож на Думгрот. Это была не просто шляпа — это было произведение искусства. Правда, такую шляпу не поносишь, но глаз было не оторвать.

Белка, заметив устремленные на ее голову взгляды и открытые рты, сняла с себя головной убор и тут же громко ахнула. Больше ни на какие звуки она была неспособна, потому что попросту лишилась дара речи.

— Убедилась?! — требовательно произнес Ромка и безжалостным тоном добавил: — Теперь твоя очередь.

С большой неохотой Белка отложила чудо-шляпу в сторону и неуверенно направила на Ромку свою палочку. Было видно, что сосредоточиться ей сложно, — глаза то и дело косило в сторону палевого замка. Сделав неимоверное усилие, Белка тихо произнесла:

— Имаго Модус цилиндр!

Но ничего не произошло.

— Имаго Модус цилиндр! — повторила Белка.

Снова ничего. Белка беспомощно вздохнула и опустила палочку. Нельзя сказать, чтобы кто-нибудь сильно удивился — у Белки редко что-нибудь получалось.

— Ха! — торжествующе воскликнул Ромка и проткнул свое творение волшебной палочкой. Шляпа вспыхнула искрами и исчезла. Белка даже всхлипнула от жалости. — Вот так вот! Моя взяла! Теперь целую неделю ничего не услышу о Лирохвосте. Потрясающе! Здорово!

Ромка еще какое-то время нараспев повторял «моя взяла, моя взяла», пока Яшка, который был не в силах вынести несчастный вид Белки, скромно не напомнил ему, что он еще не тренировался.

Мила поняла, что сейчас наряжать будут ее. Глядя на Яшкину палочку, устремленную ей прямо в голову, она подумала, что лучшим вариантом будет, если у Яшки вообще ничего не получится. Бубенчики на голове она еще переживет, а вот извергающийся котел — это вряд ли.

Пока Ромка продолжал донимать Белку, тихо бормоча «моя взяла», Яшка глянул на Милу сосредоточенным взглядом и произнес:

— Имаго Модус шляпа!

Мила только подумала, что Яшка, видимо, хочет повторить Ромкин подвиг, как ее словно окутало воздушной ватой, а молнии выстреливали прямо перед глазами. Ощущение было такое, как будто ее засунули головой в облака.

И в ту же секунду раздался громкий хлопок, похожий на звук открывшейся со стуком двери, и тело Милы словно куда-то засосало. Все вокруг превратилось в тоннель, по которому она теперь летела с невероятной скоростью. В ушах стоял невозможный свист, а прямо перед глазами мелькали обрывки каких-то образов. Потом раздался громкий чавкающий звук, и Мила плюхнулась во что-то вязкое и мягкое.

— Уй! — простонала она, мотая головой и пытаясь привести в порядок зрение: в глазах было темно, а в голове стоял жуткий гул, как в трубе.

Она пошевелилась, и снова что-то чавкнуло, но звук теперь был совсем реальным.

Не понимая, что произошло, Мила оглянулась вокруг, и ей стало не по себе. Очень не по себе.

Это было первое чувство. Вторым был тяжелый, не предвещающий ничего хорошего комок, который подкатил к горлу, когда Мила вдруг поняла, что лежит в какой-то болотной луже, и слизкая гадость цепляется к ее рукам и к одежде.

— Мамочка! Что это за отвратительное место? — спросил голос совсем рядом с ней.

Мила обернулась: в двух шагах от нее с болотной кляксой на щеке сидел Яшка.

— Яшка! — воскликнула Мила. — Что случилось?

— Не знаю… — Вид у него был подавленный и испуганный. Он скользил руками по вязкой земле, пытаясь подняться.

— Где мы?

Мила оглянулась по сторонам. Из мягкой поверхности, покрытой мхом, торчали кривые коряги. Перед ними простиралась ухабистая местность с редкими деревьями, настолько искореженными, что только от одного их вида бросало в дрожь. Чуть дальше темнело что-то густое и непроглядное. Похоже, это был лес. А по другую сторону от них тянулось широкой петляющей полосой водяное пятно: черно-зеленое, мутное и странно побулькивающее — оно очень напоминало…

— Черная Падь… — Яшкин голос был полон суеверного страха.

— Кажется, так… — подтвердила Мила и почувствовала, что и ее голос звучит не очень храбро.

Она посмотрела на чернеющую стену леса, потом на воду, испаряющую желтовато-зеленое свечение, от которого воздух казался похожим на мутное, заросшее плесенью бутылочное стекло. Трудно было сказать, что вызывало больший страх.

Мила попыталась подняться. Она стала на колени, подняла одну ногу и тут же растянулась в грязи, угодив носом в островок моха.

— Мила, я тебе сейчас помогу! — крикнул Яшка и потянулся к ней.

И тотчас растянулся в точности, как Мила, крякнув при этом, как очень крупная по размерам утка.

Мила все-таки встала и вытерла рукавом испачканный нос.

— Как это получилось? — спросил Яшка.

— Да, действительно? — Мила бросила на него хмурый взгляд.

Для нее это уже, кажется, не было секретом. Последнее, что она видела, перед тем как оказаться здесь, — это волшебная палочка Яшки Бермана. Он произнес заклинание, которое должно было сотворить на ее голове какой-нибудь новый головной убор. Только и всего. Но вместо этого они оказались на болотах Черной Пади. Заклинание Яшки закинуло сюда и его, и Милу.

По страдающему лицу Яшки, который после взгляда Милы позеленел, сливаясь с окружающей средой, и потупил взор, она увидела, что он тоже догадался, как они сюда попали.

— Извини, Мила… — У Яшки был очень несчастный вид. Он виновато засопел. — Не знаю, как это у меня получается.

Миле стало его жаль. Она представила себе, как бы она себя плохо чувствовала, если бы с ней постоянно происходило что-то подобное. К тому же совсем недавно по вине Степаныча она и сама себя считала «ходячим бедствием», поэтому Яшку понимала, как никто другой.

— Что нам теперь делать? — неуверенно спросил Яшка.

— Нам нужно идти в лес, — сказала она, сама не понимая, почему так решила. У нее было очень плохое предчувствие.

— В лес?! — Глаза Яшки поползли на лоб. — Но…

Мила посмотрела на него.

— Да, — храбро сказал Яшка, стараясь держать себя в руках, — в лес.

Поддерживая друг друга, они сделали несколько шагов по направлению к лесу. Пару раз Мила провалилась по щиколотку в болото. Небо над ними темнело. Становилось сумрачно, хотя, по мнению Милы, еще должно было быть не больше четырех часов дня. Наверное здесь, на болотах, в нескольких шагах от непроходимой древесной гущи, темнело раньше.

Продвигаясь вперед, Мила сделала очередной шаг, и вдруг прямо у нее под ногами что-то взорвалось, как будто наружу вырвался огромный воздушный пузырь. Мила потеряла равновесие и упала на спину.

— Ой-ой-ой, мамочка! — раздался стонущий голос Яшки.

Мила подняла голову и увидела, что он тоже упал, но его откинуло в другую сторону, и теперь он лежал в нескольких шагах от нее.

— Здесь кругом болото! — пожаловался Яшка. — Как мы отсюда выберемся?

Миле очень хотелось, чтобы Яшка перестал так голосить. Мало того, что забросил их сюда, так теперь еще и ноет. Она уже не так сильно его жалела.

Мила снова попыталась встать на ноги. Грязь и какая-то серо-зеленая гадость налипала везде: на руки, на одежду и даже на лицо. Это же надо! Только что были в школе: рядом Ромка, Белка, уютный Думгротский парк и… нате вам — Черная Падь! Хуже не придумаешь.

— Это так ужасно! Просто чудовищно! — продолжал голосить Яшка, вторя мыслям Милы, и ее это начинало раздражать.

К тому же темнело все быстрее. Даже слишком стремительно. Мила дернулась, вставая, и почувствовала, как что-то держит ее за одежду. Она глянула вбок: край накидки зацепился за одну из коряг, похожую на торчащую из воды крючковатую лапу. Мила потянула за накидку, но та не поддавалась.

— Ми-ла! — снова подал голос Яшка, и Мила чуть не зарычала: неужели так трудно помолчать, пока она пытается подняться на ноги!

— Это чудови… — заикаясь, бормотал Яшка.

Мила с силой рванула накидку, и ткань с треском разорвалась, освобождая ее от пут деревянной лапы. Она повернулась к Яшке с готовностью все ему высказать, но выражение Яшкиного лица Милу насторожило. Он смотрел куда-то вверх, а в глазах застыл ужас.

— Чудовище… — еле слышно договорил он.

Мила повернулась назад и закричала так громко, как только могла. В ту же секунду истошно завопил и Яшка.

Прямо перед ними, закрывая полнеба, возвышалось над болотами туловище огромного монстра. Его длинная шея вытягивалась в их сторону. Открытая пасть с двумя рядами огромных зубов угрожающе раскрылась, нацелившись на случайно обнаруженную пищу. И, кажется, пищей были они, а перед ними было хорошо известное в округе Чер-Мерсское чудовище.

Мила попятилась и, поскользнувшись, плюхнулась на спину. Сзади, не переставая вскрикивать и тяжело дышать, копошился Яшка, который, видимо, пытался отползти подальше.

Жуткая тварь поднялась еще выше, и из болота вынырнул длинный хвост, покрытый блестящей чешуей. Совсем как Ригель, чудище вильнуло хвостом из стороны в сторону, сбив наповал несколько деревьев по обе стороны от себя. Чудовище приподняло голову и, раскрыв пасть еще шире, издало громоподобный звук, который пронесся над головой Милы и унесся в чащу леса.

— Яшка! Поднимайся! — крикнула Мила, увидев, что чудовище стремительно приближается к ним, рассекая болотную жижу своим громадным телом.

— Я не могу… — жалобно стонал Яшка, — я не могу встать!

Мила поднялась и на корточках поползла к Яшке. Монстр у нее за спиной клацнул зубами и в предвкушении вкусного обеда коротко прохрипел. В нескольких шагах от Яшки Мила заметила под своими руками густую черную тень и обернулась. Чудище было уже почти над ними, его длинная шея опускалась. Мила увидела жуткие желтые глаза с узкими зрачками — глаза гигантской рептилии. Голова была очень похожа на голову динозавра, а ряд громадных острых зубов делал это сходство безупречным. И эта смертоносная пасть была уже совсем близко. Мила выхватила из кармана волшебную палочку, решив, что просто так не позволит себя проглотить. Она приготовилась к самому худшему, поднимая вверх голову, но тут заметила, что длинная переливающаяся чешуей шея несется прямо на Яшку.

Зубы снова клацнули.

— А-а-а! — заорал Яшка и с удивительной для него сообразительностью вовремя перекатился в сторону. Однако жуткая тварь вовсе не собиралась отступать. Шея вытянулась, но не для отступления, а для нового броска. Пасть монстра с разрывающим уши рычанием снова приближалась к Яшке.

— Яшка! — что есть мочи крикнула Мила. — Осторожно!

Над ней зависла толстая шея монстра, буквально в шаге… Долго раздумывать было некогда. Мила подпрыгнула и ухватилась за эту шею обеими руками.

И к ее удивлению это подействовало. Чудовище издало непонятный звук и резко дернуло головой, поднимая шею в воздух. Мила чудом удержалась, цепляясь за жаберные щели с острым, как лезвие, гребешком, царапающим ее ладони.

Недовольный монстр встряхнул головой. Шея невероятно извивалась, а голова монстра пыталась схватить Милу, подступаясь с разных сторон. Но дотянуться не могла.

Мила думала только о том, чтоб не свалиться, потому что тогда она обязательно окажется в желудке мерзкого чудовища. А этого, ей совсем не хотелось.

Внезапно чудовище свирепо зарычало, и Мила почувствовала, как ее уносит куда-то в сторону. Ее руки разрывало до крови, а она отчаянно пыталась не упасть. В следующий момент ее понесло в другую сторону, и она поняла, что чудовище раскачивается, для того чтоб сбросить с себя свою ношу. Качнуло снова и снова, отчего у Милы закружилась голова. Ее руки ослабевали.

— Мила, держись! — кричал внизу Яшка.

Но она чувствовала, что ее руки начинают разжиматься. Шея хрипящего и с каждой секундой все сильнее свирепеющего монстра понеслась в сторону. Мила застонала и расцепила руки. Пролетев по воздуху, она упала наземь, больно ударившись плечом.

Чер-Мерсское чудовище, возвышаясь над ней всего в нескольких шагах, угрожающе вытянуло шею к небу, а длинный, как у ящерицы, хвост забился в ярости, повалив еще несколько мелких деревьев.

Да, как у ящерицы, подумала Мила, или еще… как у зловредного зеленого человечка.

И тут же она себя одернула, когда увидела, как шея огромной рептилии опускается и тянется прямо к ней. До чего же глупо! Какая ерунда приходит в голову в тот момент, когда ее вот-вот сожрет огромный монстр!

Мила задохнулась от ужаса, видя, как на нее надвигается раскрытая пасть, и… Ну конечно!

Мила лихорадочно завертела головой. Ей нужна ее волшебная палочка! Да где же она?! Ах, да! Она же выронила ее, когда ухватилась за шею чудовища! Что же теперь делать?!

Голова с плотоядным взглядом желтых глаз была уже близко, и тут Мила увидела ее. Всего в двух шагах лежала испачканная грязью палочка, надписью вверх, так что Мила даже смогла разглядеть последние буквы своего имени.

Ее уже коснулось мерзкое дыхание рептилии, когда Мила, совершив отчаянный рывок, ухватила палочку окровавленными руками и, развернувшись в сторону монстра, вытянула вперед руку. Громким, истерично срывающимся голосом, она воскликнула:

— Циркумфлексус хвост!!!

Она уже смотрела в источающие ярость глаза с черными прорезями вместо зрачков; они были так близко, что от страха у Милы онемело все тело. Громадные зубы, поросшие плесенью, были прямо над ней. Но тут прозвучал свистящий, как полет стрелы, звук, и покрытый блестящей чешуей хвост, описав полукруг в воздухе, оказался в пасти своего хозяина — водяного дракона. Его зубы с силой сомкнулись, и раздался оглушительный хруст.

На несколько мгновений все замерло. Потом глаза чудовища наполнились влагой, очень похожей на слезы, челюсть разжалась, и край хвоста, весь испачканный какой-то темной жидкостью, вывалился наружу.

Мила продолжала сжимать в ладони волшебную палочку, держа ее на вытянутой руке по направлению к монстру.

Но животное, судя по всему, больше нападать не собиралось. Оно попятилось, издавая стонущие жалобные звуки, и вскоре скрылось в болоте.

Мила облегченно вздохнула.

— С тобой все в порядке? — спросил рядом чей-то дрожащий голос.

Мила резко дернулась, но это был всего лишь Яшка. Она и забыла о нем.

Мила кивнула, чувствуя, что не может произнести и звука. Она спрятала палочку во внутренний карман разорванной и грязной накидки и с трудом поднялась на корточки.

В голове у нее помутилось.

— Пошли отсюда, — сказала Мила неровным голосом.

Ее вдруг охватил запоздалый страх, и кинуло в дрожь.

А Яшка смотрел на нее широко распахнутыми глазами, в которых Мила к своему удивлению читала восхищение, замешанное на ужасе.

Очень скоро они поняли, что добраться до леса будет нелегко. Перепрыгивая с кочки на кочку, они шли очень осторожно; земля под их ногами мягко пружинила. Каждый звук, будь то хруст ветки под ногами или бульканье болота за их спинами, заставлял их вздрагивать от страха. Они то и дело оборачивались назад, но чудовище не появлялось.

Чем ближе они подходили к лесу, тем тверже становилась почва, так что почти возле самого леса они ступали свободно. У входа в лес они остановились. Непроглядная мгла как будто источала что-то темное и страшное. Входить туда не хотелось. И все-таки новая встреча с чудовищем, притаившимся, но обозленным, пугала еще больше.

Мила с Яшкой переглянулись и, выставив вперед палочки, в один голос произнесли: «Свет». После чего боязливо шагнули в лес.

Они шли, пробираясь сквозь деревья. Темнело: на стволах деревьев осели черные тени, а в кронах, похожих на сплетенную гигантским пауком паутину, свет все еще боролся с темнотой. Что-то шелестело над ними в ветвях, и Мила успокаивала себя, что это, должно быть, птицы, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Яшка шел рядом.

— Здесь, наверное, нет ничего страшного, — сказал он, когда они миновали небольшой овраг, поросший сухими кустарниками. — Я не слышал, чтоб рассказывали что-то плохое о лесе. А ты?

— Нет, — коротко ответила Мила, подумав, что Яшке захотелось поговорить не в самый удачный момент. Она была уверена, что в лесу нужно вести себя тихо, хотя и не могла похвастать большим опытом лесных прогулок.

— Хотя, конечно, — громким шепотом продолжил Яшка, — если тут есть что-то страшное — совершенно необязательно, что об этом знают. Как ты думаешь?

— Наверное, — сказала Мила.

Она понимала, почему Яшке так хочется говорить. Тишина леса угнетала. Оплетала со всех сторон и навевала такой жуткий трепет, что пробуждало внутри какое-то отчаянное паническое состояние. А редкий шум на верхушках деревьев — это были только лесные звуки, они не имели ничего общего с привычным миром их звуков.

— Но, если подумать, — размышлял Яшка, — ведь о Чер-Мерсском чудовище все знают, так?

— Угу, — промычала в ответ Мила.

— Значит, будь в этом лесу что-то такое же страшное или не такое, а менее страшное, то уж кому-нибудь об этом было бы известно, да?

Мила не ответила. Если Яшка хочет себя успокаивать таким образом — это, конечно, его право. Но вот только ей он опять начинал действовать на нервы.

Они пробирались дальше, без тропинки, прямо сквозь чащу. Свет от палочек освещал им путь. Они не знали, правильно ли идут, но выбора не было.

Когда Мила уже вообразила, что Яшка решил помалкивать, опять послышался его нервный голос.

— Но, с другой стороны, — пробормотал он, — может, кто-нибудь и знал о чем-то таком, но он уже не может об этом рассказать.

Яшка шумно сглотнул, испугавшись собственных слов, а Милу передернуло, когда она поняла, на что он намекает. Ей сейчас очень хотелось, чтоб он помалкивал, потому что, пытаясь себя успокоить, он только пугал их обоих.

Яшка негромко что-то зашептал, но Мила не разобрала слов. Видимо, от страха он начал разговаривать сам с собой.

Пусть уж лучше сам с собой, решила Мила, чем вслух. И только она так подумала, как снова раздался его голос.

— Да-да… так оно обычно и бывает, — дрожащим голоском закончил свою мысль Яшка. — Так и в историях разных пишут.

Мила набрала побольше воздуха в легкие и шумно выдохнула.

— Яшка, пожалуйста, — угрожающе начала она, — я тебя очень прошу, ты не мог бы хоть немного помол…

И запнулась на полуслове, резко остановившись, так что идущий сзади Яшка, не заметив, налетел на нее с разгону.

— …чать — выдохнула Мила, с удивлением глядя перед собой.

Они стояли на краю небольшой круглой ложбины, утопающей в опавшей осенней листве. В самой глубине, как будто на дне лесного омута, росло одинокое дерево. Таких деревьев Мила никогда прежде не видела — с припорошенной сероватым инеем корой и серебристой листвой, пронизанной прозрачными жилами. У неестественно тонких корней дерева, поднимающихся над поверхностью земли, лежал черный камень — как будто памятник на чьей-то могиле. Высокий и остроконечный — он очень напоминал нераскрытый бутон цветка.

— Что это за место? — шепотом спросил Яшка за спиной у Милы.

— Не знаю… — Мила начала спускаться в ложбину. — Надо посмотреть.

Ей хотелось подойти поближе к чудесному дереву и рассмотреть его.

— Может, не стоит? — нерешительно спросил Яшка.

Мила его не слушала — она осторожно шла вниз. Ей казалось, что в этом месте есть что-то необычное, и еще почему-то было такое ощущение, что здесь уже давно не ступала нога человека — все вокруг казалось первозданным и как будто отрешенным от остального мира.

Сзади закряхтел Яшка. Мила поняла, что он спускается следом за ней. Ее ноги скользили вместе с желтовато-бурыми листьями, и отчего-то ей в голову пришло сравнение с золотым морем. Она шагнула на ровное место, где склон круто изгибался в почти горизонтальную линию, и обернулась посмотреть на Яшку.

Тот, словно почувствовав ее взгляд, поднял голову. В тот же момент, неловко поставив ногу, он поскользнулся на зыбком ковре склона, и с криком кубарем полетел вниз, прямо на Милу. Она еле успела отскочить, когда Яшка плюхнулся наземь в двух шагах от нее.

Мила бросилась к нему.

— Яшка! С тобой все в порядке?

Яшка засопел и поднял голову, Мила помогла ему немного приподняться. Он встал на правую ногу и тут же страдальчески застонал.

— Кажется, я сломал ногу, — пожаловался он.

Мила в отчаянии посмотрела на Яшкину ногу. До чего же это было некстати. Как же они теперь выберутся!? Мила вполне понимала, что не сможет тащить Яшку на себе: он ведь тяжелее ее, хоть и меньше ростом.

— Ты точно не можешь стать на нее? — спросила она Яшку.

— Я попробую, — сказал он и, вдохнув побольше воздуха, сделал еще одну попытку подняться, но тут же сморщился и глухо пискнул, даже не открывая рта. Он виновато посмотрел на Милу и пробормотал: — Может быть, если я немножко посижу — боль пройдет, и я смогу идти?

Мила глубоко вздохнула и опустилась на листву рядом с Яшкой. Она и сама тяжело дышала, успев запыхаться, пока помогала Яшке подняться, да и схватка с Чер-Мерсским чудовищем не пошла ей на пользу.

— Скоро совсем стемнеет, — тихо сказала она, и Яшка опять вздохнул.

Взгляд Милы прошелся по ложбине и снова остановился на камне.

Раз уж все равно ждать, то почему она не может по крайней мере рассмотреть этот камень и дерево поближе?

Мила встала и направилась к центру ложбины.

— Ты куда? — беспокойно бросил ей вслед Яшка.

— Я просто посмотрю, — не оборачиваясь, ответила она, приближаясь к дереву.

Вблизи камень казался еще больше. Он не был однородно черным, как показалось сначала. В поверхность как будто были врезаны тонким пером сизовато-белые прожилки, растекающиеся струйками в разные стороны.

Мила опустилась на корточки, протянула руку к камню, и серебристая листва на дереве беспокойно шевельнулась, словно от сквозняка. Странное было чувство: как будто камень сам просил, чтоб она коснулась его. Ее пальцы уже почти дотронулись до шероховатой поверхности, и в голове пронеслось, что сейчас она откроет какую-то тайну…

— Я бы не стал этого делать, — произнес где-то вверху предостерегающий голос.

Мила одернула руку и обернулась к Яшке. Но голос принадлежал не ему. Кто-то еще был в ложбине!

Яшка тоже испуганно озирался по сторонам. Мила поднялась на ноги, усиленно вглядываясь в деревья на краю крутого склона.

— Кто здесь? — чуть дрогнувшим голосом спросила она.

И в этот момент она увидела…

На вершине склона из-за дерева появилось странное существо. Очень странное существо. Четыре ноги и темно-серое, отливающее легкой синевой тело, и еще — большие лопатообразные рога на голове, указывали на то, что перед Милой и Яшкой лось — житель этого леса. Но рога были прозрачными, как будто налитыми светом раннего вечернего неба, а голова и туловище принадлежали человеку…

Нет, не человеку — призраку.

Из живого лосиного тела, плавно перетекая голубоватым эфиром, вырастало туловище, руки и голова с рогами самого настоящего привидения.

Яшка, перебирая руками и ногами листву, попятился назад, совершенно забыв о своей больной ноге, а Мила не могла шевелиться, чувствуя, что ее ноги приросли к земле.

— Это всего лишь я, — ответил на ее вопрос призрак-лось.

Изящно, даже чересчур для такого большого животного, вернее, наполовину животного, он спустился по крутому склону. Остановившись на некотором расстоянии от Милы и Яшки, призрак-лось чуть склонил голову в приветственном жесте, плавно качнув прозрачными рогами. Возвратившись в вертикальное положение, он кивнул в сторону камня.

— На вашем месте я бы не стал прикасаться к этому древнему камню, — сказал он и задумчиво наклонил голову, увлекая вбок рога. — Собственно, я не делаю этого и на своем.

Мила даже не глянула в сторону камня. Она уже забыла о нем и с замирающим сердцем рассматривала, стоящее перед ней существо.

— А вы… кто? — спросила она.

Лосиные ноги сделали шаг вперед. Мила хотела ступить назад, но ее ноги все еще не хотели отклеиваться от земли.

— Конечно, — согласился призрак-лось, — я должен представиться. Простите, я забыл.

Он отвесил очередной поклон, еще сильнее качнув рогами-лопатками.

— Рогатый Буль, — представился он, выпрямляясь, и следом пояснил: — Мое имя.

Мила сглотнула, краем уха уловив беспокойное шуршание с той стороны, где сидел на земле Яшка, и тоже представилась:

— Мила. Мила Рудик, — и к своему удивлению быстро спросила: — А почему нельзя трогать камень?

Глаза призрака как будто чуточку потемнели. Или Миле это лишь показалось?

— Врата в сон ушедших должны оставаться неприкасаемыми. Они не для живых. Только тот, кому предначертано, может коснуться этого камня, — ответил Рогатый Буль. — Тот, чья судьба связана с ним бесконечными нитями, сплетающими воедино прошлое и будущее, — он внимательно посмотрел на Милу и покачал прозрачной головой. — Но это не твоя судьба.

— Откуда вы знаете? — спросила Мила.

В этот раз ей не показалось — глаза Рогатого Буля стали светлее, и он улыбнулся.

— Если сотни лет живешь между тем миром и этим, — с многозначительной интонацией в голосе произнес он, — поневоле много знаешь.

Призрак-лось обернулся в сторону Яшки, застывшего на траве от страха, и сказал:

— Насколько я могу судить: вы заблудились в этом лесу. Это верно?

Мила молча кивнула, и Рогатый Буль повернулся к ней, реагируя на этот жест. Взгляд его прозрачных глаз прошелся по ее фигуре и остановился на плаще с вышивкой льва-меченосца.

— Львиный зев? — в глазах призрака отразилось что-то вроде полувопроса. Словно он вовсе и не хотел спрашивать.

— Вы знаете о Львином зеве? — удивилась Мила. Ей почему-то не приходило в голову, что лесной призрак может быть осведомлен о том, что существует за пределами леса.

— Разумеется, — ответил Рогатый Буль и сделал жест рукой, поднося ее к своему правому плечу.

Мила проследила взглядом за его рукой и заметила, что на призрачное тело было надето сверху что-то вроде плаща. А на груди, прямо над ладонью, можно было различить нашивку Привычная бело-зеленая расцветка отсутствовала: плащ и нашивка, как и все тело призрака, были прозрачно-голубыми. Но сомнений не было — на груди Рогатого Буля гарцевал Играющий единорог.

Мила подняла глаза на украшенную рогами голову.

— Вы жили в Белом роге? — Она была так этим удивлена, что даже не осознала, хотя и почувствовала, что ее ноги уже не прилипают к земле.

Рогатый Буль спокойно провел рукой по бесплотной груди.

— Да, — ответил он. — Но это было очень давно.

Он выпрямился.

— А теперь я должен помочь вам найти дорогу домой. Ночь уже стоит над лесом.

Мила кивнула, но вдруг вспомнила.

— Яшка! — воскликнула она, обращаясь к Рогатому Булю. — Мой друг. Он сломал ногу и не сможет идти!

Рогатый Буль сошел с места и направился прямо к Яшке, у которого при виде приближающегося привидения глаза поползли на лоб.

— Он поедет верхом, — сказал Рогатый Буль, — на моей спине.

— Нет, нет! — поспешно воскликнул Яшка. — Я сам. Я пойду. Зачем на спине?

Он попытался подняться на ноги, но тут же застонал еще громче прежнего. Видимо, за это время его нога еще больше опухла.

— Яшка, так будет лучше, — сказала Мила.

— Может быть, твой друг хочет переночевать в лесу? — спросил Рогатый Буль, обращаясь к Миле, но глядя на Яшку. — Продуктов у нас здесь не хватает. Что касается меня — то призраки вообще обходятся без ужина. Но за тех обитателей леса, которые в отличие от меня не обделены полноценным телом, не поручусь. Так как?

После этих слов Яшка решил не спорить. С горем пополам он забрался на спину к Рогатому Булю. Устраиваясь поудобнее, он протянул вперед руки, и в этот момент Мила поняла, что он собирается сделать — для удобства ухватиться за плечи Буля. Она не успела даже рта открыть, чтобы предупредить, как он это и сделал. Но, так как хвататься там было абсолютно не за что, руки Яшки потонули в голубовато-сизом эфире, а за руками последовало все Яшкино тело. Искупавшись в теле призрака, Яшка с громким звуком эффектно приземлился на землю.

Мила застыла от неожиданности, а Рогатый Буль издал какой-то звук, судя по всему — недовольства.

Приподнявшись, Яшка, мотая головой из стороны в сторону, пробормотал:

— Я что, прошел сквозь призрака?

И тут же хлопнулся в обморок.

— Я бы сказал — перелетел, — философски заметил Буль. — Что ж, все равно его на себе тащить. Помоги мне взвалить его на спину.

Когда Мила взгромоздила Яшкино бессознательное тело на спину Рогатому Булю, они двинулись в путь.

— Как вы здесь оказались? — спросил Рогатый Буль, когда они шли сквозь лес.

— Это случайно вышло, — ответила Мила.

— Ничто не происходит случайно, — возразил лось-призрак. — Или, говоря иными словами, любая случайность имеет свою причину.

Миле показалось, что в голосе Рогатого Буля прозвучала грусть.

— Однажды и со мной произошел один случай, — сказал он, задумчиво наклонив украшенную рогами голову и глядя отстраненным взглядом куда-то сквозь стену чернеющих в сумерках деревьев.

История, которую рассказал Рогатый Буль

Много-много лет назад, как и сейчас, было известно, что места вокруг Троллинбурга полны тайн и самых неожиданных опасностей. Но я любил бродить в этих местах. Я считал, что любые опасности мне нипочем. И у меня были на то причины. Замечу без ложной скромности, что когда-то я был очень даже неплохим чародеем, а при желании всегда мог обернуться лосем. Одним словом, я позволил себе уйти очень далеко. Слишком далеко. И, видимо, случайно оказался там, куда любому смертному лучше никогда не попадать.

Это было озеро. Странное озеро. Слишком тихое. В тот момент мне нужно было отряхнуть с себя оцепенение и бежать от этого проклятого места со всех ног, но… Я уже не владел собой. Наверное, подействовали какие-то чары. Меня как будто кто-то заставил войти в это озеро. Сначала это было неплохо: прохладная вода, тишина. Кто бы на моем месте отказался искупаться?

Но вдруг что-то произошло. Я почувствовал, что меня тянет на дно. Я начал сопротивляться, но… Было уже поздно… Озеро заглатывало меня, и в какой-то миг я понял, что оно не отпустит. Когда мое тело достигло дна, я увидел, как солнечный луч пробился сквозь воду к самому дну. В этот момент все во мне воспротивилось смерти. Распрощаться с солнцем!? — ну уж нет! В ужасе, не помня себя и мало что понимая, я обернулся лосем и в таком виде выскочил из воды.

Сначала в сильном испуге я помчался прочь от ужасного места. Я бежал не разбирая дороги, но все же вышел к краю леса. Отдышавшись, я решил, что мне здорово повезло, а теперь пришло время принять человеческий облик и вернуться домой. Но внезапно обнаружил, что, приняв вид человека, я стал… призраком.

— С того дня я не покидаю этот лес, — с тоской в голосе сказал Рогатый Буль. — То озеро, в котором я искупался, оказалось заколдованным. Как человек я утонул, и тело мое осталось на дне того озера, а в теле лося я живу уже очень много лет. Конечно, если бы я утонул в обычном водоеме, то вне всяких сомнений утонул бы весь — целиком. Но заколдованное озеро каким-то образом разделило меня на два существа. Теперь я не могу идти дальше, туда, куда уходят все после смерти, и вынужден жить в этом полумире некой полужизнью. Одно только является предметом моей гордости: ни один лось, кроме меня, не жил так долго. Это, конечно, достижение. А я, судя по всему, вынужден быть единственным бессмертным лосем в целом мире, пока не найду свое тело. Чем я и занимаюсь последние несколько сотен лет. Я знаю все озера в округе, и некоторые из них, кроме меня, не может видеть никто другой — они хранят много разных тайн. Но то озеро, которое мне нужно, словно прячется от меня в этом лесу.

Пока Рогатый Буль говорил, Мила слушала его так увлеченно, что даже не заметила, как они вышли на опушку леса. В темноте можно было разглядеть небольшую деревню, до которой от опушки было рукой подать.

— Где мы? — вслух удивилась Мила.

— Это Плутиха, — ответил Рогатый Буль. — Дальше я идти не могу. Но ты не беспокойся — здесь вас найдут.

Призрак-лось посмотрел на Милу долгим взглядом прозрачных глаз и добавил:

— Запомни это место, Мила Рудик. Если когда-нибудь я тебе понадоблюсь — приди сюда. Я буду знать, что ты ищешь меня.

Он согнул лосиные ноги и коснулся коленями земли. Яшкино тело плавно сползло к ногам Милы.

— До свидания, Мила Рудик.

Рогатый Буль поклонился на прощание, задевая прозрачными рогами ветви деревьев, и, повернувшись, скрылся в лесу.

Мила отвела взгляд от леса и заметила на краю деревни небольшую карету, от которой отделились две темные фигуры. Когда они подошли ближе, Мила узнала Альбину и Ориона.

* * *

— Расскажете все, когда доберемся до Львиного зева, — ледяным тоном сказала Альбина, когда они подошли к экипажу; следом за ними шел Орион, неся на руках Яшку Бермана. — А сейчас быстро забирайтесь в карету!

Мила не заставила просить себя дважды и юркнула в карету так быстро, как только смогла. Альбина села напротив нее. Рядом она устроила Яшку, который все еще был без сознания.

Карета тронулась. Мила знала, что они проезжали мимо Плутихи — деревни волшебников, но в темноте она смогла рассмотреть только очертания невысоких домов на фоне ночного неба и тускло-желтые квадраты окон. Потом картина сменилась, и, кроме деревьев, девочка ничего больше не видела. У Милы уже слипались глаза, когда они наконец въехали в город.

Орион остановил карету возле ворот Львиного зева. Вытащив из кареты Яшку, старик взвалил его на плечо, как мешок картошки, и первым зашел во двор Львиного зева.

Шагая вслед за Альбиной по вымощенной брусчаткой тропинке к главному входу, на тамбуре которого возлежал могучий царь зверей, Мила подумала, что сегодня она наконец-то разгадала секрет Хранителя меченосцев, широко распахнувшего свою пасть. Он зевал. Потому что ему очень хотелось спать. Сейчас Мила понимала его, как никто: она зевала буквально на каждом шагу, рискуя вывихнуть себе челюсть, но ничего не могла с этим поделать.

Орион занес Яшку в пустую гостиную и сгрузил в кресло. Мила слышала, как Альбина попросила его послать за знахаркой. Когда Орион ушел, Альбина повернулась к Миле и с многозначительной неторопливостью сняла с рук перчатки.

— Ну-с! Выкладывайте, госпожа Рудик. И вам же будет лучше, если вы ни единой детали не упустите из последних событий, в которые вы изволили сегодня угодить.

Мила рассказала все, как было, очень стараясь ничего не упустить, хотя это и представляло некоторую сложность: веки у нее словно потяжелели раза в три, в связи с чем очень трудно было держать глаза открытыми, а произошедшего было так много, что вспомнить все оказалось не таким уж легким делом. Когда Мила закончила свой рассказ, профессор казалась очень озадаченной. Какое-то время она молчала, а потом сказала:

— У меня будет к вам просьба, госпожа Рудик. Я, конечно, понимаю: просить вас никому не рассказывать о том, что с вами сегодня произошло, не совсем разумно. Если вы промолчите, ваши друзья вряд ли вас поймут. — Она посмотрела на Милу пристальным взглядом. — Но тем не менее я попрошу вас ограничиться только теми, кому вы абсолютно доверяете. Вряд ли вашему товарищу пойдет на пользу, если вся школа будет знать о побочных явлениях его способностей.

Мила поняла, что Альбина имеет в виду Яшку, и молча кивнула в знак согласия.

— Хорошо, — сказала Альбина. — А теперь ступайте в комнату. Вам необходимо выспаться.

Глава 7

Проделки «Синей Бороды»

Утром Мила проснулась с таким чувством, как будто ее били во сне. Она открыла один глаз. Сквозь застилающую пелену она увидела, как суетятся ее соседки по комнате. Их размытые фигуры перемещались в пространстве, готовясь к очередному учебному дню.

Мила вставать не хотела. Она мечтала, чтоб ее присутствие в спальне чудесным образом осталось незамеченным.

— Мила, вставай! — раздался у нее над головой настойчивый голос Белки. — Уже был звонок к завтраку.

У Милы вырвался разочарованный вздох. Не получилось. Ее заметили. Мила открыла второй глаз.

На стуле, возле кровати, Мила увидела свою школьную одежду, которая за ночь преобразилась: от грязи с болот не осталось и следа. Почистив зубы, Мила обнаружила, что в комнате никого нет: все ушли завтракать. Она быстро переоделась, бросив как попало пижаму на стул, и вышла из спальни.

Между Ромкой и Белкой было свободное место.

— Садись, — пригласил Ромка. — Для тебя забил.

Позавтракала она с большой охотой. Оказалось, что сонливость не мешает хорошему аппетиту. За завтраком ничего не обсуждали, хотя Мила прямо-таки мочками ушей ощущала, что по крайней мере Ромку так и подмывает расспросить ее обо всех подробностях вчерашнего исчезновения.

Яшка молча ел кукурузные хлопья, запивая молоком. Он сидел, не поднимая глаз от тарелки, и с аппетитом у него, судя по его виду, дело обстояло намного хуже, чем у Милы. Да и вообще выглядел он неважно. Миле стоило большого труда вытянуть из него, что его нога пребывает в полном порядке, потому что, как оказалось, это был вовсе не перелом, а просто сильный вывих, который госпожа Мамми, целительница из Дома Знахарей, вылечила ему в два счета, после чего с легкостью привела в чувство. Однако Мила сделала вывод, что страдает у Яшки не нога, а совесть, и предпочла оставить его в покое, тем более, что судя по его нежеланию вразумительно отвечать он именно этого и хотел.

В Думгроте, возле стендов с расписаниями как всегда толпился народ. Белка по обыкновению нырнула в список уроков для первокурсников-меченосцев. Пару раз сонную Милу грубо отодвигали от стенда старшеклассники, но она даже не смогла заставить себя открыть рот, чтобы возмутиться.

— Первым уроком должны были быть магические инструменты, — с тенью разочарования на лице объявила Белка. — Заменили тайнописью.

Мила пожала плечами: ничего удивительного, Лирохвост, наверное, вовсю готовится к предстоящему концерту.

— Эй, посмотрите-ка! — сказал Ромка, дергая Милу за рукав и возвращая к стенду.

— На что смотреть? — блуждая взглядом по прикрепленным к доске листам, спросила она.

Ромка помахал рукой у нее перед глазами.

— Глаза протри. Или проснись для разнообразия, — он протянул руку вверх и постучал указательным пальцем по одному из объявлений. — Сюда смотри. Читай, что написано.

Судя по заголовку, Ромку заинтересовало объявление о пропаже. Мила с неохотой прочитала:

«Утеряна волшебная палочка.

Цвет — черный. Древесина — мореный дуб. Длина — 13 дюймов. Владелец — Нил Лютов.

Нашедших волшебную палочку просим вернуть ее владельцу или декану факультета Золотой глаз — профессору Амальгаме Мендель».

— Так ему и надо! — категорично заявила Белка.

— Ничего себе — тринадцать дюймов! — воскликнул Ромка. — Ну и длина! Такой и без заклинаний можно кого-нибудь покалечить! Глаз выколоть, к примеру. Невзначай.

— Слушайте… — простонала Мила. — Да ну его! Пошли в класс, а?

Она мечтала растянуться на стуле и сделать стеклянные глаза, изображая из себя внимание. На уроках профессора Чёрка это можно было себе позволить. Ей еще предстояло рассказать о своих приключениях друзьям, а для этого нужно было набраться сил.

Когда закончилась пара, на большой перемене, Мила, Ромка и Белка, вместо того чтобы последовать за всеми в парк, нашли укромное место на площадке второго этажа, возле окна. Ромка ухватился руками за подоконник, ловко подпрыгнул и сел, устроившись поудобнее. Мила последовала его примеру, а Белка осталась стоять.

— Ты бы хоть сумку на подоконник закинула, — предложил Ромка. — За это тебя никто не накажет.

Белка неуверенно потянула за ремешок на плече, но сумку так и не сняла.

Мила подняла глаза. Балкон третьего этажа закрывал часть неба — голубого с сизыми прожилками редких облаков. Окна выходили на заросшую деревьями малохоженую тропу Думгротского парка. В этом месте людей почти никогда не было и сейчас это было очень кстати.

— Ну! — воскликнул нетерпеливо Ромка. — Давай рассказывай, что там было вчера? Когда вы с Яшкой вернулись, видок у вас был…

— Действительно, — поддержала его Белка, — где вы были? Мы ужасно испугались, когда вы пропали. Только что были тут и вдруг… оп! и нет. Мы тут же побежали к Альбине и все ей рассказали.

Под пристальными взглядами друзей Мила начала рассказывать. Когда она закончила, выражения их лиц были совсем другими.

— Во даете! — выдохнул Ромка; челюсть у него отвисла. — А я думаю, чего это Яшка сегодня такой поникший… Ну, ты молодец, Мила. Даешь… Вот это приключение! Жаль, что меня там не было — хоть бы разок на это чудище взглянуть.

— Не советую, — качнула головой Мила. — Если бы ты знал, какая у него вонь из пасти…

— Какой ужас! — простонала Белка. — Бедный Яшка! С ним все время какие-нибудь неприятности происходят.

— Бедный Яшка!? — возмутился Ромка. — Милу из-за него чуть не слопали! Мы тут как раз об этом говорили, ты что, отлучалась на прогулку?

— Но он же не виноват! — кинулась заступаться Белка, а потом, горестно вздохнув, добавила: — До чего ж он невезучий! Ты, наверное, чувствуешь себя ужасно?

Белка сочувственно смотрела на Милу.

— Да нет, — пожала плечами Мила, — нормально. Спать только хочется все время. Закрываю глаза: мерещатся подушки и… и почему-то одни подушки только и мерещатся.

В доказательство она широко зевнула.

— Следующий урок — история магии, — сказал Ромка. — Там и поспишь. Пошли, а то опоздаем.

Спрыгнув с подоконника, Мила обернулась, чтобы взять рюкзак, и снова ее взгляд остановился на тонких серых облаках, напоминающих хлопья скомканной от сквозняка паутины. На какое-то мгновение ей показалось, что одно из облаков приняло вид водяного дракона. Она, уже было отвернувшись, снова глянула вверх, но все облака были бесформенными и ничего не напоминали.

«Ну вот, — подумала Мила, — уже мерещится и с открытыми глазами».

* * *

После истории магии Мила, Ромка и Белка отправились на обед. На первом этаже их догнал Яшка. Обходя громадное дерево в центре Дубового зала, ребята, как всегда, направились к дальнему столику у стены.

Когда они проходили мимо столов старшеклассников-меченосцев, Миле показалось, что она услышала какой-то шепот, а потом короткие смешки. Она глянула в сторону своих старших соседей по Львиному зеву и заметила, как двое из них поспешно отвернулись.

Ей это показалось странным, но она моментально решила, что к ней и ее друзьям это вряд ли имеет какое-то отношение.

Обед прошел в сонном тумане, и, когда ее тарелка опустела, Мила с трудом могла вспомнить, что же она только что ела.

До урока антропософии еще оставалось время, как и до «Часа точного попадания», поэтому Мила предложила пойти в парк. Она надеялась на свежем воздухе хоть немного избавиться от сонливости.

— Пошли, — согласился Ромка, и все молча последовали за ними.

Через задние ворота они вышли в парк Думгрота. Когда проходили мимо группы ребят возле статуи Святополка Окаянного, Мила заметила среди них темноволосую голову Тимура. Он тряхнул длинными волосами и, повернувшись, увидел Милу. Раскосые глаза азиата задержались на ней только на секунду. Потом он отвернулся.

Мила заметила, как Белка сверлит кружок четверокурсников взглядом в поисках Берти. Но Берти в этой компании не было.

Среди ребят Мила узнала Пентюха — меченосца с курса, где учился Берти. Заметив Милу, он приветственно кивнул ей головой и вдруг воскликнул:

— Эй, Рудик! Прими наши поздравления! Сногсшибательная история! Обещаю выпить за твое здоровье стаканчик «Глазуньи» в «Слепой курице»!

Мила на мгновение растерялась, но потом, стараясь не оборачиваться, пошла еще быстрее.

— О чем это они? — спросил Ромка, который в отличие от Милы шел, пятясь, как рак.

— Не знаю, — растерянно качнула головой Мила. — Но мне это не нравится…

Для нее было удивительно даже то, что Пентюх ее знает. Старшекурсники никогда не обращали внимания на младших учеников.

У статуи Тридцать Третьего Богатыря, от которой Мила вчера перенеслась вместе с Яшкой на Черную Падь, стояла другая компания — одноклассники Фреди.

— И Фреди нет… — констатировала Белка. — Может, делает Берти внушение?

Миле почему-то трудно было представить, как Фреди может «делать внушение» своему неконтролируемому младшему братцу.

Высокий блондин, которого Мила часто видела в окружении старшекурсниц-меченосцев в гостиной Львиного зева, заметив ее, хлопнул по плечу стоящего рядом сокурсника, обращая всеобщее внимание на приближающуюся Милу следующей фразой:

— Молодец, Рудик, что задала жару этому монстру! Это же надо — прикусил свой собственный хвост! Ты не пожелала ему приятного аппетита?

Вся компания одобрительно зашумела, а блондин уже поглядывал на Яшку.

— Эй, Яшка! — воскликнул он. — Что это у тебя в руке? Не волшебная палочка? Ты бы лучше отдал ее Рудик, в хорошие руки. Не ровен час, весь Троллинбург окажется на Черной Пади.

В этот раз раздался дружный смех и началось живое обсуждение.

Когда друзья отошли подальше, скрывшись за деревянной скульптурой «Морской царь», изображавшей могучего старца с длинной бородой и многочисленными щупальцами вместо ног, Яшка был багровым, как будто к его лицу приложились раскаленной сковородкой.

Мила уселась на сухой круглый ствол лежащего на земле бревна и взволнованно посмотрела на Ромку с Белкой.

— По-моему, понятно, что они говорят о вашем вчерашнем приключении, — сказал Ромка, осторожно выглядывая из-за могучей деревянной фигуры водяного.

— Каким образом они об этом узнали? — Мила была поражена. Все вдруг знают ее, да еще по фамилии. Обсуждают весь этот вчерашний кошмар с Чер-Мерсским монстром. И Яшке уже досталось. А ведь она обещала Альбине, что не будет об этом много болтать. — Я только вам рассказала, больше никому.

Ромка посмотрел на Яшку.

— А ты?

Тот вскинул глаза, в которых отразился непритворный ужас, и дико затряс головой, давая понять, что даже мысли подобной у него не было.

— Просто так спросил, — пожал плечами Ромка, продолжая выглядывать из укрытия. — По крайней мере, хорошо, что об этом, кажется, знают пока только наши.

Но уже через двадцать минут, когда они поднимались по лестнице на второй этаж, где их ждал урок антропософии, стало ясно, что Ромка ошибался. Возле балюстрады Мила увидела Платину с подружками. Старшая сестра Алюмины стояла, облокотившись о перила и делая вид, что не замечает проходящих мимо Милу, Ромку, Белку и Яшку, задушевным тоном делилась со своими подругами:

— Все это ерунда! А вот я мечтаю дружить с Яшкой Берманом. Всегда хотела посвятить свою жизнь кругосветным путешествиям. А ведь с ним даже не нужно покупать билет. Он на тебя только палочку наставит и… хлоп! — и ты в Индии. Хлоп! В Гренландии. Хлоп! Посреди Северного полюса на льдине без шапки и валенок.

Она мечтательно вздохнула и поинтересовалась дрожащим от еле сдерживаемого смеха голосом:

— Больше никто не хочет дружить с Яшкой Берманом?

Вместо ответа ее подружки звонко засмеялись, а Яшка вжал голову в плечи и зажмурил глаза, рискуя споткнуться; как будто надеялся, что, если он ничего не будет видеть, то и его, может быть, не заметят.

Альбина призвала класс к тишине, когда все расселись по местам, и начала урок. После вчерашнего возвращения в Львиный зев из Плутихи Мила боялась встретиться с ней взглядом. Но скоро заметила, что ее декан ведет себя так, как будто вчера не произошло ничего неординарного. Не одарив Милу с Яшкой ни единым взглядом, с невозмутимым видом она выводила в воздухе новое заклинание.

— Заклинание, которое относится к бытовой сфере магии, — объявила профессор.

Над головой профессора густой желтовато-коричневой массой зависло слово: «Агглютинацио».

— Запишем.

Выполнив указание, Мила подняла глаза и увидела, как раскрылись створки шкафчика за профессорским столом, и оттуда не спеша выплыл большой чугунный утюг — черный и громоздкий.

— Следим за моими действиями, — сказала профессор, когда утюг приземлился посередине ее стола.

Один взмах палочкой, и утюг медленно оторвался от стола. Поднимаясь в воздух легко, словно пушинка, перевернулся дном вверх. Все внимательно следили за взлетом чугунной посудины. Когда утюг аккуратно лег на потолок, как будто собирался его отутюжить, Альбина громко произнесла:

— Агглютинацио!

И опустив палочку, обернулась к партам.

— Только что вы видели пример приклеивающего заклинания, — пояснила Альбина.

Она не обращала ровно никакого внимания на прилипший к потолку утюг и продолжала рассказывать.

— Неодушевленный предмет будет находиться под влиянием заклятия до тех пор, пока на него не подействуют антизаклятием. Одушевленный, то есть человек или животное, пробудет в приклеенном состоянии от десяти минут до получаса, в зависимости от веса и внутренних возможностей объекта.

Профессор повернулась к столу, подняла голову вверх и снова взмахнула палочкой. Утюг оторвался от потолка и стремительно полетел вниз. Миле стало не по себе, когда она представила, что эта чугунная куча сейчас пробьет чудесный дубовый стол Альбины. Но утюг, почти коснувшись поверхности стола, вспыхнул искрами и растворился в воздухе, не долетев до цели всего несколько миллиметров.

Многие облегченно выдохнули.

Тренироваться на утюге ученикам профессор не предложила. Для этого она достала пластиковые стаканчики.

— Мне нравится мой кабинет, когда он не похож на руины, — пояснила она.

Никто не возражал.

Раздать каждому пластиковые стаканчики профессор поручила Белке. Обойдя всех по очереди, Белка дошла до стола Милы и Ромки и вручила им стаканчики. Когда она скрылась за спиной Милы, чтобы поставить стаканчики на собственный стол, который делила с Яшкой, Мила услышала щелчок раскрывающегося замка. Наверное, Яшка полез в сумку за волшебной палочкой.

Эта мысль мелькнула у Милы сама по себе сквозь оцепеневшее сонное состояние, в котором она находилась. Но когда в следующую секунду Мила услышала пронзительный визг Белки, сонливость как рукой сняло.

Мгновенно обернувшись, Мила увидела открытую Яшкину сумку посреди парты, самого Яшку, растянувшегося на проходе, и Белку, запрыгнувшую на парту соседнего ряда, где она теперь и сидела, свесив ноги. И было от чего…

Из толстой Яшкиной сумки, всегда плотно набитой книгами, выползали длинные зеленые водоросли. Они разрастались, опутывая сумку и елозя влажными стеблями по столешнице. Хваткие лапы водорослей уже цеплялись за края парты, когда Мила догадалась выскочить из-за стола и отойти подальше.

— Что случилось? — послышался голос Альбины. — Что за истерика на уро…

Она не договорила, потому что в этот момент заметила, что творится с Яшкиной сумкой.

Не долго думая, Альбина взмахнула рукой, и сумка со свистом закрылась. Длинные болотные лапы затянуло обратно. Все, кроме одной, которая, обхватив угол стола, явно не хотела убираться. Еще один хлесткий взмах руки профессора, и «лапа», описав дугу в воздухе, нырнула в сумку.

— Это ваша сумка, Берман? — спросила Альбина.

Яшка, все еще валяющийся на полу, безмолвно согласился, бешено кивая головой.

— Мне придется забрать ее, чтобы привести в порядок.

Пока Альбина отправляла Яшкину сумку в подсобное помещение своего класса, Мила помогла Яшке подняться. Его взгляд, направленный вслед своей сумке, был полон неподдельного страдания.

После урока Альбина попросила Милу остаться и задала ей довольно неожиданный вопрос.

— Скажите, госпожа Рудик, — не глядя Миле в лицо, начала Альбина. — Вы еще не рассказывали о том, что произошло вчера с вами и господином Берманом?

— Нет, — быстро ответила Мила и тут же спохватилась: — Почти нет…

Альбина, наконец, подняла на нее глаза.

— То есть госпожа Векша и господин Лапшин осведомлены, я правильно вас поняла?

Мила кивнула.

— И больше вы никому об этом не говорили? — настойчиво допытывалась Альбина.

— Нет, — твердо сказала Мила, потому что это была правда, и, предупредив следующий вопрос декана, добавила: — И они тоже никому не говорили, я уверена.

Во взгляде Альбины промелькнуло что-то похожее на удивление, но всем было известно, что Альбина не умеет удивляться в принципе, поэтому Мила приняла этот взгляд за попытку разглядеть в лице Милы доказательства того, что она не врет.

— Хорошо, идите, — кивнула Альбина, и Мила поспешно вылетела из класса.

У нее не было никаких сил задумываться над Яшкиными несчастьями и вопросами Альбины. В Львиный зев они возвращались втроем — Яшка куда-то исчез сразу после антропософии. Наверное, ушел из школы первым, чтобы избежать новой порции насмешек. Белка не сдержала обещание — видимо, это было выше ее сил — и без умолку тараторила про то, как она ждет не дождется концерта Лирохвоста. Ромка стонал от этих речей и закатывал глаза, но был совершенно бессилен что-либо сделать. Что касается Милы, то она успела забыть об этом концерте, а потому рассчитывала провести остаток дня за отдыхом, отбросив все уроки. Теперь же, после напоминания Белки, жалела, что их еще не научили растворяться в воздухе, и ей придется явиться на концерт.

Когда они добрались до Львиного зева, настроение у каждого по-своему было на пределе: Белка парила от счастья, что до концерта осталось совсем немного, Ромка, кажется, готов был ее убить, а Мила зашла в прихожую последняя, волоча ноги.

По дороге наверх, в свои комнаты, они заглянули в читальный зал, к дружному удивлению обнаружив там Фреди и Берти. Братья Векши сидели за одним столом, друг против друга. У Фреди в руках была книга, а Берти, удерживая падающую голову руками, изучал какие-то дощечки. Он почти клевал носом, а его волосы, зажатые между пальцев, выглядели так, как будто от чрезмерного усердия встали дыбом.

Когда они подошли ближе, Фреди поднял голову и посмотрел на сестру.

— У вас уже закончились уроки?

— Да, — послушно ответила Белка.

Берти покосился на нее с маниакальной тоской в глазах.

— Нам нужна «Литомагия древности» Исаака Шумерского, — сказал Фреди, окидывая взглядом полки. Он поднялся и, не глядя на брата, распорядился: — Заканчивай изучать вторую дощечку «Книги Велеса», а я пока поищу.

Он встал из-за стола и направился к одному из книжных шкафов.

Проводив его взглядом, Мила обернулась к Берти. Тот надул щеки, ненатурально выпучил глаза из орбит и тихо засвистел, выпуская изо рта воздух.

— Сегодня, — намеренно изобразив косоглазие, сказал Берти вялым голосом, — он мне не дал даже пообедать. Весь перерыв продержал в библиотеке Думгрота, а после уроков перехватил и притащил сюда. А ведь на голодный желудок я чувствую себя имбецилом…

— Фреди лучше знает, — категорично заявила Белка. — Не спорь, а учи то, что он тебе велит. Экзамены не за горами.

— Еще только осень, — напомнил Берти. — До весны — как до Марса на санках. А если так пойдет дальше, и меня будут держать на голодном пайке, то к экзаменам я не только буду чувствовать себя имбецилом — я им стану.

Мила с Ромкой негромко — так, чтоб не слышал Фреди, — рассмеялись. Теперь понятно, почему их обоих не было в парке, а Тимур проводил свой перерыв без Берти: Фреди решил взять быка за рога, пока Берти не отбился от рук окончательно. Но вид у Бертика был такой жалкий, что Мила просто не понимала, как Белка может быть к своему брату так строга.

Они поболтали с Берти еще минуты две, пока не появился Фреди, неся в руках, кроме «Литомагии», еще несколько книг, от вида которых Берти театрально схватился за сердце, а Мила, Ромка и Белка поспешно ретировались.

До концерта еще оставалось время, и Мила рассчитывала устроить себе экспромтом сонный час. Но Белка, не выпуская из рук зеркало и расческу, сновала туда-сюда по комнате, не уставая собирать волосы в хвосты то ближе к макушке, то ближе к ушам и изливать на Милу терзания по поводу того, как же ей все-таки лучше. В конце концов Мила, которой не удалось закрыть глаза ни на секунду, была солидарна с Ромкой в желании убить Белку.

* * *

Здание театра представляло собой высокое освещенное фонарями круглое строение с изображенными на фронтоне кентаврами, минотаврами — существами с головами быков, крылатыми феями, держащими в руках золотые волшебные палочки, и другими волшебными созданиями. Оно находилось на стыке двух узких улочек со старыми, низкими и плохо освещенными домами, как будто выныривая из сумерек окружающего города грозным и мрачноватым величием.

В фойе театра было много людей и не только студентов. Когда Мила, Ромка и Белка доставали свои билеты, мимо них прошла высокая дама в ярко-розовой накидке с гранатового цвета мехом вместо воротника. На голове у нее была точно такого же розового цвета шляпа с узкими полями и громадным бантом. Рядом с ней, по обе стороны, шли молодые юноши. Одному было лет шестнадцать, другой казался младше. Этих ребят Мила видела в Думгроте. Если она не ошибалась — они учились в Золотом глазе.

— Надо же, — завистливо сказала Белка, провожая их взглядом, — всей семьей ходят.

Белке, наверное, очень хотелось прийти с мамой и старшими братьями, но Мила знала, что Белкина мама работает почти без выходных и даже речи быть не может, чтоб она приехала на концерт. Мила вспомнила о Берти, изнуренном учебой, и ей стало интересно, что бы он сейчас предпочел, если бы ему предложили выбор: вечер с Фреди в читальном зале или поход в театр? И то и другое он, судя по всему, считал пустой тратой времени.

Мила же с большим удовольствием сейчас бухнулась бы в постель, тем более что их спальня на сегодняшний вечер была на редкость заманчивым убежищем, потому как никого из обитателей там не было. Алюмина и Анжела с Кристиной ни за что в жизни не могли бы пропустить концерт, даже если это концерт Лирохвоста. Что же касается Ромки, у него было на лице написано, что он горит желанием быть сейчас где угодно, хоть на темной стороне луны, но только не здесь. Оба они, и Мила, и Ромка, пришли сюда исключительно из-за Белки.

Среди прохожих мелькнуло знакомое лицо профессора Чёрка, которого держала под руку престарелая — значительно старше Чёрка — дама, кудрявостью седых волос и миниатюрными очками, опасно повисшими на кончике картофельного носа, напоминающая самого профессора.

Профессор вежливо им кивнул, когда проходил мимо, а из-за его спины показалась неуклюжая фигура Яшки Бермана.

— Яшка! — воскликнул Ромка. — Ты-то чего здесь? Не знал, что ты любишь музыку.

Яшка с озабоченным видом закивал.

— Ты вроде и билет не собирался покупать… — сказала Мила.

Совершенно несчастный Яшка тягостно вздохнул. Он нервно покосился по сторонам.

— Я и не хотел идти, — поделился он. — А тем более после сегодняшнего. Вы же понимаете…

Мила прекрасно понимала, что Яшке сейчас больше всего хочется где-нибудь спрятаться — в какой-нибудь угол потемнее. Если даже у Милы было такое желание, то у Яшки должно быть и подавно. И поэтому тем более странно было увидеть его здесь.

— Но зачем же ты пришел? — спросила Мила, начав замечать, что на них уже поглядывают, шепчутся и посмеиваются. Благодаря Яшке они привлекали к себе внимание. Он уже хотел ответить, но она жестом остановила его: — Э-э-э… Так. Пошли в ложу. По дороге расскажешь.

Если бы не Белка, то в поисках своей ложи ребята наверняка заблудились бы в узких и сумрачных коридорах. Но у Белки был удивительный нюх на все, что касалось Лирохвоста, поэтому ложу они все-таки нашли.

Открыв двери, они зашли внутрь и какое-то время так и стояли, с интересом рассматривая театр изнутри. Во-первых, как сразу заметила Мила, сцены просто не было. Ложи шли по кругу, не прерывая его, в три яруса, не считая бенуара. Они были расположены по наклонной, расходясь вширь кверху так, что Мила с друзьями, оказавшись в ложе на третьем, верхнем ярусе, могли видеть головы всех, сидящих ниже. Внизу, там, где должен был находиться партер, почему-то стояла дирижерская платформа, вокруг которой по-свойски расположились музыкальные инструменты.

— Что там внизу? — спросил Ромка.

— Рояль, скрипки, виолончели, контрабасы, арфы, флейты и литавры, — начала перечислять Белка, устраиваясь на стуле. — Это называется симфонический оркестр.

— А ты откуда знаешь? — под впечатлением спросил Ромка.

— Так ведь для этого и придуманы программки, — очень довольная тем, что хоть раз удалось посадить Ромку в калошу, ответила Белка, размахивая программкой у него перед носом.

Пустых лож не было, и Мила сделала вывод, что Лирохвост популярней, чем они с Ромкой полагали.

Пока Мила с интересом раздумывала, где же состоится спектакль, коль скоро отсутствует сцена, все расселись по местам, и Яшка с тяжелым стонущим вздохом начал рассказывать.

— Так вот… — со страданием в интонации произнес он. — Я, значит, собирался сегодня немножко почитать что-нибудь по истории магии. Когда закончился последний урок, хотел быстрее выйти из Думгрота, но, как это не кошмарно… — Он покосился на Белку. — Я имею в виду… не очень кстати в коридоре встретил профессора Лирохвоста.

Ромка громко усмехнулся, уже, видимо, сообразив, о чем Яшка поведает дальше. Но Мила с Белкой этого не знали, и им было интересно.

— Ну!

— Ну… — последовал тяжелый вздох. — Он сказал, что очень сочувствует моему не… Как это он сказал? — Яшка сильно наморщил лоб. — Неоднозначному, что ли?

— Дальше!

— Ну, в общем, сочувствует моему неоднозначному положению… — очередной вздох. — …И вручил мне билет на свой концерт.

Ромка издал короткий, но нарочито громкий смешок, прозвучавший как едкое «хо-хо!».

— Профессор Лирохвост сказал, что мне, чтобы не пасть духом, обязательно нужно приобщиться к миру истинных трагедий, дабы понять всю глубину… э-э-э… чего-то там и осознать тонкую связь между роковыми ошибками, страданием и познанием.

Яшка выдохнул, но в этот раз облегченно. Он явно очень старался правильно воспроизвести проникновенную речь профессора Лирохвоста.

— А потом добавил, что я обязательно должен прийти, потому что он на этом настаивает, — закончил Яшка.

— Да уж, ничего не скажешь — тонкое восприятие действительности, — неодобрительно качнул головой Ромка, сильно нахмурившись.

Мила тоже нахмурилась, но совсем по другому поводу.

— Ничего не понимаю! — сказала она. — Откуда вся школа об этом знает? Вот почему Альбина меня расспрашивала! Теперь она, наверное, думает, что у меня язык как помело!

— Тс-с, тихо! — шикнула Белка, и, глянув вниз, Мила увидела, что возле партитуры появился Лирохвост, который вместо дирижерской держал в руках свою обычную волшебную палочку.

Ромка съехал на стуле, готовясь, скорее, заснуть, чем слушать музыку.

Все в ложах притихли, и зазвучало вступление. Мила посмотрела вниз: инструменты играли сами по себе, а Лирохвост производил в воздухе легкие мечтательные движения. Точно так же играла и музыка: как будто где-нибудь в деревенской тиши все живое пробуждалось после ночного безмолвия.

Ромка, что-то вспомнив, наклонился к Яшке.

— А что с твоей сумкой? — спросил он шепотом.

Яшка вздохнул тяжелее обычного.

— Альбина оставила пока у себя, — тоже шепотом ответил он, — чтобы снять порчу. Но она сказала, что учебники все равно будут испорчены. А там были новые книги. Особенно жаль «Историю веселых домовых» и «Все о чудовищах Таврики». Очень дорогие книги — папа с мамой целый год деньги копили, чтоб мне их купить.

— Узнать бы, кто это сделал… — скрипя зубами, сказал Ромка, а потом вдруг усмехнулся и добавил: — Хотя, по-моему, ты и так достаточно знаешь о чудовищах Таврики.

— Портить такие дорогие книги — это просто подлость, — холодно сказала Белка. Мила знала, что ее маме приходится тяжело одной с тремя детьми; а приводить в негодность дорогие вещи, на которые так долго копились средства, — для Белки было самым настоящим варварством.

Но в следующий момент все они напрочь забыли и про книги, и про все остальное, потому что в воздухе просто из ниоткуда появились призраки. Сначала на середину театра вылетел призрак-мужчина, в старинном костюме, со шпагой на бедре, связкой ключей в руках и длинной, до пояса, синей бородой. Впрочем, цвет как раз не очень удивлял, потому что призрак был абсолютно синий.

— Вот это да! — выдохнул Ромка, забыв, что собирался вздремнуть. — Вы видали, в этом театре актеры — призраки.

Следом за Синей Бородой появилась призрак-невеста в свадебном платье. Она торжественно плыла на высоте второго яруса прямо над головой Лирохвоста, протягивая руку в перчатке своему жениху. Музыка зазвучала празднично и возвышенно, а на головы новобрачных посыпались призрачные цветы.

Потом призраки исчезли и вновь появились уже в других одеждах. Музыка осторожно притаилась и заиграла совсем тихо, еле-еле слышно, когда маркиз Синяя Борода вручал своей молодой жене связку ключей, которую почему-то не выпускал из рук даже во время свадьбы.

Грозный муж уехал, а молодая жена бродила туда-сюда между вторым и третьим ярусом, и то и дело из воздуха выплывали прозрачные, как желе, двери от белого до темно-серого цвета, включая все оттенки голубого. Пока она так бродила, в воздухе разливались волшебные звуки арф, по-видимому, не усыпляющих, потому что все в театре продолжали бодрствовать. Мила нарочно посмотрела вокруг, чтобы проверить, и в этот момент что-то тихо и коротко скрипнуло, а потом их ложа поехала куда-то влево.

— Что это? — спросила испуганно Белка.

— Кажется, это такой спецэффект, — ответил Ромка, кивая куда-то вниз.

Мила осмотрелась вокруг и поняла, в чем было дело. В то время как весь третий ярус, как на шарнирах, поехал по кругу влево, второй ярус двигался по кругу вправо, а первый, как и третий, кружился в левую сторону.

Сделав неполный оборот, третий ярус остановился как раз в тот момент, когда молодая хозяйка владений Синей Бороды открывала запретную дверь, а литавры внизу угрожающе постукивали, как стучат нежданные гости — предупредительно и издевательски вежливо.

И тут, в самый неподходящий момент, нагрянул маркиз Синяя Борода. Он занес руку с кинжалом над своей супругой и… Мила услышала знакомый голос Алюмины.

Противный надменный голосок прямо под их ложей кичливо звенел, и Мила невольно посмотрела вниз.

— У нас на факультете тоже есть свои клоуны, — говорила она двум мальчикам, которых Мила уже видела в фойе вместе с дамой в розовой накидке. Она и сейчас сидела рядом с ними, а по другую сторону от нее Мила увидела Амальгаму Мендель.

— Взять хотя бы Бермана, — продолжала Алюмина. — Он просто позорит наш факультет, а я и так не очень рада, что меня распределили в Львиный зев. Не умеет сказать простое заклинание, а туда же — палочкой машет. Слышали, что сегодня произошло с его сумкой?

— Это о водорослях что ли? — спросил один из парней.

— Именно, — подтвердила Алюмина, и гордо добавила: — Моя работа. А этот недотепа с перепугу развалился посреди прохода. Вот умора была!

Мила подняла голову, чтобы посмотреть на Яшку, в глубине души надеясь, что он внимательно смотрит, как Синяя Борода убивает свою жену, и ничего не слышит. Но, увидев Яшкино лицо, поняла, что он слышал каждое слово. Таким пунцовым она его еще не видела.

Ромка тоже прекрасно слышал Алюмину, и Мила заметила, что руки у него тянутся к волшебной палочке. А Алюмина явно хотела произвести впечатление на мальчиков-старшекурсников, тем более что они были из Золотого глаза — факультета ее мамочки. Но самым обидным было то, что с другой стороны возле Алюмины сидели Анжела с Кристиной, и слова подруги им тоже казались очень забавными, судя по поддакивающему хихиканью.

Снова скрипнуло, и все три яруса начали разъезжаться по кругу в обратные стороны. Музыка застыла на нервной ноте, и, когда ложа остановилась, Алюмина вместе со своими соседями оказалась как раз напротив них, на один ярус ниже. Мила хорошо видела ее самодовольную физиономию сквозь эфирные ботфорты маркиза.

Мила и Белка молча смотрели друг на друга, но ничего не говорили. Только Ромка широко раздувал ноздри от злости на Алюмину, которая в этот момент над чем-то смеялась (нетрудно было угадать, над чем).

— Она у меня еще посмеется, — с угрозой тихо пробормотал Ромка.

Твердо решив ни на что не обращать внимания, Мила сосредоточилась на призраке-женоубийце и заметила, что его борода заметно выросла и теперь почти доставала до колен.

Одна за другой от кинжала мужа-деспота погибли вторая, третья и четвертая супруги Синей Бороды, а борода его все росла и росла. Когда пятая, не удержавшись от любопытства, открыла запретную дверь и вошла в комнату, где хранились призрачные трупы, ярусы в очередной раз начали менять свое положение.

Мила впервые видела спектакль, а тем более с призраками в качестве актеров, поэтому, увлекшись, она даже забыла об Алюмине. Но когда ярусы остановились, Алюмина сама о себе напомнила.

Мила откинулась на спинку стула, не желая ни видеть, ни слышать ничего из ложи под ними, но все равно услышала:

— А эта рыжая!? Правильно мой брат говорит — приживалка и нищенка, а слишком много умничает, — Алюмина явно была в ударе. — Теперь будет ходить по школе и рассказывать, какая она героиня, как будто ей кто-то верит. Я, например, не дурочка, чтобы верить в такие сказки.

— Да и мы не очень верим, — согласился один из братьев. — Звучит чересчур неправдоподобно.

— А некоторые верят, — вставила Кристина, но по интонации Мила так и не поняла, причисляет ли она себя к этим «некоторым».

— Это, наверное, потому, — захихикала Алюмина, — что над этим можно здорово похохотать, если представить себе эту лохматую рыжую, болтающуюся на шее чудовища, как сопля.

Алюмина охотно рассмеялась своей шутке, но ее подружки и братья из Золотого глаза смеялись ничуть не слабее. Мила бы, наверное, тоже смеялась, если бы не помнила, что шея, на которой она вчера болталась, имела голову с очень острыми и громадными зубами. И ее, Милы, хватило бы ровно на один зуб, если бы не удивительное везение.

Мила краем глаза увидела, как Ромка быстрым движением вытащил из кармана волшебную палочку.

— Ну сейчас ты у меня поплачешь! — яростно прошептал он.

Ромка направил острие палочки вниз, целясь прямо в голову Алюмины.

— Что ты делаешь? — Белка в ужасе посмотрела на Ромкину палочку, потом в ложу второго яруса. Охнув, она отпрянула от перил, потянув за рукав сидящего рядом с ней Яшку. Берман неловко ударился затылком о спинку стула, и стул, накренившись, покачнулся.

Мила мельком глянула, как Яшка борется с равновесием, и тут же перевела взгляд на Ромкину палочку.

— Ромка, не надо, — отчаянно прошептала Мила, но он ее не слушал.

Мстительно сощурив глаза и испепеляя взглядом макушку Алюмининой головы, Ромка свирепо произнес:

— Ирригацио лакрима!

Вдруг хихиканье Алюмины оборвалось. Всего на одно мгновение она затихла, как будто ей рассказали что-то невероятное. А потом Мила услышала всхлипывание и тихое поскуливание.

Сидящие рядом с Алюминой Анжела и Кристина, а по другую сторону мальчики, перед которыми Алюмина только что воображала из себя невесть что, беспокойно посмотрели на нее. С каждой секундой Алюмина издавала все более громкие звуки, завывая и хрюкая одновременно. Ромка, глядя вниз, беззвучно засмеялся.

Алюмина ревела все громче, так что это заметила профессор Мендель. Она обернулась к дочери.

— Алюмина, что происходит? — недовольным голосом спросила она.

Алюмина тоже повернулась к матери, но, вместо того чтобы ответить на вопрос, еще громче заголосила. В соседних ложах начали поглядывать по сторонам, не понимая, откуда происходят все эти звуки. Алюмина же рыдала так, что у нее на лице пузырились сопли. Она махала головой и руками, пытаясь что-нибудь объяснить, но у нее ничего не получалось, и от этого она только больше впадала в панику. Ее исступленный вой то и дело переходил в отчаянное похрюкивание, когда она втягивала в себя воздух, пытаясь успокоиться.

И хотя чьи бы то ни было слезы никогда не вызывали у Милы желание рассмеяться, сейчас она еле сдерживалась. Плач Алюмины был похож на заливистый ослиный ор и визг сорвавшегося с цепи бешеного поросенка.

В этот момент позади Милы что-то с треском грохнулось. Она резко обернулась, а Ромка бросился на помощь упавшему вместе со стулом Яшке. Зная Яшку, Мила подумала, что этот стул обязательно должен был упасть. Белка всплеснула руками.

— Яшка! Почему ты упал!? Ну кто тебя просил!? — беспокойно зашептала она, пока Ромка пытался поднять Яшку на ноги.

Лицо у Яшки было сморщенное, как залежавшийся в кухонном шкафу сухофрукт. Похоже, он больно ударился. У Милы промелькнула мысль, что ему все-таки не стоило сегодня приходить на концерт.

Она отвернулась от Яшки и, поворачиваясь, услышала, как в одно мгновение оборвалась музыка, и безудержные рыдания Алюмины наполнили театр. Мила опустила глаза, и пульс у нее застучал где-то в пятках: подняв голову вверх, на нее пристально смотрела Амальгама Мендель. Прищуренные, похожие на прицел темные глаза очень напоминали глаза Лютова.

Мила глянула вокруг себя, как бы ища поддержки, но друзья суетились у нее за спиной, и профессор Мендель их не видела. Она видела только Милу и, конечно же, решила, что это она устроила Алюмине истерику. Мила хотела сказать, что не делала этого, но не смогла даже покачать головой. В сощуренном взгляде профессора Мендель очень отчетливо читалось, что эту небольшую шутку она обязательно запомнит.

Тихо скрипнуло, и лицо профессора Мендель поплыло куда-то вбок. Сначала Мила подумала, что от ужаса ей это только кажется, а потом поняла, что третий ярус принялся делать свой очередной оборот, и это она, а не те, кто внизу, уезжала в сторону. Профессор Мендель, словно гипнотизируя, следила за ней взглядом, медленно поворачивая голову. Мила тоже почему-то не могла отвести глаз, к тому же у нее было такое ощущение, что ей на шею надели металлическую удавку.

Глава 8

Находка Белки

Утро понедельника было пасмурное и холодное, но дождя не было. Меченосцы завтракали. Мила наблюдала, как Яшка заливает небольшую горку кукурузных хлопьев молоком до самого края тарелки. Он с явным удовольствием собирался приступить к еде. Мила посмотрела на свою порцию — аппетитная на вид жареная картошка совсем не грела сердце. Ей уже третий день кусок не лез в горло при одном только воспоминании о прощальном взгляде Амальгамы Мендель.

Мила посмотрела по сторонам. Алюмины за столом не было. После памятного концерта по просьбе своей мамочки она была освобождена от уроков на несколько дней и отлеживалась в кровати.

Белки тоже не было. Она сказала, что хочет подготовиться к урокам, но Мила была уверена, что Белка не может оторваться от своего клипоскопа. Это была небольшая закрытая двустворчатая ракушка со стеклянным глазком на выпуклой стороне. Заглянув в этот глазок можно было посмотреть фрагмент концерта Лирохвоста. Это напоминало видеомагнитофон, только миниатюрный, и его не нужно было никуда включать. Белка купила его на выходе из театра. Правда, поначалу у нее не хватало денег, но когда Ромка узнал, что в клипоскоп попал приличный кусок рыданий Алюмины, он с радостью добавил Белке денег. В результате Белка два дня проходила, зажмурив один глаз и трепетно прижав к другому клипоскоп. А так как единственное место, где можно было уединиться, был читальный зал, то там она и пропадала во время завтрака.

Ромка же уплетал за обе щеки покрытый золотистой корочкой куриный окорок. В отличие от Милы этого любителя жареной курятины не беспокоило ничто постороннее — вроде угрызений совести, например.

Глубоко вздохнув, Мила наколола на вилку картошку и уже собиралась отправить ее насильно в рот, как в столовую с дикими криками вбежала Белка.

— Скорее, скорее! — голосила она. — Посмотрите! Ящер Корешка полетел!

Все, кто находился в столовой, мгновенно оставили свой завтрак и рванули в читальный зал, сбивая с ног Белку, застрявшую в дверях. Мила без всякого сожаления тоже бросила свою картошку и побежала за остальными. Ей стоило большого труда пробиться в читальном зале поближе к окну. Но когда ей это все-таки удалось, она увидела такую картину: над городом, под угрожающе нависшими свинцовыми облаками, парила большая тропическая игуана, красиво расправив уже довольно большие перепончатые крылья. Почему-то она не махала крыльями, а летела ровно, как выпущенный из окна бумажный самолетик.

— Видали! — воскликнул над ухом Милы впечатлительный Мишка Мокронос. — Эта штука летит! У Корешка все-таки получилось.

Летающая ящерица с расправленными крыльями пролетела над Думгротом. Все следили за ее полетом с открытыми от удивления ртами и не могли оторвать взглядов. Но вдруг игуана начала терять высоту. Ребята видели, как она в панике стала дергать крыльями, беспомощно барахтаясь в воздухе. Но все ее попытки ни к чему не привели, и незадачливая ящерица камнем рванула вниз, прямо в гущу Думгротского парка.

В читальном зале Львиного зева какое-то время стояла полная тишина, нарушаемая только испуганным иканием Белки. Потом раздался неприятный тягучий голос.

— Рожденный ползать, — философски изрек Шипун, — летать не может.

Голос зловредного гекатонхейра привел меченосцев в чувство. С опаской косясь в его сторону, ребята стали покидать читальный зал. Никому не хотелось, чтобы Шипун разговорился. Хуже этого с утра в понедельник ничего нельзя было придумать.

Ошарашенные увиденным они по очереди возвращались в столовую.

— Профессор Корешок не имеет права! — возмущалась Белка. — Так издеваться над животным! Почему никто ему не запретит?

— Да, — согласился Яшка, отходя немного в сторону, чтобы пропустить торопливых Костю и Илария вперед, — жалко ящерку. Вот так не повезло!

Мила почувствовала, как кто-то дергает ее за руку. Она подняла голову и увидела, что Ромка давится от смеха и показывает на что-то пальцем. Она поглядела в ту сторону и сама чуть не засмеялась: в Яшкиной тарелке, окунув брюхо в молоко и свесив лапы с края тарелки, сидела Пипа Суринамская и с блаженным видом поквакивала.

— Рожденный ползать не может летать, — сквозь смех повторил слова Шипуна Ромка и добавил: — А рожденному на болотах сгодится и молоко с кукурузными хлопьями. Яшка, кажется, в твоей тарелке она чувствует себя как дома.

Яшка с неприкрытым страданием посмотрел на разлившееся вокруг тарелки молоко и горестно вздохнул. Но, несмотря на его несчастный вид, Ромка с Милой хохотали, держась за животы. И только Белка разрывалась между жалостью к Яшке и одновременно к Пипе Суринамской и взволнованно бормотала:

— Бедный Яшка, бедная Пипа…

Уже после первого урока вся школа знала о судьбе ящера профессора Корешка.

— Нашли его в парке, — рассказывал Иларий на перерыве, — головой в землю. Точно страус. Как ни странно, но он оказался живой, только крылья переломаны. Велемир сказал, что крылья придется убрать и отправить ящера в тропики, где ему и положено быть.

А на доске в холле вывесили объявление:

«Указом Научной палаты объявляется запрет на все эксперименты с обычными животными и любыми магическими существами. А также с сего дня для осуществления всяких экспериментов требуется специальное разрешение главы Научной палаты Менгира — Владыки Велемира Мудрого. Нарушение этого запрета повлечет за собой самое строжайшее наказание.

Глава Научной палаты,

Первое лицо Триумвирата —

Велемир Мудрый».

Белка просто сияла от счастья, считая, что такой запрет нужно было издать давным-давно.

— Вот если бы еще запретили заводить животных тем, кто над ними форменно измывается, — это было бы и вовсе замечательно!

Белка, конечно же, имела в виду Пипу Суринамскую, которой у Алюмины жилось совсем не сладко.

Не сладко было и Миле. По ее мнению, профессора Амальгаму Мендель она в этот день встречала в коридорах Думгрота слишком часто. Это не очень радовало. У Милы было такое ощущение, что декан Золотого глаза решила следить за каждым ее шагом. К концу дня у нее началась паранойя: ей все время казалось, что кто-то смотрит ей в спину. Пару раз она даже оборачивалась, когда выходила из Думгрота, но в этот раз Амальгаму не увидела.

К вечеру с большим трудом ей удалось себя убедить в том, что это у нее от страха, а встречи с Амальгамой — случайность, не более. Но мысль, что не все так просто, Милу не оставляла. Если кому и было в этот день хуже, чем ей, то только Яшке.

Альбина вернула Берману сумку, избавив ее от водорослей. Вечером в гостиной он жаловался Белке на то, что в его «Истории веселых домовых» испорчены две главы, а все страницы пахнут болотной тиной.

— И вдобавок ко всему, — сетовал Яшка, — стоит только открыть книгу — она начинает издавать звуки, очень похожие на… м-м-м…

— Как будто она что-то съела, но у нее не очень хорошо пошло, — ухмыляясь, договорил за него Берти, что-то обсуждающий с Тимуром в тихом уголке гостиной. — Слышали мы эти соловьиные трели. Давай, Яшка, повтори на бис.

Без особого желания Яшка послушно взял в руки книгу, неуверенно посмотрел на Берти, а потом на Белку, наверное, надеясь, что первый передумает или вторая отговорит. Но Берти только прибавил: «Валяй, не томи», а Белка со страшной силой пыталась сделать вид, что ей вовсе даже не интересно, но отговаривать при этом не пыталась. В конце концов Яшка открыл книгу, и тут же по комнате прокатился булькающий и урчащий звук, а следом прозвучала громкая отрыжка.

Яшка мучительно скривился и закрыл книгу. Мила, чтобы не засмеяться, прикусила зубами деревянную ручку своего пера, а Ромка упал головой в тетрадь с домашним заданием и, издавая отчаянные похрюкивающие звуки, принялся тихо содрогаться от смеха. Берти не поленился прокомментировать.

— Ай-ай-ай! — нахмурившись, пожурил он назидательным тоном и прищелкнул языком. — Эта книга совершенно не знакома с правилами этикета. Как смачно рыгнула, а! Приличные книги, между прочим, так себя не ведут.

Тут громче всех засмеялся Тимур, да так неистово, что чуть не сполз со своего кресла.

— Перестаньте смеяться! — с укоризной воскликнула Белка. — Это совсем не смешно! Это было подло так испортить книги!

Мила, конечно, побаивалась Амальгамы, но все равно считала, что Алюмина получила свое по полной программе. Одним словом — возмездие свершилось, и переживать по этому поводу уже не имело смысла.

— Да ладно, Белка, брось, — сквозь смех сказал Тимур. — Тоже мне, книга! Всякие небылицы про домовых! Глупые сказки!

— А я люблю разные истории, — сказал Яшка с неожиданной горячностью. — Легенды — это не просто сказки, это то, что было на самом деле. Просто все уже об этом забыли, вот и считают, что это выдумка. Но это не так. И профессор Мнемозина говорит, что загадки прошлого помогают разгадать странные вещи, которые происходят в наше время.

Тимур пренебрежительно махнул рукой в сторону Яшки с выражением лица «не морочьте мне голову». Яшка от обиды весь покрылся пятнами, а Белка тяжело задышала от возмущения, готовая кинуться ему на защиту.

— А что, может, он и прав, — неожиданно вступился за Яшку Берти и, повернувшись к Тимуру, заявил: — И вообще, ты, дружище, бочку-то не кати. А то чуть что, сразу «глупые сказки».

Берти под огорошенным взглядом своего приятеля поднялся с кресла и пересел поближе к Яшке.

— Слушай, Берман, не обращай-ка ты на них внимания, — доброжелательным тоном сказал Берти и по-приятельски похлопал Яшку по плечу. — Валяй, рассказывай о своих домовых! Какие там, говоришь, загадки помогают разгадывать…

Похоже, он готов был принести себя в жертву, чтобы хоть немного подбодрить несчастного Яшку, и выслушать целый трактат о Яшкиных любимых легендах.

Белка уставилась на брата с таким удивлением и восхищением одновременно, как будто посреди июля на морском пляже увидела самую красивую в ее жизни новогоднюю елку, обложенную шезлонгами и надувными матрасами. А Яшка с готовностью принялся рассказывать о домовых.

Мила и Ромка переглянулись, и Ромка недоверчиво пожал плечами, что означало: «Берти Векша — участливый и добросердечный? Это что-то новенькое».

* * *

На следующий день, во время обеда, Мила убедилась в том, что никакой паранойей она не страдает. В Дубовом зале Мила и ее друзья сели как обычно, заняв столик на пятерых, к которому уже успели привыкнуть. Мишка весело рассказывал какую-то забавную историю и где-то на середине этой истории, как раз тогда, когда сказочно вкусная пицца с грибами на тарелке Милы уменьшилась ровно наполовину, она почувствовала, что кто-то смотрит ей в затылок. Ощущение было настолько сильное, что Мила никак не могла не обратить на это внимание. С набитым ртом, Мила обернулась.

Профессор Мендель сидела позади них на два столика дальше. Перед ней стояла большая тарелка совершенной на вид бурды, но профессор в нее не глядела. Склонившись над своим обедом, она набирала ложкой жижу, потом выливала обратно, как будто остужая, и из-под бровей смотрела на Милу сурово и пристально.

Мила резко проглотила пиццу и тут же у нее на глазах выступили слезы, потому что содержимого оказалось многовато — оно камнем прошло в горле. Оборачиваясь к своему столу, Мила встретилась взглядом с Лютовым, который тоже сидел неподалеку. Судя по всему, он понимал лучше Милы, почему его тетушка гипнотизирует ее затылок, так как ехидно усмехнулся и с довольным видом что-то зашептал своим приятелям-златоделам.

Мила не стала рассказывать об этом эпизоде своим друзьям, но про себя подумала, что профессор Мендель не иначе как слежку за ней устроила. Может быть, она хочет проконтролировать, чтоб Мила больше не посмела обижать ее бесценную дочь Алюмину? Или у нее другие планы? Например, поймать Милу в темном коридоре, а потом сварить в кипящем котле. А что? С них станется — другую такую семейку еще поискать.

После уроков Мила и Ромка отправились в Львиный зев вдвоем, потому что Белка вдруг обнаружила, что потеряла свой клипоскоп. Предположительно это случилось, когда они в обеденный перерыв гуляли в Думгротском парке. Расстроенная чуть ли не до слез Белка не могла думать ни о чем другом и, когда Мила с Ромкой выходили из главных ворот Думгрота, она, сбивая всех на своем пути, побежала обратно.

Спустя час Мила и Ромка сидели в читальном зале, обложившись конспектами и книгами. Шипун, минут двадцать надоедавший им своим ворчанием, только что заткнулся, и ребята, свободно вздохнув, погрузились в «Основы Антропософии».

Когда Мила перелистывала вторую страницу параграфа, в читальный зал вся сияющая вошла Белка.

— Можно не спрашивать, — тихо фыркнул при виде нее Ромка, — Лирохвостик в клипоскопчике отыскался.

Мила сдержала улыбку.

— И где же он был? — спросила она у приближающейся Белки с очень заинтересованным видом.

— Глупо получилось, — весело заулыбалась Белка, облегченно вздыхая и усаживаясь рядом с ними за стол. — Оказывается, я его положила во внутренний карман сумки, чтоб не потерять, и совершенно об этом забыла.

— Вот беда, — иронично пробурчал Ромка, но Белка и не думала обижаться.

— Зато в парке я нашла вот что! — торжественно сообщила она, и Мила с Ромкой, разом подняв головы, заметили в ее руке палочку.

— Что это? — спросила Мила.

Белка глубоко вздохнула.

— Помните, мы видели на доске объявление? — возбужденно заговорила она. — О том, что у Лютова пропала волшебная палочка.

Мила с Ромкой переглянулись и в один голос спросили:

— Ну?!

— Так вот, — Белка улыбалась с таким видом, как будто очень собой гордится, — я ее нашла.

Она протянула палочку, и Мила взяла ее в руки. Палочка была именно такой, как описывалось в объявлении: черная и по размеру подходила. А главное, на ней было тонкими прописными буквами с сильным наклоном написано: «НИЛ ЛЮТОВ».

Мила в недоумении пожала плечами.

— Значит, он действительно ее просто потерял, — сказала она. — Нужно вернуть Амальгаме, да и все.

Белка нахмурилась и в знак протеста безудержно затрясла головой.

— Да ничего подобного! — воскликнула она. — Он совсем не просто ее потерял! Лучше спроси, где я ее нашла!

— Ну и где? — начиная терять терпение, выдохнула Мила. Ей уже надоела Белкина загадочность.

А к Белке в этот момент вернулось ее довольное и гордое выражение лица. Она манерно выдала:

— Недалеко от статуи Тридцать Третьего Богатыря, где мы тренировались с метаморфозами. В тот день, когда вы с Яшкой исчезли.

Мила опять обменялась взглядом с Ромкой, но Ромка выглядел заинтересованным и задумчивым и, судя по всему, впервые решил воспринимать Белку всерьез.

— Да мало ли как она там оказалась! — все больше раздражаясь, воскликнула Мила. — Это же парк! Какое это имеет отношение ко мне? И при чем тут наше с Яшкой исчезновение?

— Ну как же! — воскликнула Белка. — Ты только подумай, а что если это не Яшкино заклинание отправило вас на Черную Падь?

— Ты о чем?

Белка кивнула головой в сторону палочки.

— Я нашла ее в зарослях кустарника за статуей Морского царя. Оттуда очень хорошо видно Тридцать Третьего Богатыря и, как мы сами убедились в прошлый четверг, за ней очень удобно прятаться. Днем, когда мы там были, мы не могли ее увидеть, потому что, как я уже сказала, она закатилась в заросли. А я сегодня искала клипоскоп и заглядывала под каждый куст, поэтому и заметила.

Мила молча уставилась на Белку, а потом, проглотив комок, застрявший в горле, спросила:

— Подожди, Белка! Ты хочешь сказать, что на болота меня отправила не Яшкина рассеянность, а… а… Нил Лютов? Нарочно?

Она недоверчиво затрясла головой.

— Да зачем ему это?

Белка пожала плечами.

— Ну… — неуверенным голосом начала она, — может, он и не хотел тебя посылать на Черную Падь. Помнишь историю, которую рассказывал Яшка? Лютов обид не прощает — вот, что Яшка сказал. Может быть, он просто задумал какую-то неприятность для тебя, но его заклинание совпало с Яшкиным и получилось… — она с сочувственным видом вытянула брови домиком и закончила трагическим тоном: — То, что получилось…

— А может, и хотел, — категорично вставил Ромка, нарушив наконец свое молчание. — Ты не забывай, что он к тебе дружеских чувств не питает.

— Да он меня просто терпеть не может, — согласилась Мила, вспоминая, как сегодня за обедом смотрел на нее Лютов.

— А еще вспомни, кого ты встретила на болотах, — продолжал Ромка. — Может быть, он именно этого и добивался? Я бы, честно говоря, ничуть не удивился.

Белка вдруг очень испугалась и, переводя взгляд с Милы на Ромку, нервно прошептала:

— Нужно рассказать об этом Альбине.

— Нет, — отрезала Мила.

— Но это же не просто нарушение школьного порядка, — пробормотала Белка. Ее лицо вытянулось, а шепот упал до еле слышного сипения. — Может… может быть, он хотел…

— Подать меня на обед Чер-Мерсскому чудовищу? — закончила вместо нее Мила.

Белка скорчила виноватую мину, а Ромка яростно хмыкнул.

— Тогда тем более ничего не стоит рассказывать. Он обязательно выкрутится, а надо мной потом будет издеваться: что, мол, я его боюсь, аж коленки дрожат от страха.

— Может, заколдовать его, а? — спросил Ромка. — Я думаю, что смогу.

— Не надо, — предостерегающе покосилась на него Мила. — Ты на концерте уже наколдовал…

Мила поделилась с друзьями своими опасениями насчет Амальгамы. Она, конечно, не винила Ромку ни в чем, потому что понимала, что он сделал это, вступаясь за нее и Яшку. Но повторения ей совсем не хотелось.

Услышав резкий протест Милы, Ромка потупил глаза, но, судя по тому, что он старался спрятать самодовольную ухмылку, раскаяния его не мучили.

— Как скажешь, — согласился он. — И что же мы тогда будем делать?

Мила сжала палочку в кулаке, потом посмотрела на своих друзей. Ничего другого ей не оставалось. Спрятав палочку в карман, Мила ответила:

— Пока ничего. Надо подумать.

* * *

Она сказала, что ей нужно подумать, но на самом деле просто не знала, что ей думать. Доказать, что Лютов имеет отношение к их с Яшкой приключению, невозможно. А с другой стороны — нужно ли пытаться? Мила без труда представила себе, как это будет выглядеть. Она вернет ему его собственность при Альбине и Амальгаме и скажет: «Вот кто забросил меня на Черную Падь». А дальше что? Нил презрительно посмотрит на нее своими черными глазами, в которых будет написано все, что он о ней думает, а Амальгама заявит, что Мила порочит их уважаемое семейство, только потому, что ее бесценный племянник потерял свою палочку в парке во время прогулки, а она ее нашла. А еще хуже — возьмет да и выложит Альбине, по какой причине ее дочка рыдала на премьере Лирохвоста. Нет уж. Лучше оставить все как есть.

В итоге Мила спрятала эту палочку в свою шкатулку и решила выбросить мысли о ней из головы. Тем более, что в последнее время и без того вокруг было слишком много секретов.

Например, однажды, спускаясь по лестнице, Мила слышала странный разговор Берти с Тимуром.

— Сам посуди, дружище, — шепотом говорил Берти, — лучше места и я бы не выбрал. Готов поспорить, что это оно.

— Это смотря чему верить, — с сомнением в голосе промямлил Тимур. — У меня лично есть сомнения по поводу источника.

Они стояли в коридоре возле двери в читальный зал. Похоже, выбрали они это место с расчетом, что здесь их никто не услышит.

— Попытка не пытка, — бодро возразил Тимуру Берти, — или: кто не рискует, тот не пьет «Глазунью» ведрами.

— Ну, не знаю, разве что… — начал было Тимур, но, увидев спускающуюся Милу, толкнул Берти в бок, и они оба принялись улыбаться ей так, будто им свело скулы судорогой.

Мила ни слова не поняла из сказанного, но было ясно, что приятели о чем-то секретничают. Она не стала докладывать об этом ни Белке, ни Фреди, решив, что это не ее дело. Тем более, что Берти уже не раз давал понять своей младшей сестре, что предпочитает держать свое семейство подальше от своих секретов.

Кроме того, все еще оставалось загадкой: каким образом стало известно всем о том, что случилось на болотах Черной Пади. К слову, о Миле как-то быстро забыли. Не прошло и месяца, как о ее схватке с чудовищем уже и не вспоминали. Зато Яшке покоя не давали долго. Нет-нет да и норовили между делом подпустить шпильку в его адрес и обязательно почему-то в его присутствии.

— И все-таки я хотела бы знать, каким образом эта история облетела весь Думгрот за какие-нибудь пару часов? — хмурясь, спросила Мила, когда однажды во время ужина у кого-то вырвалось очередное насмешливое замечание. Услышать ответ Мила уже даже не ожидала.

— Может, в Думгроте у стен есть уши? — лениво предположил Ромка, которому, судя по его виду, было решительно наплевать на всякие уши, даже если бы они вдруг выросли из пола на месте его комнатных тапочек. Для Лапшина эта тема уже себя исчерпала и была попросту не интересна и все тут.

Не наплевать было Белке. Она ужасно переживала за Яшку, потому что ему досталось по полной. Гневно постучав вилкой по столу, Белка яростно возмутилась:

— Не знаю насчет стен, но у кого-то точно слишком длинные уши! И их не мешало бы укоротить под самое основание вместе с языком!

Белка явно собиралась продолжить свой поток возмущения, но в это время рядом за столом закашлялся Тимур, поперхнувшись своим ужином, и Берти, подскочив, принялся с яростным усердием, на которое способны только лучшие друзья, колотить его по спине. Это выглядело очень забавно и развеселило всех, кто находился в столовой, а заодно и отвлекло ребят от темы «ушей». Больше они к ней не возвращались.

Кроме загадок, было еще одно обстоятельство, которое, скорее, радовало Милу, чем огорчало. В ее отношениях с Алюминой произошли разительные перемены. Если раньше Алюмина ходила с задранным носом, то теперь, стоило ей только завидеть Милу, она опускала свой нос пониже и громко им сопела то ли от злости, то ли просто побаивалась возможных неприятных последствий. Похоже, для себя она решила, что ей стоит держаться от Милы подальше.

Мила про себя думала, что Алюмине следует опасаться не ее, а Ромки, но вслух, конечно же, эту мысль не высказывала. Алюмина даже Полиглота перестала терроризировать, вероятно, полагая, что и здесь лучше на всякий случай не нарываться на неприятности. К сожалению, всю свою злость Алюмина вымещала теперь на Пипе Суринамской. Но по этому поводу переживала только Белка.

Часть III

ЭЛЬФИЙСКОЕ СОКРОВИЩЕ

Глава 1

Золото в тайнике

Прошел месяц. Декабрь пока ни разу не порадовал снегом. Но, несмотря на это, все вокруг только и говорили о том, что скоро Новый год. Меченосцам раздали меховые зимние плащи с теплыми, отороченными мехом капюшонами. На перчатках были вышиты львы в теплых красных мантиях: они кутали морды в воротники, а мечи держали уже не в лапах, а в пасти, потому что лапы прятались под мантией.

Было такое ощущение, что волшебники забыли обо всем на свете, кроме приближающегося праздника.

— Куда вы едете на Новый год?

— На перевал, будем кататься на лыжах…

— А мы собираемся встречать Новый год в Мраморных пещерах…

— А я надену на себя костюм официанта и буду помогать матери обслуживать посетителей ресторана, — сказал Ромка, скривив такую недовольную мину, словно говорил по меньшей мере о ссылке на Северный полюс.

— И почему ты станешь это делать? — поинтересовалась Мила.

— Потому что мои родители владельцы небольшого ресторана на трассе, — ответил Ромка. — Папа шеф-повар, а мать администратор. Она мечтает, что, когда я закончу учебу, стану вместо нее всем заниматься. А я, честно говоря, терпеть не могу все это. А уж на Новый год разносить подносы… — Ромка обреченно вздохнул. — Но на праздник людей будет очень много, а официантов не хватает, поэтому…

Теперь Мила наконец поняла, почему Ромка так хорошо разбирается в разных блюдах. При папе-поваре это и неудивительно.

— А мы будем встречать Новый год дома, — с сияющей улыбкой поделилась Белка, — все вместе. И Рождество тоже. Мама пишет, что она уже и елку вырастила. Что?! — спросила Белка в ответ на изумленные взгляды друзей и поспешила пояснить: — Это Фреди пару лет назад заколдовал кадку с землей, из которой на каждый Новый год вырастает живая елка. Она прямо с игрушками растет и с мишурой и пахнет хвоей, как настоящая. А после праздников урастает обратно в землю.

Белка покраснела и смутилась.

— Денег на все не хватает, вот и приходится что-то выдумывать, чтобы экономить.

Мила понимала смущение Белки по поводу того, что их семья бедная, но все равно ей завидовала. Все-таки здорово, когда у тебя есть двое старших братьев, пусть даже с одним из них приходится все время ругаться. У самой Милы не возникало переживаний из-за бедности в семье, просто потому, что у нее не было нормальной семьи. А что касается денег, то тех, что передала через Барбариса Акулина, Миле пока хватало.

К последним числам декабря первокурсники-меченосцы кто как сдали все зачеты за первое полугодие и, свободно вздохнув, начали собираться на каникулы по домам.

В ночь с двадцать девятого на тридцатое декабря выпал снег. Утром, выйдя на улицу, все обнаружили, что вокруг все укрыто первоклассным белым снегом — сухим и трескучим. Он даже блестел тысячами крохотных точек на прозрачном, кристальной чистоты морозе.

Все одноклассники уезжали к своим родным, чтобы отмечать Новый год с ними. Даже Алюмина на каникулы перебралась в Золотой глаз, чтобы проводить свободное время со своей сестрой и кузеном. И хотя в Львином зеве оставался кое-кто из старших, но ни одного, кого Мила бы хорошо знала. А их спальня, рассчитанная на пятерых, на все дни каникул была в полном ее распоряжении.

В день отъезда Мила наблюдала из окна, как ее одноклассники один за другим исчезают в дилижансах. Последними заходили Белка с Ромкой. Они помахали ей напоследок, а через несколько минут дилижансы скрылись за поворотом. Над городом тем временем кружили Почтовые Торбы — жители Троллинбурга рассылали друг другу поздравления и приглашения к празднику. Одна крылатая Торба пролетела прямо перед окнами Львиного зева, и Мила почему-то в этот момент вспомнила Акулину. Если честно, она очень хотела бы ее увидеть, а еще лучше было бы отпраздновать Новый год в доме под номером тринадцать с табличкой «Акулина и К°». Но надеяться на это было бы слишком смело.

Открылась дверь гостиной, и вошла Альбина.

— Мила, тебе письмо, — сказала она, протягивая небольшой свиток, обхваченный алой лентой.

Мила тут же узнала эту ленту и жадно схватила послание.

— Спасибо, — поблагодарила она Альбину, поспешно сняла ленту и развернула свиток.

«Небось, думала никто о тебе не вспомнит на Новый год? Знаю, что думала. Да вот не угадала. Завтра обязательно приходи по известному тебе адресу в любое время. Когда ни придешь — будет вовремя.

Акулина велела передать привет при первой же возможности, так что — привет тебе от Акулины.

Кр. Барбарис»

Прочитав письмо, Мила даже подпрыгнула на месте от радости. Конечно, это не совсем то, о чем она думала. Но Новый год у Барбариса — тоже очень даже неплохо.

* * *

Первого января Мила проснулась одна в пустой комнате и, сразу вспомнив о приглашении Барбариса, быстро спрыгнула с кровати.

В этот день город был украшен как никогда: на дверях домов — сосновые ветки и разноцветные елочные игрушки с мишурой, повсюду снеговики, а дверные колокольчики одеты в колпаки в виде Дедов Морозов.

На главной площади волшебники выстроили большую ледяную горку. Она серпантином обвивалась вокруг засыпанных снегом Трех Чародеев, начинаясь у плеча каменного тролля ледяной короной, к которой с другой стороны вела лестница изо льда. Горка не таяла и была просто огромной. Построили ее явно не без помощи волшебства. Ребята поднимались по лестнице один за другим и съезжали с горки вниз со смехом и визгом. Одни аккуратно приземлялись у основания серпантина, а другие так разгонялись, что пролетали на несколько метров дальше и падали в сугробы.

Кто-то в компании мальчишек, стоящих у ограждения, поднимал волшебством плотные комья снега прямо из сугробов; прокручиваясь в воздухе, они превращались в снежки и летели в тех, кто оказывался поблизости. Присмотревшись, Мила поняла, что этот кто-то — Лютов. Каждый раз, когда он попадал в свою очередную жертву, его друзья громко хохотали, а Лютов только довольно ухмылялся — ему явно нравилось быть в центре внимания.

Мила на секунду встретилась с ним взглядом. Сообразив, что он ее заметил, она потеряла всякий интерес к ледяному серпантину и, развернувшись спиной к площади, решила поскорее ее покинуть. Не успела она пройти и двадцати шагов, как услышала оклик:

— Что случилось, Рудик? Почему без сопровождения? Твои друзья от тебя слиняли?

Мила решила не останавливаться и пошла дальше.

— Оно и понятно, — продолжал Лютов, не отставая от нее ни на шаг. — Кому ты нужна? Бабка вышвырнула вон из дома, друзья бросили в Новый год одну…

Он быстро обогнал ее и стал посреди дороги, не давая пройти. Судя по сияющему выражению его лица и особой жизнерадостной язвительности, настроение у него было отличное. Волшебная палочка уже наготове — зажата в руке в черной кожаной перчатке.

— Признай, Рудик, просто ты лишняя на этом празднике жизни, — скалясь во весь рот, сказал Лютов; от предвкушения у него блестели глаза — наверное, рассчитывал, что Мила выйдет из себя или заплачет от обиды.

— Отстань, Лютов, — коротко бросила Мила и, стараясь даже краем глаза не смотреть в его сторону, прошла мимо.

Пройдя пару метров, она уже понадеялась было, что он и в самом деле решил отстать, как его голос звонко окрикнул:

— Эй, Рудик!

Мила обернулась и тут же ослепла и задохнулась одновременно. Снежок, брошенный Лютовым, угодил ей прямо в нос, залепив глаза при ударе.

Нил громко захохотал, а Мила, смахнув снег с лица, не нашла ничего лучшего, как развернуться и на полной скорости броситься бежать.

* * *

Нос был красный. Не просто красный, каким обычно бывает нос, побывав на морозе, а жутко, немыслимо красный. К тому же пекло так, что слезы из глаз лились водопадом.

— Этот паршивец заколдовал снежок, — сказал Барбарис.

Мила сидела в низком кресле в гостиной старого гнома, а Барбарис держал у ее носа грелку в форме репы.

— Придется тебе походить так несколько дней. Расколдовать я такое не смогу. Не волшебник. Ну, не страшно. Это переживешь как-нибудь. — Барбарис с довольным видом хмыкнул. — Короче говоря… Гм… Пострадала только твоя гордость.

Мила недовольно поерзала в кресле, отчего рука Барбариса дернулась, больно надавив на кончик носа. Мила громко и гнусаво ойкнула.

— Не вертись! — приказал Барбарис.

Нос был так сильно отморожен, что от горячей грелки шел пар, пока он оттаивал. Минут через десять старый гном убрал грелку.

— Барбарис, — обратилась к нему Мила, — мне это только кажется, или ты и правда такой довольный, что у меня нос выглядит так, как будто я им томатный сок в стакане помешивала?

Гном хрипло хохотнул.

— Ничего-ничего, — бодро пропел он. — Вражеские козни характер закаляют. Это полезно. А нос… Ну, подумаешь, малость красноват…

— Малость!? — вспыхнула Мила.

— Малость, — не смутился Барбарис и утвердительно похлопал Милу по плечу. — Сойдет.

Мила была так уязвлена тем, что Барбарис не возмущается, что, даже не успев подумать, ляпнула:

— Хм… А то, что Лютов меня на Черную Падь забросил — это тоже для закалки характера?

Барбарис так резко повернулся, что чуть не скинул со стола большой поднос с серебряным блюдом, прикрытым крышкой. Подхватив его в последний момент и отодвинув ближе к центру празднично накрытого стола, он угрожающе повернулся к Миле.

— Ущипни меня химера! — прохрипел он, сдвинув брови. — Какая такая Черная Падь?! А ну-ка давай с этого места, да поподробнее…

Мила только испуганно вжалась в кресло. Маленький рост совершенно не мешал Барбарису выглядеть не на шутку рассерженным. Миле ничего не оставалось делать, как рассказать все подробности этого приключения.

— Не верю, — отрицательно качнул головой Барбарис, когда Мила закончила рассказывать о том, как Белка нашла палочку Лютова. — Не мог этот парень тебя за много миль одним махом перебросить. Нет у него такой силы.

— А Яшка, значит, мог? — скептически поинтересовалась Мила.

— Тут другое дело… — серьезно сказал Барбарис, запустив пальцы в бороду. — Некоторые над своей силой никакого влияния не имеют. Она сама по себе. Что хочет — то и творит.

Барбарис покачал головой и украдкой улыбнулся в бороду.

— Эх, Мила! Что ж это ты? С таким чудищем справилась, а какого-то мальчишку боишься?

— Не боюсь, — кратко ответила Мила, но ей самой показалось, что голос прозвучал неуверенно — как-никак она не ответила Лютову, а просто сбежала; через пару секунд Мила добавила: — Просто чудище мне не говорило о том, что бабушка вышвырнула меня из дома, оно всего лишь рычало.

Про себя Мила еще подумала, что Чер-Мерсский монстр не был и наполовину таким злобным, как Лютов. А до его уровня мстительности водяному дракону и подавно было далеко.

Барбарис какое-то время не знал, что сказать, а потом с чувством вздохнул и глянул на праздничный стол.

— А что это мы не празднуем? Новый год, все-таки, — он вдруг подскочил и дернул себя за бороду. — Вот это да! Как же я забыл?! Тебе ведь Акулина просила передать… — Барбарис присел на корточки и полез под елку. — Очень хотела тебя увидеть… Акулина… Но приехать не смогла… Н-да… Вот, передала для тебя…

Это оказалась большая коробка разноцветных леденцов. Как объяснил Барбарис, Акулина их сама приготовила: сначала сварила сироп-зелье, а уже потом разлила в формы. Барбарис добавил, что леденцы с сюрпризом и есть их лучше в компании надежных людей, поэтому Мила решила не пробовать их сразу — мало ли какой сюрприз приготовила Акулина. Тем более что праздничный стол Барбариса просто ломился от еды.

Когда за стол села госпожа Белладонна, они приступили к поглощению всех тех невероятных блюд, которые наготовила хозяйка. Барбарис рассказывал Миле увлекательные истории, которые у него почему-то заканчивались всегда очень комично, так что Мила в этот день очень много смеялась. Она даже забыла о своем отмороженном носе и наслаждалась теплом, сладостями и новогодними — собственного сочинения — гномьими песнями Барбариса.

Это был поистине волшебный Новый год.

* * *

На следующий день сидя в гостиной Львиного зева Мила проигрывала самой себе уже седьмую партию в «Поймай зеленого человечка», когда до нее из прихожей донеслись какие-то звуки: чьи-то голоса, возня и топот не одной пары ног.

Дверь гостиной распахнулась, и на пороге образовалось скопление человеческих тел и чемоданов.

— Проходите по одному. Не толпитесь в дверях, — раздался голос, в котором Мила тут же признала Фреди. — Берти, не толкай сестру!

— Сестру? Где? — над чемоданами появилось удивленно-простодушное лицо Берти. — Ой! Белка, так это ты? Извини, не заметил. А я-то думаю, что это там еле плетется, путается под ногами!

Послышался знакомый Ромкин смех, а следом — предупреждающий оклик Фреди:

— Берти!

— А что? — обиженно отозвался тот. — Разве я кого-нибудь толкаю?!

Когда, наконец, чудом не снеся дверь с петель, все ввалились в гостиную, Берти бросил чемоданы на пол и упал на ближайшую мохнатую шкуру, раскинув руки и ноги в стороны. Ромка тоже опустил свой чемодан и бухнулся в кресло, все еще посмеиваясь над шуткой Берти. Фреди и Белка, тяжело дыша, вместе сели на диван.

Мила, бросив игру, где в это время Маг и Злюк, воспользовавшись паузой, принялись мутузить друг друга безо всяких правил, переводила взгляд с одного на другого и, остановившись на Белке, спросила:

— Вы что здесь делаете? Ты же говорила, что вы собираетесь остаться дома на Рождество.

Белка нерадостно вздохнула и, расстроенная, опустила глаза, а вместо нее отозвался Берти:

— Во-во… Собираться-то собирались, но в новогоднюю ночь нечисть разгулялась сверх меры. Пришлось нашей маменьке запрыгнуть на помело и поспешить на дежурную чистку. А Фреди велела собирать чемоданы, упаковать в них нас с Белкой и везти сюда.

— А ты? — повернулась Мила к Ромке.

У Ромки с лицом случилось что-то странное: сначала вытянулось, потом растянулось вширь, потом снова вытянулось, и он наконец справившись со своими чувствами, сообщил:

— Ну, честно говоря, я старался. Правда, — он пожал плечами. — Но этот тип, которому я всю ночь таскал подносы, меня сам спровоцировал. Сначала он сказал, что никаких чудес в Новогоднюю ночь не бывает (тут Берти возмущенно воскликнул: «Ха!»), потом он сказал, что я вино не доливаю (Белка взволнованно втянула в себя воздух). Ну я и применил заклинание «Гидро Акрос».

Ромка обвел всех ликующим взглядом.

— Вино било до потолка. Не хуже, чем Яшкин фонтан из котла. Этот тип с претензиями теперь уж наверняка поверит в чудеса.

Он вздохнул, но сильного раскаяния в его лице Мила не заметила.

— Но вот моя мама этого не оценила. Наутро первым делом запихала меня в машину и отвезла на Ангарский перевал. Даже отец сказал напоследок, что я поступил не очень хорошо.

— Потому что использовал магию? — понимающе спросила Белка.

— Да нет! — отмахнулся Ромка. — Он сказал, что это кощунство так обращаться с вином. Его, мол, с таким трудом создают, каплю к капле, а я ткнул палочкой и — хлоп! — целый водопад.

Берти от души засмеялся и сквозь смех произнес:

— Нам еще повезло, что посольство работает даже по праздникам. Иначе по вине нашей матушки пришлось бы нам заночевать в лесу под елкой. А что, это идея! Белку мы бы засунули в дупло.

— Не говори глупостей! — строго оборвал его Фреди, поднимаясь с дивана. — Лучше помоги сестре отнести чемодан в ее комнату.

— А почему я?! — с неохотой отрывая голову от пола, возмутился Берти.

— Потому что я понесу наверх мои и твои, — отрезал Фреди. — А теперь поднимайся, пока я тебе не помог. Живо!

Фреди похлопал рукой по волшебной палочке, торчащей у него из-за пояса, и Берти мгновенно подскочил как ужаленный. Правда, тут же вовремя спохватился и, вразвалку приблизившись к чемодану Белки, сделал вид, что подчиняется только в качестве одолжения.

Мила наблюдала, как они оба выходят из комнаты, когда заметила, что Ромка с любопытством ее разглядывает.

— А что это с твоим носом? — спросил он, подозрительно прищурившись.

Мила поначалу не хотела рассказывать, но потом решила, что скрывать не имеет смысла, и все-таки рассказала.

— Я же говорила, что от него можно ожидать чего угодно, — возмущенно вымолвила Белка.

— Да-а-а… и сделать с ним можно что-о-о угодно, — задумчиво и хмуро протянул Ромка с таким видом, как будто планирует нехороший поступок.

— Да ладно вам! — бросила Мила. — Это всего лишь снежок! Забыли об этом.

Ей было неловко. Когда у тебя вместо нормального носа картофелина неестественного цвета, не очень приятно выставлять это на всеобщее обозрение. Сейчас она бы предпочла, чтоб у ее друзей пропал интерес к ее носу, поэтому поторопилась сменить тему:

— А как вы провели Новый год?

Уловка удалась, и еще полчаса Мила выслушивала новогодние истории. Однако она была рада, что Белка с Ромкой вернулись раньше, чем она ожидала. Теперь каникулы наверняка пройдут замечательно.

* * *

Следующий день они впятером провели на заднем дворе Львиного зева, создавая огромного снеговика. Они так и не смогли прийти к единому мнению, какой должна быть их снеговая баба, и каждый со своей стороны пытался вылепить что-то свое. В итоге снеговик очень напоминал кенгуру с крошечной головой тушканчика. Глядя на это произведение искусства, Берти и Ромка катались в снегу от смеха, пока насквозь не промокли. Фреди наложил на него чары многодневного обледенения, потом его водрузили на санки и завезли в Львиный зев, поставив в центре гостиной на всеобщее обозрение. Все, кто не уехал домой на каникулы, столпились вокруг снеговика, отпуская меткие шуточки. Кто-то даже посоветовал создателям этого шедевра вступить в почетное общество анонимных скульпторов Кривого Изваяния.

Вечером Мила вспомнила о подарке Акулины. Пока Ромка и Берти, подставив спины к камину, обсыхали, она сбегала в спальню и достала из прикроватной тумбочки большую коробку с леденцами. Поставив коробку на пол в гостиной, она предложила друзьям угощаться, но первый решила попробовать сама, не забыв, что Барбарис намекал на какой-то сюрприз. Выбрав леденец ярко-голубого цвета, Мила положила его в рот. На вкус он оказался неплох, и все следом за ней тут же принялись разбирать леденцы. Берти взял самую большую конфету с беспорядочными сине-красно-желто-зелеными разводами, Ромка взял желтый леденец, отдаленно напоминающий дракончика и исчерченный непонятными иероглифами, а Белка выбрала скромную круглую конфетку, похожую на шарик.

Не прошло и минуты, как Мила, беспомощно вопя: «а-а-а» и махая руками, взлетела к потолку, обретя абсолютную невесомость. После чего ей сразу стало понятно, что за сюрпризы подготовила ей Акулина. Но оказалось, что это еще был самый безобидный сюрприз. Следующим на очереди был Берти. Стоило ему открыть рот, как оттуда начали вылетать маленькие разноцветные попугайчики с очень ярким и красивым оперением, которые, шумно махая крылышками, разлетались по гостиной. Берти выпучил от ужаса глаза и поспешил закрыть рот.

Ромка, пытаясь острить и посмеиваться над ними, вдруг неожиданно для самого себя перешел на китайский язык, и, судя по его ошеломленному виду и нечленораздельному меканью, ни на каком другом языке говорить он просто не мог. В конце концов, на тот момент, когда Белка вдруг подскочила как сумасшедшая с дивана и начала резво прыгать по комнате на одной ноге, словно резиновый мячик, Мила в самом прямом смысле корчилась от смеха на потолке, наблюдая за всеми этими превращениями сверху.

Ромка продолжал кричать что-то по-китайски, показывая пальцем на скачущую вокруг них кругами Белку, а Берти с силой зажимал себе рот обеими руками, прикладывая героические усилия, чтобы не рассмеяться.

Все это колдовство прошло само собой минут через десять. Мила удачно приземлилась прямо на диван, благодаря чему избежала синяков. Белка перестала прыгать и, задыхаясь, упала на пол прямо там, где остановилась. А Ромка так же резко снова перешел на русский язык и с восторгом заявил, что китайский — это круто.

Что касается попугайчиков, то они никуда не исчезли, а просто разлетелись по всему Львиному зеву, и Мила предположила, что Альбина еще взыщет с них за этих попугайчиков по полной программе.

Но на самом деле их это ничуть не волновало, потому что всем было ужасно весело, и они были не прочь еще повеселиться. Но в этот момент в гостиной появился Фреди и, снисходительно улыбаясь, шепотом посоветовал им побыстрее убраться в спальни, пока их не заставили всю ночь лазить по шкафам в поисках попугаев.

Все остальные дни ребята провели так же весело: катались на ледяном серпантине на Главной площади, играли в «Поймай зеленого человечка» и поедали леденцы, в которых было еще немало сюрпризов.

За три дня до окончания каникул дилижансом из Плутихи приехал Тимур, и Берти откололся от их компании. Теперь он где-то все время пропадал со своим приятелем, но и без него ребятам не приходилось скучать.

Наверное, так же превосходно прошли бы и последние дни каникул, если бы не случилось событие, которое основательно подпортило им их безмятежное времяпрепровождение.

Это было на следующий день после Рождества. Мила засиделась в гостиной, читая книгу о подвигах Славянина. Ее друзья давно разошлись по спальням, и в гостиной, кроме нее и подтаявшего снеговика, вокруг которого на ковре образовалось мокрое пятно, никого не осталось. Через пару часов увлекательного чтения Мила начала зевать и решила продолжение отложить на завтра. Она захлопнула книгу и бросила ее в соседнее кресло, потом встала и вышла из гостиной.

Мила уже подошла к лестнице, ведущей в среднюю башню, и даже поставила одну ногу на ступеньку, как вдруг заметила, что сквозь щель двери читального зала пробивается тусклый желтоватый свет.

Кому это в такое время суток, да еще на каникулах, пришло в голову заниматься? Мила подумала, что это может быть Белка: решила перед вторым полугодием освежить знания. Это вполне в ее духе.

Чтобы не беспокоить Белку, а просто проверить, действительно ли это она, Мила тихо подошла к двери и осторожно ее приоткрыла. В читальном зале горели свечи, но за столами Мила никого не увидела. Может, кто-то просто забыл погасить свет? Бюст Комарва Проклятого на постаменте прямо рядом с дверью чуть заметно шевельнул мраморными усами.

Наверное, надо погасить, подумала Мила и раскрыла дверь пошире, чтобы войти. Но, заглянув за дверь, она мгновенно поняла, для кого в читальном зале горят свечи.

Возле камина на коленях стояли двое: в окружении обгоревших головешек, разбросанных вокруг камина на полу; сами грязные, как будто только что обвалялись в каминной топке, как котлеты в муке, — собственной персоной Тимур и Берти.

Остолбенев от неожиданности, Мила ухватилась за мраморный эфес шпаги Комарва Проклятого. На секунду подумала, что ему это вряд ли понравится, но тут же о нем забыла, потому что взгляд восхищенно застыл на предмете, который Берти держал в руках. Это был небольшой чугунный горшок, над которым горой возвышались золотые монеты. От них исходило такое сияние, что у Милы дух захватило, она даже не успела подумать, откуда у Берти столько золота.

Не успела, потому что, сделав неверный шаг в сторону, чтобы лучше рассмотреть ослепительные слитки, потянула за эфес и почувствовала, как на нее навалилось что-то тяжелое. Раздался скрежет, и Мила, вскрикнув, с грохотом рухнула на пол, а сверху, придавив ей ногу, обрушился бюст Комарва Проклятого.

Ахнув от боли, она вскинула испуганный взгляд на Берти и Тимура. Они оба смотрели на нее огромными от удивления глазами, как бы не понимая, как она здесь очутилась. И тут произошло такое, из-за чего Мила моментально забыла об ушибленной ноге. Горшок вместе с золотом странно мигнул, покрылся рябью, как поверхность воды в пруду, и сопровождаемый звуком громкого хлопка исчез прямо в руках Берти. Тот оторвал взгляд от Милы и растерянно посмотрел на растопыренные ладони. Какое-то время стояла оглушительная тишина. Берти с открытым ртом смотрел туда, где только что было золото, и недоверчиво шевелил пальцами. Потом его лицо сначала посерело, следом побелело и наконец сделалось бордовым. Точно так же на нем сначала отразилось удивление, потом неподдельное горе и в итоге неистовая ярость.

Берти поднял глаза на Милу и сделал странный жест руками, как будто ему захотелось подвесить Милу вниз головой и хорошенько ее потрясти в надежде, если не вернуть обратно золото, то, как минимум, вытрясти из нее дух одним махом.

— Рудик! — отчаянно воскликнул он, сотрясая кулаками в воздухе. — Ну откуда ты свалилась?! Ты хоть понимаешь, что ты сделала?! Ты же испортила лучший момент моей жизни!

Мила и без его слов понимала, что сделала что-то не так, но подумала: было бы неплохо узнать, что именно.

— Я же его уже держал в руках! — застонал Берти.

В этот момент бюст Комарва Проклятого поехал по полу, отодвигаемый дверью, и в комнату вошли Ромка и Белка. Ромка переступил через Комарва и, глядя на Милу в легком недоумении, поинтересовался:

— Что это ты тут разлеглась?

В другой раз Мила обязательно отшутилась бы, ответив, что она здесь загорает, но теперь было не до того.

— Целая гора золота! — убивался Берти. — Я даже успел понюхать, как оно пахнет! Вот этим самым носом!

— Золото? — переспросила Белка, когда Берти в доказательство подергал себя за нос. — Какое золото?

Ромка помог Миле встать на ноги и принялся поднимать бюст Комарва.

— Ты хоть понюхал, — вставил Тимур, — а мне и этого не досталось.

— Что за золото, Берти? — настаивала Белка.

— Вы нашли золото? — спросил Ромка, отдуваясь после усилий.

— Нашли?! — с едкой иронией проскрежетал зубами Берти и утвердительно кивнул. — Нашли. А как же!

Он поднялся на ноги.

— Мы нашли. Я держал. Рудик приперлась. Рудик свалилась. Золото — тю-тю!

Все это он проговорил, яростно жестикулируя, и с такой интонацией, как будто каждым словом, будто молотком, забивал гвоздь Миле в макушку. Она даже голову в плечи вжала под убийственным взглядом Берти. Казалось, что хуже быть не может, но…

В этот момент комнату наполнил странный кашляющий звук: как будто тяжелый книжный шкаф в читальном зале принялся весело подпрыгивать. Но это был никакой не шкаф.

Растянув рот в безумной улыбке и комично щуря глаза, хохотал что есть мочи гекатонхейр читального зала — Шипун. Мила еще никогда не видела его таким довольным. Глядя, как он кривит огромный рот и усиленно кряхтит, Мила поняла, что Шипун хочет что-то сказать.

И он сказал:

Бертик ручки протянул,

А горшочек улизнул.

Он пытался взять без спроса,

Но остался Бертик с носом!

Это «с носом» прозвучало как-то по-особенному ехидно. Берти яростно зарычал и, подхватив с пола плетеный короб, из которого посыпались неиспользованные за день дрова, запустил им в Шипуна. Тот коротко вскрикнул и получил пустым коробом по лбу.

Засунув руки в карманы и сокрушенно ссутулив плечи, Берти с хмурым и поникшим видом широкими шагами прошел к двери. Бесцеремонно отодвинув Белку, он вышел, хлопнув напоследок дверью.

— Кто-нибудь объяснит, что все это значит? — спросила Белка.

— Почему оно испарилось? — испуганно спросила Мила у Тимура, когда шаги Берти в коридоре затихли.

Тимур удрученно покачал головой.

— Это клад нашего домового, — пояснил он. — Мы его четыре месяца искали, пока нашли. Главное, нужно было не спускать глаз с золота, пока не вынесешь из комнаты. Как только зрительный контакт прерывается, домовой без помех забирает его обратно. Теперь уже ничего не получится. Домовой наверняка монеты перепрячет.

Он тяжело вздохнул, безнадежно махнул рукой и поднялся.

— Ладно. Я пойду. Все равно здесь больше делать нечего.

Когда за Тимуром закрылась дверь, Белка тонко фыркнула с воинственной нотой в голосе.

— Нет, это что же такое происходит! — сказала она. — Теперь понятно, что это были за секреты. Да как им в голову могло прийти переворачивать Львиный зев в поисках золота! Это же чистое безумие!

— И правда, — согласился Ромка, опускаясь на колени перед камином, — как это им пришло в голову искать в камине? Я бы ни за что не додумался.

Белка от негодования раскрыла рот, глотая воздух, как рыба, выброшенная из воды, но не находила слов. В конце концов она бросила на Ромку уничтожающий взгляд и решила этим ограничиться.

Не обращая внимания на гневные потуги Белки, Ромка отодвинул подальше несколько поленьев, рассыпанных Берти. Мила подошла поближе. Ее мучило чувство вины — разочарование на лице Берти было таким убедительным, что она чувствовала себя настоящим варваром.

Ромка разгреб руками давно остывшую золу, и Мила увидела небольшое металлическое кольцо. Она опустилась на колени рядом с Ромкой и протянула к кольцу руку. Когда она дернула за него, раздался скрип, и от гладкого каменного дна отделился небольшой металлический прямоугольник — люк, открывающий потайное отверстие.

— Вот где хранилось золото, — произнесла Мила.

— И как только они додумались, что оно может быть здесь? — продолжал недоумевать Ромка, сдвигая в сторону обуглившееся полено возле люка. — Эй, смотри, здесь что-то есть!

Мила отпустила металлическое кольцо и увидела, как под дальним краем полена что-то блеснуло. Ромка нагнулся пониже и засунул руку далеко в глубь камина. Когда он вытянул ее обратно, рука была вся черная от сажи, а на его ладони лежала большая золотая монета, испачканная золой.

— Это, наверное, выпало из горшка, — сказал Ромка.

Он зажег свет своей палочки и поднес к монете. Желтоватый свет от свечей в читальном зале Львиного зева смешался с холодновато-бледным сиянием волшебного огонька, заиграв на монете.

— Подожди-ка, — пробормотал Ромка. — Это необычная монета.

Монета действительно была очень необычной. С одной стороны по кругу тянулась какая-то надпись, закручиваясь в тесную спираль. Мила даже букв таких в своей жизни никогда не видела: тонких, изящных, со сложными узорными завитками.

— Я не могу прочесть эти надписи, — озадаченно сказал Ромка. — По-моему, это какое-то сложное криптографическое письмо.

Он перевернул монету другой стороной, на которой был изображен странный рисунок с черточками и символами.

— Хм… Похоже на карту, — сообщил Ромка. — Там, наверное, клад какой-нибудь спрятан. Жалко, Берти этого не видит.

— Хватит с него кладов, — сказала позади них Белка строгим голосом. — Если кто-то узнает о том, что здесь творит Берти… Из-за него нам всем будет плохо: и мне, и Фреди… и мама расстроится.

Ромка закатил глаза, как будто очень устал от причитаний Белки. Но он был так заинтересован монетой, что даже ничего не сказал, а вместо этого положил монету на пол прямо перед собой и направил на нее волшебную палочку.

— Ты что делаешь? — спросила Мила.

— Хочу расшифровать надпись, — ответил Ромка и, взмахнув палочкой, произнес: — Ижица и ять — ребус разгадать!

Но все буквы на монете остались на своих местах. Монета только блеснула короткой яркой вспышкой.

— Странно, — нахмурился Ромка. — Не получилось. Может, заклинание только на пергаменты и бумагу действует?

— Или заколдовано с помощью другой формулы, — подключилась Мила, — а не той, которую мы учили.

— Точно, — огорченно согласился Ромка.

Мила взяла из его рук монету. Карта, как и шрифт, тоже была странная и символы непонятные.

— Расшифровать бы этот текст, — загорелся Ромка, не отрывая взгляда от монеты. — Только как?

— Я знаю, что нам нужно сделать, — сказала Мила, двумя пальцами поднимая монету перед Ромкиным лицом. — Нужно отнести ее профессору Чёрку и сказать… ну… например, что она досталась кому-нибудь из нас по наследству. Если кто-то и сможет разобрать эти надписи, то только он.

Она решительно кивнула и, пряча монету в карман, заключила:

— Так и сделаем.

Но сделать это можно было только когда закончатся каникулы. А пока им предстояло решить, говорить ли о монете Берти и Тимуру. Так как именно они обнаружили это хранилище, то Ромка стоял за то, что рассказать им все-таки нужно. Белка была категорически против. Она доказывала, что, когда речь заходит о золоте, Берти становится совершенно неуправляемым и ожидать от него можно чего угодно. Ромка в свою очередь говорил, что Берти никогда не бывает управляемым и ожидать от него чего угодно можно в любом случае. В конце концов Мила предложила пока что ничего не говорить, а для начала узнать, что написано на монете. Ну а потом — будет видно.

До начала второго учебного полугодия оставалось только два дня, но для Милы они превратились в пытку. Берти был неумолим: стоило только Миле зайти в комнату, где он в тот момент находился, как он сейчас же демонстративно подскакивал и с хмурым гордым видом выходил, хлопая дверью так, что Милу чуть не сносило сквозняком. Белка, замечая, что ее подруга переживает по этому поводу, не уставала приговаривать:

— Не волнуйся, Берти отходчивый: походит с надутым видом, а через пару дней и сам не сможет вспомнить, на что обижался.

Мила не разделяла Белкиного оптимизма. По ее мнению, горшок с золотом был прекрасной причиной, которая о себе забыть не даст.

Ромка же не терял времени даром, вознамерившись вытянуть из Берти всю эту историю с золотом домового в подробностях. Он клятвенно заверил Белку, что про монету ничего не расскажет, но не попытаться узнать о том, как Берти с Тимуром додумались искать клад в камине читального зала, — это было выше его сил.

В воскресенье, когда все меченосцы уже вернулись с каникул, и Львиный зев снова стал похож на переполненный муравейник, Ромка подсел к Миле, укладывающей в рюкзак необходимые книги для завтрашних уроков.

— Слушай, что скажу: я вытянул из Берти, как они додумались искать золото в камине, — сияя улыбкой, сообщил Ромка.

— Как же?

— Им подсказали.

— Кто?

— Ни за что не догадаешься — Яшка Берман! Тимур с Берти куда только не тыкались в поисках этого золота. Они еще на каникулах, оказывается, заболели этой затеей. У них же последний год Младшего Дума — а вдруг не поступят? Вот и решили добыть легких денег.

Ромка замолчал, подождав, пока мимо пройдут две второкурсницы, и с жаром продолжил:

— Все знают, что каждый мало-мальски уважающий себя домовой имеет сбережения, так сказать, за долгие годы службы. Забирать у домовых их золото считается очень скверным и недостойным поступком. Но ведь домовые свое сокровище никуда не тратят, оно веками где-нибудь лежит нетронутое. Вот Берти с Тимуром и решили, что им золото нужнее — по крайней мере они ему найдут применение в два счета.

— А при чем тут Яшка?

— Помнишь, как Берти с самым участливым видом подсел к Яшке и попросил рассказать ему о домовых. Белка тогда решила, что Берти вздумалось стать паинькой: добрым, белым и пушистым. А он, как обычно, преследовал свои корыстные интересы. Ну Яшка ему и рассказал все, что мог, — его долго за язык тянуть не надо. Там много разных примет, но самое главное — то место, где домовой прячет свое золото, всегда самое неубранное в доме, чтобы никому не захотелось лишний раз туда соваться. Конечно, бывает, что хозяин сам порывается убрать какой-нибудь завал в чулане или расправиться с паутиной на антресолях, но потом вдруг вспоминает о других важных делах, или кто-нибудь его зовет, или просто охота отпадает. А какое у нас место самое запущенное? Конечно, камин в читальном зале. Пользуются им редко — из-за Шипуна там почти никого не бывает. И я что-то не видел, чтобы кто-нибудь его чистил. А ведь, если откровенно, более запущенных каминов днем с огнем не сыщешь. Вот и Берти с Тимуром до этого додумались. Ждали только Рождества, чтоб никто не помешал. Золото уже было у них в руках, когда появилась ты и…

— И на пару с Комарвом Проклятым испортила Берти лучший момент его жизни, — закончила Мила, красочно припомнив убитое горем лицо Берти.

— Именно, — коротким кивком подтвердил Ромка.

Он искоса посмотрел на Милу и добавил:

— Да ты не переживай так. Мало кому удавалось похитить золото у домовых — они очень хитрые. Не ты бы зашла, так кто-нибудь другой, или дверь сама бы скрипнула, или что-нибудь упало бы ни с того ни с сего. У домовых своя магия и они ее используют, чтобы защищать то, что принадлежит им. А это золото вроде как заработано честным трудом, и Берти на него никакого права не имеет, так что… Ему еще повезло, что Шипун на самом деле трус, каких свет не видывал, хоть по нему этого и не скажешь. Берти удалось его запугать. А если бы Шипун рассказал обо всем Альбине, ему и Тимуру точно было бы несдобровать.

Слова Ромки немного успокоили совесть Милы. Ей хотелось верить, что Ромка прав, и Берти с Тимуром в любом случае не удалось бы завладеть золотом домового, даже если бы она не заявилась в читальный зал в самый неподходящий момент.

Несмотря на уверенность Барбариса в том, что враги закаляют характер, Мила считала, что врагов у нее и так достаточно. Ей страшно не хотелось, чтобы Берти перестал быть ее другом.

Глава 2

Новая жертва

Белка не ошиблась: Берти действительно оказался отходчивым. Уже через пару недель он заговорил с Милой как ни в чем не бывало. Правда, Белка сказала, что на Берти так подействовала головомойка, устроенная ему Фреди; даже Ромка заметил, что Берти стал просто шелковым, хотя и убежденно прогнозировал, что Берти надолго не хватит. Из всего этого Мила сделала вывод, что сдержанный и добродушный Фреди — единственный, кто каким-то непонятным образом имеет влияние на задиристого и безответственного Берти.

Тем временем у студентов закончились каникулы, и начались учебные будни. Раскачивались долго. Учителя были вынуждены то и дело призывать учеников к вниманию на своих лекциях.

Спустя две недели с начала занятий, после обеда, который прошел в очень живой атмосфере — многие теперь предпочитали проводить весь обед в Дубовом зале, а не в парке, как раньше, — и основательно затянулся, ребята поднимались по лестнице на второй этаж. Они как раз говорили о Берти, как неожиданно Мила на что-то наступила и чуть не клюнула носом в ступеньку, вовремя подставив руки.

— Ты чего? — спросил Ромка, подавая ей руку и помогая подняться.

Кинув взгляд вниз, Мила увидела, что на левом ботинке у нее развязался шнурок. Она махнула своим друзьям рукой.

— Идите. Догоню.

Шнурок развязался? С чего бы это? С ней такое в последний раз случалось в первом классе. Бабушка как назло всегда покупала ей ботинки только со шнурками, наверное, надеялась, что внучка в один прекрасный день расшибет себе голову. В результате Мила научилась завязывать их так, что смело могла претендовать на первое место в конкурсе «Лучший зашнурованный ботинок года».

Она завязала шнурок и, подняв глаза, увидела на ступеньке выше две ноги в черных туфлях очень большого размера. Мила выпрямилась. Перед ней стояла Амальгама, держа в руках большой поднос с двумя просто гигантскими колбами.

— Я смотрю, вы не спешите на урок, госпожа Рудик, — холодным тоном сказала она, почему-то довольно улыбнувшись. Кожа на ее лице при этом натянулась, и оно еще больше обычного стало похоже на череп.

Миле эта улыбка показалась подозрительной и она сочла, что благоразумнее будет не отвечать. Промычав что-то неопределенное, Мила уже хотела обойти Амальгаму, чтобы улизнуть, но ей не дали такой возможности.

— Постойте! — резко воскликнула Амальгама, кладя одну руку на перила и преграждая Миле дорогу. — Так как вы, я вижу, считаете для себя возможным опаздывать на уроки…

— Но я не… — попыталась возразить Мила.

— И перебивать старших к тому же, — вставила Амальгама, жестко глядя на нее своими неприятными, словно сидящими в темных ямах, глазами. — Так я найду для вас более подходящее занятие, чем шататься по школе без дела. Возьмите.

Она сунула Миле поднос с колбами, которые оказались совсем не тяжелыми.

— Следуйте за мной! — приказала Амальгама.

Мила кинула взгляд вверх на лестницу, куда ушли ее друзья, и нехотя пошла вслед за Амальгамой, думая, зачем это она, Мила, ей понадобилась. Ну не затем же, чтоб донести поднос до кабинета? Мила опустила глаза, чтобы посмотреть на свою ношу, и чуть снова не споткнулась, но уже на ровном месте. В одной колбе была странная желтоватая жидкость, которая застывала льдом, и тут же, расходясь трещинами по поверхности, таяла. В другой был какой-то серый порошок: он поднимался в колбе в виде гриба, потом гриб рассыпался на мелкие песчинки и снова падал на дно.

Мила молча порадовалась, что до третьего курса не придется заниматься алхимией. Она была уверена, что вряд ли полюбит этот предмет.

Когда они прошли мимо двери в лабораторию, Мила поняла, что Амальгама ведет ее в свой класс. Так и есть: Амальгама зашла в кабинет и оставила дверь открытой для Милы.

Мила отнюдь не была счастлива от оказанной ей чести и с тоской оглянулась назад, ища путь к спасению. Тут она заметила, что осторожно приоткрылась дверь лаборатории, и, нагруженный порошками под самый подбородок, оттуда выскользнул профессор Корешок. Мила быстро нырнула в кабинет алхимии, пока он ее не заметил.

В кабинете алхимии было темно и пахло серой. Амальгама стояла, скрестив руки на груди, и глядела на нее прищуренным взглядом. У Милы промелькнуло в голове, что ее племянник Лютов смотрит так же. Только что она размышляла: а не сказать ли Амальгаме, что в ее лаборатории сейчас явно без разрешения побывал профессор Корешок, как мгновенно передумала.

— Поставьте поднос на огонь, — приказала Амальгама, показывая рукой в сторону синего пламени, отрывающегося от странного приспособления в центре широкой кафедры.

Мила повернулась спиной к Амальгаме, скорчив ей рожу, которую она, к счастью Милы, никак не могла видеть. Потом поставила поднос на огонь, кипя от раздражения, но не успела даже отнять руки, как ее охватило какое-то очень знакомое ощущение, и желтоватая жидкость в одной из колб ожила. Прямо у Милы на глазах из желтой мути появились волосатые лапы, а следом за ними будто сплелось из мелких частичек воздуха огромное паучье тело. Такой мерзости Мила не видела никогда в своей жизни: в пасти у паука была голова еще одного паука, а восемь паучьих глаз смотрели на Милу. Ее всю сковало от омерзения… Прямо над пауком мелькнула чья-то рука и вонзила в его тело что-то острое, похожее на меч. Мила в ужасе одернула руки, все еще сжимающие поднос… Поднос слетел с синего пламени… Паук тут же исчез… Раздался лязг ударившегося об пол металлического подноса… звон бьющегося стекла…

БАХ!

Что-то взорвалось… В воздух взметнулся столб едкого дыма, очень похожий на гриб, и Мила почувствовала, как в тот же миг заслезились ее глаза.

Мила еще смогла догадаться, что у нее только что опять было видение, но это не объясняло, почему колба вдруг бабахнула. В растерянности она стояла, тупо глядя на сероватое облако, растекающееся над кафедрой Амальгамы.

— Что вы там увидели? — раздался вкрадчивый, но очень настойчивый голос.

Мила обернулась, удивленная вопросом не меньше, чем всем произошедшим.

Что она увидела?! А разве не самое время спросить, что взорвалось? Или это Амальгама как раз знает?

— Ничего, — быстро ответила Мила, отступая подальше от облака, а заодно и от Амальгамы.

— Лжете! — гневно воскликнула Амальгама, делая шаг вперед.

«Еще бы…», — подумала Мила, отступая дальше.

— Вы лжете, — повторила Амальгама, но уже ровным и хладнокровным голосом, — и вы только что умышленно разбили лабораторную колбу!

Мила просто онемела.

— Вы будете наказаны за это, — угрожающе сощурила глаза Амальгама, продолжая наступать, — и за вашу наглую ложь преподавателю. Сегодня же…

— Что здесь случилось? — раздался чей-то озадаченный голос, и, обернувшись, Мила увидела в дверях Многолика. — Я проходил по коридору и услышал взрыв, потом крики…

— Эта ученица, — негодующим тоном произнесла Амальгама, — нарочно разбила лабораторное оборудование! И я только что собиралась назначить ей наказание. Вам незачем беспокоиться, профессор Многолик. Я разберусь сама.

Она красноречиво глянула в сторону выхода, но Многолик уходить вовсе не собирался. Он посмотрел на осколки разбитых колб с остатками серого порошка, потом на дым, зависший в воздухе, и сказал:

— Судя по атмосфере в классе, в вашем лабораторном оборудовании была гремучая смесь. Должен сказать, что и мне бы не доставило удовольствия держать в руках… что бы то ни было, если оно грохочет, как десять голодных драконов.

Амальгама набрала полную грудь воздуха и, переигрывая возмущение, спросила:

— Что вы хотите этим сказать?! Что я намеренно дала ученице взрывчатое вещество?!

— Ну что вы, профессор Мендель! — лицо Многолика выражало неподдельное удивление и простодушие. — У меня и мысли подобной не возникало. Могу лишь предположить, что вы просто ошиблись.

Мила увидела, как у Амальгамы округлились глаза, но в этот раз ее возмущение было вполне натуральным.

— Я-никогда-не-ошибаюсь! — делая ударение на каждом слове, высокомерно заявила Амальгама, сверкнув глазами.

Многолик благодушно развел руками.

— В таком случае, уважаемая профессор Мендель, других предположений у меня нет. Вы уж сами выберите, какое вам больше по вкусу. А я, пожалуй, отведу госпожу Рудик на урок. Она уже опоздала, и я собираюсь позаботиться, чтоб ее за это не наказали.

Амальгама не отрывала острого, как лезвие, взгляда от Милы, пока та шла к выходу. Мила даже голову вжала в плечи: у нее было такое чувство, что в ее затылке сейчас появится дырка. Кажется, у Амальгамы были на ее счет свои планы, и Многолик только что эти планы ей расстроил.

— Спасибо, профессор, — сказала Мила, когда они поднимались по лестнице на второй этаж.

Многолик улыбнулся.

— Если откровенно, — сказал он на ходу, — я никогда не любил алхимию. Кстати, у тебя развязался шнурок.

* * *

— Это все провернула Амальгама, — говорила Мила часом позже, когда вместе с Ромкой и Белкой они вышли из Думгрота, — и шнурок, и взрыв. Чем угодно клянусь, что она все это заранее придумала. Она ко мне уже два месяца приглядывалась. Все, наверное, думала, как меня наказать за рыдания Алюмины на концерте Лирохвоста.

— Слушай, — сказал Ромка, — давай я признаюсь, что это была моя работа! Она от тебя отстанет.

— Она тебе ни за что не поверит, — сказала Мила. — Подумает, что ты за меня заступаешься. Лучше ничего не говори. Только хуже будет.

Ромка пожал плечами и задумался.

— Тебе очень повезло, что Многолик тебя выручил, и Амальгама не успела назначить наказание, — взволнованно сказала Белка. — Берти говорит, что после таких наказаний у Амальгамы многие возвращаются кто с руками, разъеденными кислотой, кто с волдырями на лице. А она всегда говорит, что ученики просто были неаккуратны с ингредиентами. Даже Фреди считает, что Амальгама очень опасна.

— Интересно, что она тогда сделает с профессором Корешком, когда узнает, что он тайком бывает в ее лаборатории? — спросила Мила. — Я это уже не первый раз вижу.

— Она превратит его в золото, расплавит и сделает много маленьких золотых Корешков, — со смешком сказал Ромка и, заметив, что Мила все еще думает о случившемся, серьезно спросил: — А что твое видение? Оно тебе о чем-нибудь говорит?

Мила тяжело вздохнула.

— В том-то и дело, что нет. В первый раз в котле я видела монстра с хвостом, а потом встретилась с ним на болотах Черной Пади. Если следовать той же логике, то теперь мне придется сразиться с мерзким пауком, который при этом будет лопать другого паука. Может, я найду эту парочку у себя в тарелке и проткну их обоих вилкой?

Ромка засмеялся и, спохватившись, охнул:

— Слушай, Мила, мы же сегодня собирались показать Чёрку монету, которую нашли в камине.

— Точно, — сказала Мила, — я и забыла. Если поторопимся, то, может, еще застанем его в кабинете.

Втроем они поспешили обратно в замок, пробираясь сквозь поток студентов, спешащих по Домам. Однако в кабинете профессора Чёрка уже не было, а любезный Лирохвост, когда они заглянули в учительскую, сказал им, что Чёрк ушел домой. Увидев, как они расстроились, он сжалился и дал им его адрес.

Оказалось, что дом Чёрка находился по дороге из Думгрота в Львиный зев.

* * *

Это был небольшой двухэтажный дом. Калитка была не заперта, и ребята прошли по вымощенной камнем дорожке. На двери не было ни колокольчика, ни молоточка, поэтому Мила просто постучала в дверь кулаком. Наверное, профессор Чёрк находился где-то поблизости, потому что дверь открыл почти сразу.

— О! Молодые люди! — воскликнул старый профессор. — Вы ко мне по делу?

Мила закивала и, быстро вынув монету из кармана, протянула ее Чёрку.

— Мы хотели спросить вот об этом, профессор.

Профессор взял монету в руки и с интересом повертел ее в скрюченных стариковских пальцах.

— Как интегесно, — картаво пробормотал он себе под нос. — Ну, пгоходите, пгоходите…

Он провел их по коридору мимо ужасно пыльного зеркала и лестницы, которая вела на второй этаж, в кабинет, заваленный огромным скопищем различных предметов. Всюду валялись свитки; стены были завешаны старинными берестяными грамотами, исчерченными письменами глубокой древности; где попало были разбросаны давно сломанные часы, медальоны, шкатулки и другие вещицы с непонятными надписями на крышках. Баночки и солонки с порошками здесь, как и в кабинете тайнописи, стояли повсюду. Пока Белка разглядывала обстановку комнаты, Мила и Ромка нависли над столом, где Чёрк изучал монету.

Поправив указательным пальцем очки, сползающие с носа, профессор задумчиво заявил:

— Кгайне интегесно, кгайне…

Он поднес монету почти вплотную к правому глазу, потом отодвинул подальше и покачал головой.

— По наследству говогите? — заинтересовался он. — Кому же из вас, позвольте полюбопытствовать?

Мила с Ромкой растерянно посмотрели друг на друга, потому что решить, чье именно это наследство, они не догадались.

— А-а-а… — протянул Ромка.

— Мне! — быстро воскликнула Мила, пока Ромка еще не успел ничего сказать.

— А от кого? — почему-то не унимался профессор Чёрк.

— От прабабушки, — не моргнув глазом, солгала Мила.

Профессор Чёрк недоверчиво смотрел на нее секунд пять, потом спросил:

— А у вас что, сгеди пгедков имелись эльфы?

— Эльфы? — Мила уставилась на профессора, пытаясь понять, при чем здесь эльфы. Она растерянно оглянулась на Ромку, но тот по-совиному округлил глаза и покачал головой, давая понять, что тоже ничего не понимает.

— Я, собственно, потому спгосил, что это есть эльфийское письмо, пгичем заколдованное на такой необычный манег, что сгазу не гасшифгуешь.

— Эльфийское? — в один голос переспросили Мила с Ромкой, снова переглянувшись.

Профессор Чёрк убежденно закивал, сотрясая своей козлиной бородкой. Он перевернул монету и снова поднес поближе к глазам, потом достал лупу и долго рассматривал сквозь толстое увеличительное стекло с обеих сторон.

— А вот это опгеделенно кагта, — заключил он, после осмотра. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что это кагта какого-то тайного эльфийского места. Но подгобнее пока сказать не могу. — Он снова ткнул пальцем в дужку очков. — Пожалуй, это очень интегесно, и хотелось бы посоветоваться кое с кем. Есть тут один хогоший кгиптоггаф… Газбигается почти так же хогошо, как и я…

Он как-то странно посмотрел на Милу с Ромкой, как будто удивился их присутствию в его кабинете, но тут же опомнился.

— Ах, да! — Он отложил лупу в сторону, а монету положил на небольшую стеклянную подставку на столе. — Пгиходите чегез недельку. К тому вгемени все и гасшифгуем.

Профессор Чёрк явно был не расположен беседовать с ними дальше, и ребятам оставалось только попрощаться с ним и покинуть его дом. Когда они вышли на улицу, Мила совсем не была довольна тем, как все прошло. Ей хотелось бы побольше разузнать о монете уже сегодня. А когда профессор сказал, что эта монета эльфийская, Миле ужасно захотелось прямо сейчас показать ее Горангелю. Но монета теперь была у Чёрка, и Миле ничего не оставалось как подождать. Через неделю она все узнает.

* * *

Поздно ночью Мила лежала в темноте и вспоминала все, что произошло за день. Мысли о монете отошли на второй план. Сейчас ее больше всего беспокоила перебранка с Амальгамой и то, чем еще ей может грозить такое пристальное внимание со стороны профессора алхимии.

Не успела Мила обрадоваться, что Алюмина теперь предпочитает обходить ее стороной, а Лютов, судя по всему, уже полмесяца ходит по Думгроту другими коридорами, и их с Милой пути не пересекаются, как вдруг это… А самое неприятное, что Амальгама вполне может оказаться опаснее своего племянника, если судить по сегодняшнему взрыву. Будущее казалось Миле пугающим и мрачноватым. По крайней Мере, таким оно и будет, если Амальгама не оставит ее в покое.

Однако во всем этом было и кое-что положительное. Мила с улыбкой припомнила, как Многолик спас ее прямо из цепких когтей Амальгамы, и внутри что-то радостно ёкнуло. Оказывается, это очень приятно, когда кто-то за тебя заступается.

Профессор Многолик был очень сильным и умным волшебником. Мила подумала, что неплохо было бы стать такой же, как и он: так же владеть собой и с таким же спокойным достоинством уметь ответить неприятелям, вроде Амальгамы или ее племянника Лютова, — стать похожей на него во всем. Тем более что по странной прихоти случая внешне они были очень схожи.

«Да, — засыпая, подумала Мила, — это было бы совсем не плохо…»

* * *

Следующая неделя для Милы прошла спокойно. Новых ухищрений Амальгама не предпринимала, хотя по-прежнему профессор Мендель при встрече смотрела на нее взглядом, способным испепелить всю Солнечную систему вместе с Солнцем.

К концу января потеплело, но от этого стало только хуже.

Тот день был промозглым, а с неба валил мокрый снег. Ребята шли от замка в Львиный зев, кутаясь в зимние плащи и натянув шапки пониже, на самые глаза. Но, несмотря на погоду, они весело болтали. За этими разговорами Миле постоянно приходилось себе мысленно напоминать, что по пути они с Ромкой и с Белкой должны зайти к профессору Чёрку — узнать насчет монеты.

— Если судить по моим сегодняшним оценкам, то я полный осел, — заявил Мишка, когда они спускались с холма.

— Ну, хоть не тля, — сделала попытку его поддержать Белка и как-то неуверенно добавила: — Осел более крупное животное.

Мишка кинул на нее свирепый взгляд, а Ромка с Милой, не удержавшись, тихо прыснули со смеху.

— Зато мне пора обзаводиться тремя головами, — похвастался Ромка. — Три Дракона — я уже готов дышать огнем.

— Как тебе это удается? — с завистью спросила Белка. — Ты же почти никогда ничего не учишь!

— Я одарен от природы, — заносчиво сообщил Ромка. — А у тебя как денек?

Белка вздохнула.

— Я вечный мул, — и на ходу пытаясь себя ободрить, добавила: — Усердие очень полезное качество.

— Ага, — согласился Ромка, — за неимением других… — и, не обращая внимания на сопящую от обиды Белку, повернулся к Миле. — А ты как, Мила?

— Альбина считает, что я гиббон. А я, по правде говоря, думаю, что это она еще обо мне хорошего мнения, — ответила Мила. — Профессор Лирохвост ближе к истине. Он влепил мне Рака. Но чего он хочет? Разве можно клешнями играть на музыкальных инструментах?

Ромка, Яшка и Мишка засмеялись, Белка фыркнула.

— А что по метаморфозам? — спросил Ромка. — Я видел, у тебя неплохо получилось.

— Дракон, — ответила Мила, не без удовольствия наблюдая за реакцией друзей.

— Многолик поставил тебе Дракона? — переспросил Мишка.

Мила кивнула.

— Он же почти никогда не ставит больше Удава! — возмутился Мишка.

— Но Мила сегодня очень хорошо исчезла с помощью Маскирующей золы, — вставил Яшка. — Я сидел ближе всех и то почти не отличил ее от стенки. Прямо одно лицо.

Мила со странным чувством попыталась представить себе, что у нее со стенкой одно лицо. Получилось оригинально.

— Яш, ты как скажешь… — качнул головой Ромка и выпустил струю воздуха, создавая вихрь на лбу.

— Но, правда, хорошо получилось! — не понял Ромкиного замечания Яшка.

— А я считаю, — вставила Белка, — что профессор Многолик к Миле относится не так, как ко всем остальным.

— Ты о чем? — не поняла Мила.

— Ну… — неуверенно пожала плечами Белка. — Что в этом странного? У всех учителей есть любимчики.

— Ну да, ну да… — издевательским тоном протянул Ромка. — Особенно у профессора Лирохвоста с его утонченным вкусом.

Мишка громко рассмеялся Ромкиному выпаду, понимая, куда тот клонит.

— Что это ты имеешь в виду? — нахмурилась Белка, но Ромка с невинным видом покачал головой и украдкой переглянулся с Мишкой.

А Мила подумала, что Белка, наверное, права, и профессор Многолик к ней относится с большим участием, чем к другим. Видимо, решила Мила, это потому что они похожи. И Ромка прав: профессор Лирохвост явно выделяет Белку среди других меченосцев, потому что у них тоже есть что-то общее. В любом случае, Миле было приятно слышать, что другие замечают, как хорошо относится к ней Многолик.

Задумавшись, Мила чуть не свернула не туда. Они только что прошли развилку: одна дорога вела в Львиный зев, другая — к дому профессора тайнописи. Потянув Ромку за рукав, Мила показала взглядом, что им в другую сторону. Ромка остановился, ровно как и Белка, заметив, что друзья остались позади.

— Вы чего стали? — обернувшись, спросил Мишка.

— А нам… э-э-э… надо к Чёрку зайти, — сказала Мила.

— Зачем это? — подозрительно глянул на нее Мишка.

Мила покосилась на Ромку, глазами умоляя, чтоб он ее выручал.

— Ну-у-у… это… Да вот Белке нужно дополнительное занятие, — нашелся Ромка. — Она же у нас отстающая.

— А-а-а… — протянул Мишка и понимающе усмехнулся. — Понятно. Ну ладно. Мы тогда пошли.

Когда Мокронос и Берман отошли на безопасное расстояние, Белка яростно зашипела на Ромку:

— Ты что, совсем!? Что они теперь обо мне подумают?

— Не волнуйся, — отмахнулся Ромка, — ничего нового не подумают.

Белка покраснела как вареный рак, но Ромка проявил черствость характера и этого не заметил.

— У меня есть предложение, — шмыгнув носом, сказал он. — Давайте зайдем в «Слепую курицу». Кто «за»?

— Сейчас? — удивилась Белка. — Мы же в двух шагах от дома Чёрка.

— Вот именно! — живо отозвался Ромка. — Он, между прочим, гостеприимством не отличается. В прошлый раз даже чая не предложил. Не мог дождаться, когда мы уйдем. А я сейчас если чего-нибудь горячего не выпью — околею. Вы хотите моей смерти?

Ромка поглядывал в сторону окон «Слепой курицы», которые выглядели очень заманчиво. Мила, ежась от сырости, была с ним солидарна.

— Ты говоришь, как Берти! — с осуждением заметила Белка.

— Знаю, — парировал Ромка. — Так и было задумано. Ну, так как, я сегодня чай пить буду?

— Знаете, что, — Мила, не долго думая, направилась к кафе, — согреться — это действительно мысль. Погода просто мерзкая. А Чёрк никуда не денется.

В «Слепой курице» почти никого не было. Наверное, в такую слякоть все сидели по домам, грелись у потрескивающих каминов и кутались в теплые пледы. Только за столиком в дальнем темном углу сидели две кикиморы — костлявые, ростом ниже гнома, желтоглазые ведьмы, которые при виде ребят заметно оживились. Курица на полотне сегодня не бегала, а еле плелась из стороны в сторону, почти безболезненно натыкалась на раму и шла обратно.

Когда ребята уселись подальше от кикимор за столик возле окна, к ним подошел Шинкарь. Мила с Ромкой заказали горячий сладкий чай. Белка заказ делать не стала, а ограничилась тем, что, сняв перчатки, стала дышать на руки в надежде их согреть.

— Так намного лучше, — сказал Ромка через пару минут, отпивая из чашки. — Уже почти чувствую себя человеком.

— Вы думаете, Чёрк уже разгадал надписи на монете? — спросила Белка.

Мила посмотрела в окно. Дом профессора Чёрка отсюда был виден как на ладони.

— Должен, — ответила она. — К тому же он говорил, если что — с кем-нибудь посоветуется.

— Конечно, должен, — согласился Ромка, у которого кровь прилила к щекам от избытка тепла, — целая неделя прошла.

Мила заметила, что кикиморы, склабясь, захихикали в их сторону хриплым смехом, обнажая острые, как у акул, мелкие зубы. Их косые глаза сновали по лицам ребят. Эти существа не вызывали у Милы симпатии, впрочем, не только у нее. Шинкарь, заметив оживление ведьм, неодобрительно покачал головой.

— А вдруг профессора Чёрка нет дома? — спросила Белка.

— Должен быть дома, — сказала Мила.

— Если только он не любитель бродить под мокрым снегом, — вставил Ромка.

Мила глотнула еще сладкого чая и повернулась к окну. Ей показалось, что двери профессорского дома приоткрылись. Этого еще не хватало! Если Чёрк сейчас уйдет из дома им придется вылавливать его завтра целый день.

Но Мила ошиблась. Из дома вышел высокий человек в темном зимнем плаще с капюшоном, накинутым на голову. Это был не Чёрк. Его старческую трясущуюся походку она бы ни с чем не спутала.

— Эй, смотрите! — сказала Мила, привлекая внимание друзей к окну.

— Кто-то был у Чёрка в гостях, — заметил Ромка.

Гость Чёрка тем временем спустился по лестнице и неспешной походкой пошел вдоль изгороди в сторону Главной площади.

— Хорошо, что мы сюда зашли, — обеспокоенным тоном сказала Белка. — Сейчас были бы некстати. Нехорошо получилось бы, если бы помешали.

— Значит, — едко поинтересовался у Белки Ромка, — теперь это уже совсем не плохо, что я говорю как Берти, поскольку из этого вышел толк, так?

Мила быстро опрокинула в себя остатки чая. Что-то знакомое показалось ей в этом человеке, покинувшем только что дом Чёрка. Поднимаясь со стула, она сказала:

— Мне кажется, нужно к нему все-таки зайти. И прямо сейчас. Пока новые гости не нагрянули.

Расплатившись за чай, ребята вышли на улицу и мгновенно съежились от налетевшей на них стаи мокрых и холодных снежных хлопьев. Они быстро перешли улицу и оказались рядом с домом Чёрка. Открыв калитку, прошли по заснеженной дороге, на которой отчетливо виднелись свежие следы того, кто только что покинул этот дом, — остальные уже замело снегом.

Поднявшись на порог, они дружно постучали ногами об пол, сбивая снег с обуви. Сокрушаясь про себя, что у Чёрка нет колокольчика, Мила протянула руку и постучала замерзшими костяшками в дверь. Но не успела она постучать как следует, как дверь подалась даже без толчка и со скрипом отворилась.

— Открыто, — удивленно сказала Мила, заглядывая вовнутрь.

— Забыл закрыть, что ли? — сказал Ромка, открывая дверь шире.

Они зашли в коридор, но дальше идти не решались, и Мила еще раз постучала в уже открытую дверь. Постояли секунд десять — в доме ничего не шелохнулось.

— Профессор Чё-о-орк! — громко позвал Ромка.

Никто не отозвался.

Медленно, нерешительно, переглядываясь и недоуменно пожимая плечами, они пошли по коридору в сторону кабинета, где Чёрк принимал их в прошлый раз. Пройдя мимо зеркала в прихожей, Мила заметила, что пыли на нем за неделю только прибавилось.

«Если к Чёрку за консультациями ходят на дом так часто, — подумала Мила, — то заботиться о зеркалах ему и впрямь некогда».

Она вспомнила пожилую даму, с которой Чёрк появился на премьере Лирохвоста, скорее всего — его мать. Судя по количеству пыли, матушка Чёрка наведывалась сюда редко.

— Профессор Чёрк! — еще раз позвал Ромка, когда они проходили мимо лестницы на второй этаж, и, не дождавшись ответа, неопределенно хмыкнул: — Умер он, что ли?

Они зашли в пыльный и неубранный кабинет Чёрка. Никого.

— Где он? — начиная нервничать, спросила Белка.

В этот момент Мила увидела какое-то странное пятно на полу и тут же поняла, что пятно движется. Похоже, за столом что-то разлили на пол. Она шагнула вперед, чтобы посмотреть, и в ужасе остолбенела.

— Вот он.

Профессор Чёрк лежал на полу в огромной луже. Густая красная жидкость растекалась от его тела, превращаясь в темно-синие и изумрудные ручейки, змейками скользящие по комнате. Маленькие очки сползли: одна дужка зацепилась за картофелину носа, а по стеклу размазаны красноватые потеки. Кудрявые седые волосы на откинутой назад голове, лежащей в луже, окрасились в розовато-бордовый цвет. Глаза закрыты, а на груди — ЧЕРНАЯ МЕТКА ГИЛЬДИИ.

— Кровь! — на высокой ноте произнесла позади Милы Белка и тихо заскулила.

— Нет, — возразил Ромка, растерянно озирая комнату. — Разноцветные чернила.

Он показал в сторону, где на полу, возле окна, были разбросаны пустые чернильницы. На деревянные доски пола с их краев падали последние капли.

— Снова Черная Метка, — пробормотала Мила, пятясь назад, и почему-то рука сама потянулась к шее, на которой висела точно такая же.

— Он… он живой? — прошептала Белка, сама еле живая от страха.

Ромка, не замечая, что ступает ботинками прямо в лужу, слегка наклонился к Чёрку и сказал:

— Он дышит. Нужно срочно кого-нибудь позвать. Пошли.

Мила не могла оторвать взгляда от черного сургуча на груди Чёрка, и Ромке пришлось сильно дернуть ее за руку.

— Угу, — очнувшись, промычала она и внезапно кое-что вспомнила. Ее взгляд быстро переместился на стеклянную подставку на столе, куда Чёрк неделю назад положил монету. Подставка была пуста. Монеты не было.

— Быстрее! — крикнул Ромка, и, больше не задерживаясь, все трое ринулись вон из дома.

До Львиного зева они добежали так быстро, словно за ними кто-то гнался. Альбина была у себя в башне. Даже не постучавшись, они открыли дверь и прямо с порога, сбиваясь и перебивая друг друга, заговорили:

— Профессор Ледович… — задыхаясь, начал Ромка, — там профессор Чёрк…

— Что случилось? — Альбина вышла из-за письменного стола, за которым сидела.

— Метка! — выпалила Мила, с трудом сдерживая сумасшедший пульс, стучащий в голове, и срывающийся голос. — Черная Метка… Профессор Чёрк… Дома… В гостиной… В луже на полу…

Глаза Альбины чуть расширились, но в целом лицо осталось невозмутимым. Она решительно сняла с вешалки плащ, вытолкала их за дверь и ледяным тоном приказала:

— Вы остаетесь здесь. Держите языки за зубами. Никому ни слова. Чтобы никакой паники в Доме, — короткими предложениями отчеканила она. — Ясно вам?

Ребята согласно закивали, но только Альбина вышла на улицу, как Мила подбежала к двери и открыла ее. Она проследила, как профессор вышла за калитку и, не успев даже хорошенько подумать, ринулась следом.

— Ты куда?! — крикнул ей вслед Ромка.

— Монета! — на ходу обернулась Мила, морщась от липких мокрых снежинок. — Эльфийская монета у Чёрка.

Ромка тихо выругался и выскочил за дверь.

— Что вы делаете? — в панике воскликнула Белка. — Альбина сказала оставаться здесь!

Но ее уже никто не слушал. Белка, разрываясь от ужаса и сомнений, прикусила костяшки пальцев и, застонав от отчаяния, побежала следом за друзьями.

* * *

— Я не понимаю. Чего ты добиваешься? — спросила Белка дрожащим голосом, когда они шли по заснеженной дороге в сторону дома Чёрка. — При чем здесь монета?

— Я просто знаю, что ее нужно забрать, — решительно ответила Мила.

— Забрать!? — в ужасе воскликнула Белка. — Как забрать?!

— Не хочешь же ты сказать, что собираешься забрать ее сегодня!? — подключился Ромка.

— Если получится, — ответила Мила.

— Ты спятила… — ошарашенно глядя на Милу, промямлила Белка, — окончательно спятила.

Мила не могла сказать, почему это казалось ей таким важным, но отсутствие монеты там, где она видела ее в последний раз, почему-то ее очень обеспокоило. Повинуясь какому-то внутреннему чутью, она решила, что по возможности нужно попытаться отыскать монету в доме Чёрка сегодня. Если, конечно, она все еще там.

Дойдя до развилки, они остановились. Альбина как раз входила в дом Чёрка. Прислонившись к стене одного из домов, ребята стали ждать. Спустя какое-то время к дому прибыла госпожа Мамми в сопровождении знахарей. Потом появился Орион. Приблизительно через десять минут Ромка не выдержал.

— Пойдемте хотя бы в кафе, — сказал он, стуча зубами от холода. — Оттуда можно спокойно понаблюдать.

Мила и Белка так замерзли в ожидании, что молча приняли предложение Ромки.

Ребята зашли в кафе. Шинкарь глянул на них с недоумением, не понимая, чего это они к нему зачастили, но ничего говорить не стал, а молча принес еще по чашке сладкого чая. Ребята сели за тот же столик и, поглядывая на дом Чёрка, стали ждать.

Две кикиморы сидели все там же и, судя по количеству чашек на их столике, прикладывались к чаю как минимум в десятый раз.

Наклонившись над столом так, чтоб их никто не слышал, Мила прошептала:

— Там, где Чёрк положил монету, ее не было. Я специально посмотрела.

— Может, он ее переложил в какое-нибудь другое место? — в надежде, что Мила одумается, предположила Белка.

— Может быть.

— Ты уверена, что это необходимо? — дрожа от испуга, прошептала Белка. — Может, просто сказать Альбине, что у Чёрка наша монета? — И тут же с сомнением добавила: — Хотя, вообще-то, она не наша…

— Послушай, — упрямо сказала Мила, — мы же просто зайдем и поищем монету, когда там уже никого не будет. Что в этом такого?

И, предвидя дальнейшие возражения Белки, добавила:

— Здесь лучше об этом помалкивать. — Мила демонстративно скосила глаза на кикимор. — Могут услышать.

Белка, может, и хотела что-нибудь еще возразить, но, глянув на кикимор, промолчала. Удивительно было, что она вообще была в состоянии что-то говорить. После того как они увидели Черную Метку Гильдии, Белка все еще была бледной, а в глазах застыл страх.

Мила и сама еще не поняла, почему не хочет никому говорить о монете. В конце концов она решила, что они просто заберут из дома Чёрка то, что они же туда и принесли, а в этом нет ничего предосудительного.

В этот момент из дома вышли знахари, неся на носилках профессора Чёрка. Двое из них оседлали метлы и, подхватив с обеих сторон носилки, сверху прикрытые навесом, укрывающим Чёрка от мокрого снега, поднялись в воздух. Следом за ними из двери выплыла большая ступа и на порог вышла госпожа Мамми. Забравшись в ступу, она полетела следом за носилками.

— Там остались Альбина и Орион, — сказал Ромка.

— Еще подождем.

Пока они ждали, незаметно исчезли кикиморы, оставив после себя заставленный пустыми чашками стол. Ребята слышали, как Шинкарь, обнаружив, что посетители растворились в воздухе, негодующе заворчал:

— Ах, негодные обманщицы! Сколько раз себе говорил: нельзя им верить! Опять исчезли и не заплатили за чай! Безобразие! Ну, пусть только появится еще кто из этих бестий у меня на пороге, я им покажу бесплатный чай!..

Мила только подумала, что кикиморы явятся сюда нескоро, потому что напились чаю на год вперед, когда увидела, что открылись двери дома профессора Чёрка. Сквозь пелену мокрого снега ребята распознали Альбину и Ориона, которые очень быстро вышли за ворота и торопливо направились в сторону Думгрота.

* * *

Уже во второй раз за сегодняшний день они входили в дом Чёрка. В этот раз было немного не по себе, особенно Белке — она шла последняя и все время вздрагивала и икала от страха, пока Ромка на нее не шикнул. Чернильное пятно в гостиной исчезло: наверное, Альбина убрала колдовством.

— Видите, ее нет, — сказала Мила, показывая на стеклянную подставку на столе. — И как нам ее найти?

Мила даже растерялась. Она знала, что ей зачем-то нужно найти монету, но как это сделать — об этом она не подумала.

Ромка, на ходу доставая из кармана палочку, вышел на середину комнаты и осмотрелся.

— Белка, — не глядя, обратился он, — ты обычно каждый абзац по сто раз перечитываешь, должна помнить — на каком расстоянии действует заклинание Захвата?

Белка, затравленно поглядывая туда, где недавно лежал Чёрк, и содрогаясь при этом всем телом, механически ответила:

— Около трех саженей во все стороны, вверх и вниз в том числе… А что?

— Сейчас проверим, — сказал Ромка, поднимая руку с палочкой к потолку.

Он обвел оценивающим взглядом помещение, словно прикидывая на глаз его размеры, и громко воскликнул:

— Аннексио монета!

От Ромкиной палочки в разные стороны потянулись волнообразные зеленоватые канатики с петлями на концах. Они были похожи на прозрачные безразмерные лассо. Ударившись о стены, канатики словно просочились сквозь них и исчезли.

— Ничего себе… — пробормотала Мила, оторопев от неожиданности: они не раз использовали это заклинание, с тех пор как овладели им, но никаких лассо прежде не было.

— Наверное, когда указываешь на конкретный предмет, он просто летит в руки, — предположил Ромка, который и сам не ожидал подобного эффекта. — А если говоришь, что тебе нужно, но не видишь этого перед глазами, то заклинание начинает искать. В данном случае монету.

— И долго оно будет искать? — спросила Белка, с опаской поглядывая на стены, за которыми исчезли лассо.

— Понятия не и… — начал Ромка и замолк на полуслове, потому что дом профессора Чёрка вдруг заходил ходуном, — …мею.

Постукивали ящики комода, в коридоре что-то шлепало, вне всякого сомнения — коврик для обуви, а многочисленные баночки с порошками начали отбивать своеобразную чечетку в крайне нервной манере.

А в следующее мгновение понеслось… Изо всех углов комнаты, со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, из столовой — отовсюду неслись маленькие сияющие комки. Яркими вспышками они устремлялись прямо к Ромке, ударяясь об него, как о стену. Ромка, вскинув руки, безуспешно пытался прикрываться от неожиданного нападения.

— Ай! Ох! Уф! Ой! — стонал и вскрикивал Лапшин, махая руками, как мельничными лопастями.

Белка пригнулась за ближайшим креслом, остерегаясь того, что и ей может перепасть. Мила плотнее вжалась в угол между стеной и шкафом из тех же соображений.

— Ух!.. Блин!.. Да что же!.. Черт!.. Хватит!.. Хватит, говорю, леший вас возьми с вашим золотом! — не выдержал Ромка, срываясь на яростный крик. Судя по нечеловеческому рычанию, он был готов возненавидеть все золото мира, потому что напало на Ромку именно золото. А точнее — монеты, как он и просил.

Вместе с его воплем возмущения прекратилось и нашествие монет. Самая последняя под занавес хорошенько огрела его по лбу.

— О-о-ой… — простонал Ромка, потирая то лоб, то колени по очереди.

У его ног образовалась очень даже приличная горка монет, правда, как заметила Мила, далеко не только золотых. Блестело и серебро, и бронза, и медь, и латунь.

— Он что, не мог деньги в одном месте хранить? — пожаловался Ромка и тут же страдальчески добавил: — Где-нибудь в другом… ох… месте…

Белка с Милой покинули свои укрытия и приблизились к Ромке.

— Здесь, наверное, все, что есть в доме, — сказала Белка.

Мила поспешно опустилась на колени перед горой монет и сказала:

— Давайте искать нашу монету. Если только она в доме, то в этой куче должна быть непременно…

Чего они только не обнаружили. Здесь были современные троллинбургские тролли и маленькие грязноватые монеты Внешнего мира; были какие-то старинные, большие, похожие на медали с изображением лохматой человеческой головы с пробивающимися рожками; были вообще не круглые — в форме дельфинов, тоже очень древние, судя по надписям.

Одним словом, в коллекции профессора Чёрка были всевозможные монеты. За исключением одной.

— Ее здесь нет! — расстроившись, сказала Мила, когда они просмотрели все до единой.

— И что? — Белка с интересом вертела в руках двух золотых дельфинчиков. — Что теперь?

— Это совсем не хорошо, что монеты нет, — сказал Ромка. Болезненно искривив рот, он все еще держался рукой за лоб. — Как-то уж слишком совпало: Чёрк с Меткой Гильдии на шее, а эльфийская монета исчезла. Может, конечно, и не стоит беспокоиться. Мы ведь толком даже не знаем, для чего она нужна — эта монета.

— Если бы мы раньше знали, что она эльфийская — отнесли бы ее прямо Горангелю, — посетовала Мила, жалея, что вообще оставила ее у Чёрка, а не забрала, как только он сказал, что она эльфийская. Жаль, что ее видения не подсказывают ей правильных решений.

— А по-моему, и сейчас не поздно, — подумав, сказал Ромка.

— В смысле? — тупо уставилась на него Мила, и впрямь не понимая, какой в этом толк.

— Да ты только подумай, — кривясь и потирая затылок, на котором явственно проглядывалась отменная шишка, простонал Ромка, — много ли таких монет может быть? Не думаю. Там есть карта. Об этом мы и без Чёрка догадались, хоть и не сумели прочесть. Она должна указывать на какое-то место, что-то вроде клада. Эльфийское сокровище. — Ромка скептически покачал головой. — И я очень сомневаюсь, что эльфийские клады в этих местах лежат под каждым кустом. Я думаю, таких монет — раз-два и обчелся. Они обязательно где-нибудь упоминаются, и Горангель как эльф, пусть даже и нечистокровный, должен об этом знать.

* * *

На следующий день в Думгроте царила паника. Реакция на Черную Метку была противоположной первому разу. Все говорили и говорили громко, не прячась по углам, как будто страх не удерживался ни у кого внутри и в панике вырывался наружу.

Когда утром ребята зашли на урок антропософии, профессор Мнемозина уже была там и слезно жаловалась как всегда бесстрастной Альбине, что после известия о второй Черной Метке Гильдии не могла уснуть всю ночь — боялась, что придут и за ней.

Позже Мила своими ушами слышала, как уже старик Орион возмущенно шептал все той же Альбине: «Куда смотрит милиция Троллинбурга? Почему до сих пор не найден пособник Гильдии? Почему предатель — змея, которую мы пригрели на своей груди, — все еще не разоблачен?»

По дороге в Дубовый зал во время обеденного перерыва ребята невольно подслушали разговор профессора Лирохвоста и профессора Корешка, идущих впереди них. Лирохвоста будто прорвало: он говорил быстро, глотая окончания предложений. То ли эта говорливость напала на него от страха, то ли от чего другого, но он буквально по пятам преследовал профессора Корешка, чтобы обсудить последние события. Очевидно, Корешок остался единственным, кого профессор Лирохвост в этот день еще не успел заговорить до смерти.

— Вы только представьте себе, Ардальон, я-то ведь вчера приходил к профессору Чёрку. Еще до того как его нашли… По поводу одной вещицы… э-э-э… Приобрел на днях на блошином рынке волшебную музыкальную шкатулку. У нее на крышке какие-то иероглифы — я в них ничего не понимаю. А так открывать не решился. Мало ли что? Вдруг там Смертоносный Реквием? Такое уже было… Один мой знакомый… Исключительно талантливый был музыкант… Подарили ему такую шкатулку, он ее открыл и… Тут же скончался. Наверняка завистники… Талант всегда от зависти страдает.

Корешок сочувственно кивал головой и на каждом втором шагу спотыкался о свой передник. Вид у него был еще более взбудораженный, чем обычно, а лицо косило, как в нервном припадке. Он выглядел напуганным и, по всей видимости, не слышал ни слова из того, что ему говорил профессор Лирохвост.

Правда, одно слово он все-таки услышал, потому что подскочил как ужаленный и шарахнулся от Лирохвоста в сторону со словами:

— Скончался? Кто скончался? Где скончался? — его глаза были наполнены ужасом.

— Чёрк мне все любезно разгадал, — не обращая на него внимания, продолжал профессор Лирохвост. — Это, оказывается, Ноктюрн для роста волос.

Профессор Лирохвост изящно тряхнул своими белокурыми локонами. Белка восхищенно заморгала, моментально забыв о какой-то там Черной Метке, а у Ромки перекосило лицо от чувства, которое ничего общего не имело с восхищением.

— И после этого на него совершили покушение! — Лирохвост начинал срываться на фальцет. — Это просто не укладывается у меня в голове! Уже вторая Метка… Поневоле начинаешь думать: что же дальше?..

Белка под влиянием слов Лирохвоста мгновенно вспомнила о Черной Метке и побелела как снег. Возможно, она упала бы в обморок, но в этот момент профессора разошлись в разные стороны: Лирохвост направился в сторону своего кабинета, а Корешок зашел в лабораторию алхимии, споткнувшись по пути о порог. Последние реплики Лирохвоста в тот день Мила слышала еще по крайней мере раз двадцать от разных людей. Мила и сама удивлялась, почему она не присоединяется ко всеобщей панике. Наверное, все дело было в том, что, кроме Черной Метки, она не могла не думать и о пропавшей эльфийской монете. В конце концов Мила твердо решила поговорить с Горангелем.

На следующий день она встречала его на переменах дважды, но оба раза он был со своей девушкой Лидией. Проходя мимо Милы, Горангель кивнул ей головой и спросил, как у нее дела. Конечно, Мила могла бы воспользоваться моментом и сказать, что хочет поговорить с ним. Но она почему-то не хотела ничего рассказывать в присутствии Лидии и только, испытывая странную неловкость, ответила, что нормально. Она не очень хорошо понимала, почему ей не нравится Лидия, но ничего не могла с собой поделать.

Во время обеда она только и думала о том, что после уроков обязательно нужно решиться, даже если Лидия будет рядом. То, что нашлась, а затем пропала эльфийская монета, касалось Горангеля непосредственно. Ведь он был единственным в Троллинбурге эльфом и, наверное, хотел бы об этом знать.

На обеденном столе зачем-то материализовалась небольшая вазочка, наполненная овсяным печеньем и, глядя на нее, Мила вспомнила, что давно не навещала Ригель.

— Ты больше не будешь? — спросила она у Яшки, который как раз откусывал кусок от печенья.

— А… нет, наверное, — смущенно пробормотал Яшка, видимо, решив, что его подозревают либо в жадности, либо в обжорстве.

— Хорошо, — сказала Мила и одним махом высыпала печенье в свой рюкзак.

Ромка вскинул брови, но ничего не сказал.

— Хочу сходить к Ригель, — пояснила Мила, ответив на немой вопрос.

После уроков Мила Горангеля не встретила Она уже отчаялась поговорить с ним сегодня и решила отложить это на завтра. Расставшись с друзьями у главного входа в Думгрот, Мила спустилась с холма. Обойдя ворота «Конской головы», Мила прошла вдоль забора и оказалась возле незагороженной части территории, где находились псарни и конюшни.

Ригель спала на толстой серой шкуре, положив морду на лапы. При появлении Милы она открыла глаза, дружелюбно завиляла драконьим хвостом и радостно подскочила. Мила открыла рюкзак и принялась выискивать разбросанное поверх книг и конспектов печенье.

— Держи, — сказала она, кидая псине ее овсяное удовольствие.

Ригель тут же принялась жевать, а Мила продолжала выуживать печенье со дна рюкзака, где все теперь было усеяно овсяными крошками. Достав последнее, Мила бросила его Ригель и застегнула рюкзак, потом стряхнула крошки с перчаток и почесала псину за ушами.

— Здесь кто-то есть? — раздался голос позади нее и, обернувшись, Мила увидела в дверях Горангеля, хотя узнала его еще по голосу.

— Это я, — ответила она, поднимаясь с корточек и выходя на свет. — Пришла Ригель навестить.

Горангель улыбнулся, и Мила невольно улыбнулась следом, настолько эта улыбка была заразительной. Мила решила, что, вероятно, во всех эльфах есть такое волшебство, которое заставляет чувствовать себя радостным безо всякой причины.

— А я смотрю: дверь открыта… Хочешь прогуляться?

Мила быстро кивнула, обрадованная тем, что все так удачно сложилось, и теперь она сможет поведать Горангелю то, что собиралась. Спасибо печенью, которое так кстати появилось сегодня на столе во время обеда.

Горангель прошел мимо Милы в глубь псарни. Приблизившись к Ригель, он щелчком пальцев создал из воздуха большой бумажный пакет и собрал в него печенье. Потом обернулся к Миле и вручил ей этот пакет.

— На прогулке покормишь, — сказал он и негромко присвистнул, подзывая Ригель к выходу.

На улице, выдыхая пар из ноздрей, стояла Беллатрикс, поджидая Горангеля. Когда он подошел, она с укоризной посмотрела на него своими золотистыми глазами из-под припорошенных снегом ресниц. Горангель на ходу погладил морду лошади, и Беллатрикс тут же сменила гнев на милость, уткнувшись губами в его ладонь.

— Она скучает по полетам, — сказал Горангель. — Но сейчас подниматься в воздух рискованно — можно просто окоченеть.

— Горангель, — начала Мила, — я хотела тебе кое-что рассказать.

— Рассказать? — удивился он и с интересом посмотрел на Милу. — О чем?..

И Мила принялась рассказывать все с самого начала. Пока она говорила, они прогуливались по мягкому хрустящему снегу, оставляя на снежной целине пять разных цепочек следов: след лошадиных копыт, два человеческих, еще один — собачий и странноватые следы крупной рептилии. Правда, последние два следа то дополняли цепочку вытоптанными на снегу кругами — когда Ригель останавливалась, чтобы пожевать печенье, — то были смазаны заметающим их драконьим хвостом.

— Золотая монета с эльфийским письмом? — переспросил удивленно Горангель, когда Мила закончила свой рассказ.

— И картой, — добавила Мила.

— Неужели это действительно правда? — взволнованно спросил Горангель, а в его глазах на какую-то долю секунды сверкнули созвездия. Миле сначала показалось, что он ей не верит, но потом она поняла, что это не так — он казался очень заинтересованным. — А ты ничего не путаешь?

Мила отрицательно покачала головой.

— Профессор Чёрк сказал, что это эльфийская монета. Но это все, что он сказал. А теперь мы даже не знаем, где она и что на ней было написано.

Горангель кинул взгляд в сторону леса. Где-то там, в чаще, скрывалась Черная Падь — владения водяного дракона. Сейчас лес был укрыт туманом — серым и угрюмым. Туман как будто умышленно скрывал все тайны леса, не позволяя взгляду проникнуть сквозь чащу. Но Горангель словно что-то увидел там, в самом сердце этого леса, потому что, повернувшись к Миле, он сказал:

— Если это та самая монета, то мне не нужно расшифровывать текст. Я и так знаю, что на ней написано. Я уже рассказывал тебе историю о Чаше Лунного Света…

— Я помню, но ты сказал, что это только легенда…

— Я и сам так думал. Откровенно говоря, я не верил в старинные предания, но теперь, когда нашлась монета… «Средь множества поддельных солнц есть лишь одно, которое укажет путь. Но место, где оно хранится, от всех сокрыто. Лишь провидение даст ключ к разгадке. Тогда свершится воля предков». Солнце, которое укажет путь — это эльфийская монета. Место, где оно хранится, было скрыто от всех — кто бы мог подумать, что монета может оказаться в камине Львиного зева? А то, как монета была найдена… Тут совершенно очевидно не обошлось без провидения. Наверняка даже ваш домовой, который хранил это золото много веков подряд, не знал всего о своем сокровище. Древние эльфы верили в неминуемость. То, что должно случиться — нельзя остановить. Случится все: и доброе, и злое. И то, что найдена монета, должно означать, что скоро должна быть найдена Чаша.

— Но ведь это хорошо… наверное… — неуверенно предположила Мила.

Горангель улыбнулся и покачал головой.

— Ты забыла про карту, — сказал он. — На монете есть карта. Она должна указывать путь к Эльфийскому Асфоделу. Так называется место, где спрятана Чаша Лунного Света. Без карты его найти невозможно.

Ригель, насытившись, почувствовала себя на подъеме: в качестве развлечения она принялась ловить синим языком снежинки и, забегая вперед, сбивать мощным драконьим хвостом сугробы. Беллатрикс только снисходительно взирала на нее сверху вниз, грациозно погружая тонкие ноги в толщу снега.

— Горангель, послушай, — сказала Мила, — ты говорил, что, попав в плохие руки, Чаша сделает человека всемогущим. Ты имел в виду только волшебников или…

— Любое разумное существо, обладающее собственной волей, — быстро ответил Горангель, как будто ответ у него уже давно был готов. — Человек, не имеющий силы мага, — обретет ее, стоит ему только захотеть этого. Чем сильнее будет его желание — тем сильнее он будет становиться. Правда, человек, далекий от магии, вряд ли может вообразить себе, что значит — быть всемогущим. Чаша даст ему только ту силу, которую он в состоянии представить. А вот если Чаша попадет в руки того, кто уже обладает собственной силой, и, что еще хуже, если эта сила значительна, то тогда… Ну, об этом не стоит говорить. Если монета у Гильдии — они никогда не получат Чашу. В манускриптах написано, что только эльф может забрать Чашу из тайного места, где она теперь хранится. А ни один эльф, ни под каким предлогом, не пойдет на сделки с Гильдией, даже если другие волшебники вполне способны служить им, что уже бывало.

Миле стало стыдно за «других волшебников», к которым она тоже относилась. Уже не в первый раз она с досадой подумала, что те предатели, которые сдавали Гильдии своих, — худшие на свете люди. А хуже всего, что то же самое происходит и сейчас.

Внезапно Миле показалось, что у нее над головой кружит какая-то тень. Она подняла глаза и увидела черную птицу, величественно парящую в небе. Птица была довольно крупной с большим размахом крыльев и пушистым воротником из перьев. Сначала Мила подумала, что она просто летит мимо, но потом поняла, что птица кружит над их головами, как будто провожает их или следит за ними.

— Кто это? — вырвалось у Милы.

— Это Бетельгейзе, — ответил Горангель, проследив за взглядом Милы, — черный гриф Ориона.

— Ориона? — переспросила с недоумением Мила.

Немудрено, что она была удивлена. Ригель была наполовину собакой, наполовину драконом; Беллатрикс имела крылья, что для лошадей было не таким уж заурядным делом, а этот гриф был обыкновенным. Великолепным и грозным — да, но все же обыкновенным.

Наверное, Горангель прочитал мысли Милы, потому что улыбнулся ее недоумению и сказал:

— Бетельгейзе — самое загадочное из всех волшебных существ Ориона. Она только кажется обычной, а на самом деле никто, даже, наверное, сам Орион, не знает всех ее тайн.

— И что же в ней волшебного? — недоверчиво поинтересовалась Мила, наблюдая за тем, как черный гриф делает очередной круг высоко над их головами.

Горангель пожал плечами, поднял голову и посмотрел на птицу.

— Ну, например, она знает, о чем мы говорим. Прямо сейчас слышит каждое наше слово.

— На такой высоте? — не поверила Мила, решив, что Горангель попросту ее дурачит. — Ну и уши же у нее должны быть!

— В том-то все и дело, — сказал Горангель, пытаясь скрыть улыбку, — что слышит она не ушами…

Глава 3

Пузыри профессора Корешка

В этот день первым уроком у меченосцев должна была быть тайнопись. Ребята были уверены, что урок отменят по причине отсутствия профессора Чёрка. Но, заглянув утром в расписание, они обнаружили, что в нем ничего не изменили. Очень скоро все прояснилось. Оказалось, что им поставили замену, и, пока нет Чёрка, тайнопись будет вести профессор Многолик.

Зайдя в кабинет, они увидели его за длинным письменным столом Чёрка. Обычного беспорядка на столе не было — вокруг чисто и аккуратно. Солонки с разными колдовскими порошками ко всеобщему изумлению сыпали содержимое точно на шуршащее по столу полотно пергамента, а не мимо, как обычно.

Когда ребята расселись по своим местам, профессор Многолик встал и, обойдя стол, вышел вперед.

— Как вы все знаете, ваш преподаватель тайнописи, профессор Чёрк, не может сейчас исполнять свои обязанности педагога. Мы все желаем ему скорейшего выздоровления, но школа должна думать в первую очередь о своих учениках, и поэтому уроки будут продолжаться. До возвращения профессора Чёрка преподавать вам тайнопись буду я.

Многолик вернулся на платформу, а полотно с волшебными надписями поднялось над его головой. Класс притих. Заметив это, Многолик обернулся и окинул взглядом учеников.

— Профессор, — вдруг раздался голос Мишки.

— Да, господин Мокронос? — отозвался Многолик.

— Скажите, это правда, что Гильдия возродилась?

Некоторые в классе беспокойно заерзали на стульях.

Многолик глубоко вздохнул и сложил руки на груди. Наклонив голову, он чуть заметно кивнул и ответил:

— Гильдия — это люди, не обладающие чародейскими способностями, которые из страха перед магами убивали их. Пока существует этот страх, Гильдия может возрождаться снова и снова. Прошлая война была не первой и, увы, не последней. Такова, к сожалению, правда.

— Но почему они сейчас не убивают? — опять спросил Мишка.

— А, по-вашему, на что это похоже? — негромко произнес Многолик, глядя на ребят.

У Милы сложилось впечатление, что Многолик вообще предпочел бы не говорить на эту тему, но так как они начали спрашивать сами, то и выводы должны делать сами.

Но ребята молчали. Были слышны глухие покашливания то тут, то там. Некоторые переглядывались друг с другом, а другие неотрывно смотрели на учителя, все-таки надеясь, что он сам все объяснит.

Но вместо него ответил Иларий.

— Это похоже на дурацкое запугивание, — сказал он. — Нас всех пытаются запугать, чтобы потом легче было с нами справиться.

Многие, включая Милу, с интересом уставились на Илария, словно видели его впервые в жизни.

Но Многолик согласно кивнул.

— Скорее, они выжидают. Во времена преследований со стороны Гильдии волшебники не отвечали войной на войну. Мы избегали решительных действий, боясь навредить невиновным, потому что найти тех, кто состоял в Гильдии, было трудно. Они имели среди нас своих шпионов, а мы среди них — нет. Думаю, они хотят узнать изменились ли мы теперь. И когда они убедятся, что мы по-прежнему способны только прятаться, тогда нам, возможно, уже не придется задаваться вопросом: «почему они не убивают?» — серьезным тоном сказал он. — Охота когда-то была, и это были не самые лучшие времена. А то, что было однажды, может повториться. Гильдия для волшебного мира — злейший враг, и нужно быть готовыми противостоять им.

Многолик с тяжелым вздохом повернулся к ним в профиль, устремив задумчивый и сосредоточенный взгляд в окно, и, как будто разговаривая с самим собой, вдруг произнес:

— Как же долго нам следует покорно и безропотно ожидать, когда на нас снова начнут охоту?

Последние слова, похоже, вырвались у него случайно, и учитель посмотрел на ребят с таким выражением лица, как будто решил, что ему не стоило этого говорить. Но слова Многолика на многих произвели впечатление.

— Но самое лучшее, что мы сейчас с вами можем сделать, — поспешно добавил он, — это набираться знаний и опыта, чтобы суметь себя защитить. Поэтому давайте отложим эту тему и займемся уроком.

Испуганные словами «нужно быть готовыми» и «на нас начнут охоту», практически все задышали свободнее, когда урок вошел в привычную колею и по заданию Многолика началась работа.

* * *

За следующий месяц меченосцы так привыкли встречать на тайнописи профессора Многолика, что в итоге им казалось, будто и раньше вел этот предмет он, а не профессор Чёрк. О Чёрке вообще старались не вспоминать по вполне понятным причинам.

И тем не менее все это время он, как и старый Думгротский сторож, находился в Доме Знахарей. Никто не знал, насколько лучше их состояние, но то, что оба они все еще не пришли в себя, всем было известно.

Постепенно страсти вокруг второй Черной Метки поутихли. Многие просто отмахивались от этой темы, утверждая, что гадать что к чему, бесполезно, и все станет ясно лишь тогда, когда знахари смогут избавить Чёрка и сторожа от чар, а те скажут, кто наложил на них проклятия. Но так как этого пока не произошло, оставалось только беспомощно разводить руками. В Троллинбурге стало принято без улыбок говорить друг другу, прощаясь: «Увидимся завтра, если не обзаведусь Черной Меткой».

Конечно, далеко не всем была присуща такая выдержка и спокойствие.

Как-то раз Мила и Белка видели, как плачет Алюмина. Кристина и Анжела потом по секрету рассказали, что отец Алюмины был жертвой Гильдии, и Мила вспомнила имя из списка — Ликург Мендель. Она тогда подумала, что это, вероятно, родственник Алюмины, но ей не пришло в голову, что речь идет о ее отце. Тогда Мила впервые почувствовала к Алюмине жалость, несмотря на их взаимную неприязнь друг к другу.

Правда, когда на следующее утро Алюмина привязала к лапе Пипы Суринамской свой тяжеленный рюкзак, чтобы повеселиться над тем, как та конвульсивно дергается, пытаясь освободиться, от сочувствия Милы не осталось и следа. А Белка, наблюдая за этим представлением, с яростью процедила сквозь зубы:

— Никогда не думала, что это скажу… но… если бы я умела колдовать так же хорошо, как Ромка, то Алюмина у меня всю жизнь ревела бы!

Потом Белка достала из сумки клипоскоп и с силой вдавила в глаз. По ее поджатым губам Мила поняла, что Белка впервые любуется не Лирохвостом, а ревом Алюмины, запечатленным в клипоскопе вместе с отрывком концерта.

Но больше всего почему-то приключившаяся с Чёрком трагедия подействовала на профессора Корешка. Мила заметила, что за последние недели он стал выглядеть просто ужасно. По бледности он теперь мог запросто соперничать с Альбиной, обладавшей белой, как мел, кожей. На любое обращение к нему, будь то ученик или учитель, он реагировал очень нервно: вздрагивал и шарахался в сторону, как будто боялся, что на него нападут. Было совершенно ясно, что он очень напуган.

Когда Мила поделилась своими наблюдениями с друзьями, Белка сказала, что прекрасно понимает профессора Корешка, потому что и сама очень боится, и считает, что это вполне естественно — бояться, когда в городе происходят такие страшные события.

Однажды, направляясь в Дубовый зал после урока антропософии, они опять были свидетелями того, как профессор Корешок выходил из лаборатории Амальгамы.

Ромка как раз показывал Миле, как нужно взмахнуть рукой, чтобы молния, вылетая из палочки, выглядела эффектнее, как Белка возмущенно воскликнула:

— Что это, интересно, профессор Корешок делает в лаборатории? Ему же запретили эксперименты!

У Белки выражение лица было очень сердитое и решительное. Мила с Ромкой обернулись и увидели в дверях лаборатории алхимии озирающегося по сторонам профессора Корешка. Судя по тому, что он стоял спиной к двери и придерживал металлическую ручку судорожно трясущимися руками, он не намеревался войти, а наоборот — только что вышел. И вид у него был такой, будто мгновение назад он увидел такую эффектную молнию, о которой Ромка мог только мечтать: его глаза нервно оглядывали коридор и были просто огромными от страха.

— А что это с ним? — вслух спросила Мила, когда профессор нервно оглянувшись, отпрянул от двери, словно его обожгло огнем, и очень быстро двинулся по коридору им навстречу.

По дороге он сбил парочку первокурсников в черных формах, которые наградили его недовольными взглядами. Не переставая озираться на дверь лаборатории с таким видом, как будто кто-то за ним гонится, он прошел мимо троих друзей, даже не заметив, что они с интересом за ним наблюдают.

— Ему что, плохо? — спросила Белка, и сразу после ее слов профессор, спина которого мелькала между стайками учеников, споткнулся обо что-то (предположительно наступил на собственный фартук) и чуть не упал. С трудом удержавшись на ногах, он еще раз обернулся, и, ускорив шаг, исчез в глубине коридора.

— Что-то он не в себе, — сказал Ромка. — Если он что-то устроил в лаборатории алхимички, то она разгромит ему все котлы и превратит все его корешки в пыль. Мне его искренне жаль.

Мила оглянулась на дверь лаборатории. Ей почему-то казалось, что оттуда непременно кто-то должен выйти вслед за профессором Корешком. Она не знала, откуда в ней такая уверенность, но мысль, что профессор Корешок был в лаборатории не один, была очень навязчивой.

— Ну что, пошли? — раздался голос Ромки. — Я так голоден, что готов съесть даже Пипу Суринамскую, как бы уродливо она не выглядела.

Белка сначала возмущенно ахнула, а потом не выдержала и отпустила короткий смешок, а Мила даже не пошевелилась, пристально глядя на дверь.

— Мила! — позвала теперь уже Белка.

— А? — Мила посмотрела на друзей. — Да, иду.

По дороге в обеденный зал Миле вдруг пришла в голову мысль, что профессор Корешок, возможно, боится не только Черной Метки и Гильдии. Судя по тому, что после второй Метки его страх не уменьшается, а с каждым днем только растет, дело здесь явно в чем-то другом. Вопрос только — в чем?

* * *

На следующее утро, когда Мила, Ромка и Белка зашли в Думгрот, они столкнулись в Главном холле с Яшкой Берманом, Мишкой Мокроносом, Костей Мамонтом и Иларием Крохой. Ребята что-то оживленно обсуждали и все без исключения улыбались.

Мила рассеянно слушала их голоса, пока Ромка заглядывал в расписание (Белка сегодня осталась чуть позади них, и Ромке пришлось взять на себя ее обязанности). В непрерывном жужжании кучки ребят вокруг Мила услышала слова «напортачил» и «летучая угроза». Но Мила с самого утра чувствовала себя невероятно рассеянной, поэтому даже не смогла себя заставить получше прислушаться к разговору и разобраться, в чем же дело, хотя и чувствовала подспудно, что происходит что-то любопытное.

— Все в порядке, — сказал Ромка, отрываясь от доски, — расписание не изменили. Первая пара — антропософия.

— А я надеялась, что заменят музыкальными инструментами, — пожаловалась Белка. — Последнее время редко ставят.

— Сочувствуют, наверное, — иронично бросил Ромка. — Потому и редко.

Белка явно не находила в этом ничего смешного и, поджав губы, сердито покачала головой, давая этим понять, что считает Ромку безнадежным. Но уже через секунду она об этом забыла: Мила уловила, как Белка рыщет взглядом по галерее портретов. Ищет любимого учителя, подумала Мила и, проследив за взглядом Белки, наткнулась на портрет профессора Лирохвоста. Учитель магических инструментов на картине между Орионом и Мнемозиной не обращал никакого внимания на толпу студентов, заполонивших просторный холл. Он вдохновенно играл на арфе, медленно перебирая пальцами струны и словно прислушиваясь к тем звукам, которые рождали его руки и волшебный инструмент. На лице у него было выражение абсолютного счастья, а над его головой, на ветвях деревьев, свесив крылья вниз, дремали птицы, сонно посапывая в унисон звучанию эоловых струн.

Под действием усыпляющей магии Лирохвоста Мила вслед за друзьями двинулась вверх по лестнице на урок антропософии. Впереди шли Ромкины соседи по комнате и, оторвав взгляд от ступенек, Мила вдруг поняла, что все они почему-то то и дело задирают головы вверх и пялятся на потолок. Подчиняясь всеобщему порыву, Мила тоже закинула голову вверх и прежде чем осознать это, выдала:

— Ого! Это еще что такое?

— Ты о чем? — спросил идущий рядом с Милой Ромка, тоже вслед за ней задирая голову вверх, и тут же у него вырвалось: — О-о-ого! Это еще что такое?

Высоко над ними, под самым потолком, кружили, как огромные воздушные шары, грязно-зеленые пузыри. Они были идеально круглые и блестящие, словно лакированные, а внутри что-то подрагивало и шевелилось, какая-то мутная и, похоже, живая жидкость. Пузырей было настолько много, что они закрывали собой почти весь расписанный волшебниками и сказочными существами потолок.

— Летучие пузыри профессора Корешка, — ответил Иларий Кроха, услышав их возгласы. — Вы что, не слышали еще ничего?

— Не-е-ет, — протянул заинтересованный Ромка. — А что?

— Да все учителя с самого утра на головах ходят, — бодро сообщил Иларий. — Наш профессор зельеварения что-то нахимичил со своим варевом. Полагают, что вчера вечером. Говорят, что-то там не то подмешал, и вся его стряпня взлетела в воздух. Теперь вся школа забита этими вот шариками.

Мила с Ромкой переглянулись, и Мила была уверена, что они подумали об одном и том же — о профессоре Корешке, выходящем из лаборатории алхимии.

— Я же говорила, что он доиграется со своими экспериментами, — подала позади них голос Белка. — Вот чем угодно клянусь, что, несмотря на запрет, он продолжает чем-то таким заниматься.

Мила обернулась к Белке и приложила палец к губам, давая понять, чтобы больше ничего не говорила. Белка с удивлением вытаращилась на Милу, но сказать все равно ничего не успела, потому что снова заговорил Иларий.

— Ничего подобного. Говорят, что он варил какой-то до ужаса простенький настой. Но кто не знает профессора Корешка? Он же немного того… — Иларий запнулся, таращась на стену, и Мила заметила предосудительный взгляд, который бросила на него с портрета Альбина, — … рассеянный, — неловко закончил Иларий и замолчал.

— Да какой там рассеянный!? — не замечая взгляда своего декана, вступил в разговор Мишка Мокронос. — Да все знают, что он просто чокнутый!

Мила заметила, как Иларий опустил голову и закрыл лицо ладонью. Она шла следом за ним и видела, что его спина начала подрагивать от беззвучного смеха, а Мишка Мокронос тем временем продолжал:

— То у него ящеры с крыльями в землю головой зарываются, как страусы, теперь какая-то гадость летает, того и гляди, рухнет нам на головы. И вы это называете рассеянностью? Была бы моя воля, я бы его и на сотню миль к половнику не подпустил. Нет, у моего папаши бывают, конечно, и не такие сюжеты, но одно дело фантастические истории, а другое…

Переговариваясь таким образом, ребята дошли до кабинета антропософии.

Альбина уже ждала их за своим массивным дубовым столом, а листы лежащей перед ней книги, самостоятельно перелистывались то на пару страниц вперед, то обратно, как будто профессор сверялась с предыдущими главами.

Ребята ввалились в класс и расселись по местам. Как всегда на уроке антропософии Мила с Ромкой сели вместе, а позади них приземлились Белка с Яшкой.

— Сегодня у нас новая тема, — без предисловий начала Альбина. — Начинаем работать с огнем.

Она сделала несколько движений волшебной палочкой, тихо что-то прошептав и вместо учительского возвышения, доски и дубового стола в стене напротив ученических парт возник большой камин. Внутри непослушно полыхал огонь, рассыпая оранжевый жар, и потрескивали дрова.

— Огонь! — громко и грозно произнесла Альбина, и позади Милы Белка икнула от испуга. — Огонь — безудержное и безжалостное существо. Его трудно подчинить и, подчинив, легко выпустить из своей власти. Его главная задача — пожирать все сущее. Но, приручив огонь, мы приучили себя к мысли, что его обязанность давать нам тепло.

Альбина обвела класс взглядом. Мила невольно сделала то же самое, украдкой посмотрев вокруг себя. Она поразилась тому, как ловко Альбине удавалось контролировать тех, кого контролировать больше не удавалось никому. Ни на одном уроке, кроме антропософии и еще, пожалуй, искусства метаморфоз, ребята не следили за своим учителем с таким зачарованным видом. Но Мила подозревала, что, скорее всего, это происходило из-за того, что Альбину почти все побаивались.

— Но на самом ли деле приручили? — сощурив глаза, произнесла Альбина. — Редкому волшебнику это удается в полной мере. Огонь — это настоящий плут, который стремится только к одному — к полной, безграничной свободе. Иначе говоря, к абсолютному разрушению. И в тот момент, когда вам кажется, что горячее пламя находится в вашей власти, — нужен только крохотный толчок, чтобы оно вырвалось на волю. Этот толчок мы подчас даем сами…

Альбина подошла к камину. Она взяла небольшое полено и, став вплотную к решетке, огораживающей костер, повернулась так, что и ее, и огонь было очень хорошо видно всем. Левой рукой она кинула в камин полено, и тут же струя огня бросилась на ее платье. Класс ахнул, но профессор молниеносно выбросила руку в сторону огня, и пламя отступило.

Класс восхищенно и облегченно выдохнул. Альбина отошла от камина и сказала:

— Но иногда такой толчок дает кто-то другой, и тогда усмирить огонь и удержать власть над ним уже не так легко. А значит, когда имеешь дело с огнем, не помешает осторожность и… — она сделала короткую паузу, чтобы привлечь внимание тех, кто после выдоха успел расслабиться слишком сильно, — и, конечно, знание.

Профессор подняла руку вверх и сильным, но изящным жестом вскинула волшебную палочку. Вспыхнул сноп искр, и в воздухе появились оранжево-желтые слова:

«Агитацио Вулканус!»

Потом еще раз повторила этот же жест, и чуть в стороне от первой загорелась вторая оранжево-красная полыхающая надпись:

«Тоталус Вулканус!»

— Первое заклинание, которое вы видите перед собой, всего лишь пробуждает огонь. Но помните, что разбуженная стихия может выйти из-под контроля. Второе заклинание очень опасно. Произнося его, вы отдаете что-то в полную власть огня. Иначе говоря, даете ему ту свободу, к которой он стремится. Для начала мы поработаем с первым заклинанием.

Альбина подошла к камину и взмахом руки потушила играющее пламя. Мила обернулась к Ромке, и ее глаза сами собой округлились: он уже тянул вверх руку. Стремление все попробовать первым, что ни говори, было одним из основных его качеств.

— Да, господин Лапшин, — откликнулась на его поднятую руку профессор. — Вы, конечно же, хотите попробовать первым. Прошу.

Ромка вскочил со стула и быстро, с нетерпением в каждом шаге, подошел к камину.

Как всегда он был неподражаем: сосредоточился, ни капли рассеянности или неуверенности на его лице не отразилось, точно повторил жест преподавателя, произнес «Агитацио Вулканус», и сию же секунду за железной решеткой заплясал веселый огонек, разбрасывающий вверх яркие ленты. И почему-то эти ленты ужасно напомнили Миле ее первое видение — жуткого монстра в огне. Ей подумалось, что ее видение оказалось не обманом, и ей все-таки «повезло» наткнуться на монстра, правда, не в огне, а в воде. А если быть еще более точной — в болоте. Сейчас она думала об этом почти спокойно, все-таки после ее путешествия на болота Черной Пади прошло немало времени. Но тут она вспомнила о Рогатом Буле. Интересно, как поживает ее друг — наполовину призрак, наполовину лось? Она гадала, увидит ли она его еще когда-нибудь, когда перед глазами предстала картина: Яшка перелетает через призрачное тело Буля, а потом от ужаса хлопается в обморок.

— Чему ты улыбаешься? — спросил вернувшийся за парту Ромка. Мила даже не знала, что улыбается своим мыслям.

— Да так, кое-что вспомнила, — покачала она головой и, важно кивнув, похвалила: — У тебя отлично получилось с этим заклинанием. Просто блеск!

Ромка довольно ухмыльнулся и снисходительно бросил:

— Легче легкого! Даже палец о палец не ударил.

Тем временем Альбина вызвала к камину следующего ученика. Мила не очень внимательно следила за работой своих товарищей. Когда все тренировались, было единственно подходящее время на уроке Альбины, чтобы немножко ослабить внимание и отвлечься на посторонние темы. В этот раз Мила подумала о Корешке. Что же все-таки с ним происходит? Вчера этот странный ужас в глазах, а сегодня не заставили себя ждать последствия. С чем это, интересно, связано? Не может быть, чтобы с Черной Меткой. Ведь другие не ходят по замку, дрожа от страха, и не химичат невесть что со своим зельем.

Когда у Милы начала болеть от мысленных потуг голова, она решила, что с нее хватит, а то в точности, как Берти, может заработать травму головы. Подняв глаза, Мила увидела возле камина Мишку Мокроноса.

— Прошу вас, господин Мокронос, — раздался голос учителя. — У вас есть палочка, заклинание и пустой камин. Давайте теперь узнаем, на что вы способны.

Мишка выглядел вовсе не так уверенно, как Ромка. Он глубоко вдохнул, потом шумно выдохнул и нетвердыми шажками приблизился к камину. Было непонятно, чего он побаивается больше: предстоящей неудачи или безжалостного взгляда Альбины.

Направив палочку на темный островок за решеткой, Мишка нечетко пробормотал:

— А-а-ажитатиус Ву-у-улканус.

Огонь в камине вспыхнул, а Мишка Мокронос облегченно ухнул и заулыбался, как человек, который благополучно справился со своей задачей. Не успел он и шагу ступить в сторону, как пламя в камине зашипело и задымилось. Мишка, теперь уже испуганно, ахнул, а профессор сочла благоразумным отступить на несколько шагов назад. Камин, угрожающе шумя, наполнился черным дымом так, что от огня не осталось и следа.

— Мамочки, — раздался позади Милы знакомый голос Белки, и она снова икнула.

Мишка оторопело смотрел на свой труд и, казалось, не мог сойти с места, как бы ему того не хотелось. Альбина стояла, спокойно скрестив руки на груди. Она с интересом наблюдала за тем, как черные тучи из камина начали лезть наружу, расщепляясь над решеткой и превращаясь в неровные комки смога.

— Что сейчас будет… — тихо прошептал Ромка, во взгляде которого было скорее любопытство, чем испуг.

Дым в камине становился все гуще и чернее.

— Ай, — почему-то вдруг произнес Мишка, и в ту же секунду раздался громкий звук, похожий на чих здоровенного великана, а пространство возле камина наполнилось дымом, поглотив съежившуюся фигуру ученика. Никто не сказал бы иначе, чем подумала Мила, — камин Альбины чихнул. И сделано это было не без удовольствия.

Когда дым осел на полу все увидели с ног до головы черного Мишку Мокроноса, с руками, опущенными по швам, и поникшей головой.

— Грандиозный чих, — задорно пробормотал Ромка, еле сдерживая смех. — Ригель бы лопнула от зависти.

Мила на всякий случай прикрыла рот ладонью.

— Агитацио Вулканус, господин Мокронос, — сурово произнесла профессор. — Я надеюсь, вы записали это заклинание в свою тетрадь и в следующий раз произнесете его правильно.

Альбина повернулась к классу, а незадачливый Мокронос уже рванулся подальше от камина, когда профессор, словно что-то вспомнив, остановила его.

— И еще, господин Мокронос, — холодно сказала она, — советую вам не тратить много времени на обсуждение того, что летает под потолком и кого не стоит подпускать к половнику, — я надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — а больше времени уделять работе с заклинаниями. Это в ваших же интересах…

Она окинула его неодобрительным взглядом и как бы между прочим добавила, небрежно указывая палочкой на его одежду:

— …судя по вашему виду.

Никто в классе не понял, к чему были сказаны слова Альбины, хотя «то, что летает под потолком» кое о чем им все-таки говорило. Но большинство не понимало, как это связано с Мишкой. И только Иларий Кроха, который сидел недалеко от Милы, в соседнем ряду, склонив голову на парту, негромко всхлипывал. Но Мила была уверена, что он тихо давится от смеха, а не от слез.

Мила покидала урок с ощущением того, что сделала для себя неожиданное открытие: картины учителей Думгрота в холле — не просто картины. Или, иначе говоря, везде есть не только уши, но и глаза.

Следующей парой у меченосцев была теория метаморфоз, и уже не в первый раз Мила почувствовала, что ей хочется идти на этот урок немножко больше, чем на все остальные. А может, даже и больше, чем немножко. Она уже не задумывалась об «особенном отношении к ней Многолика», о котором говорила Белка. К этому, как и положено ко всему хорошему, она успела быстро привыкнуть.

Когда Мила, Ромка, Белка и Яшка уже были на площадке между третьим и четвертым этажом северного крыла Думгрота, их догнали соседки Милы и Белки по комнате — Анжела Несмеян и Кристина Зудина. Они где-то потеряли свою закадычную подругу Алюмину, но Мила по этому поводу сокрушаться не стала.

— Вы слышали последние новости о Летающих бомбах? — сквозь непрерывное хихиканье спросила Анжела.

«Как только их не окрестили», — подумала Мила, а Анжела, не дожидаясь ответа, продолжала:

— Всем ученикам строго-настрого запрещено взрывать бомбы. Вот увидите, об этом скажут уже на следующем уроке.

— Даже преподаватели боятся их вскрывать, — поддержала подругу Кристина, которая хихикала чуть меньше.

— Да-да, — снова зачирикала Анжела. — Если бы вы слышали, что они говорят!

Ее глаза изобразили театральный ужас, а Мила тем временем пыталась понять: кто — «они»?

— Есть мнение, — поспешила объяснить Кристина, — что внутри этих пузырей вполне может оказаться какая-нибудь разъедающая смесь.

— Вы представляете, что будет, если это прольется кому-нибудь на голову? — ужас на лице Анжелы увеличился вдвое.

Больше подружкам сообщить было нечего, и они вприпрыжку побежали вверх по лестнице, что-то обговаривая между собой и взрываясь частыми, короткими вспышками смеха.

— Балаболки, — ворчливо осудила подружек Белка, а Мила с Ромкой снова многозначительно переглянулись.

— Кислота? — задумчиво нахмурил лоб Ромка и тут же отрицательно покачал головой. — Вряд ли. Конечно, по рассеянности может всякое случиться, но когда волшебник варит какое-то безобидное зелье, он не будет ставить возле себя какой-то ингредиент опасного действия, — тут его брови вновь сошлись на переносице, и Ромка взвешенно уточнил: — Если, конечно, речь идет о действительно безобидном зелье.

— Ты что, думаешь… — начала было Мила, но тут их компания снова пополнилась.

Подбежали Иларий Кроха и Костя Мамонт.

— Там такое зрелище на втором этаже, — воскликнул Костя, задыхаясь на бегу. — Двое старшекурсников из Золотого глаза устроили поединок на пузырях.

— Но их же запрещено взрывать! — ужаснулась Белка.

— А они их не взрывают, — объяснил Иларий. — Они их метают друг в друга. Пинг-понг местного масштаба. Поболеть не хотите?

Ромка обернулся к Миле и уже на ходу спросил:

— Ты идешь?

Мила отрицательно качнула головой: не было настроения.

— Я наверх, — коротко сказала Мила, когда Ромка махнул ей рукой и вместе с Белкой и мальчишками помчался вниз по лестнице.

На четвертом этаже было пусто. Далеко не все стремились в классы на следующий урок: перерыв между парами длился достаточно долго, а многие к тому же побежали смотреть, как двое удальцов-златоделов воображают себя катапультами.

Когда Мила услышала знакомый голос за своей спиной, у нее что-то кольнуло в боку, как от долгой пробежки.

— И что же делает самая уродливая нищенка в Думгроте одна на совсем-совсем пустом этаже? — прозвучало с холодной злобой всего в нескольких шагах позади нее.

Мила обернулась. Конечно, никого другого она после этих слов не ожидала увидеть, но от устремленного на нее взгляда, полного злобной ненависти, в боку кольнуло еще сильнее. Лютов был один. Мила заметила, что это являлось его привычкой. Обычно он был окружен своими друзьями-златоделами, и часто где-то поблизости потявкивала Алюмина. Но когда он хотел напасть — он всегда делал это без свидетелей. Миле было интересно, кто научил его этому правилу — рассчитывать только на себя и никому не доверять — приезжающие раз в год родители или заботливая тетка?

— И где твоя компания? — спросил он. — Где этот провинциальный детский садик, малыши-карандаши, а?

— Это тебя не касается, — отрезала Мила.

Он сделал несколько шагов в ее сторону и выдвинул вперед руку, согнутую в локте. Мила опустила глаза и заметила небрежно раскачивающуюся в его пальцах волшебную палочку — тонкую, как шило, и черную, как обгоревший уголь. Эта была точно такой же, как и та, что хранилась в чемодане Милы, в спальне, под кроватью, вполне возможно — та самая, которая отправила ее на Черную Падь. Мила, честно говоря, была не до конца уверена в том, что это сделал Лютов. И Барбарис говорил, что он не мог… А вот Ромка с Белкой в этом не сомневались. А такое редкое единодушие между ними о чем-то да говорило.

— С тех пор как ты раскрыла свой грязный рот по поводу моих родителей, — сказал Лютов, — меня касается все, что касается тебя. Запомни это, конопатая уродина.

— Оставь меня в покое, Лютов, — уравновешенно посоветовала Мила. — У меня нет желания с тобой разговаривать.

Она круто развернулась и сделала несколько шагов, но Лютов не собирался оставлять ее в покое.

— Потому что тебя ждут чудовища и монстры? — спросил он ей вслед. — Или потому что за поворотом должна явиться очередная твоя галлюцинация?

Мила резко затормозила. Ее как будто ударили по коленкам — по ногам пробежала волна слабости.

— Что? — поворачиваясь, переспросила она, но не дождалась ответа, как что-то сбило ее с ног и опрокинуло навзничь.

Она ударилась затылком об пол и, пытаясь подняться, поняла, что у нее кружится голова. Чуть-чуть приподнявшись на локтях, Мила посмотрела на Лютова. Он смеялся, глядя на нее, но в глазах по-прежнему была злоба.

— Вот и валяйся на полу! — воскликнул он. — Там тебе самое место, ты же не забыла, что ты всего лишь приживалка?

Мила даже не знала, откуда в ней взялось столько ярости, но ее просто распирало. Позволить, чтоб этот самоуверенный кретин ее поносил? Или опять с позором сбежать?

Ну уж нет! Мила собралась с силами и, глядя на него снизу вверх, стала подниматься, как вдруг заметила прямо над головой Лютова огромный и идеально ровный грязно-зеленый пузырь.

Она сама не поняла, как это ей пришло в голову, и откуда в считанные секунды в ее руке взялась палочка, но, вытянув руку, сжимающую красное дерево, по направлению к пузырю, внутри которого что-то клокотало, Мила громко воскликнула:

— Коллапсо!

Взрыва, которого ожидала Мила, не последовало. Пузырь аккуратно лопнул, и все его содержимое (а Мила в сердцах надеялась, что это все-таки будет разъедающая смесь), как струя водопада, обрушилось прямо на голову Лютова.

Мила сама была так ошарашена произошедшим, что даже забыла про свою ярость. Глядя на растекающиеся с головы и плеч Нила струйки мутной, да к тому же, судя по запаху, забивающемуся в ноздри Милы, зловонной жижи, ей до ужаса хотелось рассмеяться. И как бы она не старалась сдерживаться, но все-таки издала звук, похожий на короткий смешок.

— Ты… — подавился злостью Нил и прошипел: — Тебе же хуже…

Он поднял руку с палочкой и, кинув на нее взгляд, Мила перестала улыбаться. Кончик палочки светился угнетающим иссиня-черным светом. Внутри у Милы как будто кто-то сжал сердце со всей силы, а в ушах громко застучало.

Мила отступила. Острие черной палочки смотрело прямо ей в лицо. Голос Лютова показался Миле то ли покашливанием, то ли кряхтением в каком-то далеком сне:

— Тх-ха-а-ра…

— Стоп!

Прозвучавший голос вернул Милу к действительности. Она тряхнула головой — как будто в какой-то омут провалилась.

— Что здесь происходит? — спокойно и осторожно спросил профессор Многолик.

Он подошел ближе и встал между Милой и Лютовым. Лютов поспешно спрятал под одежду свою палочку. Мила не спеша убрала свою.

— Ничего, — ответила Мила, не глядя на своего соперника. — Пузырь…

Она запнулась. Врать было не так легко, как она полагала. А особенно Многолику.

— Лопнул? — подсказал профессор, глядя на нее в ожидании.

Мила кивнула.

— Господин Лютов, — серьезным голосом сказал Многолик, — я вам настоятельно рекомендую смыть с себя эту… это… вещество как можно скорее. Судя по тому, что с вами все в порядке, — оно все-таки не содержит ничего разъедающего. Но не стоит сильно полагаться на везение.

Лютов коротко кивнул и в тот самый момент, когда с лестницы послышались голоса учеников, развернулся и пошел прочь. Мила видела, как пробегающие мимо него девочки покосились на зеленую в жиже голову и захохотали. Мила представила себе, как ему сейчас должно быть не по себе из-за того, что все на него пялятся, когда он в таком виде. Но она совсем не собиралась ему сочувствовать.

Многолик тем временем посмотрел на потолок, где покачивалось еще штук пять здоровенных пузырей, потом взгляд его пробежался по полу, по вязким зеленым лужам. Не глядя на Милу, он сказал:

— А меня как раз чрезвычайно занимал вопрос — что у них внутри?

Направляясь вслед за ним в кабинет теории метаморфоз, Мила заметила, как профессор Многолик украдкой улыбнулся. Низко наклонив голову, Мила тоже скрыла улыбку.

* * *

— Иссиня-черное свечение? — задумчиво бормотал вечером Ромка, когда они втроем сидели в читальном зале Львиного зева. — Не нравится мне это…

— Ты можешь просто сказать, что это значит? — попросила Мила. — Я такого еще не видела ни разу.

Ромка бросил на нее мрачный взгляд.

— Ты этого не видела, Мила, потому что это запрещено.

— В смысле? — не поняла Мила.

— Иссиня-черный свет появляется только тогда, когда используют черную магию. Проще говоря, это ряд заклинаний, которые несут в себе злое начало, — словно цитируя из учебника, пояснил Ромка.

— Он знает черную магию? — испуганно прошептала Белка. — Мне это тоже совсем не нравится. Но ведь это… — Ее лицо приняло решительное выражение. — Об этом нужно рассказать Альбине! В Думгроте не преподают черную магию — откуда он знает? И к тому же… он же пытался применить ее на тебе!

— Жаловаться на него я не буду, — категорично заявила Мила.

— Да при чем же тут «жаловаться»? — воскликнула Белка. — Я считаю, что мы должны об этом рассказать!

— Я думаю, что ты преувеличиваешь, — сказала Мила. — Сомневаюсь, что он знает что-то действительно опасное.

— В конце концов, — добавил Ромка, — возраст тоже имеет значение. Чтобы быть хорошо осведомленным в черной магии, он еще не дорос. Насколько я знаю, тринадцатилетнему волшебнику какие-то серьезные заклинания не под силу. Для этого нужны годы тренировки.

— Ну не знаю, — засомневалась Белка. — Но это все очень плохо. Ты знаешь, что теперь будет, после того… ну, после того, как ты его…

— После того как она его накрыла потоком зловонной эссенции? — закончил за нее Ромка, придав при этом своему лицу очень умное выражение.

Судя по тому, с каким старанием он поддерживал хмурый вид при помощи сведенных у переносицы бровей, а еще по судорожному подергиванию уголков его рта, было понятно, что он не может избавиться от наваждения в образе залитого мерзкой слизью Лютова. К тому же это наваждение, похоже, приносило ему удовольствие.

— Совсем не смешно! — с жаром заявила Белка. — Тебе не стоило с ним связываться!

— Это не я начала, — напомнила ей Мила.

— Нужно было не поддаваться на его провокации, — не отступалась Белка.

Теперь нахмурилась Мила, но не так, как Ромка, а по-настоящему.

— Это были не провокации, — отрезала она. — Он стоял там и осыпал меня такими словечками, что было не до сдержанности. К тому же…

Она замялась и нахмурилась еще сильнее, вспоминая, какую почувствовала злость к Лютову, когда лежала перед ним на полу.

— Мне кажется, это было невозможно сдержать. Вырвалось…

Белка вздохнула и задумчиво уставилась на камин, как будто что-то припоминала.

— Тебе с самого начала не следовало с ним задираться, еще там, в «Перевернутой ступе».

Мила холодно покосилась на нее.

— Ты, правда, так думаешь?

Она не забыла, как он поносил их всех по очереди — Яшку, Ромку с Белкой и их родителей. Но, честно говоря, не поэтому Мила с такой неприязнью относилась к Лютову. Подумаешь! Ну повздорили… Между ребятами это часто случается. Больше всего Милу задело, что она перед ним извинилась, а он только посмеялся над этим. Наверное, его это здорово развеселило. В другой раз она такую глупость не сделает. Враги — так враги.

Белка опять вздохнула и посмотрела на Милу.

— Да нет. Нет, наверное, — сказала она. — Но Лютов теперь еще больше будет тебя ненавидеть.

— К тому же он уж как-то слишком много знает, — сосредоточенно потирая лоб, добавил Ромка. — Хотел бы я знать — откуда. Говоришь, о твоих видениях что-то намекал?

— Я думаю, это Амальгама догадалась о моих способностях, — предположила Мила, — когда у меня было последнее видение. Она все спрашивала: что это я там увидела?

— Похоже, — хмыкнул Ромка, — заботливая тетушка от своего любимого племянничка ничего не скрывает, так?

— Похоже на то, — задумчиво согласилась Мила.

Эта мысль не казалась ей слишком приятной. Было не очень весело знать, что кто-то ее ненавидит и только и ждет удобного случая, чтобы навредить.

Это угнетало Милу весь вечер. Возможно, от таких размышлений ей стало бы совсем паршиво, но, уже засыпая, Мила вспомнила одобрительную улыбку Многолика, вызванную зеленой гнилью на голове Лютова, и настроение у нее заметно улучшилось.

Глава 4

Пропажи и находки

С самого утра все казалось очень странным. На столбах и на воротах города были расклеены плакаты. Плакаты были совсем чистыми, и только иногда внутри проносилась какая-то большая серая тень. Но тут же исчезала.

В холле Думгрота большой красный петух на портрете профессора Корешка отчаянно кукарекал, да так громко, что вверх по лестнице каждый старался подняться как можно быстрее, и обязательно закрыв уши руками. Профессора Корешка на его собственном портрете почему-то не было.

Еще до обеда стало известно, что учитель зельеварения пропал без вести. Нужно заметить, что обеспокоены этим были единицы. Многие считали это лишь очередным проявлением многочисленных странностей Корешка. В числе последних был и Ромка.

— Профессор Корешок такой лилипут, что спокойно вместится в один из своих котлов, — сказал он, когда ребята шли на урок магических инструментов. — Ничуть не удивлюсь, если он там случайно заснул, а весь город в поисках него с ног сбился.

Белка засмеялась своему отражению в зеркале. Она шла вслед за друзьями, не глядя под ноги, но, судя по всему, возможность врезаться в ближайший угол на повороте ее не пугала. Куда важнее было выглядеть безупречно в присутствии Лирохвоста.

Мила резко затормозила и даже не обратила внимания, что, наткнувшись на нее, Белка выронила зеркало, которое чудом не разбилось. Миле вдруг пришла в голову совершенно невероятная мысль, но она почему-то ухватилась за нее мертвой хваткой и не хотела отпускать.

— Как ты сказал? — переспросила Мила, и Ромка, остановившись, обернулся к ней.

— Я говорю, заснул в котле, город с ног сбился… — машинально повторил он. — А что?

Мила решительно дернула за ремень рюкзака, и тот бодро подпрыгнул. С выражением ликования на лице она подошла к ожидающим ее друзьям.

— Слушайте, а ведь Корешок действительно очень маленького роста.

— Ну и что?

— А то, — ликовала Мила, огорошенная собственным открытием, — что тот, кто ограбил Менгир, был маленького роста, и все решили, что это гном. Но ведь это мог быть и человек маленького роста, замаскированный под гнома.

— Корешок? — вскинув одну бровь, спросил Ромка.

— А почему нет? Ведь он высоко летел, и то, что он ростом немного выше, чем любой гном… На такой высоте этого никто и не мог заметить. И еще: помните гекатонхейра из Архива? Он был усыплен каким-то сложным алхимическим составом, а Корешок все время наведывался в кабинет алхимии и вполне мог взять там все, что ему нужно, чтобы приготовить такой состав и усыпить гекатонхейра.

Миле эта мысль очень понравилась. Она на самом деле не очень-то верила, что это мог быть гном. И Коротышка Барбарис говорил то же самое.

— Послушайте, я вспомнила кое-что! — воскликнула Белка, внезапно утратив интерес к зеркалу. — Когда мы в тот день слонялись по коридору, разведывая обстановку, Корешок был в Архиве. Правда, недолго: зашел и тут же вышел.

— Наверное, ему хватило времени. Если он, к примеру, угостил гекатонхейра чем-то, во что было подмешано снотворное, архивариус мог не обратить на это никакого внимания. Нашего Полиглота все закармливают сутки напролет. И ничего. Никто ведь не говорит, что кормить великанов, то есть их головы, запрещено, правда?

— Значит, это Корешок помогает Гильдии, — в качестве утверждения подытожил Ромка. — Я бы не удивился. Таких, как он, обычно и используют во всяких темных делишках. Повлиять на него и пригрозить, по-моему, — плевое дело.

— Но как же тот высокий человек в Архиве? — вставила Белка. — Вы что, забыли? Это не мог быть Корешок.

— Нет, не забыли, — сказала Мила. — И про человека, выходящего из дома Чёрка тоже. Просто помогать Гильдии может не один человек. Их может быть двое, вот в чем дело.

* * *

На уроке музыкальных инструментов Лирохвост решил продемонстрировать всем свою экспериментальную свирель. Сидящая в клетке большая белая крыса, которая должна была стать подопытной, нервно шевелила усами, а профессор рассказывал, что свирель должна усыпить жертву и начисто стереть из памяти последние события ее жизни.

Все дружно произнесли «Тимпанум Параакузия» и отключили свой музыкальный слух. Пока Лирохвост вдохновенно играл, а маленькие розовые глазки крысы застилало сонной пеленой, Ромка шепотом поинтересовался:

— Интересно, когда крыса проснется, как мы узнаем, что она забыла? Она сама нам расскажет, или мы позовем переводчика с крысиного языка?

Некоторые ребята, сидящие поблизости, тихо засмеялись, а Белка строго отчитала Ромку возмущенным шепотом:

— Зря смеешься. Между прочим, в Белом роге некоторые ребята не только с крысами умеют разговаривать, но и с пауками. Даже с ядовитыми.

На Мишку Мокроноса, сидящего перед ними, слова Белки произвели сильное впечатление.

— Да ну!? — воскликнул он шепотом. — Надо папаше своему идею подкинуть — инопланетный злодей, знающий паучий язык, прилетает на Землю и с помощью пауков завоевывает планету. Здорово!

— Это уже, кажется, было, — заметил Ромка. — К тому же, никаких инопланетян не существует.

В этот момент со стороны верхнего ряда раздался душераздирающий храп. Обернувшись, все уставились на Алюмину, которая лежала на парте, опустив голову на руки. Возможно, Алюмина неправильно применила заклинание, либо она вообще забыла это сделать, но экспериментальная свирель Лирохвоста подействовала, и храпела она теперь отменно.

— Вот это храп… — протянул Ромка.

— Это еще что! — вставил Мишка. — Вы бы слышали, как храпит мой папаша в перерывах между сочинением фантастических рассказов. По сравнению с этим, храп Алюмины — это одиннадцатая симфония Лирохвоста.

У Ромки при этих словах странно округлилось лицо. С плотно сжатым ртом и надутыми щеками он напоминал лягушку. На глазах почему-то выступили слезы. Мила поняла, что он вспомнил тот знаменательный день, когда благодаря Алюмине премьера «Синей Бороды» стала незабываемым событием. Однако героические потуги Ромки провалились: выпустив изо рта воздух, он громко засмеялся, ухватившись за живот…

От профессора Лирохвоста ему, конечно, влетело. Но больше всех влетело именно профессору Лирохвосту. Амальгама Мендель, узнав об этом инциденте, пригрозила учителю музыки, что она не позволит проводить эксперименты на своей дочери и добьется, чтоб экспериментальную свирель у него отобрали раз и навсегда.

После урока ребята обосновались на площадке между этажами. Она было очень удобно обустроена: с бордюрами, на которых можно было сидеть; статуями, на каменные руки которых можно было вешать рюкзаки, и даже с фонтаном, который, правда, не работал. К тому же благодаря большому окну здесь было светло, несмотря на дождь и серую тяжесть грозовых облаков на небе.

Устроившись немного в стороне от своих сокурсников, Мила, Ромка и Белка возобновили неоконченный разговор о профессоре Корешке.

— Вы думаете, он побоялся, что о нем узнают всю правду, и сбежал? — спросила Белка.

— Значит, так, — сосредоточенно произнес Ромка заговорщицким тоном, — позавчера мы точно видели, как он выходил из лаборатории алхимии. При этом он был сильно напуган. Любопытно, что могло так его испугать?

— Или — кто? — шепотом вмешалась Мила, поглядывая на сидящего к ним ближе остальных Яшку, основательно углубленного в чтение; он был так увлечен, что вряд ли мог их слышать. — И, может быть, он сбежал как раз потому, что кто-то уже узнал о нем правду?

— Точно! — подхватил Ромка. — Кто-то вывел его на чистую воду и пригрозил открыть всю правду, а Корешок струсил и пока не поздно сделал ноги.

— Вот почему он так нервничал! — заключила Мила. — Он не Гильдии боялся, а разоблачения.

— Ну и кто это был, по-вашему? — спросила Белка. — Кто его рассекретил?

— Не знаю, — озадаченно покачал головой Ромка. — Но на месте Амальгамы я бы запирал лабораторию на ключ и прибавил бы парочку заклинаний. Ее лаборатория — все равно что проходной двор.

Мила не особенно переживала по поводу Амальгамы. Даже если бы в один прекрасный день ее лабораторию ограбили и вынесли все до последней пробирки, Мила не стала бы из-за этого сильно огорчаться. Но вопрос Белки застал ее врасплох — что-то во всем этом было не так. А что — она понять не могла.

— Я только одного не понимаю, — тихо сказала Мила, глядя застывшим взглядом сквозь сидящего неподалеку на бордюре Илария, который что-то записывал пером в тетради. — Если кто-то действительно разоблачил Корешка, то почему он не рассказал об этом всем?

Ромка пожал плечами.

— Ну, может, он не был в этом уверен? — предположил он. — Мы ведь тоже не уверены.

— Да… может быть, — с сомнением вздохнула Мила.

Внизу на лестнице послышался громкий топот бегущих ног, и все трое по инерции повернули головы только для того, чтобы проводить взглядом очередного нарушителя порядка — беготня по лестницам была привычным делом. Но к их общему удивлению нарушителем оказался Мишка Мокронос. У него было такое выражение лица, что Мила мгновенно поняла — что-то случилось.

— Ребята, ребята! — запыхавшись, заголосил Мишка Мокронос. — ЧЕРНАЯ МЕТКА! Еще одна Черная Метка!

Мила с Ромкой дружно подскочили на ноги. Яшка оторвался от очередной книги о легендах. Иларий медленно встал с бордюра, и его подбородок упрямо приподнялся. Все смотрели на Мишку и ждали, когда он скажет имя того, кому не повезло на этот раз.

Мишка взволнованно оглядел застывшие в ожидании лица и, все еще задыхаясь после пробежки, тихо сказал:

— Корешок. Это Корешок. Его нашли с Черной Меткой.

Пауза.

— Где его нашли? — спросил Ромка, нарушив гробовое молчание.

— В Думгротском парке, — ответил Мишка. — Он сейчас в палате для экстренных случаев. Я видел, его туда несли, и слышал, как профессор Многолик распорядился вызвать знахарку из города.

— Но он живой? — спросила Мила.

Мишка закивал.

— Да, но… — Он поморщился и тихо присвистнул: — Вы бы его видели! Он просто не в себе…

Мила с Ромкой переглянулись. Ромка согласно кивнул, и они, не сговариваясь, незаметно отошли от своих сокурсников, уже столпившихся вокруг Мишки послушать подробности. Белка была в таком ужасе, что не смогла даже с места сдвинуться, поэтому Мила с Ромкой молча согласились с тем, что ей лучше остаться.

— Палата экстренных случаев на первом этаже, — вполголоса сказал Ромка.

Спускаясь по главной лестнице в холл, Мила бросила взгляд на картину, где с утра отсутствовал профессор Корешок, а его петух заливался неистовым кукареканьем. Теперь профессор был на своем месте. Он метался по картине словно сумасшедший, лихорадочно мотая головой и озираясь с таким ужасом в глазах, как будто его преследовала целая стая демонов, а красный петух при этом съежился в нижнем углу картины, с опаской поглядывая на своего хозяина.

Дверь палаты экстренных случаев была слегка приоткрыта. Мила и Ромка, посмотрев вокруг и убедившись, что их никто не видит, подошли к двери и заглянули в узкую щель.

Боком к ним в своем багряно-золотом кафтане стоял Велемир. В нескольких шагах от него над большой кроватью склонилась госпожа Мамми. Профессор Корешок лежал на постели и, выпучив глаза, что-то невнятно мычал, как будто хотел сообщить нечто важное, но у него не получалось. Черной Метки у него на груди не было. Она лежала на прикроватной тумбочке, но, несмотря на это, Мила мгновенно обнаружила ее среди всех других предметов в комнате, как будто Метка обладала особой способностью — притягивать к себе взгляды.

Вокруг кровати почему-то валялось очень много мусора. То тут, то там: обломки металлических перьев, общипанные гусиные перья и черно-белые волосы от них повсюду, огрызки карандашей, раскрошенные мелки и разорванные в клочья хлопья бумаги, папируса и пергаментных листов.

— Он что-то хочет сказать, — заявила госпожа Мамми, одетая сегодня в зеленое платье и поверх него — длинный белый фартук, — это же очевидно!

В ее руках была дощечка для письма и длинная деревянная ручка с металлическим пером. Она подошла к профессору Корешку и, посмотрев на Велемира, сказала:

— Вы только посмотрите, что происходит, — и с этими словами протянула дощечку с пером профессору Корешку.

Профессор Корешок даже не успел поднять руки навстречу, как перо выскочило из рук госпожи Мамми, взлетело в воздух, как будто его подкинули, и разломилось напополам. Осколки полетели в разные стороны. Госпожа Мамми испуганно ахнула. Дощечка в ее руках задрожала. Знахарка поначалу пыталась ее удерживать, схватившись обеими руками, но дощечка с яростным содроганием вырвалась и стремительно ринулась в сторону окна. Разбив цветное стекло, она вылетела вон.

— Вы видели!? — задыхаясь, воскликнула госпожа Мамми, обращаясь к Владыке. — И так все время. Что только я не пробовала! Даже шариковую ручку…

Госпожа Мамми осторожно покосилась на Владыку, который в этот момент округлил глаза и посмотрел на нее с интересом. Она аккуратно прокашлялась и пояснила:

— Племянник подарил. На фабрике по производству шариковых ручек работает, — госпожа Мамми нахмурила лоб, словно припоминая, на чем же она прервалась. — Ах, да! Так вот: что я только не пробовала и каждый раз одно и то же! Это какое-то очень пакостное заклинание! Тот, кто это с ним сотворил, — изобретателен, как сам дьявол. И если такие волшебники помогают Гильдии…

Она ахнула и закрыла себе рот ладонью, а глаза ее выдавали чрезвычайную неловкость, когда она поняла, что наговорила лишнего. В этот момент профессор Корешок на постели замычал еще громче и беспокойно начал метаться на простынях. Он лихорадочно махал руками, как будто звал на помощь или чего-то требовал. Госпожа Мамми бросилась его успокаивать.

— Чары немоты и неприкасаемости, — глядя на Корешка несколько отстраненным взглядом, как будто сквозь него, произнес Велемир.

— Вы думаете? — повернулась к нему госпожа Мамми и тут же обернулась обратно, реагируя на очередной мычащий звук, доносящийся из груди профессора Корешка. — Тихо, тихо, профессор! Мы о вас позаботимся.

— Очевидно, что так, — ответил Велемир. — Но для Дома Знахарей будет несложно с этим справиться. Однако я склонен думать, что это не особенно поможет нам понять, что же произошло с профессором. Судя по его тяжелому состоянию, то «пакостное заклинание», как вы изволили это назвать, дорогая госпожа Мамми, совершеннейшая мелочь по сравнению со всем остальным. Боюсь, что другие заклинания — а здесь, совершенно очевидно, присутствуют и другие — далеко не так безобидны. А если это действительно так…

Госпожа Мамми повернулась к директору, и лицо ее взволнованно вытянулось.

— Да, Владыка?

Велемир тяжело вздохнул.

— Если это так, то профессор Корешок может навсегда потерять возможность рассуждать здраво.

— Владыка? — госпожа Мамми явно собиралась с духом, чтобы спросить о чем-то важном. — Владыка Велемир, ведь кто-то же должен знать, что происходит? Я имею в виду…

— Да-да… я понимаю, о чем вы. Все очень странно. И, конечно, те, кому положено, пытаются во всем разобраться, но… Видите ли, госпожа Мамми, самый страшный и опасный враг — это тот, у которого нет лица. А у нас именно такой враг. Гильдия и в прошлый раз была для нас безлика. Хотя в этот раз все иначе. Большинство чародеев живут во Внешнем мире, здесь нас значительно меньше. Но там пока не было ни одной Черной Метки…

— Дайте им время, — хмуро заявила госпожа Мамми. Но тут же она громко всхлипнула и дрожащим голосом добавила: — Сколько замечательных чародеев тогда…

— Ну, будет вам, будет… — сказал Велемир, успокаивающе погладив госпожу Мамми по плечу. — Слезами горю не поможешь.

Велемир подал ей носовой платок. Госпожа Мамми поблагодарила и поспешно вытерла мокрые от слез глаза.

Мила и Ромка переглянулись и на цыпочках отошли от двери. Оба были очень удивлены увиденным.

— Ты думаешь, мы ошиблись насчет Корешка? — спросил Ромка по пути наверх.

Мила решительно покачала головой.

— Нет, не ошиблись, — твердо ответила она. — Я только что вспомнила: в тот день, когда мы с тобой встретились в Транспространственном посольстве, профессора Корешка толкнули, а из его чемодана выпала одежда. Не знаю, почему я не подумала об этом сразу, но сейчас я уверена — это были вещи похитителя из Менгира: зеленый гномий колпак, который я приняла за платок, и черная маска, показавшаяся мне просто дырявой тряпкой. И к тому же в тот момент он уже направлялся к арке номер один, а значит, уехал самыми первыми дилижансами, и на момент ограбления уже был в городе. Раньше нас, заметь. Так что и по времени все совпадает.

— Но если Корешок и похититель из Менгира — один и тот же человек — тот, кто помогает Гильдии, — задумчиво произнес Ромка, — то почему на нем Черная Метка?

На этот вопрос у Милы ответа не было, но она многое бы отдала, чтобы узнать, чем именно Корешок не угодил Гильдии. За что он получил Черную Метку?

* * *

С начала апреля все преподаватели стали напоминать студентам о приближающемся окончании года и о том, чем это для них грозит, так что Черная Метка для студентов Думгрота стала далеко не единственной заботой. Альбина перестала задавать на дом теорию, а вместо этого заставляла отрабатывать заклинания, заявив, что будет довольна только тогда, когда даже спросонья, не успев продрать глаза, они будут выкрикивать заклинания так, чтоб при этом волшебная палочка метала гром и молнии, а не издавала комариный писк. Профессор Мнемозина, наоборот, задавала слишком много читать, а потом всех без исключения заставляла чуть ли не наизусть пересказывать пройденные параграфы. Не стал исключением и профессор Многолик. Очередной урок тайнописи, который при не улучшающемся состоянии Чёрка все еще приходилось вести ему, профессор начал с небольшой лекции по этому поводу.

— Как вы все, конечно, знаете, на первом курсе экзаменов у вас не будет. Вместо этого будет более легкая форма проверки знаний — зачеты. На зачетах вам необходимо будет показать, что вы удовлетворительно усвоили пройденный материал. Поэтому уже сейчас мы начнем его повторять, чтобы вы могли освежить в памяти и закрепить свои знания.

Многолик провел рукой вдоль доски, и на ней появилось несколько строк текста.

— Задание следующее: превратить в Лгущее письмо данный текст. — Он мягко улыбнулся классу. — Что делать — вы знаете. Когда закончите — несете мне на проверку. Приступайте.

Когда Многолик сел за стол и опустил глаза в раскрытую перед ним книгу, лица многих выглядели озадаченными. Это была самая первая тема, которую давал им на тайнописи Чёрк, и подавляющее большинство просто не помнило, как подступиться к заданию. Мила наклонилась над столом, чтобы посмотреть, что там делает Ромка в другом ряду, и от зависти закусила губу — ее приятель вовсю упражнялся с заклинаниями, и, кажется, что-то у него там происходило.

Белка взволнованно листала конспект.

— У меня ничего не получится, — беспокоилась она шепотом. — Я даже забыла, что и в какой последовательности произносить.

Мила пожала плечами и решила, что спрашивать у Белки не стоит — слишком уж нервничает. А вот посмотреть в конспекте — это мысль. Мила нашла в рюкзаке свой конспект — она его туда давно забросила, потому что Белка все равно все записывала, а на тайнописи они сидели рядом и всегда могли пользоваться одним.

«Для начала необходимо зачаровать лист», — прочитала Мила, открыв конспект на первой странице.

Расшифровать зачарованное письмо для Милы было раз плюнуть — благо опыт имелся, а вот зачаровывать на практике еще не приходилось. Она пробежала глазами по строчкам конспекта — вроде ничего сложного. Мила быстро глянула в сторону Ромки. Тот размашистым движением руки быстро переписывал на пергамент текст с доски. Значит, лист он уже заколдовал.

Мила направила волшебную палочку на свой лист и произнесла:

— Криптос папирус!

Из палочки вырвалась легкая струя желтого света и прозрачными золотыми песчинками рассыпалась по листу. Через секунду это был обычный, ничем не примечательный лист пергамента.

— Ты уже? — в ужасе прошептала Белка и со всей поспешностью принялась ворожить над своим пергаментом, тыча в него палочкой и бормоча заклинание очень неуверенным голосом.

Тяжело вздохнув и покачав головой, Мила отвернулась от Белки и, взяв в руки перо, принялась переписывать текст. Когда она закончила и подняла голову, Ромка уже гордо вышагивал по проходу к Многолику с готовой работой. Справился, конечно, первый.

Мила заглянула в конспект: «…Затем следует заклинание Лгущего рецепта».

Понятно.

— Альфабетос ребус! — произнесла Мила и довольно усмехнулась, когда на бумаге стали происходить очень знакомые вещи: буквы запрыгали, меняясь местами.

Белка рядом ахнула и тихо застонала. Потом нахмурилась и принялась упрямо бубнить заклинание.

Мила подняла голову: еще несколько человек поднялись из-за парт и направились к учительскому столу. Она откинулась на стуле — спешить некуда, нужно хотя бы прочесть то, что получилось:

Рецепт

Зелье от врагов

Чайная ложка уксуса, полстакана желудочного сока гарпии, шесть капель клюквенной настойки, пять головок симплокарпуса вонючего.

Добавить один асфодел.

Доктор Тальк

Дочитав до конца, Мила подумала, что если судить по составу, то такое зелье и правда способно разогнать всех врагов. Чего стоит только желудочный сок гарпии или головки чего-то там вонючего. Правда, она не знала, что такое асфодел… Хотя, слово вроде знакомое.

— Получилось! — внезапно воскликнула Белка, подпрыгнув на стуле, и, бодро схватив перо, заскрипела им по бумаге.

«На сто первой попытке», — пронеслось в голове Милы, и тут же она, как и Белка, подскочила на стуле: — «Асфодел!?»

Эльфийский Асфодел — место, где хранится Чаша Лунного Света. Не так давно она слышала об этом от Горангеля. Но каким образом этот Асфодел оказался в составе какого-то волшебного зелья? Это что, какое-то магическое животное или что-то вроде волшебного камня? Хотя нет, здесь же не написано «лапка асфодела» или «истолченный асфодел», просто: «добавить один асфодел». Вряд ли кому-то придет в голову бросать в зелье тушку животного или камень целиком. Правда, это не настоящий рецепт, а лгущий.

Интересно, у остальных то же самое получилось?

Мила повернулась к Белке, но та безуспешно трудилась над своим текстом, который никак не желал превращаться в Лгущее письмо.

Мила быстро подняла голову и бросила взгляд в сторону Многолика. Профессор внимательно изучал пергамент стоящего перед ним Илария, и Мила рискнула. Украдкой направив палочку на лист Белки и, делая вид, что просто держит палочку у локтя, она тихо произнесла заклинание в один голос с ней.

Крупные и аккуратно выведенные буквы Белкиного текста рассыпались по листу и собрались в другом порядке.

— У меня что, вышло? — с сияющими глазами восхитилась Белка, а Мила тем временем сверяла текст.

Рецепт был тот же самый — слово «асфодел» появилось в ее Лгущем письме не по ошибке. Мила быстро поднялась со своего места, держа в руках пергамент. Ромка поднял глаза и, улыбаясь, кивнул ей, мол, «все сделала? Я тоже». Мила кивнула в ответ и пошла по проходу к Многолику — предъявить для проверки готовое задание.

— Мила? — Многолик поднял глаза, когда она подошла к столу. — Уже справилась?

Он взял в руки пергамент и быстро просмотрел результат.

— Все правильно, — сказал он, возвращая Миле ее работу. — Честно заработанный Дракон. Можешь потренироваться теперь с расшифровкой, пока остальные заканчивают это задание.

Многолик снова опустил глаза в раскрытую книгу, но тут же поднял их обратно, потому что Мила продолжала возле него стоять.

— Ты хотела что-то спросить?

Мила кивнула.

— Профессор, что такое «асфодел»?

Многолик улыбнулся.

— Любознательность — полезное качество. Ну что ж… Асфодел — это цветок, который часто используется в составе снотворных зелий и противоядий.

— Цветок? — удивленно переспросила Мила.

Многолик утвердительно кивнул.

— Чаще всего растет на кладбищах и руинах. Везде, где есть могилы, его можно найти. Если верить мифам и легендам, этот цветок охраняет ворота в мир мертвых, — Многолик недоверчиво дернул плечом. — Охраняет или нет, но в составе зелий это растение используется сплошь и рядом. Впрочем, это вы будете изучать на зельеварении.

Мила поблагодарила профессора и вернулась на свое место.

«Этот цветок охраняет ворота в мир мертвых…»

«Врата в сон ушедших должны быть неприкасаемы…»

«Эльфийский Асфодел — место, где спрятана Чаша Лунного Света…»

Сердце у Милы стучало так, словно изнутри кто-то колотил его, как боксерскую грушу. Она никак не могла прийти в себя от того, что сейчас поняла. Оказывается, она уже много месяцев знает, где спрятана Эльфийская Чаша. Камень в ложбине и серебристое дерево… Не зря она тогда подумала, что это похоже на чью-то могилу. И слова Рогатого Буля: «Врата в сон ушедших…» — так он назвал черный камень, похожий на нераспустившийся бутон. Эльфийский Асфодел был не простым цветком — он был каменным.

В этот день Мила с большим трудом дождалась окончания уроков.

Не обращая внимания на удивленный взгляд Ромки, которым он уставился на нее, когда она сказала, что ей нужно решить одно дело, Мила оставила своих друзей и побежала вниз по лестнице. Она спешила поделиться своим открытием с Горангелем. Теперь уже она ничуть не сомневалась: ему наверняка будет интересно узнать, что она выяснила.

На первом этаже была невероятная толчея. С трудом проталкиваясь между потоками ребят, Мила на несколько секунд застряла возле кабинета Лирохвоста. Дверь была приоткрыта, и она невольно услышала его голос:

— Владыка, я ума не приложу, как это могло случиться. Она просто исчезла и все. Как сквозь землю провалилась.

Голос Лирохвоста казался очень расстроенным.

— Вы же знаете, что на этот эксперимент у меня было разрешение. Вы сами мне его дали. Моя свирель — очень полезное изобретение. Она не просто усыпляет — она стирает память. Очень удобно, а главное — безболезненно и даже приятно. Чудесная музыка и все такое… Я убежден, что ее у меня украли завистники.

Голос Велемира успокаивающе произнес: «Антуан, я прошу вас успокоиться и рассказать все по порядку…», но дальше Мила уже не слушала. Ей хотелось успеть перехватить Горангеля еще до того, как он выйдет из Думгрота, а жалобы про несуществующих завистников ей сейчас были совершенно неинтересны. Мимоходом она заметила про себя, что не так уж хороша его драгоценная свирель — Алюмина, проснувшись, прекрасно все помнила. Так что, если она и усыпляла, то память, очевидно, не стирала.

Светловолосую голову Горангеля она увидела уже на выходе из замка. Протискиваясь в плотной толпе, Мила нагнала его на лестнице. Он был в компании Лидии, двух ее подруг и нескольких старших ребят из Белого рога. Мила окликнула его, и он обернулся.

— Мила?

В присутствии его друзей Мила почувствовала себя неуклюжей малолеткой, но на фоне того ошеломляющего открытия, о котором ей не терпелось ему рассказать, это ощущение казалось не заслуживающим внимания.

— Можно тебя… на минуту, — задыхаясь после тяжелой схватки с толпой, выговорила Мила.

Наверное, он сразу же что-то разглядел в выражении ее лица, потому что его обычная беззаботная улыбка сменилась пристальным вниманием. Обернувшись назад, он сказал своим друзьям:

— Идите без меня.

Лидия перевела взгляд с него на Милу и обратно, а потом спросила:

— Ты не долго?

Горангель улыбнулся одними глазами и махнул рукой. Когда его друзья спускались вниз по лестнице, Мила хорошо расслышала, как один из них с веселым смехом сказал:

— Ничего не поделаешь. Быть куратором — жутко ответственное дело. Ребенок, наверное, заблудился и ее нужно отвести за ручку…

* * *

— Ты знаешь, где находится Эльфийский Асфодел? — потрясенно спросил Горангель десятью минутами позже, когда они сидели в парке, и Мила выложила все про ложбину со странным камнем и про свои соображения на этот счет. — И ты была там?

В ответ она согласно кивнула.

Горангель пару минут смотрел на нее со странной смесью недоверия и восхищения.

— Постой, постой… Если Эльфийский Асфодел каменный, то, выходит… Выходит, что Чаша спрятана внутри камня. — Глаза Горангеля заблестели от волнения, и даже зрачки расширились так, что изумрудные глаза мгновенно сделались темно-зелеными. — Все правильно! Так и есть! Должно быть!

Он повернулся к Миле с очень взволнованным видом.

— Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что если не считать твоего друга, который в тот день умудрился напортачить с заклинанием, сломать ногу и упасть в обморок, то ты фактически единственный человек, который знает дорогу к Чаше Лунного Света! И если ты сможешь отвести меня… Если я найду Чашу…

Мила удивленно смотрела, как меняется лицо Горангеля. В нем не было сейчас того беспечного, безмятежного выражения, которое так отличало его от всех других знакомых Миле людей. Сейчас он меньше всего был похож на эльфа. А его человеческая половина была заметнее, чем когда-нибудь. Но так продолжалось только несколько секунд, а потом странный блеск в глазах сменился сверканием изумрудных искорок. Лицо приобрело более спокойное и отстраненное выражение.

— Найти Чашу Лунного Света, которая возродит эльфийский род. Найти не через сто лет. Не через тысячу… СЕЙЧАС!

Мила вдруг вспомнила кое-что важное, что по какой-то причине совсем вылетело у нее из головы.

— А что, если тот, кто украл у Чёрка монету, доберется до Эльфийского Асфодела первым? — предположила она. — Ведь на монете есть карта, и если он сможет ее расшифровать и придумает какой-нибудь способ, чтобы достать Чашу…

— Этого не… — встревоженно начал Горангель и вдруг замолчал. Глаза странно застыли, как будто он что-то увидел прямо перед собой.

Но мгновение спустя он почему-то повернулся назад и посмотрел на заросли кустов за спиной. Звонкий щелчок пальцами — и раздался пронзительный визг. Потом кусты затрещали, и оттуда выпрыгнула Белка, а следом за ней, отряхиваясь, перед глазами Милы появился Ромка.

— Ну, и кто тебя просил визжать? — он хмуро стрельнул глазами в Белку.

— Там была огромная мышь! — покрывшись от испуга и стыда красными пятнами, воскликнула она.

— Не было там никакой мыши, — сквозь зубы процедил Ромка, и, состроив невинную физиономию, повернулся к Миле. — А мы тут как раз тебя искали.

Мила была уверена, что Белка на самом деле что-то видела, даже, может быть, действительно мышь, если это именно то, что наколдовал Горангель. Она и не подозревала, что рядом кто-то есть, и удивлялась, как он об этом догадался. Но, кроме всего прочего, Мила испытывала ужасную неловкость, хотя это и не она подслушивала.

На по-прежнему обеспокоенном лице Горангеля мелькнула улыбка, и Мила подумала, что кто-нибудь другой на его месте сейчас наградил бы этих двоих за подслушивание не улыбкой, а каким-нибудь заклинанием пинка с эффектом тройного сальто-мортале.

— Я была против, — со всей поспешностью сообщила Белка. — Я пошла с ним только для того чтобы доказать ему, что подслушивать — это плохо.

Ромка в ответ на это болезненно скривился и громко фыркнул. После чего повернулся к Миле и категорично заявил:

— Значит, так: если ты опять сунешься в лес без меня, то ты мне не друг больше, понятно? Хватит того, что я в прошлый раз пропустил все самое интересное.

— Но никто и не собирается в лес. Ведь правда? — с тревогой глядя поочередно то на Милу, то на Горангеля, уточнила Белка. — Нужно пойти с этим к Альбине или к Владыке. Они лучше знают, что делать.

— Я не думаю, что это хорошая мысль, — сказала Мила.

— Почему? — подозрительно нахмурилась Белка.

— Потому что это только испортит приключение, — вставил Ромка.

Белка нахмурилась еще сильнее, а Мила категорично покачала головой.

— Нет, не поэтому, — быстро сказала она, пока Белка ничего не успела ответить на Ромкин выпад. — Это профессор Чёрк поверил, что монета досталась мне от прабабушки. А Альбину нам обмануть не удастся. Она о моей прабабке больше меня знает и в эту историю не поверит.

— И что? — спросила Белка.

— А то, что придется рассказать всю правду: откуда на самом деле у нас появилась монета, — пояснила Мила и добавила, глядя Белке в глаза. — А это значит — выдать Берти с Тимуром.

— Ты готова сдать своего брата, Белка? — как заправский подстрекатель покосился на нее Ромка. Ему явно очень хотелось приключений.

Белка растерянно посмотрела на него, потом перевела взгляд на Милу.

— Берти в прошлый раз на меня волком смотрел. Когда я ему в читальном зале все дело с кладом испортила, — напомнила ей Мила. — Я не хочу причинять ему еще большие проблемы.

С минуту все дружно смотрели друг на друга. Мила понимала, что хоть Белка и ругает все время своего брата, но ей совсем не хочется, чтоб у него были неприятности. А Мила вообще чувствовала себя виноватой перед Берти, и ей не хотелось с ним ссориться.

— Мила права, — нарушил молчание Горангель, который все это время не принимал участия в разговоре. — Друзей выдавать не стоит.

Он сказал это без тени сомнения в голосе, но по его лицу было видно, что его раздирают противоречия. На его месте больше всего на свете Мила хотела бы найти Эльфийскую Чашу. Она ясно увидела, что в зеленых глазах мелькнуло разочарование. Наверное, он подумал, что если бы это зависело только от него, то…

— Но ты же хочешь найти Чашу? — спросила она.

— Конечно, хочу! — воскликнул Горангель — его глаза вновь загорелись от предвкушения такой перспективы. — Да это будет настоящим событием! Любой эльф на моем месте ради такого случая рискнул бы жизнью.

Он нахмурился и неуверенно покачал головой.

— Но подвергать вас опасности… Я же ваш куратор!

— Но… — нерешительно начала Мила, не зная, что сказать, и тут же нашлась: — Вообще-то, это не так уж и опасно. Вы же не были в лесу, а я была. С Чер-Мерсским монстром, конечно, лучше не связываться, а в остальном… Пока мы шли с Яшкой от болот до этого камня, мы никого опасного не встретили. А сейчас нас будет трое.

— Ну, хорошо, допустим, — скептически посмотрел на нее Горангель, — вдвоем мы могли бы долететь верхом на Беллатрикс. Но для троих это не самый подходящий вариант.

Мила и Ромка разом переглянулись и в один голос воскликнули:

— «Навигатор»!

Горангель посмотрел с еще большим недоверием, прищурил глаза и еле заметно улыбнулся.

— Я не ослышался — «Навигатор» Амальгамы? — уточнил он заметно приглушенным голосом, как будто опасался, что профессор алхимии может его услышать. — Ерунда. Да нет… Взять что-нибудь у Амальгамы? Проще сразу принять дозу смертельного яда.

Мила и Ромка опять переглянулись. Ромка не смог сдержать торжествующей ухмылки. Мила пожала плечами и повернулась к Горангелю.

— Вообще-то, мы его уже одалживали ненадолго. Однажды, — она многозначительно приподняла брови и добавила: — Об этом никто не узнал.

Горангель был явно впечатлен и смотрел на Милу с Ромкой так, как будто именно этого он ожидал от них меньше всего.

— Ну, по крайней мере, в одном ты права, — наконец произнес он с задумчивым видом. — Тот, у кого сейчас находится монета, может быть, уже разгадал знаки и знает дорогу к камню.

— А если этот человек связан с Гильдией, — добавила Мила, — то, возможно, весь волшебный мир в опасности.

— Я уже говорил, что Чашу может взять только эльф, — хмурясь, напомнил Горангель. — Но, конечно, будет лучше, если Чаша как можно скорее окажется в безопасном месте.

Горангель некоторое время не отрывал от Милы своего взгляда, но она была уверена, что он не смотрит на нее, а думает, стоит ли все это затевать. Но, наверное, желание найти Эльфийскую Чашу перевесило все сомнения, потому что, приняв решение, Горангель коротко кивнул:

— Хорошо. Пусть куратор из меня — хуже не бывает, и это будет абсолютным безумием, но, по-моему, дело того стоит. Мы отправляемся. Сегодня ночью.

Ромка довольно улыбнулся и по привычке пустил челку в пляс струей воздуха.

— Тогда и я с вами, — с неожиданной решимостью воскликнула Белка. — Все лучше, чем объяснять Альбине, куда вы подевались, если ваше исчезновение вдруг обнаружится.

Мила и Ромка с нескрываемым удивлением уставились на Белку, которая однажды поклялась, что больше никогда не будет принимать участия ни в каких приключениях. И Мила сильно подозревала, что причина, по которой Белка решилась на такой поступок — это Берти. Все-таки, если бы Мила не боялась выдать Берти, то и в самом деле лучше было бы рассказать обо всем Альбине. В любом случае это было бы намного разумнее. Потому что, несмотря на собственные слова о том, что в лесу не так уж опасно, она не была в этом абсолютно уверена. Иначе говоря, этой ночью, вполне вероятно, им предстояло очень рискованное приключение.

* * *

С Горангелем они договорились встретиться в полночь возле Больших Ангаров.

Для этой вылазки Мила с Ромкой по дороге в Львиный зев придумали очень простой план. Вечером, после ужина, когда гостиная опустеет, начать обработку Полиглота. В процессе подкормки прожорливого гекатонхейра как бы невзначай обмолвиться парой фраз о том, каких чудных неприятностей они могли бы доставить Алюмине, если бы вдруг, совершенно случайно, им удалось на о-о-очень короткое время улизнуть из Дома.

Оказалось, что сделать это проще простого. Полиглот был в прекрасном расположении духа. Ничуть не удивился тому, что его огромный великанский рот набивают едой быстрее, чем он успевает ее проглатывать. А когда заговорили об Алюмине, доверчиво заглотнул наживку и, не моргнув глазом, промямлил, роняя на пол кусочки жареной рыбы, что прямо сейчас хочет спать, а дожевывать будет во сне.

Однако Полиглот был не единственной их заботой. Мила с Ромкой поначалу с опаской поглядывали в сторону Белки. Мила предполагала, что за вечер Белка еще сто раз раскается в своем решении и начнет умолять их одуматься и не совершать безумных поступков. Но и здесь все обошлось. Весь вечер в гостиной пережевывали тему, которую Белка ни при каких обстоятельствах не могла бы проигнорировать.

— Вы слышали, что пропала свирель Лирохвоста? — громко спросил Мишка Мокронос, обращаясь сразу ко всем, кто сидел поблизости.

— Это ужасно! — воскликнула возмущенно Белка, переживая за своего кумира. — Тот, кто посмел это сделать, — настоящий варвар!

— А мне кажется, что все это чистой воды мистификация! — заявил Ромка.

— Это как? — растерялась Белка.

— Я уверен, что Лирохвост сам спрятал свою свирель, а всем остальным соврал, что ее украли. Просто он испугался, что Амальгама исполнит свои угрозы, и у него отберут его изобретение. Вот он и придумал всю эту ерунду с пропажей. Амальгаму все боятся. А Лирохвост не из храбрых. И с экспериментами носится совсем как профессор Корешок…

В гостиной все замолчали, кто-то даже закашлялся. Сравнение было не совсем удачным, но Ромка, заметив, что все стушевались, только невозмутимо пожал плечами.

— Профессор Лирохвост совсем не такой, как Корешок! — бросилась на защиту Белка. — Он не может врать. И не стал бы.

Ромка многозначительно хмыкнул, давая понять, что на этот счет у него есть свое мнение.

Мила слушала эти разговоры краем уха, радуясь, что никто сейчас не пытается давить на ее сознательность, и одновременно жутко волнуясь перед встречей с Горангелем. Вроде бы все складывалось удачно: Полиглот обработан, Белка слишком негодует за Лирохвоста — ей не до Милы. Но тем не менее червь сомнения старательно прогрызал дорожку к сознанию Милы. Конечно, она знает дорогу к камню Асфодела. Она была там. Но… Но ведь это было так давно. И была она там только один раз. И, конечно же, ей тогда и в голову не пришло запоминать дорогу. А что, если она не сможет провести Горангеля к камню? В таком случае, она будет выглядеть перед ним ужасно глупо.

Мила тяжело вздохнула и тут же поняла, что больше не волнуется. Чушь! Она найдет дорогу. Она вдруг пришла к выводу, что точно знает — стоит ей оказаться в лесу, и она обязательно найдет и ложбину, и серебряное дерево, и камень Асфодела. Она не могла понять, откуда взялась эта уверенность, но, обнаружив, что причины для переживаний иссякли, уже не могла дождаться ночи.

Глава 5

На поляне Асфодела

Крепко сжимая в руке ключ-пентаграмму, Мила шла следом за Ромкой к Большим Ангарам. Последней почти бежала Белка, еле поспевая за друзьями.

Темные ночные улицы освещала большая круглая луна, зависшая высоко в небе, как всевидящее око. До Ангаров добрались быстро, хоть и пришлось пару раз нырять в кусты, когда в небе дважды проносились ступы, — нельзя было, чтоб их заметили.

Наконец они были на месте — возле ангара под номером пять. Горангеля не было видно, и Белка с хорошо различимой надеждой в голосе, спросила:

— А может быть, он не придет, а? Как вы думаете, такое возможно? Ну… не смог выбраться из «Конской головы» или передумал…

— Я бы на это не рассчитывал, — раздался в нескольких шагах негромкий голос, и от ангара отделилась высокая, стройная фигура Горангеля. — Если боишься что-то сделать — неразумно надеяться, что кто-то другой откажется от задуманного прежде, чем это сделаешь ты. Это может не сработать.

Горангель выглядел обеспокоенным, явно не уверенным до конца в своем решении. Он оглядел их, переводя взгляд с одного на другого.

— Еще не поздно вернуться. Это важно для меня, но вам совсем не обязательно так рисковать. Вы уверены, что не хотите передумать?

Его взгляд остановился на Миле.

Конечно, было о чем задуматься. Все-таки путешествие в чащу леса — это не летная прогулка к замку, как в прошлый раз. Но с другой стороны, как сказал Горангель, кроме нее, некому показать дорогу к Эльфийской Чаше, а значит, раньше или позже ей все равно придется это сделать. И к тому же ведь это именно она рассказала Горангелю, что нашлась Чаша, и, наверное, должна довести дело до конца. Поэтому в ответ на его вопрос Мила твердо кивнула головой.

— А вы что решили? — Горангель посмотрел на друзей Милы.

Ромка без лишних слов дал понять, что передумывать не собирается, а Белка выглядела так, как будто на этом самом месте прощается со всем хорошим, что было в ее жизни, но все же выдавила из себя неуверенный, с трудом различимый кивок.

Мила подошла к стене ангара, где темным пятном выделялось углубление в виде пятиугольной звезды. Она вложила ключ в углубление, и железные ворота с тревожным тихим скрежетом опустились под землю.

— Я даже не буду спрашивать, как ключ оказался у тебя, — улыбнувшись, сказал Горангель. — Думаю, мне этого лучше не знать.

Все без промедления забрались внутрь «Навигатора». Теперь их было четверо, и все места оказались заняты.

— Можем лететь, — сказал Горангель.

Но Ромка, который опять сел у весел, явно пребывал в растерянности.

— Наверное, профессор алхимии ничего не знает об Эльфийском Асфоделе, потому что подходящего сочетания букв на компасе я не нахожу. А «Навигатор» с места не сдвинется, если ему не задать направление.

Мила подалась вперед, перегибаясь через Ромкино плечо и заглядывая в компас. Буквы тесно жались друг к другу на циферблате компаса. Направлений здесь было предостаточно. Но Ромка был прав — нужной им буквы просто не существовало, что было неудивительно — Эльфийский Асфодел был тайным местом. Среди прочих, Мила заметила сочетание «ЧП». Она сразу догадалась, что это могло означать только одно — Черная Падь. В тот день, когда она побывала там, она и видела эльфийский камень. И тут Мила поняла, что нужно делать.

— Я думаю нам нужно настроить «Навигатор» на Черную Падь, — сказала она.

— Ты с ума сошла! — воскликнула Белка; в ее глазах был панический ужас. — Лететь на Черную Падь? Ты хочешь, чтобы нас съел Чер-Мерсский монстр?

— Не съест, — возразила Мила. — Просто ложбина, где мы видели камень, находится недалеко от болот. Мы двинемся в ту сторону, но, когда доберемся, приземляться не будем, а полетим дальше. Я попробую найти дорогу по воздуху.

— Значит, отправляемся, — подытожил Горангель. — И лучше поспешить.

Белка больше не спорила, но было видно, что она очень напугана. Она сидела с широко раскрытыми от страха глазами и даже не моргала. Ромка же решительно взялся за весла, и через пару мгновений «Навигатор» покинул свой ангар.

Корабль набрал высоту, и совершенно беззвучно из бортов начали появляться темные крылья. Они распрямились, широко раскинувшись по бокам корабля.

Мила представила, как смотрится с земли летящий в небе на фоне сияющего лунного диска корабль-дракон. Наверное, он выглядел как настоящее крылатое чудовище, парящее в высоте и внушающее ужас — черная тень дракона, окутанная серебристым лунным сиянием…

Какое-то время корабль летел над городом, но очень скоро вылетел за его пределы и скрылся из вида…

* * *

«Навигатор» завис над темным и зловещим зигзагом Черной Пади. При свете луны казалось, что над болотом стоит густой зеленовато-сизый пар. Где-то под толщей болотной жижи обитало заколдованное много веков назад чудовище — дракон-амфибия. Но встретиться с ним сейчас не хотелось никому. Только Ромка с интересом вглядывался в зеленое туманное покрывало над болотом, но и тот, судя по выражению его лица, не горел желанием познакомиться с Чер-Мерсским монстром — уж слишком здесь было жутко, вряд ли Миле удалось передать весь ужас, какой она тогда испытала, словами. Увидеть — это не то же самое.

— И куда дальше? — с нервными нотками в голосе спросила Белка.

Мила смотрела вниз, пытаясь вспомнить тот день, когда они с Яшкой здесь оказались впервые.

— Туда, — спустя несколько секунд сказала она, указывая рукой в сторону густой лесной чащи.

Ромка взялся за весла и направил «Навигатор» в нужном направлении.

Они медленно летели над лесом. Никто не проронил ни слова, пока корабль неторопливо продвигался вперед с широко раскинутыми крыльями и невозмутимо глядящей в темноту головой дракона. Луна, освещающая верхушки деревьев, плыла над ними тихо и величественно, словно сопровождала их ночной полет.

Через какое-то время Мила увидела тусклое светлое пятно впереди, но оно тут же исчезло, и Мила подумала, что ей это только померещилось. Тем не менее она продолжала пристально смотреть в ту сторону, пока пятно не появилось снова — странный, еле различимый серебристый свет просачивался сквозь высокие и густые заросли деревьев.

Тогда Мила обрадованно воскликнула:

— Это оно! Это свет от серебряного дерева!

* * *

Мила не ошиблась. Это было то самое место: тихая ложбина, серебряное дерево, в жилах которого словно разливалось что-то живое, и камень…

Ромка опустил «Навигатор» прямо в ложбину, и ребята друг за другом выбрались из лодки.

Ложбина была освещена тихим спокойным светом — холодным и загадочным, исходящим от тонких ветвей и редкой, словно бы никогда не опадающей листвы цвета серебра.

Какое-то время они не могли даже пошевелиться: неведомое им обволакивающее волшебство исходило от дерева и от камня и растекалось по всей ложбине. Горангель не говорил ни слова. Он странно преобразился: сейчас он казался Миле каким-то незнакомым, как будто по-настоящему она его не знала раньше, — высоким, светлым, величественным и очень сосредоточенным. Он первым молча шагнул вперед — медленно, но уверенно направляясь к камню.

— А можно до него дотронуться? — зачарованно глядя туда же, произнес Ромка и уже шагнул за Горангелем, но Мила ухватила его за руку и остановила.

— Нам — нельзя, — тихо сказала она.

— Здесь так красиво, — восхищенно пробормотала Белка позади Милы. — Это настоящее волшебство.

— Это эльфийское волшебство, — добавила Мила, которая, как и ее друзья, чувствовала странное оцепенение и в то же время сильное желание подойти ближе и коснуться рукой камня или хотя бы удивительного дерева.

Она видела, как Горангель приблизился к камню и опустился перед ним на одно колено. Трое друзей, стоя в стороне, завороженно наблюдали, как он медленно протянул руку к камню. Рука неуверенно замерла возле исчерченной тонкими ручейками темной поверхности, но в следующий миг решительно подалась вперед, и пальцы Горангеля коснулись каменного цветка — Эльфийского Асфодела.

И в этот миг волшебство древних эльфов пробудилось ото сна — ложбину наполнили голоса.

Это были голоса, эхом доносящиеся из глубин забытых времен: торжественные, далекие и прекрасные. Их было много и они, словно нараспев, рождали слова:

День великий настал,

День, когда лунный свет рассечет своды туч

И прольется рекой

На бескрайние земли. Фиал,

Что хранил небывалые силы в веках, опрокинется в ночь,

И надежда взрастет над землей.

Громко зашумела листва серебряного дерева. Тонкие прорези в камне наполнились ярким светом, и на глазах онемевших ребят камень, словно расколовшееся на осколки стекло, разделился на части. Они застыли в воздухе и, погаснув, упали к ногам Горангеля. От камня осталось только небольшое возвышение, на гладкой вершине которого стояла Чаша Лунного Света.

Это была большая каменная чаша с хрустальным переплетением на стенках. На каменной поверхности были вырезаны какие-то символы, а хрусталь был испещрен бороздами и впадинами, похожими на лунные кратеры. А внутри Чаши, поднимаясь над краями ослепительным сияющим шаром, находилась луна, которую как будто сняли с неба.

Горангель взволнованно взял Чашу с возвышения. Он поднял одну руку, чтобы коснуться сияющего шара, но ладонь мягко прошла сквозь светящееся вещество, и ложбина Асфодела вновь наполнилась голосами, но в этот раз они говорили тихим шепотом и вразнобой, так что разобрать можно было только отдельные слова:

— Великий… хранит небывалые силы… лунный свет… над землей…

Горангель развернулся и, не отрывая взгляда от Чаши, направился в сторону ребят. Когда он подошел ближе, лицо его было озарено неровным сияющим светом. Но сияло оно не только из-за огня Чаши — Миле показалось, что оно словно светилось изнутри.

Все были настолько зачарованы происходящим, что даже дышать не решались. Мила чувствовала, что в этот самый миг происходит что-то такое, что мало кому из людей дано пережить, что-то такое, что она не совсем понимает, но точно никогда в своей жизни не забудет.

— Нам нужно поспешить обратно, — сказал Горангель, сделав шаг в сторону «Навигатора». На ходу он обернулся и посмотрел на Милу. — Ты была права — здесь нет ничего опасного, — он приподнял чуть выше каменную Чашу и восторженно улыбнулся; в его изумрудных глазах сияли две луны. — Ради этого стоило рискнуть. Я не должен был сомневаться. Теперь остается только надеяться, что никто не обнаружил нашего исчезновения.

Но не успел он поравняться с кораблем, как поляну наполнили звуки… Не голоса древних эльфов и не шелест серебряной листвы — это были совсем другие звуки. И эти звуки заставили их всех замереть на месте.

Играла музыка. Все четверо посмотрели друг на друга с растерянностью — эта музыка здесь, в чаще леса, казалась абсолютной нелепостью, как будто ночью в лесу кому-то вздумалось устроить им урок магических инструментов.

— Откуда это? — спросил Горангель, беспокойно озираясь. — Кто здесь?

Мила тоже посмотрела по сторонам, но деревья вдруг поплыли у нее перед глазами. Огранно. С чего это они? В поле зрения попало удивленное лицо Ромки.

— Что со мной? — спросил он, и ноги у него подкосились. Он упал на колени и затряс головой, как будто пытался отогнать от себя стаю назойливых мух.

Что-то было не так с этой музыкой. Мила прикрыла уши руками, но звуки, разливающиеся по лесу, даже не заметили этого препятствия. Она почувствовала, что ужасно хочет спать. Спать и больше ничего… Нет, ей совсем не нравится эта музыка. Нисколечко не нравится. И спать она не хочет… В расплывчатом тумане заиграло красивыми бликами большое серебристое пятно… Не хочет, но глаза просто слипаются.

— Свирель… — пробормотала рядом Белка, и Миле показалось, что она машет ей своей волшебной палочкой.

Вздор, подумала Мила, зачем Белке махать ей волшебной палочкой?

Музыка проникала ей в уши и уже внутри головы становилась все громче. Мила отняла руки от ушей и, упав на корточки, куда-то поползла, не разбирая дороги.

Когда она проползала мимо Ромки, он застонал и упал лицом в землю. Смутно Мила услышала сонный голос Белки, и ей показалось, что сквозь зевоту та пробормотала заклинание.

Поздно, подумала Мила, и тут же в ее левом ухе прозвучал негромкий хлопок, как будто лопнула барабанная перепонка. Почувствовав, как всю ее словно окутала липкая сонливость, и не в силах больше даже шевельнуться, Мила растянулась ничком. Последнее, что она видела, прежде чем окончательно отключиться — как светлая голова Горангеля коснулась земли, а от его рук оторвался большой сияющий шар и покатился куда-то в сторону…

* * *

Мила открыла глаза. Ощущение была такое, как будто она проснулась в мире, который спит крепким сном. Было тихо. Так тихо не бывает, подумалось ей, даже если крепко зажать уши руками. Что же произошло?

Мила сделала попытку приподняться. Она оглянулась по сторонам: Ромка лежал в двух шагах от нее и спал; чуть дальше спала Белка, сжимая в руке свою волшебную палочку; с Горангелем было то же самое.

Мила попробовала собраться с мыслями. Значит, так: заиграла музыка. Что же это было? Такой звук она уже слышала. Похоже на… Белка что-то бормотала про свирель…

Украденная свирель Лирохвоста!

Но как это понимать!?

Перед тем как ее одолел сон, Мила видела, как покатилась по земле Чаша. Но где же она? Мила посмотрела по сторонам и растерялась — Чаши не было.

В ту же секунду, как она это поняла, между деревьями мелькнул рассыпающийся в ночном мраке свет. Мила нерешительно встала и, переступив через Ромку, пошла на этот мерцающий огонек. Чаша ведь не могла откатиться так далеко, на ходу думала она, это глупость просто. Но Мила почему-то была уверена в том, что этот свет исходит от Эльфийской Чаши. Ступая по сырой земле, Мила пробиралась между громадными корявыми деревьями. Место, где находился источник света, было уже близко. Деревья расступились, и Мила вышла на широкую поляну.

Она не ошиблась. Свет действительно исходил от Чаши. Он заливал всю поляну и был уже не такой серебристо-белый, как прежде. Сияние пульсировало и наливалось красноватым цветом, бросая багряные блики на руки того, кто ее держал — таинственного человека в капюшоне. Похожего на того, которого Мила видела в Архиве, а потом выходящим из дома Чёрка. Он повернул к ней свое лицо и снял с головы капюшон. Свет от Чаши упал на его волосы…

Это был человек, которого Мила всегда очень рада была видеть. Всегда. Но не теперь.

— Профессор Многолик? — удивленным шепотом произнесла она.

Ее учитель оценивающе оглядел ее с головы до ног и произнес:

— Видимо, свирель нашего утонченного профессора нотных искусств не так хороша, как я думал, когда решил ее позаимствовать. Судя по тому, что ты не спишь сном младенца, как и все остальные.

— Это вы… вы усыпили нас? — воскликнула она. — Но зачем?

— Затем, чтобы забрать вот это, конечно, — улыбнулся Многолик, указывая на Чашу. — Досадно, что ты не уснула, как твои друзья.

Мила вспомнила Белкино «Тимпанум Параакузия». Значит, Миле не показалось — заклинание угодило ей прямо в левое ухо. Вот почему она не спит.

— Я не понимаю… — пробормотала Мила, но Многолик, не дав ей договорить, многозначительно покачал головой.

— Не думаю, — сказал он. — Я абсолютно убежден, что ты понимаешь. Просто не хочешь верить. А ты поверь, и все станет предельно ясно.

Он еле заметно склонил голову набок, не отрывая от Милы пристального взгляда, и тихо добавил:

— Думай.

Думать? Мила смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, о чем он говорит…

И, кажется, понимала…

Если он сейчас здесь — значит, он знал дорогу сюда. Он не мог следить за ними — они бы заметили. Но он мог знать, что они собираются сюда сегодня ночью и ждать их здесь. Зачем? Потому что он знал о Чаше. Откуда он знал дорогу сюда? Очень просто — у него была карта. А значит… Значит, человек, похитивший монету из дома Чёрка, — не кто иной, как Многолик. И как бы это не казалось абсурдным и невероятным, но и тот, кого они видели в Архиве, тоже был он. То, что сначала Миле только показалось, теперь становилось очевидным.

— Неужели… там… в Архиве… это были вы? — неуверенно произнесла она.

— Это был я, — подтвердил Многолик. — И, к сожалению, я был там не один. Но я, возможно, и не узнал бы о том, кто именно был там одновременно со мной, если бы не одна случайность…

— Случайность?

— Разговор на Заброшенной террасе. Я уверен, что ты помнишь его. Мы говорили о твоей прабабке. После этого разговора у меня возникло желание узнать о ней побольше. Ведь она погибла от рук Гильдии. О Гильдии мне интересно все — ты поймешь почему. Позже.

В Архиве я нашел то самое воспоминание, которое так занимало твои мысли, — улыбающаяся девушка с черной косой. Все бы ничего, но в этом образе имелась одна маленькая неувязка — роза. Образ девушки с розой. Я видел это воспоминание в сфере, но и ты могла видеть его только там. А значит, ты побывала в Архиве. И я знал, что, когда я впервые проник туда, там был кто-то еще. Сложив одно с другим, я предположил, что в ту ночь это могла быть именно ты. Драгоценный племянник Амальгамы Мендель не отправлял тебя на Черную Падь, как ты, вероятно, решила. Я наблюдал вашу маленькую стычку в «Перевернутой ступе» и решил: если тебя съест этот прожорливый Чер-Мерсский монстр, а потом на месте твоего исчезновения найдут палочку Лютова, то все подумают на него. Я взял у него эту палочку и подбросил в нужное место.

— Вы хотели меня убить?

— Я не мог рисковать. Если бы ты узнала меня — это могло бы расстроить все мои планы. Кроме того, в твоих руках оказался список. Я даже не заметил, как выронил его из-за этого идиота — сторожа. И я видел, как ты его подняла. Нужно было что-то предпринять — избавиться от тебя. Но ты вернулась. Ты оказалась не так слаба, как я думал. И тогда я понял, что лучше сделать тебя своим другом, а не врагом. Это было нетрудно — тебе так нужен был друг.

Эти слова отозвались внутри Милы неприятным ноющим отзвуком. Друг, который хотел ее убить? Это было похоже на плохой и несуразный сон, в котором нет и не может быть никакого смысла. Она уже давно была уверена, что Гильдия завербовала двоих волшебников. Корешка и… Нет. Этого просто не может быть.

— Но… Я не понимаю… Вы и Гильдия? Это невозможно…

— Гильдия? — искренне изумился Многолик. — Я считал тебя более сообразительной. Гильдии нет. Давно уже не существует. И я не позволю, чтобы она возродилась. Тринадцать лет назад я был в плену и никогда не забуду, как никчемные, слабые людишки убивали магов, обладающих такой силой, которая им и не снилась. Но мне удалось сбежать. Никому этого не удавалось. Я всегда презирал простых людей, но после того как они чуть не убили меня, я решил, что в этом мире все нужно поставить на свои места. Волшебники прячутся по своим норам, боятся и позволяют простым смертным править этим миром. А я всегда считал, что должно быть наоборот. Власть — вот чего не хватает могуществу магов.

— Гильдии нет? — Мила ничего не могла понять; то, что говорил Многолик, не укладывалось в ее голове. — Но… А как же Метка?

— Очень удачный способ напомнить волшебникам об их страхе и разбудить в них ненависть к людям. Волшебники могущественны, они могут исцелять и ум, и тело. Но Гильдия убивала их. А от смерти нельзя исцелиться. Ее нельзя расколдовать. Мне нужны были сторонники. А разве в борьбе против простых смертных могут быть лучшие сторонники, чем те, чьих близких уничтожила Гильдия? Для этого я и побывал в Архиве — мне нужно было знать имена наследников. — Лицо Многолика расплылось в довольном оскале. — Скоро многие присоединятся ко мне, и все могущество, которым обладает волшебный мир, наконец выйдет из подполья. И ничтожества превратятся в рабов, как это и должно быть.

Мила лихорадочно затрясла головой.

— Нет, никто не станет… никто не станет вам помогать. Как же заповедь? Сила волшебников должна охранять, а не…

Многолик тихо засмеялся и посмотрел на нее с сочувствием.

— Охранять, но не править, — закончил он вместо нее. — Как благородно. Сколько глупых ограничений в этой голове. Ошибаешься — мне станут помогать. Желающих перейти на мою сторону будет немало. Многие ждут этого давно. Многие устали прятаться.

Мила тяжело дышала. В голове все перепуталось: мысли скакали, мешая друг другу. Конечно, все понятно — она спит и просто бредит во сне.

Красное сияние в Чаше сжималось и вспыхивало, словно что-то там внутри хотело освободиться, но не могло. Видимо, она все-таки не спит.

— А как же профессор Чёрк? Зачем вы заколдовали его? — спросила она, озвучив первую попавшуюся мысль.

— Вот тут мы и подходим к самому неожиданному во всей истории. К тому, что я не планировал. Как-то раз ко мне подошел профессор Чёрк. За советом. Он знал, что я разбираюсь в тайнописи ничуть не хуже него…

— Он однажды говорил об одном очень хорошем криптографе. Значит, он имел в виду вас?

— Именно меня.

Мила кляла себя на чем свет стоит — ведь должна же была она обратить внимание на эти слова: «Хочу посоветоваться с одним очень хорошим криптографом. Почти таким же хорошим, как я». А кто заменил профессора Чёрка на тайнописи, после того, что с ним случилось? Это был Многолик. Уже тогда она должна была догадаться, куда пропала монета и чем это может грозить. Но ведь она и подумать не могла на Многолика. Она была уверена, что лучше него нет никого во всем Думгроте.

— Он показал мне монету. Я думаю, что расшифровал эльфийскую загадку даже быстрее самого Чёрка. И разгадка меня очень заинтересовала. Я понял, что в мои руки попало настоящее сокровище. Древняя Чаша эльфов, которая может сделать волшебника всемогущим, и место, где она спрятана, — это могло значительно облегчить мою задачу. Да и кто отказался бы сделаться всемогущим? Когда я спросил профессора, откуда у него эта монета, он назвал мне твое имя. Еще одно совпадение, подумал я? Мне нужна была эта монета, поэтому профессору Чёрку пришлось примерять Черную Метку.

Мила почувствовала укол вины — не принеси она Чёрку эту монету, он был бы сейчас здоров, вместо того чтобы находиться под заклятием, отобравшим у него не один месяц жизни.

— Но что сталось с профессором Корешком? Ведь он помогал вам, я знаю. Это он украл для вас сферу!

— Конечно, он. Им было очень легко управлять — он ничтожен и труслив.

— Я видела, как он выходил из лаборатории очень напуганный.

— У него сдали нервы. После случившегося с нашим любезным Чёрком, профессор Корешок совсем лишился покоя. У него хватило глупости проболтаться мне о своих намерениях. Он собирался все рассказать Велемиру. Я припугнул его, и Корешок вмиг невероятно поглупел от страха. В тот же вечер он напортачил — его летающие пузыри вызывали много вопросов. И я решил, что еще одна Черная Метка для острастки не помешает. Теперь от него было больше вреда, чем пользы. А я не мог упустить Чашу. Я был слишком близок к цели.

И все же кое-чего не хватало. Я неплохо знаю легенды и конечно осведомлен, что достать Чашу из камня может только эльф. Монету Чёрку принесла ты. Но ты не эльфийка. И тем не менее ты очень настырно совала свой нос в эту историю. Нет, я вовсе не хочу сейчас тебя оскорбить. Наоборот. Если бы не твоя настойчивость, у меня бы ничего не вышло. Я подумал, что для начала было бы неплохо проверить, что тебе известно об Эльфийском Асфоделе, и я дал вам задание по тайнописи. К моему удивлению, это дало неожиданно богатые результаты. Твой вопрос о том, что такое асфодел, мне многое пояснил — ты слышала это слово прежде, и оно что-то означало для тебя. Ты знала об Эльфийском Асфоделе. И, скорее всего — от эльфа, твоего куратора и друга. Я решил следить за тобой, потому что рано или поздно ты должна была приблизить меня к моей цели. Ты должна была сама привести своего друга-эльфа к камню. И ты привела. Даже раньше, чем я мог надеяться.

Мила почувствовала себя самым глупым человеком на свете — так легко пойти на поводу у Многолика. Наверное, для него она действительно выглядела как глупая девчонка, настолько глупая, что этим грех не воспользоваться.

— А почему вы не убивали тех, кого… — Мила запнулась; она вообще не знала, зачем спросила. Может, просто не хотелось до конца верить, что Многолик такой плохой, каким она его теперь увидела?

— На кого надевал Черную Метку? — подсказал он ей. — Но зачем? Мне нужны сторонники, а не враги. В первый раз идея подбросить Метку мне пришла в голову случайно. И та, которую ты видела на стороже — а ты ведь видела? — это моя собственная. Мне ее повесили на шею, собираясь убить меня. Как оказалось, они поторопились. А зря. Теперь я не успокоюсь, пока слабые не станут рабами тех, кто обладает силой.

— Но вы не можете забрать Чашу. Нет… — Мила никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной; она все еще не могла поверить, что это происходит на самом деле, но упрямо покачав головой, повторила: — Не можете…

— И кто же помешает мне? — спросил Многолик, демонстративно вытягивая Чашу перед собой. — Не ты ли, Мила?

Он сделал шаг вперед, тяжелый плащ прошуршал по траве. Сияющие алые блики от Чаши брызгали отблесками на его рыжие волосы, которые казались теперь кроваво-красными.

— И ты думаешь — ты сможешь? — его серые глаза теперь не походили на глаза Милы. Они были похожи на почерневшее от времени серебро.

— Может быть, я попробую? — раздался голос позади Милы и, обернувшись, она увидела Горангеля.

— Еще один бродит без сна, — усмехнулся Многолик. — Профессор Лирохвост огорчится: его эксперимент вышел хуже некуда.

— Эльфа не так просто околдовать, — ответил Горангель.

Многолик спокойным взглядом посмотрел на Горангеля. На его лице ясно читалось, что он не видит в светловолосом юноше, стоящем напротив него, никакой опасности для себя. Лукой Многолик обладал большой силой, и ему даже не нужно было говорить об этом. Это было в его потемневших глазах. Это было в его руках, горящих алым огнем Чаши. Это было во всем его облике — высоком и исполненном темной угрозы. Мила смотрела на своего учителя и не узнавала его.

Многолик легким движением рук указал на Чашу и сказал, не отводя глаз от лица Горангеля:

— Ты можешь попробовать, если твоя жизнь так мало для тебя значит.

Горангель выпрямился и, не моргнув; выдержал взгляд Многолика. В его лице не было страха, и оно тоже было спокойно. Удивительно спокойно. Его светлые волосы хлестнуло порывом ветра, и Горангель шагнул навстречу Многолику…

И в этот самый момент в небе ударила молния. Все небо раскололось на части. Как фарфоровая посуда, оно покрылось жуткими трещинами. Но это была бы самая обычная молния… если бы только она не была черной — черной молнией, окаймленной сверкающей, искрящейся паутиной.

Раздался смех, эхом ударяющий в небо, словно раскаты грома. Это смеялся Многолик.

— Надо же! Сбываются предсказания, — сквозь смех произнес он голосом, в котором звенело торжество. — Одно за другим, словно открыли ящик Пандоры.

Мила не понимала, о чем он говорит, но, мельком глянув на Горангеля, она увидела, что тот понимает. Он смотрел в небо, словно ждал чего-то. Мила тоже вдруг почувствовала, что сейчас появится нечто страшное, нечто неподвластное никаким силам: ни силе времени, ни силе самого могущественного из волшебников.

Небо снова разрезала молния, рассыпаясь черными трещинами по синему полотну, и из черной тучи, возникшей ниоткуда, появилось создание, которое, казалось, было рождено самой ночью. Но Мила его узнала. Она представляла его себе именно таким: налитым сияющей чернотой, с крыльями, одетыми в острые, как лезвия, перья, и глазами, источающими ядовито-зеленый свет. Черный пегас вскинул голову, и его пронзительное ржание унеслось в густую синь неба.

Мила увидела, что на лбу и груди Черного пегаса блестели металлические доспехи. Они сверкнули яркой вспышкой, когда конь молнией рванулся вниз, к Многолику. В этот момент Мила поняла, что конь признал в нем своего хозяина — Горангель что-то говорил об этом, но Мила сейчас плохо помнила.

Когда, запрыгнув на Черного пегаса, Многолик взлетел над землей, он развернул коня и крикнул вниз:

— Твоя жизнь пока останется с тобой, юный эльф. Видимо, сегодня не твой день, чтобы умереть.

Мила стояла, в растерянности глядя в небо. Она ничего не понимала и не знала, что делать, но решила, что должна попробовать сделать хоть что-нибудь, осознавая в то же время, что совершенно бессильна против своего учителя. Рука сама вынула волшебную палочку из кармана. Ей казалось, что этот жест был совсем незаметным, но Многолик увидел и разгадал ее намерения.

Рывком он выбросил руку в ее сторону, и из каждого пальца вырвались красные, словно раскаленные, цепи. Видя, как на нее несется огненная сеть, Мила не могла даже пошевелиться от ужаса. В следующий миг ее подхватила невидимая волна, откинула далеко назад и пристолбила к толстому высокому дереву. Мила больно ударилась затылком и застонала от боли. Она пыталась пошевелиться, но цепи — теперь просто темные кольца металла — держали ее крепко. Она была привязана к дереву намертво.

— Глупо! — выкрикнул Многолик, с разочарованием глядя на Милу. — Это безрассудно — давать мне повод причинить тебе боль.

Он повернулся к Горангелю, который, казалось, был разочарован собственной беспомощностью. Он с сожалением смотрел на Милу, но при взгляде на Многолика в его глазах пробуждалась ненависть. Мила почувствовала, как кольнуло у нее внутри обидой и злостью — в глазах Горангеля всегда был только мир.

— Когда-то эльфы умели летать, — крикнул Многолик с издевкой, снисходительно при этом усмехаясь. — Им даже крылья не нужны были для этого. Может, тебе стоит попробовать?

Мила внезапно забыла о боли и о цепях, сдавливающих ее тело. Она увидела на лице Горангеля радостную улыбку и, проследив за его взглядом, поняла, чему он улыбался.

Существо, которое она когда-то приняла за большую белую птицу, стремительно летело к ним, наполняя светом темное ночное небо. Белые лебединые крылья стрельнули над телом летящего коня ослепительной вспышкой.

— Беллатрикс… — прошептала радостно Мила.

Горангель рванулся к приближающемуся коню и словно взлетел, оказавшись на спине Беллатрикс в считанные секунды.

Мила зачарованно смотрела, как на фоне неба застыли друг против друга два всадника. Беллатрикс воинственно мотнула головой, а Черный пегас свирепо фыркнул, и из его ноздрей вырвался густой, похожий на смог, пар, осев на металлической поверхности налобной пластины.

— Верните Чашу, — крикнул Горангель. — Она вам не принадлежит!

— Но ведь это я держу ее в руках, глупый мальчишка, — ответил Многолик. — Неужели ты не заметил, каким светом она горит? Сила Чаши уже в моей власти.

— Нет, — сказал Горангель. — Еще нет.

Беллатрикс несколько раз взмахнула крыльями, приближаясь к Черному пегасу.

— Вы ничего не получите! — воскликнул Горангель и, взмахнув рукой, метнул в Многолика шаровую молнию, возникшую из воздуха буквально в одно мгновенье. Мила уже видела такую однажды.

Многолик ловко поймал сверкающий шар, остановив его в дюйме от своей ладони, и с яростью отбросил обратно, но Горангель успел увернуться, и молния угодила в большое дерево за его спиной. Толстый ствол с трескучим грохотом развалился на две половины, и голые верхушки ветвей потянулись к земле, словно их разорвали огромные невидимые руки.

— Жалкая попытка! — искривив рот, воскликнул Многолик. — Неужели ты и впрямь думаешь, что у тебя есть какие-то шансы?

— Забрать Чашу? — спросил Горангель. — Я рискну. Или вы хотите, чтобы я просто дал вам ее украсть? Не выйдет! Я не отступлюсь.

Многолик вновь засмеялся.

— Глупец! Я говорил не об этом. Я имел в виду, что у тебя нет никаких шансов выжить.

С последними словами улыбка исчезла с его лица, в нем появилось что-то зловещее и неотвратимое. В следующую секунду Мила увидела, как Черный пегас яростно взметнулся на дыбы, и раздалось его отчаянное ржание, оглушившее Милу.

Что-то произошло…

Одиночный порыв ветра шевельнул верхушки деревьев, и тут же воздух застыл без движения. Цепи Милы словно натянула чья-то невидимая рука: они впились в ее руки и ноги, причиняя невероятную боль. В воздухе замелькали черные тени, сначала размытые, — они кружили в небе с тихим свистом. Мила не могла понять, что это. Но, устремив взгляд на Горангеля, поняла и в тот же миг захлебнулась от ужаса…

Черные тени окружали его, именно к нему они слетались, и их было все больше и больше. Одна тень промелькнула прямо перед ним: Беллатрикс вскинулась и подалась назад. Горангель растерянно оглянулся по сторонам, а следующая тень мелькнула позади него, кинувшись на Беллатрикс. Белоснежный конь закружил в воздухе, пытаясь увидеть, что на него нападает. Но тени раз за разом мелькали позади: тени, десятки теней вороного пегаса. Словно туман, они опутывали Беллатрикс, один в один похожие на голову черного коня со шлейфообразным, как у кометы, хвостом. Только вместо зеленых светящихся в темноте глаз у них была пустота. Снежногривая Беллатрикс словно сумасшедшая металась из стороны в сторону, уворачиваясь от теней-призраков, а Горангель не мог успокоить своего коня. Он не мог сделать ничего.

Милу охватила паника и злость. Она рвалась из цепей, но они держали ее слишком крепко. Да и чем бы она могла помочь Горангелю?

Крикнув что-то несвязное в бессильной ярости, Мила подняла голову и вдруг заметила, что Многолик поднялся выше в воздухе. Ужас, словно камень, застрял у нее в горле, когда он с неприкрытой злостью посмотрел на Горангеля, который не видел его, опутанный призраками Черного пегаса. На Горангеля надвигалась очередная лошадиная голова с пустыми глазницами, и в тот же момент Многолик протянул вперед руку.

— Горангель! — что было сил закричала Мила. — Горангель!

Мила кричала во весь голос: она должна была предупредить его, сделать все, чтоб он ее услышал.

— ГОРАНГЕЛЬ!!!

И он услышал. Она так и не поняла, что случилось, но, встретившись глазами с Горангелем, увидела, как он беззвучно что-то прошептал. Будто по его приказу Беллатрикс как вихрь взметнулась в небе, и черные тени бросились от нее врассыпную. И в тот же миг возле Многолика из воздуха возникла целая лавина белых перьев. С невиданной скоростью они ринулись ему в лицо, облепив его глаза мертвой хваткой.

Многолик закричал и беспомощно замотал головой. Чаша выскользнула из его рук и каким-то чудом не разбилась, упав на землю. Многолик ослеп. Пытаясь сорвать со своего лица маску из белых перьев, он хватался за него руками, но все было бесполезно. Конь под ним потерянно рвался сразу во все стороны, как будто тоже ничего не видел, и Мила поняла, что теперь Горангель может забрать Чашу, хотя это и казалось ей невероятным. Горангель всегда был для нее загадкой, слишком совершенной, чтобы можно было разгадать. Мила даже подумала, что победа досталась ему так легко, как не досталась бы никому другому.

Она чувствовала, что цепи, приковавшие ее к дереву, начали ослабевать, однако все еще не отпускали.

Беллатрикс опустилась на землю. Горангель спешился и поторопился на помощь Миле.

— Ты как? — спросил он, приближаясь.

— Ничего, — отозвалась Мила, хотя это и было не совсем так — голова кружилась, и все тело ныло от впивающихся в него цепей.

— Сейчас придумаю, как тебя освободить, — заверил Горангель, окидывая цепи беглым взглядом.

В глазах у Милы все заплясало и показалось, что поляна позади Горангеля шевелится. На секунду ослепила короткая вспышка, а в ушах зашумел странный звук, похожий на свист. Не очень хорошо соображая, Мила решила, что у нее не все в порядке со зрением. Или это ее измученное событиями сознание морочит ее. Но, как бы там ни было, она не была настроена задумываться над причудами собственного воображения. Тем более, что Горангель в этот момент весело улыбнулся, как может улыбаться только победитель, и сказал:

— А он совсем не добрый — наш Многолик, — он освободил от цепей шею и плечи Милы; дышать стало легче. — Вот страху-то нагнал. Был момент, я даже заволновался. Но, в конце концов, не так уж это было и…

Горангель вдруг вздрогнул и замолчал, как будто услышал какой-то звук. Но Мила ничего не слышала, даже свист в ушах замолк. Горангель посмотрел на нее как-то удивленно и с недоумением, словно видел ее впервые и раздумывал над тем, кто она такая.

— Горангель… — тихо позвала Мила, силясь понять, что его так заинтересовало.

Он коротко моргнул, и его губы дрогнули в странной полуулыбке. Так улыбаются беззаботные люди, когда споткнутся и, поднимаясь, не конфузятся. А их улыбка, это что-то вроде беспечного: «подумаешь, споткнулся».

Мила с удивительной ясностью вдруг поняла, что не только свист в ушах прекратился, но и в глазах больше не мерцает. И вообще почему-то стало удивительно тихо. Горангель отступил на шаг назад, и Мила краем глаза уловила короткую вспышку где-то на уровне его груди. Она медленно, нехотя, опустила глаза вниз — туда, где из груди Горангеля, переливаясь золотым блеском, торчало толстое копье с острым наконечником…

Мила почти физически почувствовала, что в этот момент время остановилось. Она смотрела на Горангеля, не отрываясь. Видела, как он опустил глаза вниз и коснулся руками копья. Его плечи поникли, а зеленые глаза вернулись к лицу Милы…

За спиной Горангеля мелькнула фигура всадника на Черном пегасе, но Миле почему-то было все равно. Не доверяя больше своим глазам, но тяжело дыша от предчувствия чего-то необратимого, она увидела, как копье в груди Горангеля растаяло, а его тело засияло ярким светом. Он откинул голову назад, и тут же алый огонь Чаши, лежащей в нескольких шагах на земле, наполнился лунным светом. Тело Горангеля потерялось в ослепительном сиянии, вспыхнули звездные искры, как будто загорелась и взорвалась целая галактика, и он… исчез…

— Так умирают только эльфы, — раздался холодный голос Многолика. — Не оставляя своего следа на земле.

Мила подняла на него глаза. Наверное, он теперь и ее убьет. Мила даже не знала, страшно ей или нет. Она была не в силах об этом думать. Зеленые глаза, напоминающие мириады звезд, все еще смотрели на нее, хотя их уже даже не существовало.

— И все-таки я ошибался, — сказал Многолик, глядя в пустоту, которая только что была Горангелем. — Сегодня именно тот день, когда он должен был умереть.

Он повернулся к Миле. Чаша Лунного Света наливалась красным сиянием, подчиняясь злой воле того, кто так стремился владеть ею. Мила все ждала, что сейчас она тоже умрет. Но этого не произошло.

Многолик направил руку в сторону Чаши и воскликнул:

— Аннексио!

Эльфийская Чаша медленно поднялась в воздух и послушно легла в руки Многолика.

Бывший учитель холодно и безразлично посмотрел на Милу, когда она заметила, что вокруг Черного пегаса разрастаются темные клубы дыма. Вороной конь метнулся в воздухе и в один миг потонул в черном облаке вместе со своим хозяином. Когда дым рассеялся, осталась только ночная синева неба перед глазами Милы.

Цепь шевельнулась, звонко ударяясь о ствол дерева, и в следующее мгновение Мила упала на землю. Придя в себя, она поднялась на ноги и, вытирая руками мокрое лицо, шаткой походкой направилась к спящим у камня Асфодела друзьям.

Глава 6

Слезы тех, кто его любил

Мила сидела в удобном, обитом красным бархатом кресле маленькой башни Львиного зева, в которой обитала Альбина. Она механически, без интереса рассматривала обстановку. Посреди комнаты — большой письменный стол. Перед ним — чудовищных размеров глобус. Часть его была совсем темной, как будто там была ночь; на полюсах лежал снег, и над поверхностью глобуса возвышались льдины; а в некоторых местах глобус был похож на лужи, по которым бесконечно хлещут тысячи дождевых капель. Как и в кабинете антропософии, здесь было много картин с разными видами природы всех четырех сезонов и большой портрет Велемира, на котором он сидел за столом, обложенный книгами и свитками. Мила решила, что в Троллинбурге портреты присматривают не только за студентами. Судя по всему, это был рабочий кабинет Альбины. Здесь была еще красивая винтовая лестница, ведущая куда-то наверх, наверное, в спальню.

Мила изучала детали комнаты очень старательно, так, как будто заучивала очередную главу в учебнике, хотя на самом деле, это просто помогало ей не думать о том, что случилось. Мила плохо помнила, что было после того, как она освободилась от цепей. Наверное, она просто ждала, когда ее друзья проснутся. А когда пришедший в себя первым Ромка спросил у нее, что случилось, Мила обнаружила, что ее лицо и даже воротник школьной кофты насквозь мокрые от слез, хотя она и не могла вспомнить, как она плакала. Уже здесь, в паре шагов от каменного льва, их встретила Альбина, и Мила сказала ей только, что Многолик убил Горангеля и украл Эльфийскую Чашу. После чего Альбина, ничего не спрашивая, отвела Милу к себе в башню и попросила подождать, пока она вернется. Прошло уже минут двадцать, а она все не возвращалась. Но это Милу даже радовало: она боялась того, что ее сейчас начнут расспрашивать.

Мила посмотрела в окно, на усеянную желтыми одуванчиками лужайку. Одуванчики яркими пятнами глядели на нее с темной земли, а это означало, что приближалось утро — светало. Она заметила, как в окне мелькнули одна за другой четыре тени, потом послышался знакомый скрип двери, шаги, и в комнату вошло четверо человек. Самой первой вошла Альбина, за ней Владыка Велемир, потом Амальгама и Орион.

Мила медленно поднялась из кресла.

— Нет-нет… Сиди. — Альбина положила ей руку на плечо и усадила обратно.

Велемир взял стул и сел рядом с Милой. Лицо у него было встревоженное, на нем выражалось столько разных чувств, но Мила почему-то подумала, что сейчас предпочла бы ледяную бесстрастность Альбины.

— У нас с тобой не было прежде возможности поговорить, Мила, — начал Велемир; его глаза с морщинами-лучиками вокруг смотрели на нее без всякой строгости, — хотя сейчас я склоняюсь к мысли, что это нужно было сделать. Как директор школы я отвечаю за каждого из своих учеников и должен каждому уделять столько внимания, сколько необходимо. Но, боюсь, что и теперь нам не удастся поговорить так, как мне бы этого хотелось. Да и тебе, я уверен, сейчас не очень хочется разговаривать. Но сегодня случилось кое-что такое, что просто необходимо выяснить. Сегодня ночью исчезли из своих комнат четверо учеников, а вернулись только трое. Профессор Ледович передала мне те слова, которые ты произнесла по возвращении. Твой друг Роман уже рассказал все, что мог. К сожалению, Беляна Векша не смогла ничего добавить, поскольку ее память частично пострадала. И теперь нам нужно узнать, что случилось после того, как всех вас усыпили с помощью похищенной свирели. В этом нам можешь помочь только ты. И я очень прошу тебя сделать это. Ты сможешь?

Мила отвела взгляд от Велемира и посмотрела на остальных, кто был в комнате. Амальгама смотрела с открытой враждебностью. Орион с нетерпением. Было видно, что он очень волнуется — он хмурился, на лбу выступили глубокие продольные морщины. Горангель был его учеником, а Мила помнила, с какой нежностью он говорил о «своих белорогих». Как она могла ему сказать? Но Альбина чуть кивнула головой и на секунду прикрыла глаза, и Мила поняла — нужно рассказать. Она сделала глубокий вздох и, повернувшись к Велемиру, начала рассказывать.

До конца своего рассказа она не отводила взгляда от лица Владыки. Так говорить почему-то было легче, как будто, кроме них, в комнате никого не было. Когда она закончила, Велемир опустил глаза на свои руки, лежащие на коленях, а Орион тяжелой походкой подошел к стулу возле окна и медленно на него опустился, потом поднял морщинистую руку и прикрыл ею лицо.

— Владыка! — прозвучал в наступившей тишине пронзительный и едкий голос Амальгамы. — Да разве можно верить этой девчонке? То, что она рассказала, это абсолютное вранье и ничего более! Никогда еще я не слышала настолько невероятной истории!

Мила от неожиданности тупо уставилась на Амальгаму. Она даже подумать не могла, что ей не поверят.

— Мне кажется, — острый нос Амальгамы белел на ее лице, окутанном тенью, и от этого казался еще более некрасивым, — эти студенты, самовольно отправившиеся в лес, больше похожи на искателей приключений. Скорее всего, один из них просто утонул на болотах, и теперь эта девочка, чтобы оправдаться, рассказывает нам небылицы о какой-то несуществующей Чаше, Черном пегасе и, что хуже всего, ей приходит в голову выдумать убийство.

Амальгама пронзила Милу взглядом темных, глубоко посаженных глаз, и Мила почувствовала, как стальные тиски сдавили ее горло. Мелькнула жуткая мысль: неужели никто ей не поверил? Растерянно Мила посмотрела на остальных: Орион по-прежнему прикрывал глаза, по лицу Альбины, как всегда, невозможно было что-то понять, а Велемир отвернулся от Милы и смотрел на Амальгаму, чей высокомерный вид выражал крайнюю степень недоверия.

Ну ладно, они не верят ей. Но неужели все теперь будут думать, что Горангель попросту утонул на болотах?! Амальгама просто мстит ей, она ничего не понимает. Как можно? Горангель сражался как настоящий герой. Он не мог погибнуть по глупости, утонув в болоте, — он умер от удара в спину! Она не может позволить, чтобы все думали о нем, как о глупом мальчишке.

— Это неправда, — сказала Мила, с ненавистью глядя на Амальгаму, — он не утонул. Он не такой как все, он не мог бы просто утонуть. Он сражался! Вы ничего не понимаете! Вы ничего не видели! Если бы вы видели, то вы не говорили бы такую чепуху! Я не вру!!! Все было так, как я сказала — ЕГО УБИЛИ!!! Его убил профессор Многолик!!!

Мила даже не заметила, как сорвалась на крик, но Амальгама ничуть не смутилась.

— Трудно поверить в то, что это не ложь, — желчным тоном сказала она. — Тот, кто способен на кражу, лично у меня не вызывает доверия.

— Кражу? — Мила непонимающе смотрела на Амальгаму.

— Именно кражу, — повторила та. — Если мне не изменяет память, именно ты и твои друзья сегодня ночью украли ключ у моей дочери, проникли обманом в мой ангар и, самое главное, похитили летающий челн «Навигатор».

— Мы не похищали, — с горячностью воскликнула Мила, — мы просто… Я просто хотела…

Мила запнулась, не договорив, и все слова, которые она собиралась сказать, вылетели из головы. Она поняла, чего она хотела. Она хотела, чтобы Горангель не относился к ней как к одной из своих подшефных, чтобы он выделил ее из всех. Потому что… Просто потому, что он ей очень нравился, и она хотела сделать для него что-то важное, что-то такое, чего не мог сделать никто другой. Поэтому и о монете тогда никому постороннему не хотела рассказывать — потому что знала, что эльфийская монета может иметь для него какое-то значение. Поэтому и Лидия ей никогда не нравилась…

И из-за этого он погиб? Только лишь потому, что ей очень хотелось обратить на себя его внимание?

— Так чего же вы хотели? — требовательно спросила Амальгама, возвращая Милу к действительности.

Мила опустила голову и что мочи сжала зубы. Ничего она больше не скажет. Какой смысл, если ей все равно не верят?

— Как я и говорила, Владыка, — самодовольным тоном произнесла Амальгама, — ни одно слово из всей этой абсурдной истории не является правдой.

Велемир был задумчив. Он встал со стула, и Миле на секунду показалось, что он хочет что-то сказать. Но сделать он этого не успел, потому что послышались тяжелые шаги, и в комнату, запыхавшись, вбежала госпожа Мамми.

— Владыка… — задыхаясь, выговорила она. — Владыка… У меня две новости… Ой, секундочку отдышаться…

— Присаживайтесь, госпожа Мамми, на вас лица нет, — сказал Велемир, усаживая знахарку на свой стул.

Госпожа Мамми тяжело бухнулась на стул, и он сильно заскрипел под ее весом. Обмахиваясь платком, она заговорила:

— Во-первых, по вашей просьбе я побывала в «Перевернутой ступе». В комнате профессора Многолика пусто. Хозяин говорит, что не видел, как профессор выходил из комнаты, но точно знает, что после полуночи он не возвращался.

На лице Велемира при этом заявлении ничего не отразилось.

— Во-вторых, по пути сюда в меня буквально врезалась Почтовая Торба, — госпожа Мамми, продолжая обмахиваться одной рукой, всплеснула другой, которая была свободна. — Вы сказали поспешить к вам, но эта Торба была ужасно назойлива и буквально избила меня своими крыльями, пока все волосы на голове не привела в беспорядок, — темные волосы знахарки, обычно собранные сзади в тугой узел, и правда были ужасно взлохмачены. — Пришлось принять послание, в котором меня срочно просили явиться в Дом Знахарей. Это было по пути, поэтому я позволила себе…

Госпожа Мамми замолчала и устремила виноватый взгляд на Велемира, но он поспешно произнес:

— Ничего-ничего, госпожа Мамми. Прошу вас, рассказывайте.

— Уже на месте я узнала, — продолжала знахарка, — что в себя пришел профессор Чёрк. Он, конечно, еще очень плох и не всегда говорит связно. Все время повторяет что-то об эльфийском сокровище. Но на один вопрос он ответил вполне ясно, Владыка.

— Что он сказал, госпожа Мамми? — Велемир смотрел на нее очень сосредоточенным взглядом.

— Он сказал, — с дрожащей ноткой в голосе ответила знахарка, — что заклинания, которые его парализовали, наложил господин Многолик.

— Профессор Лукой Многолик? — переспросил Велемир.

— Именно так. Он повторил это несколько раз, Владыка.

Велемир кивнул, а Мила перевела взгляд на Амальгаму. Та, скривившись, одарила ее неприязненным взглядом и отвела глаза. В этот момент Мила ее ненавидела, потому что поняла: Амальгама была недовольна, что не смогла сделать из Милы мелкую лгунью в глазах остальных, и это единственное, что ее волновало; а на то, что умер Горангель, — ей было наплевать.

* * *

Следующие несколько дней прошли как будто мимо Милы. Белку определили в Дом Знахарей и сказали, что проведать ее можно будет уже в ближайшую субботу. На следующий же день после смерти Горангеля куда-то уехали Альбина и Владыка Велемир. Мила была уверена, что они отправились на поиски Многолика. Вместо себя в Львином зеве Альбина оставила госпожу Мамми. Мила видела, как ребята-старшекурсники занесли в дом ее невероятно большую ступу и определили в чулан возле башни декана. Но на все, что происходило вокруг нее, Мила откликалась с неохотой. Если вообще откликалась.

Поначалу Ромка пытался с ней разговаривать, но из этого мало что получалось. Выглядело примерно так: пытаясь ее отвлечь, Ромка обсуждает уроки или жизнь в Львином зеве; где-то на середине речи Мила рассеянно спрашивает: «Ты что-то сказал?», Ромка глубоко вздыхает и отвечает: «Да нет, ничего. Ничего особенного».

В субботу все завтракали как обычно. Перед госпожой Мамми стояла ее деревянная чашка, по размеру мало уступающая ступе — настоящее ведро. Ромка в очередной раз пытался вовлечь Милу в разговор, но Мила почти не слышала его и бессознательно ковыряла вилкой еду в своей тарелке. Через дымоход влетела Почтовая Торба с красным крестом на сморщенной бело-серой коже и черными, как у ворона, крыльями. Она выплюнула на госпожу Мамми не меньше десятка свитков, и та, собрав их в охапку, вышла из столовой, чтобы прочесть. Вернувшись, к всеобщему восторгу, обнаружила в своей чашке Пипу Суринамскую. Та забралась в посудину головой вниз, наружу торчали только задние лапы. Со словами: «Болото в другой стороне, а вы, уважаемая, ошиблись адресом», госпожа Мамми вытащила Пипу за лапы из своей чашки. После чего забрала у Алюмины прямо из-под носа тарелку, где внушительной горой возвышалась разнообразная еда, и положила на ее место Пипу. Меченосцы в столовой покатились со смеху, а Ромка толкнул Милу локтем и сказал:

— Видала? Интересно, Пипа пыталась напиться или утопиться?

Мила, не глядя на Ромку, положила на стол вилку. Ей не хотелось смеяться вместе со всеми. Даже за компанию с Ромкой. Ей казалось странным, что люди вокруг вообще могли смеяться.

— Пойду, проведаю Белку, — сказала она, отодвигая стул и выходя из-за стола.

— Я с тобой, — отозвался Ромка и тоже встал.

Дом Знахарей был похож на пузатую и круглую, как бочка, каменную башню с круглыми окнами и конусообразной крышей, одновременно служащей навесом на верхней террасе. Во дворе Дома Знахарей прогуливались выздоравливающие пациенты. Навещающие их родственники почти все имели при себе средства передвижения. Седовласый старичок, пришедший проведать внука, вел на поводке деревянную ступу, плывущую невысоко над землей. Молодая колдунья, навещающая своего отца, держала под мышкой помело. Многие прогуливались, закинув свои метлы себе на плечи, а один молодой гном, разговаривая с полной женщиной в больничной пижаме, с трудом удерживал рвущуюся в небо швабру.

Палата Белки была такой же круглой, как и сама башня. Белка была очень рада друзьям, но оказалось, что они пришли к ней не первые. Первым проявил заботу профессор Лирохвост. Он побывал у своей любимой ученицы даже раньше Фреди, оставившего сестре целую корзину яблок и орехов. Мила с Ромкой ничуть не удивились, когда Белка в упоении им сообщила, что профессор принес ей свой портрет, чтобы тот благотворно влиял на ее самочувствие. Портрет стоял возле корзины с яблоками и профессор Лирохвост на нем играл на скрипке. Правда, вместо смычка почему-то водил по струнам клюшкой. Мила подумала: не потому ли Лирохвост так решил опекать Белку, что это его свирель частично лишила ее памяти, и он из-за этого чувствовал себя в какой-то мере виноватым?

К слову, Белка удивлялась, почему на улице такая хорошая погода — она считала, что сейчас февраль. Последние два месяца стерлись у нее из памяти, но знахари обещали восстановить все до последней секунды.

Первые пять минут разговор дальше трелей о Лирохвосте не заходил, и Миле даже на мгновение показалось, что все как раньше и ничего не изменилось. Но потом вдруг Белка повернулась к Миле и спросила:

— А что там с эльфийской монетой? Что сказал Горангель? Он знает разгадку?..

Белка не знала, что Горангель умер. Мила мысленно отругала себя за свою недогадливость: конечно, она должна была подумать, что Белке об этом еще не говорили. Знахари, наверное, сочли, что это может плохо повлиять на выздоровление. Белка продолжала смотреть на нее, ждала ответа… Мила не ответила.

Сказав Ромке, что собиралась еще сходить к Ригель и даже в доказательство продемонстрировав пакет с овсяным печеньем, Мила стрелой вылетела из палаты и как можно быстрее покинула Дом Знахарей. Затем, уже не спеша, она направилась к усадьбе «Конская голова». Обогнув Большие Ангары, Мила вышла на Главную площадь Троллинбурга.

Возле мраморной шляпы Древиша суетились две колдуньи в ступах. Их головы были перехвачены синими косынками, а простая рабочая одежда усеяна многочисленными пятнами от грязи и чистящих средств. К краям их ступ были прикреплены швабры, совки и ведра. Колдуньи старательно терли громадную шляпу великана мокрыми тряпками, а на соседней голове тролля без всякой посторонней помощи орудовали щетки, создавая целые облака мыльной пены.

Мила равнодушно посмотрела на Трех Чародеев. Сегодня она почему-то не замечала их величия, и все легенды, которыми были овеяны их имена, не вызывали у нее прежнего трепета.

Прибавив шаг, Мила за десять минут дошла до Думгротского холма. Она обошла вокруг него и вышла на луг, где однажды прогуливалась с Горангелем. Именно в тот день он рассказал ей об Эльфийской Чаше.

Мысли, которые Мила последние несколько дней забрасывала на задворки своего сознания, вдруг ожили. Это были мысли о том, что если бы не она…

Ведь это она привела Горангеля к Эльфийскому Асфоделу. Значит, она во всем и виновата. Лучше бы она ничего не слышала и не видела, пусть бы кто-нибудь другой оказался на ее месте. Правда, Мила тут же себя спросила: разве было бы легче узнать о его гибели от других? Ведь это не меняет того, что его больше нет. И сама себе ответила: да, было бы намного легче. Потому что она не думала бы каждую минуту о том, что не приведи она его туда — он был бы жив.

Приближаясь к усадьбе, Мила увидела трех девушек, расположившихся прямо на траве. Это были студентки Белого рога. Среди них она узнала Лидию — девушку Горангеля. Ее подруги показывали ей что-то в большой книге. Мила видела, что она как-то неуверенно им улыбалась, но лицо было бледное, отсутствующее. Мила уже отвернулась, чтобы идти дальше, как вдруг услышала нечто такое, что ее остановило. Она обернулась назад, потому что в этот момент Лидия заплакала. Она по-настоящему плакала: уронив голову на колени и содрогаясь всем телом. Ее подруги беспомощно переглянулись, и Мила поняла, что Лидия не первый раз так плачет — улыбается, а потом плачет. Мила поспешно развернулась и почти бегом устремилась к псарням, стараясь не думать о Лидии. И в этом она тоже была виновата.

Янтарно-карие глаза Ригель встретили Милу, как друга, который давно не приходил: обиженно, но с радостью. Если бы Ригель была человеком, Мила сказала бы, что она выбрала ее себе в друзья, потому что по какой-то непонятной причине Мила ей сразу понравилась. Впрочем, наверное, так оно и было. Ведь у Горангеля и Беллатрикс было то же самое. Видимо, волшебные животные и впрямь сами выбирают себе друзей.

Мила высыпала из пакета печенье, и Ригель тут же принялась за трапезу. Мила вдруг вспомнила, что когда она была здесь в последний раз, то встретила Горангеля. Ее охватило какое-то странное чувство, и Мила быстро выскочила из псарни. Солнце на миг ослепило ее, и она ощутила сильное разочарование. Наверное, на какой-то короткий миг она подумала, что увидит здесь Горангеля и ожидающую его Беллатрикс. Так было в прошлый раз… Но в этот раз возле псарни не было ни души… Хотя…

Миле показалось, что она слышит разговор. Прислушавшись получше, она поняла, что голоса доносятся со стороны конюшен. Мила медленно обошла псарню и увидела двоих: сначала мужчину, потом женщину. Женщина стояла лицом к Миле и гладила по холке Беллатрикс. Мила сразу ее узнала: те же светлые волосы, изумрудные глаза, прозрачная и сияющая на солнце кожа. Это была мать Горангеля.

Невольно Мила услышала, о чем они говорят, и внутри у нее все обледенело.

— Он ушел… Но он не исчез совсем, — сказала мать Горангеля. — Он будет жить дальше, просто иначе, и… нас не будет рядом.

— Лия, он был еще так молод. Он еще так мало успел в своей жизни.

Мила догадалась, что это был отец Горангеля: высокий, темные с проседью волосы, меж бровей залегла глубокая складка.

— Он сделал больше… — Голос матери Горангеля дрогнул, но тут же зазвучал еще более уверенно, чем прежде: — Он сделал больше, чем многие успевают сделать, прожив долгую жизнь, — он нашел Эльфийскую Надежду…

— Я никогда не верил в это, ты же знаешь, но теперь… Чаша в плохих руках, Лия… Если все действительно так, как сказал Владыка… Может оказаться, что… Может оказаться, что его смерть была бессмысленной.

— Не надо! Пожалуйста, я прошу тебя. Мы должны думать иначе. Я должна думать иначе, потому что… Потому что есть кое-что такое, о чем даже мысли допустить нельзя. Я не могу просто взять и сказать себе, что наш сын умер бессмысленно. Это слишком тяжело…

Мила почувствовала толчок и, опустив глаза, увидела Ригель. Псина виляла драконьим хвостом и тыкалась мордой в пакет с овсяным печеньем.

Не став слушать дальше, Мила вернулась в псарню, высыпала на пол остатки печенья и, не оглядываясь на Ригель, ушла. Она возвращалась в Львиный зев, чувствуя себя так, как будто сегодня она во второй раз пережила тот день, когда умер Горангель. Внутри было темно и тяжело, и ни о чем не хотелось думать. Но не думать не получалось.

Вернувшись в Львиный зев, Мила надеялась, что ей удастся найти тихое, укромное место, где ее никто не заметит. И это оказалось проще, чем она предполагала. В Львином зеве было безлюдно. Были выходные, погода солнечная и теплая — меченосцы разбрелись по городу. Мила зашла в гостиную, где, кроме Бермана, тоже никого не было.

Яшка, сидя у окна гостиной в кресле-качалке, таком же, как у профессора Мнемозины, читал какую-то книгу в кожаном бордовом переплете с красными, похожими на кляксы, пятнами. Мила бросила мимолетный взгляд на название: «Проклятые замки. Из глубины веков». Это напомнило ей, как однажды на том же месте сидел Ромка, читая «Тайны шаманов Севера», и с восторгом сообщил ей, что у Славянина было «Северное око». Она тогда очень обрадовалась, что у нее тоже есть такой талант.

Мила опустилась в кресло у противоположной стены.

Заметив ее, Яшка быстро поднял на нее глаза и возбужденно поделился:

— Представляешь, Мила, оказывается, в Таврике тоже есть проклятые замки. По крайней мере один — точно. Ты себе не представляешь, как это увлекательно.

Мила действительно не представляла и не хотела представлять. Какое ей дело до замков? Матери Горангеля, чьи слезы Мила только что видела, затаившись возле псарни, наверное, тоже было все равно, сколько в Таврике существует проклятых замков.

— Дорога к этому замку заколдована, и если кто-то захочет ее найти, то может плутать вокруг да около целую вечность. А нашедший найдет себе на беду, потому что замок полон жутких тайн и смертоносных капканов…

Мила почти не слушала Яшку. Если Многолик овладеет силой Чаши Лунного Света, если ему это удастся, то кого тогда будет волновать дорога к какому-то мифическому замку, которого, может, даже не существует? Она вспомнила слова Горангеля:

«Великое добро принесет великое зло»…

Что могут означать эти слова?

А ведь Горангель, рассказывая Миле эти легенды, не верил в то, что Чаша Лунного Света и Черный пегас существуют. И вот теперь Черный пегас нашел своего хозяина, а Великая Чаша эльфов в руках того, кто хочет воспользоваться ею во зло.

— Это невероятно, — голос Яшки прорвался сквозь сумрачные мысли Милы. — Этот замок стоит посреди озера, и к нему нет дороги по земле. Добраться можно только по воде. Так удивительно…

Мила не находила в этом ничего удивительного. Замок на воде, после того что она видела на поляне у камня Асфодела, — это просто детская картинка, что-то вроде ее видений — неосязаемое и ненастоящее. Там, на поляне, все было по-настоящему…

Мила широко распахнула глаза, глядя в пространство перед собой. В голове будто полыхнуло огнем. Она стремительно вскинулась в кресле и с требовательным взглядом повернулась к Яшке.

— Как ты сказал!?

— Что? — Яшка удивленно округлил глаза.

— Что ты сказал про замок на озере? — Мила подскочила с кресла и бросилась к Яшке.

С жадным нетерпением она выхватила у него из рук книгу и уставилась на раскрытые страницы. С левой стороны была нарисована картинка — замок из желтого кирпича с четырьмя башнями и пустыми черными окнами стоял прямо посреди озера.

Точно такой замок она видела над прудом, в парке Думгрота, семь месяцев назад, после потопа, устроенного Яшкой.

Мила прижала книгу к себе и посмотрела на Яшку.

— Яшка, можно я возьму ее почитать? — и зачем-то добавила: — Мне очень нужно.

Яшка, глядя на нее с недоумением, коротко кивнул. Судя по его лицу, он решил, что Мила не в себе и с ней лучше не спорить.

— Конечно. Бери.

— Спасибо.

Мила стремглав бросилась из гостиной искать Ромку.

Она нашла его на заднем дворе Львиного зева. Сидя на траве с раскрытой доской «Поймай зеленого человечка», он наблюдал, как Злюк катается по клеткам, закрученный в свой длинный хвост.

— Не хочешь сыграть? — спросил он осторожно, заметив подошедшую Милу.

Мила отрицательно покачала головой и, сев напротив него, раскрыла книгу на нужной странице.

Ромка с недоумением заглянул в книгу, разглядывая содержимое страниц. Потом недоумение на его лице сменилось оживлением. Он поднял глаза на Милу.

— Это случайно не тот замок, о котором ты рассказывала? — спросил он. — Из твоего видения?

Мила кивнула.

— Смотри, — сказала она, ткнув пальцем в другую картинку. На ней был изображен паук, из пасти которого торчал его сородич. — Это я тоже видела. В кабинете Амальгамы, помнишь?

Теперь кивнул Ромка, разворачивая к себе книгу.

— Здесь написано, что этот замок когда-то принадлежал знатному и древнему роду Ворантов. А паук, пожирающий паука, — это их гербовый знак. Еще сказано, что на замке лежит проклятие. Это проклятие было наложено много веков назад одним из старых владельцев, князем Ворантом, для того чтобы никто из людей, не принадлежащих к этому роду, не смог найти дорогу к замку. Таким образом, для самого князя и для его наследников родовое гнездо становилось самым надежным убежищем.

Ромка громко фыркнул и возмущенно добавил:

— Не понимаю, зачем нужно такое проклятие. Разве что… — Он на секунду задумался. — Разве что этот князь занимался какими-то темными делами и не хотел, чтобы его нашли?

— Может быть, — неопределенно качнула головой Мила. Она ничего не понимала и чувствовала, что совершенно запуталась. — Но какое это имеет отношение ко мне? Почему я видела этот замок и этого паука? Не понимаю…

Хотя у нее было какое-то смутное ощущение, что имя Ворант ей откуда-то знакомо. Как будто где-то она уже слышала его. Или видела…

— Да, действительно странно, — откликнулся Ромка и, вместо того чтобы по обычаю дунуть на челку, наоборот, поднял руку и прижал волосы ладонью ко лбу.

Он постучал палочкой по книге, потом по доске, чуть не угодив при этом освобождающемуся Злюку по голове.

— А что, если… — неуверенно начал Ромка.

— Что — «если»? — нетерпеливо переспросила Мила.

Ромка, задумчиво прищурившись, посмотрел на нее и отнял руку ото лба.

— Я тут о другом подумал. Это, конечно, только догадка, но что, если тот, кого мы знаем как Лукоя Многолика, на самом деле им не является?

— Не является? — Мила чувствовала, что это пока не укладывается в ее голове. Как-то невероятно.

— Если это не его настоящее имя? — повторил Ромка и, судя по выражению его лица, эта мысль казалась ему очень подходящей.

Ворант, Ворант, Ворант… Мила не знала, прав ли Ромка, но в ней с каждой секундой все сильнее крепла уверенность, что это имя она слышит не в первый раз. Кто-то уже его произносил. Однажды. Но кто? Где? Может быть, это как-то связано с Гильдией? Многолик говорил, что он чуть не погиб от рук Гильдии, но им не удалось убить его — он спасся.

Скорее интуитивно, чем осмысленно, Мила опустила руку во внутренний карман своей накидки, где все еще должен был лежать свернутый трубочкой лист пергамента со списком имен, в числе которых было имя ее прабабушки.

Мила посмотрела на Ромку и осторожно, как будто боялась, что лист выпрыгнет из ее рук, развернула его. Ромка склонился над списком вместе с ней.

«Ликург Мендель, Осип Ежик, Сусанна Нежина, Ульян Кроха, Игнатий Ворант…»

— Вот так-так! — удивленно воскликнул Ромка. — Какой-то Ворант был жертвой Гильдии.

Мила отпустила лист пергамента, позволив ему резво свернуться трубочкой.

— Не какой-то, — тихо сказала она. — Лукой Многолик и есть Игнатий Ворант.

— Ты уверена? — усомнился Ромка. — Ведь он в списке жертв.

Мила подняла глаза на Ромку.

— Он мне сам сказал, что спасся от Гильдии. А если он в списке жертв…

— То все считают его мертвым, — догадавшись, закончил вместо нее Ромка. — И все это время он жил под другим именем.

Мила задумчиво посмотрела на замок из желтого кирпича. Четыре башни напоминали стражей — грозных и неприступных. Но Мила не смотрела на них. Она смотрела на черные, безликие окна и ей казалось, что там, за этими стеклами, кто-то есть.

— Здесь он прячет Чашу, — сказала Мила, наугад ткнув пальцем в одно из нарисованных на бумаге окон. — Нужно попасть в этот замок.

— Но ведь его нельзя найти! — воскликнул Ромка, на-хмурив лоб. — На нем ведь проклятие.

— Но его нужно найти! — упрямо сказала Мила. — Нельзя позволить Многолику воспользоваться Чашей. И времени совсем мало. Я не знаю сколько, но уверена, что нельзя медлить.

Ромка, теряя терпение, взмахнул руками, ударяя себя по коленкам.

— Но как ты собираешься отыскать этот замок, если дорога к озеру заколдована, и ни один человек не может его найти! — втолковывал он ей, как несообразительному младенцу.

Мила решительно захлопнула книгу. Кажется, она уже знала, что нужно делать.

— Человек — да, — сказала она, — но не призрак.

* * *

Мысль попросить о помощи Рогатого Буля пришла как-то сама собой. Ведь не было ни одного существа, который лучше бы знал местные озера, чем этот полулось-полупризрак. И главное — Мила знала, где его искать. Однако как только она об этом подумала, тут же поняла, что есть и другая проблема. До леса нужно было как-то добраться. Использовать снова «Навигатор» не было никакой возможности. На ангаре Амальгамы наверняка в данный момент было столько защитных чар, что решиться приблизиться к нему было бы равноценно самоубийству. Но здесь неожиданно выход нашел Ромка. Впрочем, если припомнить, что Зеркальный Мудрец отозвался о нем чуть ли не как о гении, то ничего удивительного в этом не было.

— Я тут подумал, что всякое может случиться, — сказал Ромка, — и присмотрел средство передвижения. Так, на всякий случай.

— Какое средство передвижения? — совершенно не представляя, что можно было придумать в этой ситуации, спросила Мила.

— Пойдем, покажу, — улыбнулся Ромка.

Когда Ромка привел Милу к чулану, в который несколько дней назад заносили ступу госпожи Мамми, Мила моментально поняла, что имел в виду ее друг. Ступа стояла практически без присмотра и была такой большой — как раз по габаритам хозяйки, — что Мила и Ромка спокойно могли поместиться в нее вдвоем.

— Подойдет, — тихо прошептала Мила и добавила: — Мы придем сюда рано утром, пока все еще будут спать. Главное, чтобы госпожа Мамми сама не надумала воспользоваться своей ступой сегодня ночью.

Мила боялась, что так и может случиться — она уже успела заметить, что знахарку очень часто куда-нибудь вызывают. Но все сложилось, как нельзя лучше. Вечером Полиглот так объелся оладьями с повидлом, что через пару часов после ужина принялся жаловаться на мигрень, плохое настроение и приближающийся конец света. Пока Ромка вслух размышлял, где у Полиглота могли застрять эти оладьи, если, кроме головы, у него больше ничего не имеется, Мила, дрожа от ликования, наблюдала, как знахарка напоила Полиглота каким-то снотворным зельем. Когда Полиглот проглотил содержимое кубка и кисло скривился, госпожа Мамми заботливо пообещала, что конец света придется отложить, поскольку сначала предстоит крепкий и безоблачный сон. В итоге окно в столовой снова стало для Милы и Ромки лучшей возможностью выбраться из Львиного зева. Но, что еще лучше, госпожа Мамми так устала от бесконечных жалоб Полиглота, что, обмахиваясь платком, упала на ближайший стул и сама тоже опрокинула стаканчик собственноручно приготовленного зелья.

* * *

Этот полет нельзя было сравнить с самым первым полетом Милы. Ступа госпожи Мамми была не такой быстрой и не такой подвижной, как ступа Акулины. К тому же дверца опасно подрагивала от вихревых движений ветра. Но Ромка ничего не замечал. Несколько раз он от удовольствия что-то вскрикивал, однако, несмотря на то что голос его звенел прямо у Милы над ухом, она ни слова не разобрала.

Мила впервые летела в ступе без Акулины и ее поразило, что ступой, в отличие от «Навигатора», совсем не нужно управлять. Она повиновалась малейшим движениям руки или наклону тела, и это было очень странное, хотя и увлекательное, ощущение.

Когда внизу показалась деревня, все еще погруженная в сонную тишину, Мила поняла, что они уже почти на месте. Опушка леса, где Мила в прошлый раз рассталась с лосем-призраком, была уже почти под ними. Мила немного подалась вперед, и ступа пошла на снижение.

— Здорово! — воскликнул Ромка, перепрыгивая через бортик ступы, когда они приземлились. — Это было даже круче, чем на «Навигаторе».

Мила открыла дверцу и ступила на землю. Она неторопливо огляделась, удивляясь, что вообще смогла найти дорогу к этому месту. Она просто пыталась лететь той же дорогой, по которой в прошлый раз они с Альбиной и Орионом добирались на карете. Но Мила и понятия не имела, что ей так хорошо удалось запомнить весь путь. Впрочем, дорогу к ложбине Асфодела она тоже нашла очень легко. Почему-то она была уверена, что не может заблудиться.

— Я ждал тебя, Мила Рудик.

Мила встрепенулась от неожиданности и обернулась на голос.

Перед ними стоял Рогатый Буль.

— Вот это да! — с блаженной улыбкой пробормотал Ромка, уставившись на Рогатого Буля, как на самую большую диковину, виденную им когда-либо в жизни. — Просто потрясающе. Глазам своим не верю…

Сейчас, на рассвете, тело призрака-лося было шоколадно-коричневым, а рога выглядели раза в два больше, чем показалось Миле в прошлый раз, хотя теперь они вместе с призрачным телом и головой совсем не имели голубоватого оттенка, а были молочно-белыми.

— И я рад, что ты пришла не одна, — добавил он, оценивающе оглядывая Ромку. — Одной тебе не справиться.

— Справиться с чем? — спросила Мила. — И откуда вы знали, что я приду?

— Не спрашивай, откуда мне это известно, — сказал Буль, устремляя на нее свой взгляд. — Сейчас это неважно. А что касается первого вопроса, то ты и сама знаешь ответ.

Лосиный корпус Рогатого Буля развернулся в сторону, и призрак-лось не спеша обошел вокруг большое дерево, за которым разрастался лес. При этом он не сводил с Милы пристального взгляда. Несмотря на его прозрачность, Мила хорошо видела, что брови Рогатого Буля приподнялись то ли озадаченно, то ли встревоженно.

— То, что ты ищешь, находится ближе, чем ты думаешь, — сказал он. — Но и тот, кого ты боишься встретить, — тоже. Однако сегодня ты найдешь и то и другое. Я помогу тебе. Я покажу дорогу. Идите за мной.

Они шли сквозь лес по тропе, на которую вывел их Рогатый Буль. Солнце вставало справа над ними, но только оно поднялось достаточно высоко, как неведомо откуда стянулись серые, окаймленные свинцовой тяжестью тучи, заслоняя солнечные лучи. Лес то сжимался вокруг них высокими угрожающими стенами, то расходился в стороны, образуя небольшие прогалины. Пока они шли, Мила думала над словами Рогатого Буля, и один вопрос буквально вертелся у нее на языке. В конце концов, набравшись смелости, она произнесла:

— Вы сказали, что знали о моем появлении.

— Да, — лаконично подтвердил Рогатый Буль.

— Но как это можно было знать? — не унималась Мила. — Вы ведь могли быть где угодно.

— Я знаю обо всем, что происходит в этом лесу. И даже больше…

Мила на мгновение потеряла дар речи, потому что слова Рогатого Буля означали, что…

— Но… Значит, и в ту ночь, когда… — Мила не смогла себя заставить закончить фразу словами «когда умер Горангель», она предпочла проглотить эти слова, — …вы тоже знали?

— Знал, — утвердительно кивнул эфирными рогами Буль.

— Но почему вы не помогли!? — воскликнула Мила. — Почему ничего не сделали!?

— Я не могу вмешиваться в судьбу живущих волшебников, — ответил Рогатый Буль. — Даже если хочу — не могу Я призрак. Призрак не имеет власти менять что-то в настоящей жизни. Такой властью в мире людей обладают только живые. Но, я вижу, ты не можешь смириться со случившимся.

Мила нахмурилась и посмотрела в сторону.

— Это несправедливо, что он умер, — скрепя сердце сказала она.

Ей не хотелось об этом говорить. Она надеялась, что Рогатый Буль это поймет и больше ничего не скажет, но в ответ услышала:

— Ему было суждено найти Чашу, даже я знал об этом. А тебе было суждено подсказать ему этот путь. У каждого свое предназначение. Твоей вины не может быть в том, что произошло, потому что произошедшее от тебя не зависело. Но не все в этой истории предрешено окончательно. Как и вообще в жизни. Может быть, судьбу решит тот, кто никогда и не думал, что может вершить судьбы. Кто знает?

— Предназначение? — недоверчиво переспросила Мила, по-прежнему хмурясь. — Он что, выходит, должен был умереть? Звучит не очень убедительно. Особенно если учесть, что, если бы не я — он не пришел бы на поляну Асфодела.

— Не вини себя, — спокойно сказал Рогатый Буль. — Но если сможешь совершить поступок, который все исправит, — соверши, не задумываясь. Только так гибель твоего друга не будет бессмысленной. А угрызения совести мало чем могут помочь. Кстати, мы пришли.

Мила с Ромкой подняли глаза и, задержав дыхание, посмотрели прямо перед собой.

— Вот он — Проклятый замок.

Глава 7

Ворота Проклятого замка

Это действительно был он — желтый замок посреди озера. Мила видела его в третий раз, но впервые по-настоящему. От волнения сердце у нее застучало сильнее, но она старалась не подавать виду, что боится. Ворота замка хорошо было видно с берега — два железных паука, голова нижнего исчезла в раскрытой пасти верхнего.

По подсказке Рогатого Буля ребята нашли на берегу лодку. Она пряталась в зарослях камышей, и Ромка поглядывал на нее с большим подозрением. У Милы тоже было сильное чувство, что в этой лодке они сразу же пойдут ко дну, настолько она была неприглядной на вид, но выбора не было.

Мила и Ромка забрались в лодку. На дне они нашли весла и, взяв по одному, начали грести, загребая вместе с водой и стебли камышей. Когда они выплыли из зарослей, Рогатый Буль все еще стоял на берегу и наблюдал за ними. Его огромные рога, словно корона, величественно раскинулись над призрачным туловищем и лосиным корпусом. Сквозь эфирную белизну были видны нечеткие очертания деревьев за его спиной и узкая тропинка, по которой они пришли. Мила подумала, что была бы совсем не против снова вернуться на эту тропинку.

Но только когда они сделают то, что должны, напомнила себе Мила. Не раньше.

— Смотри, — сказал Ромка, указывая вперед, когда они были уже на середине пути к замку. — Ты когда-нибудь видела такие окна?

Подняв голову, Мила тут же поняла, о чем говорил Ромка. В темных стеклах окон абсолютно ничего не отражалось: ни небо, ни облака, ни лес, ни озеро. Эта желтая крепость, окутанная туманом, казалась старым призраком, навеки застывшим над водой. Мила не смогла сдержать волну мурашек, пробежавших по коже. Меньше всего ей хотелось войти в этот замок, окна которого даже не отражали окружающий мир.

Они были уже почти у самых ворот, когда Мила обернулась назад. Рогатого Буля на берегу уже не было, и это почему-то навело Милу на мысль, что дороги назад у них нет.

Еще несколько взмахов веслами и они оказались у ворот.

Внизу стены замка поросли водорослями — грязно-зеленой слизью, сползающей в стоячую воду. Даже не приглядываясь, ребята заметили, что камни покрыты противной слизью.

Вблизи два черных паука, жертва и пожиратель, казались еще более жуткими, чем в видении Милы и тем более на картинке в Яшкиной книжке.

Передние лапы обоих переплетались между собой, а задние словно врастали в каменные стены. Можно было легко различить даже щетину на лапах, как будто эти жуткие создания когда-то были живыми, а потом в одно мгновение превратились в железо — в ворота, охраняющие Проклятый замок.

Но отвратительнее всего выглядела раскрытая пасть верхнего паука, поглотившая голову своего побежденного собрата. Ребята хорошо видели два острых зуба, впивающихся в паучье тело, и восемь круглых глаз, глядящих непонятно куда. По обеим сторонам от ворот Мила заметила два черных металлических копья в ржавых железных держателях, впаянных в стену.

— Теперь я понимаю, почему князь Ворант спрятал свой замок от посторонних глаз, — сказал Ромка, пораженно хмыкнув. — Такое страшилище раз увидишь — в жизни никогда потом не забудешь. А хуже всего, что нам нужно войти внутрь…

— Вот именно, — согласилась Мила. — И как это сделать? Ворота заперты.

— Н-н-да, — протянул Ромка, оглядывая толстые паучьи лапы. — Очень сомнительно, чтобы кто-нибудь здесь мог ожидать гостей.

Мила тоже оглядывала ворота, и почему-то ее взгляд, как магнитом, все время притягивало к открытой пасти, острым клыкам и маленькому ромбовидному отверстию между ними, которое напоминало кусок вырванной плоти.

Стараясь отбросить от себя наваждение, вызванное жуткими картинами, что рисовало ее воображение, Мила сосредоточенно напрягала память, вспоминая свое видение.

— В видении я убила паука, — сказала Мила, пытаясь припомнить все детали. Но это было не так-то просто сделать, поскольку прошло немало времени.

— Ты убила железного паука? — спросил Ромка, как-то странно на нее покосившись. — Поздравляю. Надеюсь, он не очень сопротивлялся?

Стараясь не обращать внимания на Ромкин сарказм, Мила продолжала блуждать взглядом вдоль ворот, и взгляд, как будто повинуясь какому-то притягивающему заклинанию, снова и снова останавливался на углублении.

— Я вонзила в него нож или какой-то другой острый предмет… Не помню точно…

Краем глаза она заметила спокойно висящее сбоку от ворот копье. Казалось, что к этим воротам оно не может иметь никакого отношения. Но именно это Милу и насторожило. Какой смысл оставлять эти копья здесь, где от них нет никакой пользы? А значит, должна быть польза. Они здесь не просто так, а для чего-то.

Мила решила это проверить и, не долго думая, сняла копье со стены.

— А это тебе зачем? — с интересом разглядывая копье, спросил Ромка.

Он взял в руку наконечник, задумчиво пару раз подкинул на ладони, так что ствол копья закачался у Милы в руках, с недоверием покосился в сторону ворот и вдруг воскликнул:

— Эй! Смотри-ка, а ведь наконечник должен подойти к этому углублению в теле паука.

У Милы даже ноги занемели, словно от порыва ледяного ветра, когда она поняла, что Ромка абсолютно прав. Она вспомнила: она вонзила в паука острое копье! Потом в памяти всплыло еще и другое воспоминание: вспышка, глухой свист и золотое копье в груди Горангеля…

Мила подняла копье — оно было довольно тяжелое — и, прицелившись, не без труда вонзила его в углубление в теле паука. Железный наконечник вошел идеально, и тут же камни в стене упали куда-то вглубь, образовав длинные глубокие дорожки, по которым железные лапы заскользили вверх и вниз, создавая проход. Из пасти паука-пожирателя вылезла голова паука-жертвы, который устремился вниз, под воду. Когда он скрылся под водой целиком, Мила посмотрела вниз и увидела там, в темной мутной воде, его очертания.

Ворота Проклятого замка были открыты.

Ромка с Милой переглянулись и, не сговариваясь, взялись за весла. Когда проплывали под воротами, Мила посмотрела вверх: над их головами угрожающе зависла открытая паучья пасть с торчащими из нее острыми клыками.

— Интересно, как здесь принимают гостей? — поинтересовался Ромка. — Стаканчик «Глазуньи» хоть предложат?

— Вряд ли, — отозвалась Мила, когда лодка погрузилась в темноту тоннеля, где их голоса отдавались эхом, отражаясь от невидимых стен.

— Это хорошо, — сказал Ромка. — А то бы я сразу повернул обратно.

Мила усмехнулась «приятным» Ромкиным воспоминаниям, пытаясь различить в темноте хоть что-нибудь. Слух улавливал звонкие клацающие звуки: судя по всему, с потолка и стен в воду падали капли влаги. Пахло сыростью и дохлыми мышами. Мила достала палочку.

— Свет! — приказала она, и тут же в темноте проступили очертания стен, а на воде появились светящиеся круги.

Арочный свод тоннеля тяжело нависал над ними, а по стенам стекали тонкие струйки воды. Впереди Мила увидела лестницу.

Когда лодка причалила к ступеням, Мила и Ромка выбрались из нее, ступив на мокрый каменный пол.

— Нам туда, — сказала Мила, кивая головой вверх, куда уходила лестница с широкими, испещренными глубокими трещинами, ступенями.

В полном молчании они поднимались по ступеням, пока не остановились перед небольшой деревянной дверью с ручкой-кольцом. Дверь была невзрачной, и даже не верилось, что она ведет в просторные и величественные залы замка. Такая дверь подходила разве что для какого-нибудь подвала.

— Ну, пошли, — сказал Ромка, дергая за кольцо.

Дверь со скрипом открылась, и, по очереди переступив через порог, ребята оказались в поистине огромной зале. Судя по высоте потолка, здесь запросто могли бы кружить в вальсе великаны. Да и ширина комнаты ничуть высоте не уступала.

Мила и Ромка с открытыми ртами шагнули вперед, и в этот момент раздался оглушительный стук захлопнувшейся двери. Заскрипели металлические запоры, и ребята поняли, что теперь они заперты в этом замке, как в ловушке.

— Ну, все не так уж плохо, — бодро сказал Ромка, хотя лицо у него было ошарашенное. — В конце концов, нам ведь назад не нужно, правда?

— Правда, — согласилась Мила, но внутри у нее все сжалось в комок.

Нужно было идти вперед, и они пошли. Стены необъятной залы тонули в темной дымке тени, а свет исходил от большой мрачной люстры с десятью дюжинами толстых свечей, не меньше.

Когда они дошли до середины залы, Миле послышалось, что где-то рядом раздался лязг металла. Она остановилась.

— Ты слышал? — спросила она у Ромки, вглядываясь в темные углы залы.

— Что? — спросил Ромка. — Я ничего не слышал. Вроде тихо.

— А я слышала какой-то звук, — упрямо сказала Мила.

Мила и Ромка торопливо приготовили палочки, выставив их вперед. Кто знает, что преподнесет им этот замок в следующую секунду? А у Милы было очень странное чувство. После короткого звука наступила оглушающая тишина — совершенно неправильная тишина.

— Мне кажется, что мы с тобой кое о чем забыли, — сказал Ромка, привлекая внимание Милы, которая уже секунд тридцать пялилась в самый темный уголок, откуда, как ей показалось, и исходил звук, но совершенно ничего не видела.

— Что?

— В Яшкиной книге, кроме всего прочего, было написано, что нашедший Проклятый замок, найдет его себе на беду. Ну, всякие глупости… вроде жутких тайн, смертоносных капканов и всего такого…

— Ну! — Мила раздраженно уставилась на Ромку, чувствуя, что где-то поблизости есть нечто такое, что ей наверняка не понравится.

Взглядом, который Миле уже страшно не понравился, Ромка посмотрел на что-то за ее спиной и сообщил:

— Кажется, это уже начинается.

Мила резко обернулась и увидела проступающий сквозь сумрак, исходящий от стен залы, силуэт рыцаря в доспехах. В следующий миг рыцарь сделал шаг вперед, выйдя из тени. В руках у него был тяжелый меч, а забрало было опущено, так что понять, скрывается ли там внутри человек или доспехи пусты, было невозможно.

От страха у Милы похолодело внутри. Она застыла с открытым ртом как оглушенная.

— По-моему, нам нужно сматываться, — громко прошептал на ухо Миле Ромка.

Рыцарь снова шагнул в их сторону, и это вывело Милу из оцепенения.

— Бежим! — крикнула она, рванувшись к единственной в зале двери.

Но далеко убежать им не удалось. Уже в следующее мгновение они попятились назад, потому что в зале начали появляться другие рыцари. Один за другим они отделялись от стен и, лязгая тяжелыми железными сапогами с дребезжащими дужками шпор, направлялись в сторону двух ребят в центре залы. Они шли отовсюду — считать их ни Миле, ни Ромке даже в голову не пришло. Но на взгляд рыцарей было около двух дюжин или больше.

— Что делать? — в панике спросила Мила.

Они с Ромкой прижались друг к другу.

— Если внутри доспехов кто-то есть, то нечего даже и пытаться, — сказал Ромка. — А если они пустые, то можно еще побороться.

— Так сделай же что-нибудь! — воскликнула Мила, поражаясь спокойствию его голоса.

— Ладно, — не очень уверенно произнес Ромка, нахмурив от каторжных усилий лоб. — Что же сделать? Снести голову… Нет, не пойдет… Э-э-э… Наслать куриную слепоту… Нет, еще хуже…

Рыцари выстроились в круг и приближались к ним, шагая в ногу. Миле всегда казалось, что хождение в ногу выглядит смешно. Сейчас она была на этот счет совсем другого мнения. Мечи в руках рыцарей угрожающе подрагивали при каждом их шаге, а лязг ботфорт о мраморный пол залы казался все громче. От этого звука сердце уходило в пятки.

— Быстрее придумывай! — крикнула Мила, тоже пытаясь что-нибудь выдумать. Но в голове, кроме отдающихся эхом шагов, ничего не было.

— Сейчас… Вода, огонь, молния… Нет, все не то… Точно! — Ромка вскинул палочку в сторону одного из рыцарей и громко выкрикнул: — Коллапсо!

Рыцарь взорвался и разлетелся на осколки, словно зеркало. Осколки разлетелись в воздухе, но уже в следующую секунду вновь превратились в металл, и рыцарь, обретя прежнюю форму, пошел прямо на них.

— Почему не получилось? — спросила Мила.

— Видимо, это не настоящий рыцарь, — с нервными нотками в голосе крикнул ей в ответ Ромка. — Это только отражение. Но ведь от чего-то они отражаются! Значит, один из них настоящий.

— И какой же? — требовательно спросила Мила.

— Не знаю! — разозлился Ромка.

Мила посмотрела в прорези для глаз на шлеме одного из рыцарей. Внутри она не увидела ничего, кроме темноты.

— Нужно взрывать их всех по очереди, — сказал Ромка и, направляя палочку уже в другую сторону, выкрикнул, — Коллапсо!

Следующий рыцарь взлетел зеркальными осколками, но тут же собрался вновь.

Мила тоже подняла палочку.

— Коллапсо!

Калейдоскопом снова вспыхнули осколки, но и этот рыцарь оказался только отражением и, не останавливаясь, продолжал идти на них.

Мила с Ромкой прижались друг к другу теснее, стоя плечом к плечу. Рыцари были уже слишком близко, и их было так много, что ребята просто не могли успеть взорвать всех и найти настоящего. Мила уже мысленно попрощалась с Троллинбургом, но в тот момент, когда Ромка в очередной раз выкрикнул: «Коллапсо!», она увидела в разбросанных в воздухе осколках вполне ясное отражение рыцаря в доспехах. Это было всего лишь отражение… но ведь отражаться может только то, что существует на самом деле. И значит, настоящий… (рыцари были уже буквально в двух шагах от них, обступив их тесным кольцом)… а настоящий рыцарь должен был быть прямо у них за спиной!

Мила резко обернулась и, интуитивно выбрав именно того, кого по ее мнению показывали зеркальные осколки, выкрикнула:

— Агглютинацио!

И тут же все рыцари, кроме одного, вспыхнули вокруг Милы и Ромки, словно разлетевшееся вдребезги зеркало, и посыпались на мраморный пол. А настоящий рыцарь, неуклюже шатаясь, скрипел и шумел своими тяжелыми доспехами, пытаясь обрести равновесие. Но приклеивающее заклинание, которым Альбина однажды пригвоздила к потолку чугунный утюг, подействовало отлично — рыцарь просто не мог оторвать ноги от пола.

Ромка вышел вперед и, направив на него палочку, безжалостно произнес:

— Коллапсо!

Последний рыцарь разлетелся не на осколки, а на куски железа и рухнул на пол.

— Это чтоб неповадно было, — мстительно сказал Ромка, поднимая короткой струей воздуха вихрь на лбу. — Взяли моду на детей кидаться.

Из кучи железа торчали все еще приклеенные к полу сапоги и странно подрагивали, как будто хотели освободиться.

— Я думаю ждать полчаса, чтобы посмотреть, одушевленное это существо или нет, не имеет смысла, — сказал Ромка. — И так видно, что всего лишь куча металлолома…

Как только они зашли в следующую комнату, двери за ними закрылись и несколько металлических задвижек перекрыли им путь назад.

— Это уже было, — сказал Ромка.

Зал, в котором они оказались, не был похож на предыдущий. Пол здесь был не ровный, а уходил вверх гладким овалом. А вдоль стен зала до самого конца тянулись решетки. Присмотревшись повнимательнее, Мила к своему ужасу поняла, что за решетками не стена, а бесчисленное количество сбившихся в кучу камней. Видимо, Ромка тоже это понял, потому что еле слышно пробормотал:

— Это плохо. Это очень плохо.

Они пошли дальше, к двери, ведущей в следующий зал, но уже издали заметили прямо перед дверью огромных размеров камень, который преграждал им путь вперед. Подойдя ближе, они убедились, что камень еще больше, чем им показалось сначала.

— Тупик, — тяжело выдохнул Ромка, и он был прав — выхода не было.

Мила подошла к камню и попробовала его сдвинуть, хотя и понимала, что глупо даже пытаться — камень был в высоту не меньше двух аршинов, а весил, наверное, целую тонну. Неужели никак нельзя его убрать? Ведь должен же быть выход!

— Ну, мы еще посмотрим, кто упрямее — я или этот камень! — со злостью бросила Мила и в расстройстве ударила по камню кулаком.

Охнув от боли, она даже подпрыгнула на месте, когда на камне вдруг стали появляться врезанные невидимой рукой в его поверхность слова.

— Знаешь, — сказал Ромка, удивленно глянув на Милу, — ты мне сейчас напомнила мою маму. Она точно так же приводит в действие разную технику, когда та не хочет работать.

Мила решила не задумываться, хорошо это или плохо, а вместо этого вслух прочла надпись на камне:

Один рычаг откроет камнепад.

Другой назад тебя вернет.

Последний сбросит этот камень в ад,

И тот, кто смел, вперед пройдет!

— Загадка, — сказала Мила и тут же заметила сбоку от двери три массивных рычага в виде бронзовых рук желтовато-черного цвета, выступающих из стены. Она подошла к ним ближе.

— Только я не вижу ни одной подсказки, — заметил Ромка, продолжая озадаченно изучать строки на камне.

— Это и есть подсказки, — сказала Мила, указывая на рычаги.

В каждой бронзовой руке были разные предметы. Левая держала факел, правая — громоздкий ключ, а в средней руке на раскрытой ладони лежал голый череп с костями.

— И о чем это нам говорит? — спросил Ромка. — Какой рычаг выбрать?

Мила пока еще не знала ответа на этот вопрос, но была уверена, что только эти предметы могут подсказать им, что делать дальше. Конечно, в каждый из них можно было вложить какой угодно смысл, но ведь всегда есть правильный ответ. Просто его нужно найти.

— Значит, так, — вслух рассуждала Мила, — ключ открывает дверь.

— Только вот какую? — подключился Ромка. — Ту, что впереди, или ту, что сзади?

— Здесь не нужен замок, — сказала Мила, показывая на дверь перед ними. — Здесь проход закрывает камень. Значит, ключ открывает путь назад. В следующей руке…

— Череп с костями, — продолжил за нее Ромка. — Я знаю, что это значит. Это смерть.

— Точно, — сказала Мила. — И я думаю, что этот рычаг поднимает решетки. Он открывает камнепад.

— Ты уверена? — спросил Ромка и мрачно добавил: — А может быть, это то, что ждет нас впереди.

— Этого мы не знаем, — возразила Мила. — А после этих камешков от нас точно останутся одни косточки. К тому же факел — это огонь, а в одной из строк говорится про ад. Этот камень сбросит в ад рычаг с факелом. Именно он пропустит нас вперед.

Мила взялась за холодную бронзу, но на мгновение задержала руку. А что если она все-таки ошибается? Камни за решеткой выглядели очень страшно, а от вида крутых спусков в виде полукруга вместо горизонтальной поверхности пола становилось просто жутко. И все-таки Мила почему-то была уверена, что ее разгадка верна. Она посмотрела на Ромку. Тот утвердительно кивнул и тоже взялся за бронзовую руку. В следующий момент они опустили рычаг вниз.

В тот же миг раздался неприятный скрежет, пол под камнем разошелся, и громадный булыжник грузно упал в темную бездну. После этого тяжелые каменные плиты пола вновь сошлись, но откуда-то снизу донеслось странное гулкое эхо, как будто камень все еще летел вниз по бесконечному тоннелю.

Путь вперед был свободен.

Они открыли дверь и оказались у подножия невысокой лестницы — не больше десяти ступеней. Поднявшись по лестнице, они остановились на последней ступеньке и посмотрели вперед.

Перед ними был длинный коридор с высоким потолком и неприглядной одностворчатой дверью в самом конце. На стенах вдоль всего коридора, на равных расстояниях друг от друга, в массивных канделябрах горели свечи, а пол делился на черные и белые квадраты, которые начинались сразу за лестницей.

— Что-то не нравится мне этот коридор, — с сомнением глядя на клетчатый пол и на потолок, сказал Ромка.

Потолок точно так же, как и пол, был разбит на черные и белые квадраты, и, присмотревшись, Мила увидела, что черные квадраты на полу совпадают с черными квадратами на потолке. С белыми была та же история.

Мила подняла ногу, чтобы ступить на исчерченный квадратами пол, но Ромка осторожно ее отстранил.

— Знаешь что, — сказал он, задумчиво хмуря брови, — я пойду первым.

— Ромка, это просто коридор, — сказала Мила. — Пошли вместе.

Ромка повернулся к ней с очень категоричным выражением лица, но, предупредив его настойчивые протесты, Мила быстро добавила:

— И никаких возражений.

Ромка глубоко вздохнул, но был вынужден уступить.

— С тобой невозможно договориться, — буркнул он, и они вместе шагнули с последней ступени на черно-белые квадраты.

В этот момент вверху что-то скрипнуло. Мила и Ромка подняли головы и увидели, что один из черных квадратов оказался люком, который только что раскрылся. Они не успели даже сообразить, что происходит, как из люка вырвалось что-то похожее на черного паука с длинными лапами и обрушилось вниз… прямо на Ромку.

И тут же стало понятно, что Ромка оказался в западне. Прочная клетка с паучьим телом на верхушке и с толстыми прутьями, похожими на лапы паука, которые не под силу было бы согнуть даже силачу, упала на черный квадрат. Именно на тот, на который ступил Ромка.

Мила с Ромкой схватились за прутья, пытаясь поднять их, но клетка не поддавалась.

— Давай еще раз! — сказала Мила, вкладывая все свои силы, чтобы эта паучья ловушка хотя бы сдвинулась с места. Но клетка словно вросла в пол.

— Бесполезно! — крикнул Ромка. — Ничего не получается.

— Ерунда! — не согласилась Мила. — Нужно просто поднатужиться.

Она снова попыталась поднять клетку, но тщетно.

Ромка огляделся в своей ловушке и с видом человека, который принял решение, посмотрел на Милу и сказал:

— Дальше тебе придется идти одной.

— Я не собираюсь тебя здесь бросать! — возразила Мила. — И даже не думай об этом! Нужно только хорошенько пошевелить мозгами, и мы обязательно придумаем, как тебя отсюда вытащить.

Ромка упрямо покачал головой.

— Не трать время! — грубовато прикрикнул он, но Мила понимала, что он только делает вид, что злится. — Чаша у Многолика, ты что, совсем об этом забыла?

Мила перестала дергать клетку и растерянно посмотрела на Ромку. Ей не хотелось оставлять его в этой дурацкой западне, к тому же совсем не улыбалась мысль идти дальше одной.

— Вспомни, что сказал Рогатый Буль…

«Угрызения совести тут не помогут. Но если сможешь совершить поступок, который все исправит, — соверши, не задумываясь», — вспомнила Мила.

Совершить поступок, который все исправит…

Вот, что она должна сделать…

Так что же она тут стоит?

Мила глубоко вздохнула и решительно посмотрела в сторону невзрачной двери в конце коридора. За этой дверью может оказаться очередная ловушка, из которой ей наверняка не выбраться, но там же может быть и Чаша Лунного Света. А значит, ей нужно туда.

— Ну, я пошла, — сказала Мила и храбро двинулась вперед.

— Стой! — выкрикнул Ромка и крепко схватил ее за руку.

Мила и шагу не успела сделать.

— Ты чего? — она с удивлением посмотрела на Ромку.

Тот полез во внутренний карман своей куртки и вынул целую горсть медных троллей.

— Подожди. Нужно кое-что проверить.

Не понимая, что он задумал, Мила наблюдала, как, просунув руку между прутьями клетки, Ромка резко выбросил кисть вперед, и монеты рассыпались по полу, звонко ударяясь о черные и белые квадраты.

И тут словно по команде раздалось сразу несколько скрипящих звуков, и свист наполнил коридор. А за свистом последовали сильные оглушающие удары.

Бац!.. Бац!.. Бац!.. Бац!.. Бац!..

При каждом ударе падающих клеток-пауков Мила и Ромка судорожно вздрагивали. Когда все затихло, они увидели, что все черные квадраты, на которые попали монеты, были накрыты клетками.

Некоторые монеты попали на белые квадраты, но на них не упала ни одна клетка. Видимо, над белыми просто не было секретных люков.

— Уф! — выдохнул Ромка, потрясенно глядя на целый строй ловушек впереди, и сказал: — Совершенно очевидно, что тебе нужно идти только по белым клеткам.

— Вижу, — отозвалась Мила, у которой все еще бухало в ушах.

Она перевела дух, а Ромка сказал:

— У тебя обязательно все получится. Я точно знаю.

Посмотрев на Ромку, Мила по его лицу поняла, что он ее не обманывает, пытаясь поддержать, а на самом деле в нее верит. Это настолько сильно подействовало на Милу, что она почти без страха посмотрела вперед. Мила благодарно улыбнулась Ромке и, ступая только на белые квадраты, направилась к заветной двери.

* * *

Это был большой зал — в два раза больше предыдущих. Стены и потолок задрапированы черным, окна зашторены тяжелым темным бархатом, но, невзирая на это, здесь было светло. Яркие алые блики плясали на мраморном полу и потолке, на черной драпировке и тяжелом бархате, отрываясь от кровавой полупрозрачной луны в хрустально-каменной чаше, стоящей на высоком постаменте в центре залы.

Мила подошла ближе и увидела, что внутри Эльфийской Чаши со дна поднялись темные клубы пыли, но они тут же осели. Мила понятия не имела, что это значит, но одно знала точно: нужно брать Чашу и уносить отсюда ноги. Она протянула вперед руки, но тут позади нее раздался глубокий голос, который неторопливо, но твердо произнес:

— Не тронь. Не смей.

Мила обернулась. Она надеялась, что этого не произойдет, она боялась его встретить. Но тем не менее Многолик стоял сейчас перед ней в черном до пола одеянии, скрывавшем его руки и шею. Когда-то Мила даже представить себе не могла, что будет так его бояться.

— Когда темнота наполнит Чашу, ее многовековая сила больше не сможет сопротивляться, — сказал он, растянув рот в подобии улыбки. — Она достанется мне. А пока у меня есть время, чтобы разобраться с тобой и с твоим другом, угодившим в ловушку за дверями этой залы.

Мила поразилась, как эта улыбка, полная едкой ненависти, не была похожа на улыбку ее учителя, которым она так восхищалась, на которого хотела во всем быть похожей. Трудно было поверить, что это тот же человек. До чего же хорошо он обманывал.

— Вы не убьете меня, — сказала Мила, почувствовав, что обида странным образом добавила ей храбрости.

Многолик, судя по его лицу, удивился тому, что ее слова прозвучали как утверждение.

— Почему нет? — спросил он. — Ты не веришь, что я способен на все ради своей цели? Я убил твоего друга и забрал Чашу. Что же тебе еще нужно?

Он наклонил голову набок, глядя на нее со снисхождением, и это напомнило Миле, что точно так же он обращался к Горангелю.

— Поверь, я убью тебя, — хладнокровно заявил он. — Нет никакой причины, чтобы оставлять тебя в живых.

— Есть, — в отчаянии сказала Мила.

— Есть? — с недоумением переспросил Многолик.

— Да, есть! — подтвердила Мила. — Я Аримаспу. А Аримаспу нельзя убивать. Иначе нарушится ход времени и всех постигнет кара…

Многолик запрокинул голову и рассмеялся — безудержным и пугающим смехом. Казалось, что Мила рассмешила его не на шутку. Но она и не предполагала, что Многолик отнесется к ее словам серьезно. Просто она не видела другого выхода, кроме как тянуть время, и выпалила первое, что пришло на ум.

— Значит, в тебе есть «Северное око»? — спросил Многолик, перестав смеяться.

— Да, — ответила Мила, одновременно перебирая в голове всевозможные заклинания, которые могли бы ей теперь пригодиться, — все, чему их учили.

— Я предполагал это, еще когда Зеркальный Мудрец показал тебе Славянина на Пиру Грядущих Свершений, — сказал Многолик и вперился в нее пронизывающим острым взглядом, от которого хотелось укутаться в теплое одеяло. — И что же ты увидела?

— Этот замок. — Мила не видела никакого смысла это скрывать.

— Ах, вот как! — воскликнул Многолик, хотя и не выглядел чересчур пораженным этим обстоятельством. — А я все гадал, как тебе удалось его найти. Прежде это не удавалось никому.

Многолик окинул Милу изучающим взглядом.

— Значит — Аримаспу, — хмыкнул он. — Что ж, это многое объясняет. Но ты ведь не думаешь, в самом деле, что это может меня остановить? — он улыбнулся неприятной жестокой улыбкой и с издевательской интонацией ответил на собственный вопрос: — Нет. Конечно, нет. Ты просто не хочешь умирать. Ты хочешь жить, не правда ли?

Мила кивнула. Она сейчас слишком сильно нервничала, чтобы ответить. Придумать что-нибудь для своего спасения — вот что было важно.

— А почему бы нет? — неожиданно спросил Многолик. Его лицо приняло доброжелательное выражение, и это насторожило Милу больше, чем открытая злоба. Он сделал несколько шагов, приближаясь к ней. Его черные одежды с тихим шипящим звуком заскользили по полу. — Мне всегда казалось, что мы с тобой похожи. И я вовсе не хочу убивать тебя. Ты свободна. Лодка все еще возле ворот. Я отпускаю тебя.

Он сделал мягкий и красноречивый жест рукой — как будто намеревался вежливо проводить ее к выходу.

— Уходи и не оглядывайся, — серые глаза Многолика мелькнули странным блеском и, понизив голос, он добавил: — Забудь о Чаше и сохрани себе жизнь…

Он предлагал ей то, над чем она сама только что ломала голову, но Мила даже не шелохнулась. Она совсем не хотела умирать. А сердце от страха колотилось в груди, как попавший в капкан зверек. Но если она сейчас уйдет, значит, Горангель умер зря. Об этом она никак не могла забыть. И эта мысль не давала ей сойти с места…

Она не уйдет. Она останется. И будь что будет.

Мила увидела, как с лица Многолика стерлось выражение отеческого добродушия. Оно стало холодным и непроницаемым, как бездушная маска, а глаза яростно сверкнули.

— Я знал, что ты не уйдешь, — сказал он. — Ты не поддалась искушению сохранить свою жизнь. Только что ты выбрала свой час, чтобы умереть. И этот час настал… прямо сейчас.

С довольным оскалом он выставил вперед руку, но Мила не стала дожидаться, что будет дальше. Сдаваться так легко она не собиралась. Взмахнув палочкой, Мила громко выкрикнула:

— Агитацио Вулканус!

Из палочки вырвалась яркая струя, и в тот же миг вокруг Многолика вспыхнуло оранжево-красным светом огненное кольцо. Языки пламени тянулись к нему, но он смотрел на них без страха. Мила хорошо помнила слова Альбины о том, что огонь — неуправляемое и опасное существо. Но для Лукоя Многолика, князя Воранта, это, очевидно, было не так. Он ничего не боялся, и выходка Милы его только разозлила.

— И это все, на что ты способна!? — гневно воскликнул он, искривив свое красивое лицо в приступе ярости. — Это то, чему учат своих наследников маги, — ни в коем случае не переборщить. Вместо того чтобы устроить пожар, который камня на камне не оставит, мы чиркаем спичкой! Ну что ж, я преподам тебе настоящий урок и покажу всю мощь огня. Жаль, что этот урок станет для тебя последним…

Огненное кольцо вокруг Многолика исчезло, и Мила почувствовала, как свело ее руки и ноги. Она не могла пошевелиться, а палочка, зажатая в оцепеневшей руке, бесполезно болталась вдоль тела. Она точно видела, что «нечто», удерживающее ее тело в обездвиженном состоянии, исходит от стальных глаз Многолика. Ему даже не нужна была волшебная палочка, чтобы Мила почувствовала себя ничуть не сильнее тряпичной куклы — глупой тряпичной куклы, которую сейчас бросят в камин с весело играющими языками пламени.

— Вулканус Тоталус! — воскликнул Многолик и хриплым зловещим шепотом, растекающимся по воздуху, словно смертельный яд, добавил: — Сподуменос…

Его рука молнией выстрелила в сторону Милы. Она понимала, что сейчас умрет, но ей ничего не оставалось делать, как смотреть на летящую в ее сторону струю огня, оторвавшуюся от пальцев Многолика. Что-то больно ударило ее в грудь. Мила сильно зажмурила глаза. От боли она ничего уже не понимала, только чувствовала, что упала на пол.

Она должна была уже ничего не ощущать, кроме боли, а вместо этого услышала безумный вопль. Она открыла глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть, но ей мешала кромешная чернота в глазах и жгучая боль в груди.

Но когда пелена на глазах начала спадать, Мила увидела Многолика… Она увидела его тело, охваченное огнем. Его глаза были полны удивления… почти как у Горангеля, когда он умирал… а руки раскинуты в стороны.

— НЕ-Е-ЕТ! — страшно крикнул он, и Миле показалось, что от этого крика задрожали стены и потолок. — ЭТОГО-НЕ-МОЖЕТ-БЫТЬ!!!

Звук его голоса был просто невыносим, и Мила, скривившись, зажала уши руками. Она смотрела, как огненная масса металась из стороны в сторону, заглатывая, как хищный зверь, плечи и шею того, кто прежде был ее учителем. Языки огня уже лизали его лицо, когда пылающее тело замерло на месте, и яркие рыжие волосы слились с пламенем. Огонь вспыхнул разноцветными искрами, внутри мелькнуло что-то похожее на хвост огненного смерча, и в тот же миг пламя стало заметно таять в воздухе.

Потолок над головой у Милы задрожал с новой силой, и она услышала совсем рядом чьи-то шаги. Огонь почти потух, и на пол посыпался серый пепел…

В тот момент, когда от Многолика осталась только горка такого пепла, Мила подумала, что он ошибся во второй раз, когда сказал, что сегодня она умрет. Потому что она вовсе не собиралась сегодня умирать, как бы ему этого не хотелось.

— Мила, ты в порядке? — крикнул взявшийся непонятно откуда Ромка.

Он опустился рядом с ней на колени, с недоверием и ужасом поглядывая на горсть пепла на полу.

— Кажется, да, — ответила Мила, прижимая руку к груди. — Только ужасно больно ударило…

Ее рука наткнулась на что-то твердое и круглое. Потянув за веревку, Мила со странным чувством удивления и непонимания вытащила из-за пазухи большую сургучную печать — Черную Метку Гильдии.

Она опустила глаза и увидела, что на груди, там, где висел ее странный талисман, остался ожог, неправильной формы красный круг — очертания Черной Метки. Так вот, значит, куда ударило заклинание Лукоя Многолика! В это невозможно было поверить, но ничего другого не оставалось. Каким-то образом, каким-то невероятным образом сургуч отбросил огненное заклинание Многолика, предназначенное ей, Миле, обратно к Многолику. Это она должна была сгореть и превратиться в пепел, но…

ЧЕРНАЯ МЕТКА ГИЛЬДИИ СПАСЛА ЕЙ ЖИЗНЬ!

— Это что — он? — поежившись, спросил Ромка и кивнул в сторону горки пепла.

Мила ответила слабым кивком, как в бреду замечая, что стены словно бы ходят ходуном.

— Как ты освободился? — спросила Мила.

— Клетка просто развалилась. Я ничего не делал, — ответил Ромка, с опаской глядя по сторонам. — Слушай, по-моему, нам нужно поскорее убираться отсюда, тебе не кажется?

Мила проследила за его взглядом и заметила, как по потолку поползли крупные трещины, а черная драпировка, отрываясь от стен, падала на пол.

— Чаша! — воскликнула Мила и, подскочив, бросилась к постаменту.

Чаша все еще стояла там, но свет ее притух и слабо мерцал, падая на мраморный пол робкими лунными бликами. Мила взяла Чашу в руки и повернулась к Ромке.

— Как нам выбраться отсюда? — спросила она, очень надеясь, что Ромка что-нибудь срочно придумает.

— Пошли назад, — предложил Ромка. — Если паучья ловушка отказала, значит, и все остальные должны тоже…

Он схватил Милу за руку, и они побежали к одностворчатой двери, ведущей в черно-белый клетчатый коридор. Они были уже почти у цели, когда свод с шумом и треском рухнул прямо у них перед глазами, и камни завалили проход.

— И что теперь? — воскликнула Мила, крепче прижимая к себе Чашу.

Они с Ромкой стали оглядываться вокруг в поисках выхода, и Ромка вдруг вскрикнул:

— Смотри! Лестница!

В дальнем углу залы Мила действительно увидела веревочную лестницу, поднимающуюся куда-то вверх. Наверное, эта лестница вела в одну из четырех квадратных башен. Но задумываться так ли это, было некогда: стены и потолок трещали по швам; трещины возникали то тут то там.

Когда они пробежали мимо постамента и уже взбирались по лестнице, рухнула целая стена залы, и, обернувшись, Мила увидела в образовавшемся проеме озеро и лес.

Веревочная лестница уходила прямо в потолок — в небольшое квадратное отверстие. А уже внутри башни начиналась другая — винтовая каменная лестница, крутая и темная. Ребята, задыхаясь, поднимались все выше и выше. Наконец их головы уткнулись в стальной люк. Ромка уперся в люк двумя руками, прикладывая всю свою силу. Мила помогала ему свободной рукой. Наконец дверца поддалась и, откинувшись, с лязгом ударилась о каменный пол.

Когда Мила с Ромкой выбрались на свет, то увидели, что и в самом деле оказались на крыше башни — одной из двух оставшихся, потому что две другие уже были под водой.

— Замок сейчас рухнет! — воскликнула Мила, и, как бы откликаясь на ее слова, башня напротив них, обваливаясь единой кирпичной волной, ушла под воду.

Мила не могла не подумать, что получается очень глупо, но совсем не смешно. Одолеть столько всего: загадки, ловушки, смертоносные заклинания Многолика, а в итоге вместе с Чашей и развалинами Проклятого замка утонуть в этом грязном озере. И в тот момент, когда она так подумала, Ромка закричал:

— Смотри! Там, в небе! Что-то летит!

Мила обернулась и тут же увидела летящую к ним птицу, которую узнала сразу, хотя и видела лишь однажды. В небе парил большой черный гриф.

— Это Бетельгейзе! — радостно воскликнула Мила и тут же застонала в приступе сильнейшего разочарования. — Но это нам никак не поможет! Она не сумеет унести нас обоих в клюве!

— И даже если полетит в Троллинбург, чтобы позвать на помощь, все равно не успеет, — поддержал ее Ромка с тем же чувством.

Но Бетельгейзе вовсе не собиралась лететь в сторону города, чтобы позвать на помощь. Она летела прямо на них, приближаясь уверенно и быстро.

Башня загудела, как колокол, и пол под ними пошатнулся. Мила с Ромкой ухватились друг за друга, стараясь сохранять равновесие, как будто это могло хоть как-то удержать башню над водой. Черные крылья Бетельгейзе мелькнули прямо над их головами. Ребята посмотрели вверх… В этот момент Мила была уверена, что крылья Бетельгейзе были просто огромными — невероятных, невозможных размеров!

Башня опять пошатнулась, и Мила вдруг поняла, что пол под их ногами уползает куда-то вбок. Она почувствовала, что падает, и, больше ни о чем не думая, пронзительно закричала. Рядом раздался крик Ромки, и в тот же миг их накрыло с головой что-то темное и тяжелое…

Хлоп!

Мила с Ромкой, пролетев в воздухе не больше метра, упали на твердую поверхность.

— Ай! — послышался возмущенный Ромкин возглас. — Я себе что-то сломал.

Мила огляделась вокруг, и от увиденного у нее отвисла челюсть.

Они оба сидели на земле, а точнее — на молодой траве, которая росла на лугу, прямо за Думгротским холмом. Справа возвышался сам Думгротский холм и… Думгрот, залитый светом яркого апрельского солнца. А над их головами парила Бетельгейзе. Ее черные крылья были совершенно обычными, как у самого обыкновенного грифа, но Мила была уверена, что именно благодаря этим крыльям они в одно мгновение оказались за много миль от уже разрушенного до основания Проклятого замка.

Мила обернулась к Ромке, который в этот момент поднял на нее глаза и бодро сказал:

— Поздравляю с мягкой посадкой!

— Да уж… — промямлила Мила, рассматривая Чашу, которую все еще держала в руках. Свет был все еще слабым, но уже более уверенным, чем прежде. Как будто эльфийская сила в Чаше знала, что теперь она в безопасности.

— Нас уже, наверное, ищут, — сказала Мила, кивая в сторону холма. — Когда увидят, что мы нашлись, жутко обрадуются.

Ромка скептически усмехнулся:

— А по-моему, нам здорово влетит!

Глядя друг на друга, Мила и Ромка с облегчением засмеялись. Сегодня они вместе прошли столько испытаний, сколько им раньше даже представить себе было сложно. И все у них вышло.

Может быть, Ромка и в самом деле верил в то, что им удастся совершить задуманное, а вот Мила в этом очень сомневалась. Поэтому сейчас, когда все уже было позади, она чувствовала себя такой счастливой, какой не была еще никогда в жизни.

Глава 8

Все тайное становится явным

Спустя месяц после приключений в Проклятом замке Мила могла бы сказать, что от той первой радости после всего, что было совершено, почти ничего не осталось. Каждый день она вспоминала о Горангеле, и каждый раз при этом внутри все съеживалось от холода. Она так и не поверила словам Рогатого Буля о том, что так и должно было случиться, что гибель Горангеля была определена заранее и неизбежна. Все это казалось ей одной большой неправдой. Но несмотря ни на что, теперь эти мысли она воспринимала все же спокойнее: с тех пор как Чаша оказалась в безопасности. Как будто, когда она взяла Чашу в руки, чей-то знакомый голос негромко сказал ей: «Не о чем волноваться. Теперь все правильно».

Вдвоем с Ромкой они принесли Чашу Альбине, а та в ту же секунду послала за Владыкой. Велемир выслушал их очень внимательно. Они ожидали, что теперь, как предрекал Ромка, им здорово достанется. Но Ромка ошибся. Велемир был очень задумчив, но, как показалось Миле, доволен. Больше всего в истории Милы его заинтересовала Черная Метка.

— Вот и теперь Черная Метка сыграла свою роль, — сказал он, приглаживая ладонью свои усы и бороду. — Но в этот раз она стала не вестником смерти, а хранителем жизни. Ты, Мила, верно, единственный человек во всем мире можешь не бояться получить Черную Метку. У тебя уже есть одна. И сегодня она спасла тебе жизнь.

Мила очень надеялась, что или Альбина, или сам Велемир объяснят ей, почему так произошло, почему Черная Метка отбросила заклинание Многолика в него самого? Она прямо спросила об этом. Альбина перевела взгляд на Велемира, а Владыка посмотрел Миле в глаза и ответил:

— Я могу только предположить, что Асидора, когда ей на шею надели Метку, превратила ее в защитный амулет очень большой силы. Видимо, она надеялась, что он сможет спасти ей жизнь. Но это, к сожалению, не могло помочь ей: амулеты охраняют только от магической угрозы, а ее убила рука самого обычного человека, не имеющего никакого отношения к магии. Но, повторюсь, это лишь предположение. Однако если оно хоть сколько-нибудь верно, значит, то, что когда-то не смогло спасти ее жизнь, — сегодня спасло твою. Видишь ли, Мила, эта Метка особенная — первая. С ней связана судьба твоей прабабушки, а теперь и твоя судьба тоже. В нашей жизни много загадок и это одна из них. Но одно я тебе могу сказать точно: судьбы тех, что жили когда-то, и тех, что вступят в будущую жизнь, связаны между собой. И никто не знает, когда они встретятся, чтобы участь мира или войны решила одна старая сургучная печать.

Миле эти слова ничего не объяснили, но по лицу Велемира было видно, что другого объяснения, даже если оно и есть, можно не ждать. В другой раз Мила была бы настойчивее, но теперь она чувствовала себя такой уставшей и счастливой, как будто закончился один долгий-предолгий день. А с другой стороны, она подумала, что даже Владыка Велемир, несмотря на всю свою мудрость, может и не знать всего. Если бы он знал, то, наверное, сказал бы. Ведь нет никакой причины, чтобы что-то от нее скрывать.

Когда Альбина и Ромка уже вышли за дверь, Мила шагнула было вслед за ними, но голос Велемира остановил ее.

— И еще одно, — сказал он с улыбкой, хотя глаза у него были серьезные. — Я знаю, профессор Многолик был для тебя примером. Он был необычайно талантливым магом. Такой силой, какая была у него, обладают немногие. Но я хочу, чтобы ты знала: сила — не всегда означает добро. Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать тебе?

— Кажется, да… — неуверенно пробормотала Мила. Ее удивило, что Владыка читал у нее внутри, словно в книге.

— Важно брать пример не с людей, а с их поступков, — продолжил Велемир. — Человек становится достойным, только совершая достойные поступки, когда им руководит добро. Делай как можно больше добра, а на зло никогда не отвечай злом и ты сама не заметишь, как станешь похожей на лучших из людей и волшебников, которые когда-либо жили на свете.

* * *

Как-то, перебирая содержимое своей шкатулки, принадлежащей еще Асидоре, Мила наткнулась на черную волшебную палочку, сделанную из мореного дуба. Теперь уже неудобно было ее возвращать, и она решила оставить ее себе — на память.

Мила со странным чувством смотрела на палочку, поворачивая ее в руках, чтоб прочесть надпись: «Нил Лютов». Значит, к ее с Яшкой перенесению на болота он все-таки оказался не причастен. Но как бы там ни было, он ненавидел ее, это уж точно, — он этого вовсе не скрывал. И это, по крайней мере, было честно с его стороны. Уж во всяком случае намного лучше, чем лицемерная дружба. И тут впервые за последний месяц она вспомнила прежнего Многолика.

…Она-то ведь думала, что у нее есть старший друг. Она верила ему и восхищалась им. Да что уж там! Профессор Лукой Многолик всем нравился. Ей хотелось верить, что он не всегда был таким, что это Гильдия виновата в его ненависти к обычным людям. Но он сказал: «Я всегда презирал простых смертных… Теперь я не успокоюсь, пока слабые не станут рабами тех, кто обладает силой…»

«Сила — не всегда означает добро», — сказал Велемир. Сила Многолика принесла много зла и могла принести еще больше. Умер Горангель, и это сделало многих людей, которые его любили, несчастными. Профессор Корешок, как и предсказывал Владыка, так и не оправился от заклинаний Многолика. Он все еще находился в Доме Знахарей, а госпожа Мамми уверяла, что останется он там надолго. Но не нашлось таких, кто вздумал бы его жалеть: теперь все знали, что он помогал Многолику. К счастью, профессор Чёрк и старый Думгротский сторож пришли в себя. Знахарям удалось полностью освободить их от заклятий.

Белка, как и обещали знахари, вспомнила совершенно все. Она тут же всех удивила тем, что даже и не думала обижаться на профессора Лирохвоста из-за всех неприятностей, которые причинила ей его свирель. Более того, она даже порадовалась за профессора, что его эксперимент все-таки удался. Впрочем, Белка, вероятно, была права. Ведь это не Лирохвост усыпил их в ложбине Асфодела — это был Многолик…

Мила положила палочку Лютова на дно шкатулки. Закрывая крышку, она подумала: может быть, Барбарис и не зря внушал ей, что враги закаляют характер, но уж лучше, чтобы враги были явными, потому что, когда тебя предают или используют — это не самое приятное ощущение.

* * *

В эти дни у Милы состоялось два очень похожих разговора. Один с Белкой, а другой с Ромкой. Ее друзья всегда казались ей такими разными, но вдруг неожиданно оказалось, что на уме у них одна и та же мысль.

— Вы молодцы, — сказала Белка, тяжко вздыхая. — Спасли Чашу, раскрыли замыслы Многолика, — она снова вздохнула. — А я, как всегда, ничегошеньки не сделала. От меня нет никакой пользы.

— Чаша действительно спасена, — согласно кивнула Мила, — но ведь ее спасла Метка. Черная Метка Гильдии. Та самая, которая всех вокруг так пугает. И если бы Иларий однажды не сказал нам всем, что нельзя позволить себе бояться, я бы ее не надела. А если бы я не надела ее… — Мила точно знала, что было бы, если бы она не услышала тогда этих слов. — А замок нашли только благодаря Яшке. Если бы не его страсть ко всякого рода легендам, я бы в жизни не догадалась, что Чаша спрятана в замке на озере. И ничего бы тогда не получилось.

Белка расцвела и с улыбкой посмотрела на Милу:

— Вот видишь! — воскликнула она. — Молодец Яшка!

— И не только Яшка, — поспешила добавить Мила. — Ведь Многолик был разоблачен именно благодаря тебе!

— Как — мне? — удивилась Белка.

— Тебе и профессору Лирохвосту, — уточнила Мила. — Если бы ты вовремя не попала мне заклинанием Отключения музыкального слуха прямо в левое ухо, то я бы, как и все остальные, спала крепким сном. А Многолик забрал бы Чашу, оставшись незамеченным, и, когда все узнали бы, что это сделал он, было бы уже поздно.

Мила видела, что Белке приятно это слышать. В конце концов, у нее впервые по-настоящему что-то получилось. И неудивительно, что это оказалось заклинание Лирохвоста. Ведь не зря профессор магических инструментов на своем уроке выделял Белку из других учеников. Белка на деле доказала, что она его лучшая ученица.

Второй похожий разговор произошел с Ромкой. Обычно такой уверенный в себе, Ромка последнее время находился в непривычном унынии.

— А знаешь, — поделился он с Милой и вздохнул точь-в-точь как Белка, — я ведь всегда считал, что именно я буду совершать геройские поступки. Мои друзья будут мне помогать справляться с разными злодеями, но сражаться с ними буду именно я. Мне всегда казалось, что стать героем — моя судьба. А вышло все иначе.

— А я вот с удовольствием с кем-нибудь поменялась бы, — не выдержала Мила и сказала о том, что не давало ей покоя с тех пор, как сгорел Многолик.

Ромка в недоумении поднял на нее глаза, отвлекаясь от своего уныния, и даже по привычке дунул на челку.

— Я имею в виду, — вздохнула Мила точно так же, как до нее вздохнули Белка и Ромка, — я имею в виду, мне бы хотелось, чтоб этого всего не было…

…Чтобы Горангель не погибал и чтобы на месте виновника всех этих злодейств оказался не Многолик, а кто-нибудь другой — кто-нибудь не так сильно похожий на нее. Ей казалось, что это несправедливо. Она никогда в жизни не встречала еще человека, так сильно на нее похожего.

Мила вспомнила слова Велемира, которые они с Ромкой подслушали возле палаты экстренных случаев: «Самый страшный враг — это враг без лица». Он говорил тогда о Гильдии, лицом которой была Черная Метка. Ведь другого лица у Гильдии не было.

Она много думала об этом, и ей казалось, что не может быть ничего хуже врага, лица которого никто не знает. Но теперь она решила, что это не так уж страшно. Намного страшнее, если оказывается, что лицо твоего врага похоже на твое собственное.

Мила очень жалела, что она не такая, как ее прабабушка. Зато она очень гордилась, находя сходства между собой и Лукоем Многоликом. Он всегда казался ей просто замечательным. Она хотела быть похожей на него во всем. А оказывается, он только притворялся таким. И это почему-то не давало Миле покоя. Нет, она вовсе не привыкла, чтобы с ней нянчились. Но раньше она хоть знала, что ее не любят: ее бабушка, Степаныч, который никогда не скрывал, как плохо он к ней относится. И она не ждала от них ничего хорошего. А теперь было все иначе, потому что в этот раз она поверила, что кому-то небезразлична. Оказалось, она поверила зря.

— Мне вот что интересно, — вдруг задумчиво сказал Ромка, отвлекая Милу от ее мыслей. — В Архиве Многолик узнал то, что ему было нужно: имена волшебников, потерявших родных во времена Гильдии. Он хотел, чтобы они присоединились к нему… против обычных людей. Получилось у него что-нибудь в этом деле, как ты думаешь? — Ромка повернул лицо к Миле, отрывая подбородок от ладоней. — Может быть, он нашел себе сторонников, готовых его поддержать?

Мила пожала плечами.

— Если и так, — сказала она, — мы об этом не узнаем. Да и какая разница!? Даже если и нашлись желающие к нему присоединиться, теперь это теряет всякий смысл. Многолик сгорел. На моих глазах превратился в пепел. А без него ни о чем можно не беспокоиться.

Произнеся эти слова вслух, Мила почувствовала, что как будто поставила точку в своих переживаниях. А ведь это правда — Многолика больше нет, и, наверное, это значит, что ей нужно перестать о нем думать и мучиться сомнениями. И Мила пообещала себе постараться.

* * *

В конце учебного года, прямо перед Пиром Славных Побед, случилось два очень приятных для Милы события.

Первое — можно сказать с уверенностью — было приятным не только для Милы, но почти для всех меченосцев: их покинула Алюмина. По существующему правилу, раз в несколько лет нарушается воля Зеркального Мудреца: один из наследников покидает свой Дом и выбирает себе другой, какой ему захочется. Многие вслух говорили о том, что им невероятно повезло — ведь теперь выпал именно такой год и, по просьбе профессора Мендель, Владыка Велемир разрешил перейти в другой Дом Алюмине, перебравшейся к своей мамочке в Золотой глаз. Собственно, как утверждали знающие люди, вроде Берти, других желающих изменить место жительства в Думгроте не нашлось. Когда меченосцы спросили у Альбины, неужели Зеркальный Мудрец ошибся, определив Алюмину в Львиный зев, она холодно и с легкой неприязнью ответила:

— Не говорите глупостей, Зеркальный Мудрец никогда не ошибается. Эта девочка была не совсем безнадежна. У нее были задатки. Но коль скоро она решила посвятить свою жизнь высиживанию золотых яиц — это ее проблемы.

Те, кто слышал эту тираду, потом утверждали, что ледяным шепотом, предназначающимся явно не для их ушей, Альбина добавила:

— Орла из курицы не вылепишь.

Это радостное событие неожиданно имело очень приятные последствия для Белки. Уходя, Алюмина оставила свою изможденную Пипу Суринамскую. Стало понятно, что Алюмине эта жаба уже давным-давно надоела, и она только и ждала повода, чтобы от нее избавиться. Но для Пипы Суринамской это было настоящее везение, потому что о ней позаботилась Белка.

Подруга Милы просто сияла от счастья, когда вызволила из тумбочки бородавчатое и сморщенное создание и опустила ее в один из школьных котлов, наполнив его водой. К всеобщему удивлению, проявил чудеса участливости Берти, который добыл где-то целую банку мелкой речной рыбешки для подкормки неожиданно свалившегося на голову домашнего питомца.

Второе событие касалось только Милы, и оно было самым приятным из всего случившегося за последний месяц.

Как всегда с Почтовой Торбой Барбарис прислал Миле письмо. Это было в утро грядущего Пира. Он писал, что она должна заглянуть к нему и срочно, чтобы успеть до Пира. Мила договорилась с Ромкой и с Белкой, чтоб они ее не ждали: она придет прямо к замку. И на ходу дожевывая сосиску в тесте, побежала к Барбарису.

Когда она переступила порог дома под номером «7» на улице Великого Гнома Чага Карадагского, на нее обрушилась копна волнистых каштановых волос, и кто-то чуть не задушил ее в объятьях.

Мила сначала опешила от неожиданности и только потом поняла, что к ней приехала Акулина. Джинсы на ней были еще более потертыми, чем в прошлом году, когда они виделись в последний раз. На короткой футболке впереди была изображена черная ощетиненная кошка, а сзади крупными буквами выделялась довольно-таки дерзкая надпись: «Облетай десятой дорогой!» Волосы, перехваченные высоко на макушке черной лентой, казалось, выросли за год раза в два, и теперь густой сияющий хвост болтался ниже пояса.

Мила подумала, что в таком виде Акулина должна была бы казаться нелепо в волшебном мире, но она на удивление хорошо вписывалась в обстановку дома Коротышки Барбариса.

Он тоже был здесь, но ушел на кухню за квасом для гостей и оставил Милу с Акулиной вдвоем в заставленной примулами гостиной.

— Ну вот! — воскликнула Акулина, падая в кресло и усаживая Милу в соседнее. — Мне не терпится услышать все в подробностях: как ты, как прошел год? Не то чтобы я совсем ничего не знала, — Акулина искоса глянула на Милу с чуть заметным хитрым блеском в глазах, — в конце концов, кое-какие новости долетали и до нас. Прозорыч опять-таки… Ты же помнишь, он…

— Все знает! — весело подхватила Мила.

— Точно, — улыбнулась Акулина. — Но ведь всегда интересно услышать подробности из первых рук.

В этот момент в комнату вошел Барбарис. В руках он держал три большие деревянные кружки с квасом, а под мышкой была зажата свернутая вдвое газета.

— Что это у тебя, Коротышка Барбарис? — поинтересовалась Акулина, когда гном раздавал кружки. Мила взяла свою и отпила большой глоток кваса.

— «Троллинбургская чернильница», — важно ответил Барбарис. — Свежий номер.

— Ты же говорил: «не читать», — робко напомнила ему Мила.

— Много ты понимаешь, — проворчал в ответ Барбарис, устраиваясь с газетой на диване. — Ущипни меня химера, если мои глаза меня не обманывают. Стоит почитать эту статейку: о гномах-то, глядите, иначе заговорили.

Он развернул газету на второй странице и прочитал: РАСКРЫТА ТАЙНА ЧЕРНОЙ МЕТКИ.

Наконец-то раскрыты подробности пугающих событий, начало которым было положено в августе прошлого года, когда неизвестный проник в Менгир. Теперь можно сказать с уверенностью, что община гномов никоим образом не причастна к этому происшествию, а обвинения милиции Троллинбурга в их адрес были совершенно беспочвенны. Надо думать, что гномам будут принесены всевозможные извинения…

— Не думать надо, а извиняться, фурия их возьми! — эмоционально прокомментировал Барбарис. — Дождешься от них, как же… Что там у них дальше…

…Человеком, проникшим в Менгир под видом гнома, оказался профессор Думгрота, господин Ардальон Корешок, хорошо известный широкой общественности своими многочисленными странностями и возмутительными экспериментами над животными.

Однако господин Корешок был лишь жалкой марионеткой в руках куда более значительной теневой фигуры нашего сообщества. Волшебник, известный Троллинбургу под именем Лукой Многолик, как оказалось, на самом деле являлся последним потомком древнего магического княжеского рода Ворантов. Существует версия, что тринадцать лет назад этому волшебнику удалось бежать из подвалов Гильдии, но пребывание в плену способствовало рождению глубокой ненависти к немагической ветви человечества и, возможно, желанию отомстить за перенесенные ужасы. Троекратное появление Черной Метки за последние несколько месяцев — теперь это совершенно очевидно — дело рук Лукоя Многолика. Так утверждают пришедшие в себя жертвы, имена которых нам всем хорошо известны. Черная Метка, по некоторым предположениям, должна была напомнить волшебному сообществу о сорока двух годах преследований и жестоких расправ для того чтобы настроить волшебников против простых людей. Но все это остается лишь предположениями.

Теперь мы можем только гадать, какие цели преследовал Лукой Многолик, но совершенно очевидно, что вся эта история могла привести к очень плохим последствиям. Что ж, можно понять ненависть бывшего узника Гильдии к ее потомкам: имя Гильдии и по сей день пугает каждого волшебника нашей страны.

Напоследок осталось только сообщить, что Лукой Многолик был разоблачен и при попытке скрыться погиб. Подробности его гибели до сих пор неизвестны, как и многие детали его жизни…

— В этот раз больше похоже на правду, как вы думаете? — Барбарис поднял глаза на Милу и Акулину. Судя по его довольному выражению лица, он был рад, что честные и ни в чем не виновные гномы снова оказались вне всяких несправедливых подозрений.

Но все-таки они опять сказали неправду, подумала про себя Мила. Лукой Многолик в этой статье выглядел как жертва. Но он не был жертвой. Ничуть. Он пытался убить ее, и глаза у него тогда были холодные и жестокие. Разве такие глаза у жертвы? А когда он убил Горангеля, он сделал это не колеблясь — хладнокровно, расчетливо. И еще почему-то в этой статье ни слова не сказали о Горангеле.

— Я думаю, что эту газету все-таки не стоит читать, — сказала Мила, ни на кого не глядя. — Они неправду пишут. «Клубок Чародея» лучше. И Фреди так считает, и мы сами в этом убедились.

Барбарис скроил на лице согласно-возмущенное выражение и с большим чувством отбросил газету в сторону.

— А я что говорю! — ворчливо фыркнул он. — Пустословие одно. Бумагу переводят и ничего больше.

Акулина украдкой глянула на Милу и улыбнулась.

— Фреди — это твой друг? — спросила она.

— Это старший брат моей подруги Белки, — пояснила Мила. — Вообще-то, ее зовут Беляна, но Берти зовет ее Белкой. Мне кажется, что по-другому ее уже никто не называет.

— Берти это?..

— Это тоже ее брат. Белка и Ромка — мои лучшие друзья, — сказала Мила и вдруг, вспомнив о них, подскочила. — Пир!

— О! — взволнованно воскликнула Акулина. — Пир Славных Побед! Что же ты до сих пор здесь? Тебе обязательно нужно там быть. Ступай прямо сейчас.

— Но я хотела тебе рассказать столько всего! — разочарованно протянула Мила.

— Ну, у тебя еще будет время поведать мне обо всем, что с тобой произошло за этот год, — голос Акулины прозвучал веселее. — У нас целое лето впереди.

Мила в каком-то странном предчувствии подняла глаза на Акулину, не понимая, о чем та говорит.

— Я думаю, тебе понравится та комната, которую я тебе приготовила. Конечно, не бог весть что, но… Это всего на три месяца, пока будут длиться каникулы…

Мила сначала не сообразила, о какой комнате идет речь, а потом вдруг поняла и чуть не подпрыгнула от радости.

— Ты берешь меня жить к себе!? — громко воскликнула она, так, что Барбарис от неожиданности разлил на себя квас и вполголоса проворчал.

— Ну да, — кивнула Акулина. — А я о чем говорю? Ты, что же, забыла? Ведь ты у меня на попечении…

* * *

Когда Мила подошла к Думгротскому холму, Пир был в самом разгаре. Она прошла через ворота, над которыми был натянут желтый транспарант с ярко-синими буквами: «С ДНЕМ СЛАВНЫХ ПОБЕД». На поляне мелькали цвета всех трех Домов, но Мила пропускала темно-зеленые и черные, разглядывая только синие в поисках своих друзей.

Когда она наконец их нашла, ребята смеялись над словами Берти, и даже Белка не выдержала и тоже улыбнулась.

— Когда объявили имена зачисленных в Старший Дум, — хвастался Берти, — Альбина сказала, что мое поступление — это самое впечатляющее волшебство, что она видела за все время своего преподавания в Думгроте.

— О! Мила! — воскликнул Ромка, заметив ее. — Ты где была?

Мила коротко рассказала о том, что приехала Акулина. В это время над всей поляной в воздухе кружили огромные золотые блюда с шоколадными конфетами, обсыпанными кокосовой стружкой. На других блюдах ползали маленькие желейные улитки; катались карамельные колобки, которые никто не ел, потому что, попадая в рот, они начинали кусать за язык и прямо во рту запевать: «я от бабушки ушел…»; красовались торты самых немыслимых видов.

Пентюх припомнил Берти крем, размазанный у него по лицу на Пиру Грядущих Свершений, и «угостил» приятеля хорошей порцией клубничного морса. Берти понадобилось минут десять, чтобы при помощи волшебной палочки убрать с волос и достать из-за шиворота все до последней капли.

Все смеялись и шумели так громко, как только могли. Но в тот момент, когда Берти справился наконец с морсом и угрожающе повернулся в сторону Пентюха, Мила заметила, что на площадке над парадной лестницей Думгрота со своего царского кресла поднялся Велемир. В тот же миг все тарелки, блюда и кубки застыли в воздухе. Замечая это, ребята на поляне один за другим замолкали и удивленно переглядывались, а потом как-то странно замирали, как и яства над их головами. Притихли все: белорогие, златоделы, меченосцы. Со своих кресел следом за Велемиром поднялись все учителя. Орион подошел к Владыке, стоящему на краю лестницы и стал рядом. То же самое сделали Альбина, вернувшийся из Дома Знахарей профессор Чёрк, профессор Лирохвост и остальные.

Мила сначала растерялась, а потом посмотрела туда, куда смотрели все на поляне, — в небо, где широко раскинув крылья парила Беллатрикс. Она кружила над ними в каком-то странном торжественном полете и все молчали. И Мила поняла. Это была минута молчания. Минута памяти. В честь Горангеля.

Беллатрикс летела низко… Круг… Еще круг… Еще… Все стояли, закинув головы вверх, и молча следили за ней, не отрывая взглядов. Мила точно видела это, потому что, перед тем как опустить голову и уткнуться взглядом в носки своих ботинок, она посмотрела по сторонам. Ей не нужно было смотреть на Беллатрикс и следить за ее бесконечными кругами, чтобы подумать о Горангеле и постараться сохранить его в памяти, как это делали другие. Она была уверена, что всегда будет о нем помнить, что бы ни случилось…

* * *

Наступил день отъезда. Опустив свой чемодан на траву напротив целого строя дилижансов, Мила оглянулась вокруг.

В нескольких шагах от нее стоял Берти в компании Тимура и Пентюха. На голове Тимура была на редкость нелепая шляпа: широкополая, с плоской тульей, очень смахивающей на ветхий пенек. Они что-то обсуждали, время от времени взрываясь хохотом. Все трое удачно сдали экзамены и перешли в Старший Дум. Мытарства были позади — наверное, поэтому и настроение у них было отличное.

У Милы настроение тоже было неплохое. День отъезда был ясным, а после новости, что Акулина возьмет ее на лето к себе, ее переполняла такая радость, от которой все вокруг казалось замечательным вдвойне.

…Утопающий в зеленой траве и в воздушных отцветших одуванчиках Львиный зев.

…Стреляющие цветными солнечными зайчиками оконные витражи.

…Веселый гомон на поляне.

Мила подняла глаза к небу…

…И небо: чистое, ярко-бирюзовое, с дымчато-белым облаком, похожим на лохматую голову льва…

Стоп! Откуда взялось это облако, если на небе ни пушинки?

Мила прищурилась и посмотрела по сторонам. Когда ее глаза наткнулись на высокую фигуру Берти, с трубкой в зубах, она догадалась, что, замечтавшись, приняла дымовые фигурки волшебной трубки за облако. Это показалось ей забавным, и она мысленно над собой посмеялась.

Правда, ей отчего-то почудилось, как будто что-то подобное она уже видела.

— Станем поближе к какому-нибудь дилижансу, — сказал подошедший к ней Ромка, — чтобы занять один на всех.

Мила кивнула и вдруг поняла, почему дымовой лев показался ей знакомым. Не сказав ни слова, она оставила Ромку и подошла к компании поблизости как раз тогда, когда Тимур доказывал Пентюху, что клады, все без исключения, находятся под заклятием неприкасаемости, чтоб никому не достались — на то они и клады.

— Берти! — окликнула Мила, пристально разглядывая пузатый бело-сизый горшочек с горкой монет, вылетевший из трубки.

— Н-н-да? — вопросительно протянул Берти, не вынимая мундштук изо рта.

Мила, стараясь, чтоб вопрос прозвучал непринужденно, кивнула в сторону поднимающегося в небо искусственного облачка и спросила:

— Послушай, а ты можешь сделать из дыма… — она намеренно запнулась, как будто придумывая ему задачу позаковыристей, — ну… например… э-э-э… — и быстро выпалила: — Водяного дракона?

Берти, успев вытащить трубку изо рта в ожидании, когда же она наконец придумает, самоуверенно фыркнул.

— Да запросто! Вот смотри…

Он снова поднес трубку ко рту, открыл его и… так и застыл с открытым ртом. Его лицо приняло такое выражение, которое бывает только у обманщиков, когда их разоблачают.

— Ой-ой-ой, — пробормотал он, скосив глаза на Милу.

Мила, удивленная не меньше Берти подтверждением своей догадки, воскликнула:

— Так это ты был на балконе третьего этажа, когда я рассказывала про Чер-Мерсского монстра!

— Где он был? — спросила Белка и, оглянувшись, Мила увидела рядом и ее, и Ромку.

Берти что-то прокряхтел с очень неловким видом, и это окончательно убедило Милу в том, что ей тогда не показалось, и болотное чудовище в воздухе, как и сегодняшний лев, дело рук Берти. А точнее — работа его волшебной трубки.

— Ты нас подслушивал! — догадалась Белка, с негодованием втягивая в себя воздух.

— Вот, значит, откуда весь Троллинбург узнал о вашем с Яшкой приключении! — посмеиваясь, сказал Ромка, глядя на Милу: у него тоже был опыт подслушивания, и он не видел в этом ничего возмутительного.

Берти выпрямился, выкатив грудь колесом, и возмущенно воскликнул:

— Так, во-первых, мы себе мирно отдыхали на том балконе, любуясь видом одинокого парка…

— Курили, ты хотел сказать? — поправила его Белка, угрожающе сдвинув брови.

— Ну… — Берти, ничуть не смутившись, качнул головой и прищелкнул языком. — Баловались дымком. Место очень укромное… то есть уютное, умиротворенное. Стояли, наслаждались тишиной, никого не трогали, — он невинно округлил глаза. — Мы же вас не звали, в конце концов.

— Но вы могли дать знать о себе, — сказала Мила.

— Это как это! — саркастически скривился Берти. — Прокукарекать или покрякать по-утиному?

Мила покачала головой: до чего ловко Берти умеет выкручиваться!

— Хорошо, — сказала Белка, — но зачем было всему Думгроту рассказывать об этом?

Берти ощетинился.

— А что сразу я!? Я на том балконе не один стоял, между прочим!

Он повернулся к Тимуру, и по его примеру Мила, Ромка и Белка сделали то же самое. Под всеобщими взглядами Тимур криво улыбнулся.

— По-моему, я забыл еще один чемодан в гостиной, — находчиво сообщил он. Во второй раз криво усмехнувшись, он натянул на глаза поля шляпы, так что пенек съехал вперед, и, обходя Берти со спины, ретировался.

— Н-н-да… — разочарованно глядя ему вслед, промямлил Берти, — был не один.

Он раздраженно засунул мундштук трубки обратно в рот и клацнул по нему зубами.

— Бедный Яшка! — сочувственно протянула Белка. — Ну и досталось ему тогда. И все из-за тебя! Берти, ты балабол, вот ты кто!

— Ты бы помалкивала, ребенок, — пригрозил Берти, — а то по шее получишь.

Он зачем-то оглянулся назад, как будто проверяя, не слышал ли кто его угрозу, и сразу как-то неестественно дружелюбно заулыбался. Мила проследила за его взглядом.

В десяти шагах, в компании своих сокурсников, стоял Фреди. Он смотрел в сторону ребят, повернув голову назад. Казалось, он только что оторвался от беседы лишь с целью проконтролировать своих брата и сестру. Но Мила была уверена, что он не мог слышать ни слова из того, о чем они говорили.

Тем не менее, когда Фреди отвернулся, Берти, не переставая доброжелательно улыбаться, посмотрел на Милу. Видимо, хватало одного только взгляда старшего Векши, чтобы усмирить Берти.

— А что, собственно, случилось? Вы живы, здоровы. В конце концов, я в этой истории тоже человек не последний. Кто, как не я, научил тебя заклинанию, с помощью которого ты одолела Чер-Мерсского монстра, а?

Берти с вызовом смотрел на Милу. И невзирая на то, что любовь Берти к всеобщему вниманию принесла ей и Яшке немало неприятностей, она не могла не признать, что, если бы не его жульничество во время игры в «Зеленого человечка» и применение не совсем честного заклинания, Милы и Яшки, возможно, уже не было бы в живых.

— Ну ладно, — примирительно сказала Мила, — спасибо, наверное.

— Да не за что! — небрежно махнул рукой вполне довольный развязкой Берти. — Да и по большому счету, то, что все об этом знают, — это закон природы.

— Какой такой закон? — с привычной уже подозрительностью покосилась на брата Белка.

Берти широко улыбнулся.

— Все тайное рано или поздно становится явным — вот какой закон, — невозмутимо изрек он.

Белка насупилась было, чтоб ответить, что она думает по этому поводу, но не успела, потому как в этот момент раздался звонкий голос Альбины, созывающей всех к сбору.

— Попрошу всех занять свои места в дилижансах. Через две минуты отправляемся!

Устраиваясь поудобнее в дилижансе между Акулиной и Ромкой, Мила думала о том, что слова Берти стали итогом целой череды событий — таинственных и подчас страшных; и еще о том, как много всего произошло за этот год. Какой страх она испытала прошлым летом, когда ее бабушка сказала, что отправляет ее в детский дом. По сравнению с этим ее одинокий чердак показался ей тогда раем…

А потом события начали происходить одно за другим. Оказалось, что у нее все тринадцать лет был невидимый друг — Акулина. Жаль, что Мила тогда об этом не знала. Потом она встретила Ромку и Белку — теперь они стали ее друзьями.

Вспомнилась встреча с Чер-Мерсским чудовищем. Многолик. Горангель…

Могла ли она год назад представить, что, кроме ее чердака, существует где-то другая жизнь — ни на что не похожая.

Мила посмотрела по сторонам. Белка советовалась с Акулиной, как ей лучше ухаживать за своей Пипой Суринамской. Яшка склонился над новой книжкой, которую купил в одной из лавок города перед отъездом; название на обложке гласило: «Не ешь меня сырую. История горных людоедов Таврики». Берти что-то увлеченно рассказывал двум второкурсницам, ловко жонглируя волшебной палочкой.

Когда проезжали мимо Главной площади Троллинбурга, Ромка дернул Милу за рукав и кивнул в сторону окна.

— Смотри, — сказал он, восхищенно улыбаясь.

Утреннее солнце стояло высоко над горизонтом и освещало ярким сиянием лица Трех Чародеев. Величественные, гордые, они как будто провожали вереницу уезжающих дилижансов своими взглядами, едва заметно улыбаясь. В игре солнечных лучей казалось, что даже каменный тролль смотрит с легкой грустью им вслед и не хочет расставаться.

Да, действительно, это была совсем другая жизнь. Новая жизнь Милы Рудик.

Content

Алека Вольских
МИЛА РУДИК И ЧАША ЛУННОГО СВЕТА

Часть I ТЕРРА ИНКОГНИТА

Глава 1 Фабрика за пустырем

Глава 2 Тринадцать лет спустя

Глава 3 Акулина и К°

Глава 4 Транспространственное посольство

Глава 5 «Перевернутая ступа»

Глава 6 Полку меченосцев прибыло

Глава 7 Когда проявляются способности

Глава 8 «Конская голова» и «Слепая курица»

Глава 9 Замок над прудом

Часть II ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРНОЙ МЕТКИ

Глава 1 Встречи у Часовой башни

Глава 2 Легенды Горангеля и секреты Берти

Глава 3 Аримаспу

Глава 4 Посетители архива

Глава 5 Метка Гильдии

Глава 6 Черная Падь

Глава 7 Проделки «Синей Бороды»

Глава 8 Находка Белки

Часть III ЭЛЬФИЙСКОЕ СОКРОВИЩЕ

Глава 1 Золото в тайнике

Глава 2 Новая жертва

Глава 3 Пузыри профессора Корешка

Глава 4 Пропажи и находки

Глава 5 На поляне Асфодела

Глава 6 Слезы тех, кто его любил

Глава 7 Ворота Проклятого замка

Глава 8 Все тайное становится явным