Эксперт Эксперт Журнал

Эксперт № 11 (2013)

Чуть больше фантазии, господа

Редакционная статья

Фото: Алексей Майшев

Удивление чиновников, увидевших качественные образцы российского легпрома на отраслевом совещании, скорее всего, было искренним. Действительно, по всем канонам либеральной экономической политики отрасль должна была умереть уже давно. А тут что-то еще шевелится. Надо же, какие симпатичные детские ботиночки, это правда наши шьют?

Живых, каким-то чудом остающихся на плаву отечественных производителей тканей в России сегодня не больше десятка, столько же одежников и обувщиков. Производство добавленной стоимости на душу населения в выпуске одежды еще в середине прошлого десятилетия в России было меньше, чем в Бразилии, в два раза, чем в Финляндии — в пять, чем в Америке — в шесть раз. Очень важно было поддержать наши компании, когда они бурно росли — с 2003-го по 2006 год. Когда перевооружались, создавали ассортимент, расширялись. Нужно было развивать для них рынок сбыта. Но этого не произошло, никакой тарифной и прочей поддержки не было.

Кризис 2008–2009 годов нанес новый удар по легпрому. Загрузка мощностей в производстве шерстяных тканей упала до 25%, льняных тканей — до 20%. До 90% рынка одежды и обуви формируется импортом.

Мы не в состоянии себя одеть и обуть. Это ли не вершина национального унижения? И вот очередная попытка спасти отрасль. Однако даже честно обрисовать состояние дел чиновники не в состоянии. Оказывается, «вопреки распространенному мнению, отрасль является крайне рентабельной». Интересно, где это господа из Минпромторга увидели высокую рентабельность неконтрафактного легпрома? Уже много лет большинство «белых» производителей работают на грани рентабельности или даже ниже ее. И тем не менее ни один из присутствовавших на высоком собрании не осмелился сломать регламент и рассказать президенту о реальном положении дел. Вместо этого глава Минпромторга выдвинул оптимистичную программу поддержки отрасли, включающую широкий набор мер, от создания сырьевых кластеров до новых вливаний в институт субсидирования процентных ставок.

Однако амбициозный министерский план сильно расходится с чаяниями наших компаний. По их мнению, необходим детальный долгосрочный план развития на каждый год с целевыми, контролируемыми показателями. Сейчас господдержка — не стратегический план развития, а перераспределение средств в ручном режиме. Производители заинтересованы также в частно-государственном партнерстве в развитии производственной базы и инфраструктуры легпрома. Им нужно не затыкать дыры, а охватить полный технологический цикл. В частности, в обувной отрасли сразу создавать не только обувные, но и колодочные фабрики, производство комплектующих, фурнитуры.

Кластеры, кластеры — об этом говорят не первый год. Но в этих «легких» кластерах никогда нет стержня, совокупности ключевых игроков, импорта интересных технологических решений. Люди, которые планируют эти кластеры, точно не собираются одеваться или обуваться, используя их продукцию. Между тем опыт других стран показывает, что создание «легких» кластеров — задача быстро решаемая. Малайзия отстроила у себя такие кластеры за три года, правда, при очень активной работе задействованного в проекте чиновничьего аппарата.

Во всех странах, где принято решение легпром развивать: в Турции, Китае, Узбекистане, — это четко регулируемые и опекаемые отрасли. Методы стимулирования известны: пониженная кредитная ставка, уменьшение налога на экспорт, освобождение от налогов в течение двух лет (Китай), налоговые льготы (Турция, Узбекистан), повышение пошлин на импорт продукции легпрома. В Узбекистане — вплоть до льготных цен на электроэнергию.

Что еще очень важно? Поставить в центр проекта уже имеющиеся компании легпрома. Только с их помощью можно подобрать технологии и материалы, производство которых надо импортировать в Россию. Тогда может возникнуть драйв. Тогда может ожить и включиться в процесс российское дизайнерское сообщество, очень, кстати, востребованное на Западе и на Востоке. Тогда мы будем создавать новую модную индустрию, а не «обувать народ».

Открытка на 8 Марта

Лина Калянина

Наталья Литвинова

Лилия Москаленко

Правительство и президент выдвинули очередной список мер по развитию легкой промышленности. Однако эти меры носят скорее успокаивающий характер и не приведут к выходу отрасли из стагнации

Фото: Алексей Майшев

«Неужели это у нас в России такие ботинки делают?» — восклицали российские чиновники, рассматривая детские ботинки отечественной фабрики «Парижская коммуна» на выставке, которая была организована к совещанию по развитию отечественного легпрома в Вологде накануне 8 Марта. Чиновники во главе с президентом Владимиром Путиным были удивлены качеством не только детских ботиночек, но и шерстяных костюмов, школьной формы, одежды и обуви для работы в экстремальных условиях: несгораемых курток для пожарных, теплых сапог для газовиков и нефтяников. «Слухи о кончине легкой промышленности сильно преувеличены», — подытожил президент. Но за время совещания он так и не узнал главного: все те немногие компании, которые представили свою продукцию на выставке, производят ее «не благодаря, а вопреки». И за последние годы в стране обанкротились многие предприятия. И кончина отечественного легпрома, действительно, уже не за горами.

Мы вас не забыли

Рынок текстиля, одежды и обуви — один из самых емких в стране: его объем достигает 90 млрд долларов, это больше, чем автопром. Но рынок, по сути, отдан иностранцам: сегодня их доля доходит до 80–90%. Российские текстильщики, обувщики и швейники не в состоянии конкурировать с азиатами, имеющими господдержку у себя на родине. Год от года наши производители теряют в рентабельности: сегодня доходность в отрасли не превышает 2–3%, у многих она равна нулю, и потому легпром — рекордсмен по числу банкротств.

Несмотря на это, общий тон совещания в Вологде был приподнятым и оптимистичным. И правительство не скупилось на обещания поддержать отрасль. Так, снизить высокие издержки производства текстиля, одежды и обуви в стране позволит создание собственной сырьевой базы для легкой промышленности, которая сегодня крайне зависима от импортных поставок. Например, хлопок полностью ввозится в Россию, шерсть — на 85%, смесовые и химические волокна — на 30–40%. В последние три года цены на хлопок на мировом рынке выросли в три раза, что автоматически привело к удорожанию остальных видов волокон на 50–100% и скачку себестоимости у отечественных предприятий. Денис Мантуров , министр промышленности и торговли РФ, пообещал президенту, что в ближайшее время в стране появится три сырьевых кластера. На Северном Кавказе — по производству шерсти, в Астраханской области — по выращиванию хлопка, в Костромской области — ненаркотической конопли, в Вологодской — льна. Эти проекты будут реализовываться совместно с Минсельхозом.

Кроме того, президент готов помочь российским производителям с перевооружением: предприятиям будут выделены субсидии на погашение процентных ставок по кредитам на закупку нового оборудования — для этого в бюджете предусмотрено 865 млн рублей только на 2013 год. Около 300 млн рублей будет выделено на НИОКР в области разработки новых технологий. Власти даже готовы пойти на уменьшение налоговой нагрузки: снизить НДС на готовую продукцию с 18 до 10%. Предложение было внесено Татьяной Сосниной , главой Российского профсоюза работников текстильной и легкой промышленности. «Министр финансов сразу бы повесился, не выходя из зала, после вашего предложения по поводу снижения НДС», — пошутил Владимир Путин, но с предложением согласился.

Уменьшение издержек за счет развития сырьевой базы, снижения налогов и роста дотаций должно помочь отечественным компаниям конкурировать с импортом, но только с официальным. Между тем доля контрафакта, по данным Минпромторга, в последние годы растет. Сегодня незаконно ввезенные в страну одежда и обувь составляют треть рынка товаров легпрома: такая ситуация была в стране только в 1990-е. Путин пообещал усилить работу межведомственной комиссии по борьбе с контрафактной продукцией. «Символичным, но очень действенным шагом стало закрытие в Москве некоторых крупных торговых площадок, в том числе так называемого Черкизона», — с гордостью отметил президент.

Власти также обещали помогать российским текстильщикам и обувщикам своими «традиционными» методами. Например, максимально будет расширен рынок госзаказа: доля отечественных компаний в поставках школьной формы, одежды для армии и проч. будет доходить до 100%. Более того, чиновники пообещали помощь и в продвижении: например, обязать торговые сети треть своего ассортимента формировать за счет отечественной продукции. Появится и специализированная торговля: например, в подмосковных Химках откроется оптовый центр «Торжок», где будут продаваться исключительно российские товары.

Быстрый закат

Есть только одно но: все эти меры запоздали. Легпрома в современном понимании в России не существует. Сегодня в каждой из подотраслей работает от одной до двух десятков компаний, которым, несмотря на неблагоприятную конъюнктуру, удалось найти свою нишу и развиваться. На обувном рынке это «Ральф Рингер», «Обувь России», «Парижская коммуна», «Котофей»; на текстильном и одежном — «Мега», «Глория Джинс», «Донецкая мануфактура»; на рынке спецодежды и тканей для нее — «Чайковский текстиль», «Нордтекс». Все эти компании смогли создать современное производство, некоторые встроились в международные технологические цепочки, научились разрабатывать коллекции и работать с издержками без всякой господдержки. Исключение составляет, пожалуй, только компания «Вологодский текстиль» (группа «Линум») — производитель льняных тканей для домашнего текстиля и одежды, — которая развивалась благодаря федеральной и областной программам развитию льняной индустрии. Но это единичный случай.

Сегодня в каждой из подотраслей легкой промышленности есть не больше десятка предприятий, которым, несмотря на неблагоприятную конъюнктуру, удалось найти свою нишу и развиваться

Фото: Алексей Майшев

В целом же легпром — одна из самых депрессивных отраслей в стране. С распадом Союза наши предприятия, прежде всего текстильные, лишились сырьевой базы, могли выпускать только самый примитивный продукт — необработанные ткани, суровье на экспорт. К 2000-м, с завершением процессов приватизации, в текстильной отрасли сложился костяк компаний, которые сумели самостоятельно наладить производственную цепочку — от поставки сырья до прядения, ткачества и отделки тканей. Альянс «Русский текстиль», Волжская текстильная компания, «Нордтекс», «Мега» закупили передовое оборудование, чтобы освоить самый рентабельный этап передела хлопка — беление и крашение тканей. Чтобы и дальше увеличивать добавленную стоимость, они научились выпускать готовые продукты, правда, нишевые, поскольку конкурировать в издержках с азиатскими компаниями не могли. Зато в нишах постельного белья, спецодежды и тканей для них компании стали полноправными лидерами. Доля иностранцев здесь до сих пор не превышает 8–10%.

Однако с 2006 года позитивные процессы в отрасли завершились. Поскольку перевооружение обходилось компаниям в миллиарды рублей, многие из них не смогли расплатиться с банками и оказались банкротами — как, например, альянс «Русский текстиль». Кризис 2008 года окончательно добил отрасль. Падение продаж на 20–30% сопровождалось ростом цен на хлопок. Передовые текстильщики начали переносить прядение и ткачество — самые затратные этапы производства тканей — поближе к сырьевым рынкам, в Среднюю Азию. «Троекратный рост цен на хлопок в последние годы показал, что передел хлопка возможен только в регионах его произрастания. Это мировая тенденция, и ей надо следовать», — убежден Василий Гущин , глава текстильного холдинга «Мега». Вслед за прядением и ткачеством в Узбекистан и Таджикистан перекочевали и многие отделочные мощности. А наш ведущий текстильный центр Иваново из производственного кластера превратился в крупнейший центр дистрибуции домашнего текстиля, в том числе импортного.

Одежным компаниям за все рыночные годы за редким исключением так и не удалось создать полноценного производства внутри страны. Те же, кому это удалось, со временем стали сворачивать пошив одежды в России. Так, «Глория Джинс», гордость отрасли, которая научилась делать джинсы дешевле, чем в Китае, давшая тысячи рабочих мест шахтерским женам, в последние годы была вынуждена обратиться к аутсорсингу в Юго-Восточной Азии. Для расширения ассортимента компании требовались не только джинсовые изделия, но и трикотаж, платья, аксессуары, белье, которые отечественные фабрики производить не могут. «Я не могу один построить кластер!» — говорил «Эксперту» глава компании Владимир Мельников еще в 2006 году. С тех пор положение дел в отрасли только ухудшилось.

Дело энтузиастов

Ситуация в обувной и кожевенной промышленности тоже совсем не радужная: после развала СССР отрасль практически перестала существовать, и сегодня можно констатировать, что восстановиться ей не удалось. Так, рекордный выпуск обуви в 1990 году — порядка 400 млн пар — так и остался непревзойденным, и шансов на то, что мы когда-нибудь снова вспомним о производстве обуви в таких объемах, практически нет. В 1990-е в стране производилось 30–40 млн пар обуви в год, после кризиса 1998 года в обувной промышленности началось оживление — производство росло, постепенно достигнув 100–107 млн пар в год (2010 и 2011 годы). Появились производители, которые грамотно и активно вели себя на рынке, восстановив ряд старых фабрик и оборудовав новые: «Ральф Рингер», «Юничел», Егорьевская кожевенная фабрика (детская обувь «Котофей»), «Парижская коммуна», «Вестфалика» и некоторые другие. Успешно функционировали предприятия на рынке специализированной обуви — рабочей, военной: Торжокская обувная фабрика, «Вахруши Литобувь». Появилось несколько предприятий, которые в огромных объемах — по 3–4 млн пар в год — стали производить домашние и пляжные тапочки, резиновые сапоги. Этого ассортимента в общем выпуске российской обуви почти половина. Порядка 20% российского производства обеспечивают средние и малые предприятия, выпускающие небольшие партии обуви — ортопедической, танцевальной, индивидуального пошива и т. п.

Фото: Сергей Крестов

Все успешные предприятия, которых наберется не больше двух десятков, нашли свою нишу на рынке и даже понемногу, по 5–15% в год, наращивали продажи вплоть до кризиса 2008 года, который сопровождался снижением покупательской активности и спроса на обувь. Впрочем, за счет специализированной и самой простой обуви вроде тапочек еще в 2010–2011 годах наблюдался небольшой прирост производства обуви в стране, но уже в прошлом году началось падение. Сократилось производство как раз кожаной обуви среднего ценового сегмента, где наши производители имеют некоторые шансы конкурировать с обувью китайского производства. Сокращение потребительского спроса здесь лишь одна из причин. Вторая связана со структурой розничного обувного рынка, сложившегося в стране. Консолидация рынка торговли обувью очень низкая, все лидирующие торговые сети, имеющие от ста магазинов, реализуют совокупно не более трети обуви. Остальная обувь продается через различные оптовые и дилерские компании, через единичные точки продаж на рынках и в торговых центрах, небольшие сети по 5–50 магазинов. Все это довольно мелкий бизнес, неустойчивый к любым кризисам. В кризис 2008 года он столкнулся с большими финансовыми трудностями, с невозможностью получения банковских и товарных кредитов — и все это на фоне снижения покупательского спроса. Обувные дилеры закрывали свой бизнес десятками и сотнями, сокращали объемы реализации из-за нехватки закупочных средств, средств для оплаты аренды помещений и т. п. Производители, не имеющие собственной розницы и реализующие продукцию через подобных продавцов, первыми оказались под ударом. Так, сократила производство компания, производящая детскую обувь «Котофей». Впервые за многие годы перестали расти продажи «Ральф Рингер» — падение удалось предотвратить только за счет активизации собственной розницы, где пока все же реализуется меньшая часть произведенной продукции. В то же время крупные розничные сети даже наращивают собственное производство в России: например, «Обувь России», развивающая марку «Вестфалика», расширяет свое новосибирское производство и планирует открыть обувную фабрику в Черкесске. Другой пример — сеть «Монро», создавшая собственную производственную площадку в Новосибирске.

Таким образом, рыночные возможности формирования собственной обувной промышленности, способной производить хотя бы 150–200 млн пар кожаной обуви среднего ценового сегмента (в нем мы пока еще можем конкурировать с китайской промышленностью) для нужд России и СНГ, могут быть связаны лишь с формированием пула крупных розничных игроков, заинтересованных в размещении заказов на производство обуви внутри страны. До этого момента пройдет не один год, речь идет скорее о восьми-десяти годах. И отстраненное ожидание консолидации рынка может привести лишь к тому, что к моменту Х российское обувное производство потеряет последние фабрики и производственные коллективы, размещать заказы будет просто негде.

Таблица 1:

Российский рынок обуви входит в число перспективных

В кожевенной отрасли ситуация еще хуже. Отрасли как таковой практически не осталось — число активных, более или менее успешных на рынке кожевенных предприятий можно сосчитать по пальцам: рязанский кожзавод «Русская кожа», ярославский кожзавод «Хром», Осташковский кожзавод и несколько других с очень небольшими объемами выпуска. Трудности кожевников связаны как с проблемами покупателей — производителей обуви, так и с проблемами поставщиков сырья — сельхозпроизводителей, у которых поголовье КРС долгие годы не растет, а даже слегка сокращается. Нехватка сырья мешает кожевникам нарастить хотя бы экспорт — сырье вывозится за рубеж после минимальной первичной обработки, российские кожевенные производства остаются не у дел. После введения в 2005 году запретительной пошлины на вывоз сырья производство кожи стало расти темпами 17–18% в год — кожевники наладили экспорт своей продукции с высокой степенью передела. Но с прошлого года, после вступления в ВТО, запретительные пошлины на вывоз сырья были сняты и производство кожи в стране тоже упало.

В любом случае кожевенная отрасль — это в первую очередь часть обувной индустрии, и все надежды на ее восстановление связаны с перспективами обувной отрасли. Десяток-другой обувных производителей в стране трудно назвать индустрией — все оборудование, все комплектующие материалы, химические и прочие компоненты импортируются. Если государству нужна обувная отрасль как таковая, формированием ее нужно заниматься планомерно и целенаправленно.

Резоны заниматься этой отраслью весьма существенны. Во-первых, это серьезный рынок — порядка 25 млрд долларов в год, это третий по размерам потребительский рынок в стране после продуктов питания и одежды. Занять даже половину его (именно столько составляет средний сегмент) стало бы весьма существенным подспорьем для российской экономики. Во-вторых, обувное производство весьма трудоемкое, при всей автоматизации на каждый станок нужен один работник. «Обувная индустрия со всеми смежными областями могла бы сформировать 4–5 миллионов рабочих мест. Изобретать велосипед в формировании индустрии необязательно, — говорит Антон Титов , директор компании “Обувь России”, — можно просто воспользоваться опытом Китая, сумевшего за десять лет создать мощнейшую индустрию в мире».

Таблица 2:

Львиная доля обуви в мире производится в Азии

Правительственная микстура от кашля

Все инструменты для развития легпрома лежат на поверхности: отрасль, которая призвана решать социальные задачи трудоустройства, должна быть практически полностью избавлена от налоговой нагрузки, ей нужны длинные дешевые деньги, госгарантии при выдаче кредитов, тарифное регулирование и т. д. В Китае индустрия существует в виде нескольких кластеров, где размещаются компании, специализирующиеся на определенных операциях, там мощная кооперация и разделение труда, и все это серьезно удешевляет производство. Очевидно, что создание и реализация подобной программы может занять не одну пятилетку, но это единственный шанс сохранить легкую промышленность в России.

Тех же методов, которые сегодня предлагают власти, крайне недостаточно, они не позволят сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Безусловно, развитие легпрома невозможно без сырьевой базы. Однако выращивание натурального сырья: льна, хлопка, конопли — многолетний процесс, который тесно сопряжен с научной, селекционной деятельностью, результат будет получен через несколько десятилетий.

Относительно близкая перспектива — развитие более быстрых по окупаемости сырьевых и химических проектов, например производства полиэфирных нитей. Базовое сырье для этого — углеводороды — у нас есть. Да и потребление полиэфирных нитей больше, чем натуральных: технические ткани активно используются в строительстве, в производстве мебели, обоев, автомобилестроении, и себестоимость производства у них ниже. Проект создания производства полиэфирных волокон «Иврегионсинтез» уже разрабатывается в Иванове, но он не включен в госпрограмму развития легпрома. Частному же инвестору реализовать его очень сложно — необходимо порядка 10 млрд рублей инвестиций.

Увеличение сроков субсидирования кредитных ставок от года до трех, безусловно, не помешает производителям (если они еще это субсидирование смогут получить), но принципиально никакой погоды на рынке не сделает. Для масштабных инвестиций и модернизации нужны совершенно другие условия и методы.

Стопроцентное обеспечение госзаказа тоже не выведет отрасль на принципиально новый уровень. Рынок госзаказа очень узкий, на нем может работать лишь с десяток предприятий. Например, на рынке обуви их три, и они достаточно остро конкурируют.

Борьба с контрафактом — безусловно, важная и полезная вещь, особенно если речь идет о трети рынка. Однако в большинстве случаев отечественные предприятия с ним не конкурируют. А освобождающуюся нишу контрафакта займет дешевый китайский импорт — в России производить продукцию, которая по издержкам могла бы конкурировать с китайским ширпотребом, сегодня невозможно.

И наконец, попытка заставить розничные сети продавать отечественный товар тоже не может быть рабочим планом. «Обязать торговцев формировать треть ассортимента за счет отечественной продукции довольно странная мера. Розница руководствуется только спросом. Тогда уж следующий шаг — заставлять потребителей покупать российские товары», — говорит Антон Титов.

Долгое время отечественные производители, чтобы ограничить конкуренцию на рынке, выступали за повышение тарифов на импортные товары. Однако импортное лобби каждый раз побеждало — пошлины только снижались, якобы это помогало борьбе с серым импортом. С вступлением России в ВТО возможности повышения пошлин и вовсе сошли на нет.

Похоже, реанимировать легпром в нашей стране сегодня можно или силовыми методами, или твердой политической волей и экономической убежденностью в том, что отрасль нам нужна, что мы должны и можем сами себя обувать и одевать, что мы не хотим отдавать свои огромные рынки иностранным компаниям, что нам нужно развивать свои территории и обеспечивать занятость населения. Но об этом на совещании в Вологде не говорили.

График 1

Послекризисный рост сменился падением

График 2

В прошлом году производство обуви начало снижаться

График 3

Производство натуральных тканей в России сокращается

Цель — обустраивать территорию

Лина Калянина

О ситуации в отечественном легпроме мы беседуем с одним из участников совещания в Вологде, генеральным директором обувной компании «Ральф Рингер» Андреем Бережным

Генеральный директор обувной компании «Ральф Рингер» Андрей Бережной

Фото: ИТАР-ТАСС

— Соответствовала ли повестка совещания в Вологде реальным проблемам предпринимателей, работающих в легпроме?

— Абсолютно нет. Ни у кого не хватило мужества сказать, что отрасль, или то, что от нее осталось, находится в кризисном состоянии, в стагнации. И ни у кого не возникло интереса обсуждать реальные проблемы.

— А как же контрафакт , субсидирование процентных ставок и проблемы с сырьем ? Разве это не актуально ?

— Все, что говорилось на совещании, было абсурдно на уровне элементарной человеческой логики. Вот уперлись в этот контрафакт, мол, у нас 30 процентов контрафакта в легпроме. Как это можно посчитать? Особенность контрафакта в том и состоит, что его нельзя посчитать. В нашей стране море индивидуальных предпринимателей, которые торгуют неучтенным товаром. Какой смысл говорить о проблемах легкой промышленности и перспективах ее развития на основе доли контрафакта на рынке? Логика такая: мы говорим, что нет смысла заниматься развитием медицинского обслуживания, потому что в стране процветает наркомания и алкоголизм. Акцентирование внимания на контрафакте — это просто для того, чтобы ничего не делать. Контрафакт к проблемам отрасли не имеет никакого отношения — он всегда и везде был, есть и будет. Обсуждать эту проблему лучше в МВД или на таможне. Тем более невозможно создать условия, при которых легальное производство будет выгоднее, чем производство контрафакта. О чем было сказано в докладе правительства. Это нонсенс.

Или вот субсидирование процентных ставок. Спасибо большое, конечно, но кредиты нужны, когда ты растешь, чтобы запустить новые проекты. Если ты не растешь, зачем тебе кредит и субсидирование процентных ставок? Кстати, его еще нужно получить. Нам, например, несколько раз отказывали чисто по формальным признакам.

Что касается ситуации с сырьем, то да, возможно, у нас в Астраханской области можно выращивать хлопок — не берусь судить. Но вот про кожевенное сырье, которое мы реально сами можем производить, про проблемы кожевенников на совещании не было сказано ни слова.

— Так в чем основная проблема отрасли и что нужно обсуждать ?

— Отсутствие маржи у производителей, нулевая рентабельность. Падение продаж, которое уже давно наблюдается на рынке, приведет к тому, что компании не выживут. Ситуация очень тяжелая, и мы об этом говорили в департаменте промышленности. И вдруг на совещании мы услышали, что, оказывается, «вопреки распространенному мнению отрасль легкой промышленности является крайне рентабельной». И это было шоком для нас, производителей. Наши чиновники даже не понимают, как мы живем, как функционирует отрасль, какие у нас проблемы. За прошедшие годы мы многое сделали: вложились в модернизацию, в продукт, в продвижение, в людей, мы готовы к следующему рывку, но нет рынка, мы не можем его расширить. Все наши усилия позволяют только покрыть стагнацию.

— Низкая маржа из - за конкуренции с импортом ?

— Прежде всего, на рынке так и не сложился профессиональный непродовольственный ритейл, который мог бы продавать отечественную продукцию. Дайте нам все в кредит и надолго — вот и вся платежеспособность нашей розницы! Как можно расширить рынок, я не знаю. Да, иностранные конкуренты сильнее нас. И это никакой не дешевый ширпотреб из Китая, а нормальные западные производители — Ecco, Gabor, Rieker, Wortmann. Они продают по всему миру десятки миллионов пар в год каждый. И благодаря масштабу имеют более низкие издержки и дополнительные возможности по сбыту. Причем это легальная обувь, никакой не контрафакт.

— Как можно конкурировать с импортом ?

— Не знаю. Все уже очень далеко зашло. Пошлины вводить мы уже не можем из-за ВТО. Можем внаглую при наличии политической воли сделать так, как несколько лет назад сделали европейцы: затеяли против Китая антидемпинговое расследование и ввели 17-процентную пошлину. Был или не был там демпинг со стороны Китая — это уже не важно. Европейцы поддержали своих производителей.

У импортеров здесь сегодня тоже сложная ситуация с продажами — по многим товарам они выскочили за ценовую планку, выше которой люди уже не покупают. На совещании было высказано предложение снизить НДС до 10 процентов на всю продукцию легпрома, включая импорт. Снижение затрат — благо для всех. Другое дело, что отечественные производители не получат от этого никаких преимуществ. Чиновники считают, что так можно бороться с серым импортом, мол, все выйдут из тени и начнут декларироваться. Но мои конкуренты все и так декларируются.

— Если ничего нельзя сделать с пошлинами , магазины невозможно заставить торговать отечественными товарами , что тогда нужно делать , по - вашему ?

— Я считаю, что концепция открытых границ и свободного рынка принципиально, идеологически не верна. В силу многих обстоятельств. Эта концепция ведет к тому, что нет ни одного экономического мотива жить в городе Пскове или, скажем, в Великом Новгороде. У нас большая страна, обладающая существенными ресурсами, за которые в мире готовы платить. Для того чтобы эту территорию защитить, нужно иметь много людей, которые должны участвовать в материальном производстве, потому что только материальное производство, по большому счету, дает человеку развитие, возможность функционировать в современном мире. Какая сфера деятельности еще может это дать?

— То есть мы должны полностью себя обеспечивать , всё сами производить ? И на это нужно делать ставку ?

— Слово «всё» некорректное. Кто-то в стране должен сказать: о’кей, с обувью у нас не получается, но мы хорошо умеем делать самолеты и станки, у нас есть специалисты и так далее. Будем заниматься этим. Если бы это было альтернативой, я бы с этим согласился и пошел бы делать станки. Но, к сожалению, то, что происходит с легпромом, — это общая концепция. Обрабатывающая промышленность внутри страны не развивается, она нецелесообразна. Она должна нести на себе бремя и своего развития, и развития инфраструктуры, и много чего еще. Например, купив фабрику в Зарайске, мы там построили котельную, поменяли трансформатор. Во Владимире мы переложили полтора километра кабеля. Здесь, в Москве, сейчас будем реконструировать трансформаторную подстанцию. Мы это не можем отложить. Но как по издержкам? Как обувная фабрика может нести затраты, включающие в себя недоинвестирование энергетической отрасли в течение двадцати лет?

— Таким образом , если вернуться к источникам развития , — это импортозамещение плюс поиск источников рентабельности ?

— Именно такие задачи должны быть поставлены. Готовых рецептов их достижения сегодня нет. Вот в «Стратегии-2020» написано, что доля отечественного продукта в ритейле к 2020 году должна занимать 50 процентов. Ни одного шанса! А о том, каких показателей и как можно добиться, например, в этом направлении, какими тарифными или нетарифными методами добиваться рентабельности в отрасли, нужно садиться и думать. Нужно создавать работоспособную группу, которая будет реально анализировать экономику, смотреть на процессы, считать и формировать реальные целевые показатели. А не то что — ах, какие у вас красивые туфельки! Нужно заниматься этим процессом глубоко, чтобы найти решение. Я уверен, что люди, принимающие решения, не найдут способ, как жить дальше, не используя то, что мы имеем. Они все время пытаются задвинуть то, что уже создано, не видеть этого. Но без этого невозможно решить, как мы будем жить дальше, как обустраивать страну. Ответа нет на сегодняшний день. А именно это важнее всего сегодня понять.

О небывалой финансовой грамотности

Александр Привалов

Александр Привалов

Минфин предлагает ввести в школах новый предмет «Финансовая грамотность». Минобр согласен признать дисциплину как дополнительную. Готовятся учебники для школьников всех классов, с первого по одиннадцатый, а осенью в пяти регионах начнутся занятия «в режиме эксперимента». Да, финансовая — как и почти всякая — грамотность лучше неграмотности, и проводимая Минфином (отчасти на кредит Мирового банка) программа распространения соответствующих сведений заслуживает только похвалы. Теле- и радиопередачи по этой тематике, издание популярных книжек, интернет-консультации — замечательно. Но весть о вторжении — да ещё столь масштабном вторжении — этой программы в общеобразовательные школы кажется мне весьма неприятной, причём сразу в нескольких отношениях.

Начать с того, что ужасно злит сам подход к школе как к выморочному пространству: заходи кто хошь, бери что хошь. Какой тебе хочется впендюрить курс в школьную программу, такой и давай — и не смущайся, что нам уже двадцать лет рассказывают, как невыносимо наши школьники перегружены, — и что под лозунгом борьбы с перегрузкой уже свирепо почиканы программы базовых дисциплин. С тех пор как пробили сквозь все школьные параллели по два часа в неделю пресловутой ОБЖ, в таком гомерическом количестве просто бессмысленной, предложения не иссякают. То военную подготовку в программу ввести хотят, то уроки нравственности, то какую-то неведомую «Россию в мире», то курс, прости Господи, нанотехнологий — теперь вот финансовая грамотность. И каждый раз возникает два вопроса, на которые каждый раз нет разумных ответов: что конкретно вы собираетесь детям преподать — и кто будет это делать? Здесь то же самое. Предмет вводится во всех классах; пусть по часу в неделю — всё равно это 300–350 часов. Чтобы подготовить финансиста, этого, наверное, мало, но чтобы познакомить детей с азами, этого безумно много — нет у этой сферы стольких нужных каждому азов ; а буки и веди в школе заведомо не нужны, тем более в младших классах. Вопрос же о том, кому преподавать новый предмет, в нынешнем случае засветился особенно ярким светом. Понятно, что на практике это будут учителя обществоведения, для проформы сходившие на какие-нибудь курсы. Но вот как видит проблему один из адептов нового начинания доцент НИУ ВШЭ Кудюкин: «Готовых тьюторов в России нет, а работники финансовой сферы могут запросить весьма высокую зарплату — от 100 до 300 тысяч рублей за месяц». Требовать от трёх до десяти тысяч долларов за несколько часов разговоров об азах твоей профессии — согласитесь, это весьма полно охарактеризовало бы и работников финансовой сферы, и её саму. Ну, или доцент плохо представляет себе предмет разговора — такое тоже бывает.

Но всё это сущие пустяки по сравнению с возможным содержательным вредом от придуманного Минфином нововведения. Ясно ведь: если речь идёт о том, чтобы научить подрастающее поколение отличать акцию от облигации, а заодно предостеречь его от новых инкарнаций Мавроди или Властилины, то довольно и нескольких уроков в старшей школе в рамках курса обществоведения, как бы он ни назывался. Вертикаль сквозь всю школу ясно говорит о том, что дисциплина предполагается идеологическая . Школьника планируется приучать — и приучить — к мысли о том, что финансовая сфера играет ключевую роль в жизни каждого, что она не вспомогательное подразделение экономики, а средоточие всего важнейшего в мироздании. (Я, конечно, утрирую, но не очень сильно.) Детям планируется втолковать, что они должны как можно более активно пользоваться всякими инструментами инвестирования и, наоборот, кредитования, которые и обеспечат им достойную жизнь и спокойную старость. Трудно придумать менее удачные время и место для пропаганды этого учения, чем сегодняшняя Россия. Дедов (или родителей) нынешних детей уже обучали всему этому на фоне обещания двух «Волг» за ваучер — результаты массовой приватизации мало кем забыты. Родителей (или старших братьев) нынешних детей уже уламывали схожим образом на накопительную пенсию — «письма счастья» со смехотворными суммами накоплений ещё свежее в памяти. Минфиновские новаторы зря думают, что живой подросток, а уж тем более родители живого подростка без протестов удовлетворятся повторением на уроках той жёваной лапши, которой официоз привык отвечать на вопросы об этих печальных событиях или о растворении в эфире вкладов населения в советских сберкассах. Каждую неделю тыкать шилом во все эти болячки в каждом классе каждой российской школы — неплохой способ постоянно подпитывать массовое неудовольствие.

Будущее ещё опаснее прошлого. Ну нельзя сегодня присоветовать массам (в том числе школьников) ни одной инвестиционной стратегии, которая с приемлемой вероятностью сулила бы долгосрочный успех. Те конструкции, которые вроде бы пока не вполне опровергнуты мировой ситуацией, требуют совсем не рядовых масштабов вложений. Не то что приумножить, даже сохранить накопленное становится всё более трудной и всё очевиднее не имеющей массового решения задачей. Глядя на эмиссионные гонки Вашингтона, Франкфурта, Токио, каждую неделю рассказывать школьникам, как благодетельны отечественные ПИФы? Ну-ну.

В регулярных финансовых уроках мог бы быть смысл, если бы преподавались основы разумного распоряжения семейным бюджетом; похоже, такая часть в задуманном курсе и предполагается. К сожалению, польза тут возможна только в социально однородной среде, а какой у нас коэффициент Джини, известно. Если дети в классе принадлежат к семьям значимо разного достатка, обсуждение семейного бюджета станет прямым разжиганием социальной розни — или скучнейшим уроком лицемерия.

Случай это мелкий, но показательный. В школе сокращены учебные часы по математике, физике, химии, литературе, истории — для чего? Для того, чтобы в сэкономленное время готовить финансово грамотных митрофанушек, да ещё и на деньги Мирового банка. На деньги и под влиянием МБ в отечественном образовании наделано уже много всякого, о чём не всем нам приятно вспоминать, и больше в школу с этими деньгами лучше бы не соваться. Неровён час, кто-нибудь потребует, чтобы Минфин зарегистрировался в Минюсте как иностранный агент.

Вся надежда на интеграторов

Ольга Рубан

В России до сих пор не сформировалась полноценная отрасль промышленного строительства. Есть лишь отдельные точки роста. Там знают, как быстро приобрести недостающие компетенции, там готовы активно включиться в процесс обновления индустриального капитала страны. Однако внешние обстоятельства не благоприятствуют такому развитию событий

Установка концевой ступени сепарации нефти на центральном товарном парке Ем-Еговского месторождения компании «ТНК-Нягань»

Запуски новых машиностроительных заводов, металлургических и химических комбинатов, нефтеперерабатывающих комплексов, электростанций и тому подобных промышленных объектов в новой истории России случаются редко. Они стали штучным продуктом. И это при том, что потери промышленного капитала в стране приблизились к угрожающим 75%.

В чем же причины хронического недостроя?

Ответ на этот вопрос мы искали у главных действующих лиц, ответственных за создание индустриальных активов: у заказчиков, которые, несмотря на все неопределенности, инвестируют в новые предприятия; у подрядчиков, которые берут на себя немалые риски и своими руками и мозгами воплощают бизнес-идеи заказчиков в железе и бетоне.

Как выяснилось, системно отстраивать Россию сегодня, по большому счету, просто некому.

Процесс непрерывного восполнения промышленного капитала прервался еще в 1980-е, и целое поколение почти ничего не строило. Иссякла смелость затевать масштабные, ответственные стройки. Утрачены практические навыки строить много, часто и на высоком профессиональном уровне. Основная масса участников рынка работает вне конкурентного поля, расходует ресурсы неэффективно и в конечном результате не заинтересована.

Но именно сейчас в сфере промышленного строительства назревает перелом. Эпоха хронического недостроя, судя по всему, скоро закончится. У серьезных игроков есть шанс, воспользовавшись ожидающимся всплеском спроса, не только вырасти в интеграторов полного цикла и развить свои отдельные бизнесы, но и создать деловую сеть, стать центрами кристаллизации и сформировать состоятельную отрасль, уровень компетентности которой будет соответствовать задачам, стоящим перед страной.

Удастся ли отечественным компаниям совершить такой рывок? Или нам придется сдать эту важнейшую для обустройства страны сферу хозяйства иностранным инжиниринговым фирмам и надолго смириться с зависимостью от них? В этом главная интрига предстоящего десятилетия.

Слишком мелко нарезали

Предыстория убогой пока российской отрасли промышленного проектирования и строительства изобилует громкими достижениями. СССР строил много и по-крупному: в стране возводились сотни масштабных, технологически сложных промышленных объектов, в том числе из разряда «впервые в мире»; были развиты все необходимые компетенции — от проектирования до строительно-монтажных и пусконаладочных работ. Однако в первой половине 1990-х эта мощная система промышленного строительства была полностью разрушена. И лишь очень небольшая часть ее обломков была использована для создания уже российской отрасли.

В отличие от стран Запада, где ключевые для промышленного строительства компетенции сосредоточены у крупных инжиниринговых фирм, в СССР подобные компетенции были распределены среди целой сети организаций — исследовательских, проектных и инженерных. Отдельно существовали строительно-монтажные тресты, которые возводили новые сооружения. Функцию интеграторов в этой сети выполняли отраслевые министерства и подчиненные им отделы капстроительства на местах. На них же лежала ответственность за управление проектами от начала до конца.

Когда плановая экономика была демонтирована, эта система распалась на отдельные ячейки. Приватизация довершила ее разрушение: обломки ячеек порознь перешли в разные руки. Их судьба сложилась по-разному. Тяжелее всего пришлось отраслевым исследовательским и проектным институтам — большинству из них так и не нашлось места в рынке, и они сгинули. «Идеологи приватизации не рассматривали исследовательские и проектные институты как производителей чего-либо ценного. Поэтому многим из них не нашли сколько-нибудь заинтересованных хозяев. Не у дел остались, например, Гипроцветмет, проектный институт цветной металлургии; Гипромез, занимавшийся проектированием металлургических заводов, и так далее, — рассказывает Михаил Рогачев , директор Российского фонда технологического развития. — С другими обошлись не лучше. Вместо того чтобы приватизировать крупные институты целиком, вместе с опытно-промышленной базой, их отделения раздали разным компаниям: рука стала принадлежать Петрову, нога — Иванову, а голова — Сидорову. Это была большая ошибка приватизации! Многие проектно-технологические институты, которые могли дать начало серьезным инженерным компаниям, были уничтожены».

Николай Добринов, вице-президент Группы ИСТ

Строительные мощности тоже заметно помельчали. Крупные строительно-монтажные тресты исчезли. На рынке остались их обломки: разрозненные, сравнительно мелкие и не вполне квалифицированные игроки.

Таким образом, в большинстве отраслей новой российской экономики не осталось серьезных активов, на базе которых могли быть созданы крупные национальные игроки в сфере промышленного проектирования и строительства (исключения представляют естественные монополии — атомная энергетика, железнодорожное хозяйство и проч., но там хватает своих проблем). Последствия той «нарезки» будут сказываться еще долго: даже сейчас, по прошествии двух десятилетий, в России все еще ничтожно мало крупных профессиональных компаний, делающих бизнес на строительстве новых промышленных предприятий.

Несостоявшиеся инкубаторы

Крупные компании попытались пустить доставшиеся им при приватизации обломки советской системы в дело — они стали создавать на их основе маленькие доморощенные инжиниринги для собственных нужд. Однако появление подобных внутрикорпоративных структур никак не способствовало зарождению в стране самостоятельного квалифицированного бизнеса в сфере промышленного строительства. Скорее наоборот. Зато они здорово осложнили зарубежным инжиниринговым грандам захват российского рынка.

Первыми развал советской системы промышленного строительства почувствовали на себе те сырьевые компании, чьи бизнес-процессы предполагали регулярное сооружение новых объектов — для обустройства скважин, рудников, карьеров; для транспортировки, разделения и переработки добытых полезных ископаемых и т. д.

Петр Лямцев, вице-президент холдинга «Промстрой

Фото: Алексей Майшев

Проектировать и строить для них эти объекты в 1990-е было некому. О профессиональных отечественных игроках тогда еще никто не слышал. А зарубежные фирмы, которые как раз в это время активно пытались зайти на огромный неосвоенный российский рынок промышленного строительства, показали себя не с лучшей стороны. «Чтобы компенсировать потенциальные риски, на которые можно наткнуться при реализации проектов в России, зарубежные инжиниринговые фирмы добавляли к стоимости контракта, аналогичного западному, 20–50 процентов», — поясняет Сергей Мишин , независимый аналитик рынка, в прошлом директор департамента капстроительства «Сибура». При таких наценках зарубежные игроки еще и роняли хваленое западное качество. «Они быстро поняли, что в нюансах здесь никто особо не разбирается, а значит, можно халтурить и экономить. Они ставили на российские проекты самых слабых специалистов, ослабляли внутренний контроль и так далее, — говорит Мишин. — Поэтому услуги, оказанные одной и той же инжиниринговой фирмой клиенту, скажем, в Берлине и клиенту в Красноярске, по качеству отличались существенно».

Отсутствие адекватного предложения подвигло наших сырьевиков обзаводиться собственными инженерными мощностями. В конце 1990-х этот процесс стал массовым. ЮКОС, «Норникель», «ЛУКойл», «Транснефть», «Русал» и другие крупные корпорации выстраивали внутри себя исследовательские, проектные и строительные подразделения, дублировавшие функции профессиональных инжиниринговых фирм. Делали они это кто во что горазд. «Единой отработанной бизнес-модели у наших компаний не было. Каждая лепила из того, что было. В итоге фигурки у всех получились разные», — отмечает Сергей Мишин.

Преуспеть на этом поприще смогли единицы. Почему так вышло? Все дело в специфике инженерной деятельности — она требует особых подходов к управлению интеллектуальными активами и творческой частью персонала. Там, где ее пытаются развивать как придаток производственного бизнеса, ничего хорошего не выходит.

Михаил Полонский, президент холдинга «Промстрой

Фото: Алексей Майшев

В силу этой и ряда других причин крупные сырьевые компании так и не стали «инкубаторами» — они не смогли вырастить внутри себя будущих самостоятельных игроков рынка промышленного строительства, как того ожидали многие. В 2000-е сырьевики, стремясь избавиться от непрофильной деятельности, стали отпускать свои бывшие инженерные подразделения в самостоятельное плавание. Однако сформировавшиеся в неконкурентной среде «птенцы» не выросли в заметных участников открытого рынка.

Розы на помойке

Начало 2000-х можно принять за точку отсчета: в России начал наконец формироваться рынок промышленного строительства. Первыми излишки спроса на открытый рынок выплеснули сырьевики, в первую очередь нефтянка. После того как мировые цены на нефть скакнули с 25 до 100 с лишним долларов за баррель, у нефтяных компаний появились и средства, и потребность инвестировать в основные фонды уже всерьез. Вслед за сырьевиками активизировались химики, завязанные на переработку нефти и газа. Во второй половине десятилетия созрели машиностроители — им понадобились новые заводы с современными технологиями. На этот же период пришлась волна промышленных строек, инициированных работавшими на российском рынке иностранными производителями, которым после дефолта 1998 года стало выгодно создавать производства на территории России. У большинства этих и других потенциальных заказчиков не было собственных инженерных мощностей. Их спрос начал раскручивать открытый рынок промышленного проектирования и строительства.

Предложение соответствующих услуг к тому времени тоже появилось. Однако подрядчики, поставщики этих услуг, в основной своей массе были слишком мелкими. Взросление этих «мальков» идет уже второе десятилетие, но не успевает за растущими запросами потенциальных заказчиков. «В России сейчас большое количество малых инженерных компаний с персоналом от 10 до 100 человек. Они будут медленно эволюционировать. Лет за двадцать небольшой их части удастся нарастить кое-какие компетенции и увеличить персонал до 1000 человек. Эти компании смогут претендовать на сегмент небольших по масштабам проектов стоимостью от 100 до 300 миллионов рублей, — полагает Сергей Мишин. — Но прорваться в сегмент крупных проектов, от миллиарда рублей и выше, они вряд ли смогут. Им не хватит ресурсов для самостоятельного рывка».

Владимир Иванов, управляющий партнер компании «Спектрум»

Фото предоставлено компанией «Спектрум»

Относительно крупных компаний-подрядчиков в стране очень мало. Но и они, как правило, не обладают полным набором компетенций, присущих классическим инжиниринговым фирмам.

Мы решили абстрагироваться от размера и поискать среди этой разношерстной публики «правильных» игроков — профессиональных подрядчиков, имеющих четкие представления о том, как приобретать недостающие компетенции. Такие компании в стране, как выяснилось, есть, их отличает высокое качество услуг и характерные для цивилизованных рынков стандарты ведения бизнеса — в первую очередь умение трезво оценивать риски и готовность нести ответственность за результат. Это малочисленная, но наиболее квалифицированная прослойка подрядчиков на отечественном рынке.

Мы выбрали нескольких представителей этой прослойки, чтобы на их примере проследить различные сценарии становления бизнеса «правильных».

Сценарий первый. Группа Е4

Группа Е4 — прямая наследница советской системы промышленного строительства в одной отрасли. «В энергетике инжиниринговое наследство СССР не дробили на части, как, например, в нефтянке. Была единая структура — РАО “ЕЭС России”. Внутри нее аккуратно собрали все проектные, инженерные и строительные активы бывшего советского Минэнерго и назвали все это группой Е4», — поясняет Михаил Рогачев. В Е4 были включены, в частности, такие знаменитые проектно-технологические бренды, как Центральный котлотурбинный институт им. И. И. Ползунова, СибКОТЭС, ЗеяГЭСстрой и др. Продуктивно работать в новых реалиях им было трудно. Это стало серьезным испытанием для рыночной компании: менеджерам Е4 пришлось преодолевать сопротивление «старого» менталитета и проводить глубокую реструктуризацию организаций с советским бэкграундом.

Михаил Рогачев, директор Российского фонда технологического развития

Фото: Алексей Майшев

Развитию бизнеса группы Е4 поспособствовали масштабные инвестиции, пришедшие в большую энергетику, в первую очередь в генерацию, в середине 2000-х. С 2006 года Е4 приняла участие в строительстве и реконструкции нескольких десятков ГРЭС, ТЭЦ, АЭС, ГЭС и тепломагистралей.

Вторым фактором роста послужило то обстоятельство, что в энергетике гораздо раньше, чем в других отраслях российского хозяйства, стал широко применяться ЕРС-подряд, предусматривающий сооружение объекта под ключ одной компанией-подрядчиком (стандарт ЕРС подразумевает полный пакет услуг — проектирование нового предприятия, комплектование его оборудованием и строительство). Благодаря этому у Е4 гораздо больше возможностей практиковаться в качестве интегратора полного цикла, чем у ее коллег из других отраслей.

Доля проектов, в которых компания выступает ЕPC-подрядчиком, по российским меркам очень высока — от 40 до 70% в разные годы. К примеру, в 2011-м Е4 завершила строительство под ключ парогазовой установки мощностью 410 МВт на Краснодарской ТЭЦ (заказчик «ЛУКойл»), а в настоящее время, также на условиях ЕРС-подряда, ведет строительство Няганской ГРЭС в Ханты-Мансийском АО для «Фортума». Эта ГРЭС мощностью 1254 МВт станет первой в современной России крупной электростанцией, построенной по принципу greenfield.

В 2012 году оборот группы Е4 составил порядка 800 млн долларов.

Сценарий второй. «Промстрой»

Основой холдинга «Промстрой» тоже стали активы, оставшиеся от советской системы промышленного строительства. Но в отличие от Е4 «Промстрою» пришлось собирать ее разрозненные обломки уже после расформирования крупных строительно-монтажных трестов.

В конце 1990-х основатели холдинга объединили под своим контролем строительные и монтажные предприятия, некогда подчиненные Миннефтегазстрою и Минмонтажспецстрою. Тем самым «Промстрой» подхватил целый куст советских инженерно-строительных школ разной специализации. Главная их ценность — высококвалифицированные кадры, традиции и опыт больших строек. «Мы исходили из того, что специализированные работы по монтажу металлоконструкций, технологических трубопроводов, энергетического оборудования, электрики, средств автоматизации и так далее применимы в любой отрасли. А именно эти компетенции на 80–90 процентов обеспечивают строительство технологически сложных объектов, — основатель и президент “Промстроя” Михаил Полонский объясняет идеологию своей компании в отношении собирания активов. — В советское время эти компетенции были разведены по нескольким министерствам, занимавшимся промышленным строительством. У каждого министерства были свои подрядчики, между ними была китайская стена. Мы разрушили эту стену. И сейчас мы доказываем, что с такими активами, как у нас, можно успешно работать в любой отрасли — сегодня нефтеперерабатывающий завод, завтра насосная станция, послезавтра электростанция, металлургический комбинат и так далее».

Колонна для разделения пропан-пропиленовой фракции высотой 96 метров — часть установки дегидрирования пропана комплекса «Тобольск-Полимер», который «Сибур» запустит в эксплуатацию в этом год

Фото: Ольга Рубан

С таким набором компетенций «Промстрой» стал практически универсальным подрядчиком. Компания работает в одном из самых инженерно сложных и трудоемких сегментов рынка промышленного строительства — строит крупные индустриальные объекты площадочного типа в сфере добычи, транспортировки и переработки нефти и газа, а также в нефтехимии и металлургии. В активе «Промстроя» уже несколько десятков успешно завершенных проектов. Правда, ЕРС-подрядов среди них единицы: под ключ компания строила ответвление от ВСТО к границе с Китаем для «Транснефти» и комплекс по очистке добытой нефти для «Самара-Нафты» (см. «В одни руки не отдают» ).

Следующим этапом в развитии бизнеса «Промстроя» станет создание четырех стратегических альянсов с крупными западными инжиниринговыми фирмами — носителями современных промышленных технологий. Они будут заниматься проектированием технологической начинки новых предприятий в нефте- и газодобыче, нефтепереработке, нефтехимии и тепловой энергетике.

В 2012 году оборот бизнеса «Промстроя» достиг 400 млн долларов.

Сценарий третий. «Спектрум»

Компании «Спектрум» в отличие от двух предыдущих героев от советской системы промышленного строительства никаких активов не досталось. «Спектрум» вырос из совместного с американцами предприятия «Перестройка», которое в 1988–1997 годах занималось реконструкцией пришедших в упадок административных строений в столице — обновляло коммуникации, устанавливало современное инженерное оборудование и т. п.

У американских партнеров будущие учредители «Спектрума» научились западным подходам и стандартам ведения инженерного бизнеса и управления проектами. Когда в 1998 году российская часть команды «Перестройки» создала самостоятельную компанию, им оказалось проще и комфортнее работать не с российскими, а с зарубежными заказчиками. Свой первый контракт «Спектрум» подписал в 2000 году с «Автофрамосом», совместным предприятием автомобильного концерна Renault и правительства Москвы, строившим сборочную линию для выпуска в России модели Renault Clio.

В настоящее время компания предлагает рынку полный пакет услуг по проектированию промышленных сооружений. «Спектрум», в частности, проектировал завод строительного флоат-стекла для английской фирмы Pilkington Glass и завод молочной продукции Danone в Подмосковье; завод электротехнической продукции для французской фирмы Schneider Electric в Ленинградской области и др. Основной контингент заказчиков компании — зарубежные фирмы, желающие обзавестись собственными производственными мощностями на территории России. «Мы имеем дело только с профессиональными заказчиками, которые понимают, что они хотят производить и на основе какой технологии. Для них мы проектируем по российским стандартам здание, которое “накрывает” их технологическую линию, и закладываем все необходимые для ее работы инженерные системы — трансформаторные подстанции, очистные сооружения, дороги и так далее», — поясняет Владимир Иванов , учредитель и управляющий партнер компании. В таком качестве «Спектрум» поучаствовал в создании более трех десятков промышленных объектов.

Блок турбодетандерных агрегатов для выработки широкой фракции легких углеводородов на Южно-Балыкском газоперерабатывающем комплексе. Построен холдингом «Промстрой» в 2011–2012 годах для «Сибура»

Фото предоставлено компанией «Промстрой»

Бизнес по промышленному проектированию приносит компании порядка 5 млн долларов в год. Наращивать обороты владельцы бизнеса намерены за счет постепенной трансформации «Спектрума» в инжиниринговую компанию полного цикла. «Спектрум» уже пробует себя в качестве интегратора в тех проектах, где с заказчиком сложились доверительные отношения: осваивает недостающие компетенции и приобретает практический опыт в управлении проектами целиком, вплоть до сдачи объекта в эксплуатацию.

Сценарий четвертый. Группа ИСТ

Группа ИСТ, занимающаяся промышленным девелопментом, выращивает компетенции тоже «с чистого листа». До середины 2000-х истовцы строили ГОКи, гидрометаллургические комбинаты, металлургические заводы и другие объекты самостроем, а в 2006 году решили перейти из любителей в профессионалы. Компания приобрела крупный пакет акций израильской инжиниринговой фирмы Baran Group (ее оборот — более 400 млн долларов) и теперь в ходе совместной реализации проектов заимствует у израильтян профессиональные подходы к управлению строительством крупных индустриальных объектов.

Первым серьезным предприятием, которое построил российско-израильский тандем, стал Тихвинский вагоностроительный завод. Формально заказчиком в этом проекте выступала группа ИСТ, а ЕРС-подрядчиком — фирма Baran. Но де-факто часть функций по интеграции и управлению процессом россияне взяли на себя — чтобы наработать необходимый опыт и компетенции. С этими компетенциями российская часть команды тихвинского проекта теперь может создавать другие промышленные объекты, в том числе не имеющие отношения к машиностроению. «Вполне реально использовать опыт людей, участвовавших в строительстве машиностроительного завода, в промышленных проектах совершенно другой специализации, — говорит Николай Добринов , вице-президент группы ИСТ. — После ввода в эксплуатацию Тихвинского завода мы проектируем новый объект — предприятие по переработке газа».

Тихвинский вагоностроительный завод в Ленинградской области Группа ИСТ построила в 2008–2011 годах

Фото предоставлено Группой ИСТ

ИСТ и Baran намерены и дальше совместно реализовывать девелоперские проекты в разных отраслях промышленности. Истовцы рассчитывают, что на этих проектах инженеры компании вырастут в квалифицированных интеграторов и управленцев с очень дефицитной для России специализацией — создание новых индустриальных активов.

Как видно из нашей выборки, они очень разные, эти «правильные». Группа Е4 и холдинг «Промстрой» сделали ставку на развитие советских инженерных и строительных школ и надстраивают к ним опыт управления проектами в современных условиях, а группа ИСТ и компания «Спектрум» предпочли заимствовать элементы зарубежной инжиниринговой культуры и адаптируют западные бизнес-процессы к российской специфике.

Но при всех различиях именно из этих и им подобных компаний должны вырастать интеграторы полного цикла, способные реализовывать масштабные индустриальные проекты под ключ. Однако этот тренд если и проявляется, то очень слабо. Почему? Потому что очень сложно развивать «правильный» бизнес на помойке. А именно так сами участники рынка называют ту среду, в которой им приходится работать.

Мастера распила и любители кактусов

Самый большой спрос на услуги промышленного проектирования и строительства предъявляют государственные компании либо бизнес-структуры, де-факто контролируемые высокопоставленными чиновниками (эту категорию заказчиков мы условно назвали «мастера распила»). Однако открытый рынок этого спроса практически не чувствует. Его осваивают нерыночные игроки, так называемые кэптивные подрядчики.

Вторую многочисленную категорию заказчиков можно назвать «любители демпинга». Эти компании не сидят на бюджетных потоках, но и у них, как ни странно, нет стремления добиваться высокой отдачи от инвестиций в новые индустриальные активы. У «любителей демпинга» в отличие от «мастеров распила» нет приближенных подрядчиков. Тех, кто будет реализовывать их проекты, они ищут на открытом рынке — по принципу «лишь бы подешевле». Это основной и чаще всего единственный критерий выбора подрядчика. Из года в год, от одного объекта к другому они как заведенные действуют по одному и тому же сценарию: выгоняют одного дешевого подрядчика, разбирают недострой, несут убытки, находят другого подрядчика, тоже дешевого, снова разочаровываются, снова выгоняют, снова теряют время и деньги и снова ищут «лишь бы подешевле». В своих добровольных мучениях эти заказчики напоминают тех мышей, которые кололись, плакали, но продолжали есть кактусы.

Отсутствие зрелого заказчика — главная проблема сегодняшнего рынка. Адекватные заказчики тоже встречаются, но их можно пересчитать по пальцам, и погоду на рынке делают не они, а «мастера распила» и «любители демпинга», генерирующие низкоквалифицированный спрос.

Погода эта не способствует развитию такого характерного для зрелого рынка подхода к промышленному строительству, как ЕРС-подряд. Последний подразумевает, что заказчик отдает весь проект, «от» и «до», одному подрядчику, который несет ответственность за все и сдает заказчику полностью готовый объект. В развитых странах такой подход к промышленному строительству давно признан оптимальным с точки зрения затрат, сроков и рисков. А в России он никак не приживается.

«Такого продукта, как ЕРС-подряд, на рынке сегодня фактически нет», — утверждает Михаил Полонский из «Промстроя». Массовый российский заказчик еще с 1990-х годов, когда делались попытки воспользоваться услугами иностранных инжиниринговых фирм, пребывает в заблуждении, что ЕРС–подряд — это не просто дорого, а чересчур дорого. В девяти случаях из десяти они раздают проектирование нового предприятия, комплектование его оборудованием и строительство разным подрядчикам, свято веря, что «так будет дешевле». Тем самым они взваливают на себя массу специфических рисков, с которыми далеко не всегда достойно и быстро справляются. В итоге страдает качество их новых объектов, перерасходуются бюджеты, срываются сроки окупаемости инвестиций и так далее.

Из-за дефицита ЕРС-контрактов «правильным» подрядчикам очень трудно подниматься на высшую ступень профессионализма — становиться интеграторами полного цикла. Им просто не на чем практиковаться.

Впрочем, повышением уровня профессионализма одни только «правильные» и озабочены. А в целом картина в стане подрядчиков удручающая. Вокруг прослойки «правильных» распространилось обширное «болото некомпетентности», которое отбрасывает тень на всех, кто работает в сфере проектирования и строительства промышленных объектов.

В сегменте услуг по проектированию промышленных объектов бросается в глаза слабость крупных проектных институтов — обломков советской системы отраслевых проектно-инженерных организаций. «В проектных институтах работают либо специалисты старшего поколения, которые не владеют компьютерной техникой и автокадом, либо молодые и неопытные. Инициативные и амбициозные специалисты из проектных институтов уходят», — рассказывает Михаил Аненбург , генеральный директор СП, созданного группой ИСТ и израильской Baran Group. Аненбург столкнулся с низким уровнем квалификации российских проектировщиков на стадии разработки проектной документации Тихвинского вагоностроительного завода.

Зачастую для игроков этого сегмента характерны отсутствие ответственности за результат и стремление пустить пыль в глаза. Нередко под броской вывеской «инжиниринг» (именно так теперь предпочитают именовать себя проектные организации) скрываются откровенные пустышки. Своей некомпетентностью они дискредитируют немногие работающие на этом поле профессиональные команды. Потребители не хотят разбираться, кто есть кто в этой каше. «Многие потенциальные заказчики уверены, что российские проектные, инжиниринговые и им подобные конторы, как бы они себя ни называли, вороваты, некомпетентны и недоговороспособны. Такая точка зрения широко распространена на рынке. И она во многом оправданна», — отмечает Владимир Иванов из компании «Спектрум», которая вынуждена постоянно менять позиционирование, дистанцируясь то от экс-советских проектных институтов, то от вновь образованных псевдоинжиниринговых структурок.

Подвижки в этом сегменте если и есть, то очень незначительные. «В России стали появляться маленькие проектные организации, которые конкурируют со старыми советскими проектными монстрами. Они гибкие, предприимчивые, но узконишевые, — делится наблюдениями Михаил Аненбург. — Часто это просто временные группы, которых кто-то собрал под конкретный проект».

В сегменте строительных и монтажных услуг дела обстоят не лучше. Среди подрядчиков доминируют кэптивные компании, откровенно непрофессиональные и попросту случайные игроки.

Кэптивных компаний на рынке много — прикормленных подрядчиков заводят себе все госкомпании и подконтрольные чиновникам бизнес-структуры. К примеру, у «Газпрома» таковых три — «Стройгазмонтаж», «Стройгазконсалтинг» и «Стройтрансгаз». В отличие от независимых игроков кэптивщикам не нужно каждый раз бороться за контракт, он и так у них в кармане.

Впрочем, сами участники рынка признают, что явление кэптивного подряда — это полбеды. Гораздо больший вред рынку наносят стихийные строительно-монтажные бригады, которые наспех сколачиваются под контракт из тех, кто попадется под руку, в том числе из гастарбайтеров. Это самая многочисленная на сегодня армия подрядчиков. Их, как орков, породили заказчики — приверженцы принципа «лишь бы подешевле». Именно они демпингуют на тендерах и конкурсах, выдавливая с рынка квалифицированных игроков; именно они заполонили большинство российских индустриальных строек; и именно по ним потенциальные заказчики, в том числе адекватные, судят об общем уровне подрядчиков и о качестве услуг, предлагаемых рынком промышленного строительства в целом. Итог — стойкое неверие заказчиков в отечественных подрядчиков. На рынок оно действует как ручной тормоз: пока не снимешь — не поедешь.

Еще одно препятствие, стопорящее развитие бизнеса квалифицированных игроков, — ограниченное рыночное пространство. По оценкам отраслевых экспертов, кэптивные подрядчики и собственные инженерные и строительные мощности заказчиков оставляют независимым игрокам 25–30% рынка. Много это или мало? Объем рынка услуг по проектированию и строительству промышленных объектов в сфере добычи, транспортировки и переработки нефти и газа, в тепловой энергетике и металлургии — порядка 90–100 млрд долларов. Выходит, независимым в перечисленных отраслях доступна «поляна» размером 22–30 млрд долларов. Эту «поляну» квалифицированные подрядчики вынуждены делить не только со стихийными бригадами-демпингерами, но и с крупными профессиональными строительными компаниями из Турции и Югославии, которые по качеству работы и производительности труда пока превосходят лучших российских игроков.

Что мы имеем в сухом остатке? Из-за искусственно зауженного рыночного пространства; дефицита крупных, сложных заказов, в том числе в формате ЕРС; засилья вопиюще некомпетентных игроков; отсутствия квалифицированного спроса и тотального недоверия участников рынка друг к другу рынок профессиональных услуг по проектированию и строительству промышленных объектов не развивается теми темпами, на которые он способен.

Чья возьмет

На что мы можем рассчитывать в будущем? Все зависит от того, как будет меняться расклад сил на рынке — возобладают ли «правильные» над «болотом». Пока «правильных» еще очень мало для огромной необустроенной России. У них до сих пор нет профессионального сообщества, они вообще не знают о существовании друг друга. Смогут ли эти квалифицированные, энергичные, но разрозненные игроки переломить ситуацию в свою пользу или «болото некомпетентности» подавит их своей массой и они сочтут за лучшее продаться иностранцам?

Порох в пороховницах у «правильных» явно есть. Они настойчиво ищут способы быстро заполучить недостающие компетенции. Некоторые из них при этом демонстрируют «высший пилотаж» — нанимают в субподрядчики иностранных инжиниринговых грандов. Это самая крутая и самая короткая из всех возможных траекторий, ведущих к их профессиональной вершине — статусу интеграторов полного цикла.

Компания «Промстрой», к примеру, сумела договориться с итальянской Tecnimont — крупной инжиниринговой фирмой полного цикла с мировым именем, специализирующейся в том числе на очистке газа от серы. Разработанный итальянцами техпроцесс — самый совершенный. Tecnimont готова работать на субподряде у «Промстроя», в частности на строительстве газоперерабатывающего завода в Оренбургской области для ТНК-ВР (этот проект ТНК-ВР анонсировала незадолго до слияния с «Роснефтью», и сейчас его судьба не ясна). «Сероочистка — конек итальянцев. Мы планировали отдать им субподряд на все технологическое ядро установки, а сами выступать интеграторами. Заодно рассчитывали перенять опыт управления проектированием и поставками оборудования, — поясняет Петр Лямцев , вице-президент “Промстроя”. — Западные инжиниринговые фирмы — это ведь не только технологии, это и связи с поставщиками, и собственное производство, и свои лаборатории. На все это они потратили многие годы и многие миллионы долларов, нам надо постараться перенять у них по максимуму».

А компания «Спектрум», получив контракт на проектирование нового терминала красноярского аэропорта Емельяново, привлекла в качестве субподрядчика британскую инжиниринговую фирму Buro Happold — одного из мировых лидеров в области конструирования сложных металлических перекрытий для больших закрытых пространств без перегородок. «Мы пытаемся убедить недоверчивых европейцев, что “Спектрум” — правильный партнер для совместной работы в России, что нам необходимо нарабатывать форматы такой работы и объединять компетенции с тем, чтобы выдавать клиентам совместный продукт высокого уровня», — говорит Владимир Иванов. Потренировавшись в Красноярске, «Спектрум» рассчитывает в будущем в тандеме с Buro Happold занять эту специфическую нишу, связанную со строительством сложных перекрытий для промышленных объектов, транспортно-пересадочных узлов и проч.

Одним словом, они молодцы, эти «правильные». Но все их усилия могут обесцениться, если они не соберут из себе подобных критическую массу, не образуют наконец полноценную отрасль с четкими правилами игры и отраслевыми стандартами качества и не выдвинут из своей среды авторитетных экспертов, мнению которых потенциальные заказчики будут доверять.

Времени на собирание отрасли у «правильных» не много. «Именно сейчас логика развития толкает целые отрасли промышленности к радикальной модернизации, — утверждает Михаил Рогачев. — В инжиниринговых услугах нуждаются нефтехимия, переработка газа, включая производство сжиженного газа; все подотрасли, связанные с освоением морского шельфа; биотехнологии; переработка твердых бытовых отходов; рекультивация земель, загрязненных радиоактивными отходами и нефтепродуктами; инфраструктура промышленного назначения и так далее. У отечественных компаний есть отличные шансы вырасти на волне этого модернизационного спроса».

Всплеск обещает быть внушительным. Анализ инвестиционных программ крупных компаний и государственных программ модернизации и развития позволяет предположить, что капвложения в сферу добычи, первичной переработки и транспортировки нефти и газа (включая сжижение газа) до 2020 года составят 17,6 трлн рублей (в ценах 2011 года). В нефте- и газохимии в тот же период запланированы инвестиционные проекты в объеме 0,8 трлн рублей. В тепловую генерацию и распределительные сети ожидается поступление 8,6 трлн рублей.

Если к приходу этой волны «правильные» успеют объединиться и выработать общую стратегию, они смогут влиять на качество нового спроса. Одновременно расширится поле для их деятельности: за счет прихода на рынок новых заказчиков увеличится доступное независимым игрокам рыночное пространство — с нынешних 25–30 до 40–50%. Тогда «правильные» наконец почувствуют свою нужность здесь и сейчас, увидят перспективы для роста бизнеса, ощутят мощный драйв созидать, и «болоту» не останется ничего другого, кроме как отступить. Таков самый благоприятный из возможных сценариев развития событий.

Но не стоит забывать, что помимо «болота» есть еще как минимум две силы, которые не прочь перекроить этот растущий рынок по-своему. Первый, кто уже активно мешает «правильным» усиливать свои позиции, — российское государство. «Мы всерьез опасаемся, что вся экономика в России станет государственной. И рынок промышленного строительства будет обслуживаться либо государственными, либо контролируемыми государством компаниями. Такая тенденция четко прослеживается на протяжении последних 12 лет, — говорит Владимир Иванов из “Спектрума”. — Тогда для нашего бизнеса останется совсем маленькое поле, и мы сдохнем».

Вторую угрозу для наших «правильных» несет противостояние с крупным зарубежным инжиниринговым бизнесом, который вот уже два десятилетия учится работать на российском рынке. «Иностранцам будут интересны те российские компании, которые разовьют у себя компетенции, достаточные, чтобы выполнять EPC-подряды, и продемонстрируют способность управлять крупными проектами», — уверен Петр Лямцев из «Промстроя». Речь фактически идет о наших «правильных». Западные инжиниринговые фирмы будут их либо скупать, либо теснить в лобовой конкуренции на той небольшой «поляне», которая доступна независимым игрокам.

Насколько оперативно сумеют организоваться «правильные» и как быстро будут бежать обе «темные лошадки», предсказать трудно. В любом случае ждать развязки интриги осталось недолго: о том, кто осмелится отстраивать Россию, мы узнаем в течение ближайшего десятилетия.

Схема 1

Основные признаки инжиниринговой компании полного цикла

Схема 2

Этапы реализации индустриального проекта и их стоимость (%, от общего бюджета проекта)

График

В России нет компаний, сравнимых по масштабу бизнеса с зарубежными инжиниринговыми фирмами

В одни руки не отдают

Ольга Рубан

В России успешно может работать только та компания-подрядчик, которая в состоянии выполнить значительную часть работ — от 30 до 50% — собственными силами. Так считают в холдинге «Промстрой»

Михаил Полонский, основатель и президент холдинга «Промстрой»

Фото: Алексей Майшев

«Мы не беремся за утопические проекты и не демпингуем, потому что качественная услуга не может стоить дешево. Под безумными гвардейскими сроками мы тоже не подписываемся. Но если мы подписали контракт, мы обязательно построим то, что обещали» — таково рыночное кредо компании «Промстрой», крупного строительно-монтажного холдинга с оборотом более 400 млн долларов. За 18 лет компания построила несколько десятков газоперерабатывающих комплексов, электростанций, насосных и компрессорных станций, участков трубопроводов и других индустриальных объектов в сфере добычи, транспортировки и переработки нефти и газа, а также в нефтехимии, металлургии, большой и малой энергетике.

Ключевые специалисты «Промстоя», проработавшие в стройиндустрии по 30–40 лет, уверены, что в России можно было бы строить раза в полтора больше, чем сейчас, причем гораздо дешевле. Но всякий раз, когда встает вопрос о сооружении чего-то мало-мальски масштабного и технологически сложного, дает о себе знать отсутствие здоровой конкуренции, засилье демпинга, некомпетентность участников рынка и тотальное недоверие заказчиков к подрядчикам. Из этого в конечном итоге и складывается тот хронический недострой, который мы наблюдаем уже третье десятилетие подряд.

Можно ли оздоровить ситуацию на рынке? На что стоит сделать ставку профессиональным подрядчикам, чтобы, несмотря на неблагоприятную внешнюю среду, приобретать недостающие компетенции и вырастать в интеграторов полного цикла? Об этом наш разговор с Михаилом Полонским , президентом холдинга «Промстрой».

— Михаил Маркович, есть ли у нашей сферы промышленного строительства принципиальные отличия от развитых стран?

— Есть. Это климат, геология, большие расстояния, специфические обычаи делового оборота и так далее. А главная, на мой взгляд, особенность в том, что в России в отличие от стран Запада практически не существует цивилизованного рынка специальных строительных и монтажных компетенций. Поэтому подрядчик, как правило, испытывает острую нехватку квалифицированных монтажников, специалистов по контрольно-измерительным приборам и автоматике, электриков, сварщиков и так далее. Так обстоит дело даже в относительно благополучных европейской части страны и Западной Сибири. А если нужно вести строительство на Дальнем Востоке? Там не то что квалифицированных монтажников, там просто людей не всегда можно найти. К примеру, в 2009–2010 годах мы участвовали в строительстве трубопроводной системы — ответвления от ВСТО Сковородино — граница с КНР. Плотность населения в этом районе Амурской области — всего два с половиной человека на квадратный километр. В такого рода проектах наличие у подрядчика собственных строительных и монтажных мощностей является решающим фактором.

Вообще, в России успешно может работать только та компания-подрядчик, которая в состоянии выполнить значительную часть работ — от 30 до 50 процентов — собственными силами. Поэтому мы осознанно интегрировали в наш холдинг десять юридических лиц, которые занимаются всеми видами высокотехнологичных монтажных работ. По западным представлениям, это совершенно немыслимый, избыточный набор мощностей. Но мы-то хорошо знаем, что это наши самые ценные активы.

— За рубежом крупные инжиниринговые фирмы, как правило, берут на себя обязательства за весь проект целиком — от рабочих чертежей до запуска готового объекта в эксплуатацию. В России крайне редко приходится слышать, что строительство объекта ведется под ключ одним солидным подрядчиком. В чем причина?

— Вы имеете в виду EPC-подряд, когда компания-подрядчик принимает на себя все риски, связанные с проектированием, комплектацией и строительством объекта, при этом гарантируя заказчику твердую конечную стоимость проекта и сроки ввода объекта в эксплуатацию. Риски заказчика в таком случае минимальны.

Существует точка зрения, что в России нет ЕРС-подрядчиков. На мой взгляд, это не так. Конечно, двадцатилетний период циничного развала отрасли не прошел бесследно. Реализация более или менее серьезного EPC-проекта стоимостью от миллиарда долларов и выше, скорее всего, потребует создания консорциума с западными инжиниринговыми компаниями. Но основная проблема, на мой взгляд, в другом: в России очень мало заказчиков, дозревших до EPC-модели.

Самый распространенный сегодня в России подход такой. Заказчик заказывает проектную документацию организациям, занимающимся только проектированием. Потом сам комплектует объект и оборудованием, и строительными материалами, иногда вплоть до гвоздей, а потом зовет строительную компанию, чтобы она ему из всего этого построила. Нас, к примеру, в 90 процентах случаев нанимают только на этап строительства. Мы приходим и часто видим, что в проект заложены дикие, неадекватные, крайне нетехнологичные, избыточные решения. А ведь стоимость строительства и всего проекта в целом в значительной степени определяется качеством проектной документации.

— Вы упомянули о стоимости строительства. Известно, что большинство заказчиков выбирают наиболее дешевых подрядчиков, их не останавливает даже то, что последние откровенно демпингуют. Чем это в итоге оборачивается для заказчика, точнее, для того объекта, который он хотел построить?

— Продолжительность строительства удваивается или утраивается. А стоимость может возрасти в полтора-два раза.

Рано или поздно заказчик осознает, что победитель конкурса изначально не понимал ни реальной стоимости качественно выполненных работ, ни рисков, ни требований. Но к этому времени подрядчик уже успел что-то как-то налепить. Нужно принимать незавершенку и передавать объект новому подрядчику. А это всегда большая головная боль — необходимо проводить инспекции, исследования и испытания всего, что сделано. Кроме того, приходится пересматривать все, начиная с проектных решений, и заниматься полевым проектированием — вносить в проект то и так, как оно уже налеплено. Достраивать подобный объект всегда дороже, чем строить с нуля.

Выбор дешевого подрядчика — очень расточительное решение. Деньги уходят в песок. Расходуются колоссальные средства, а физические объемы построенного по удельным показателям — вводимые мощности на рубль стоимости — минимальны; достаточно посмотреть, сколько вводится в строй трубопроводов, газопроводов, емкостей резервуарных парков, энергетических линий и так далее. Но для тех, кто принимает решения, эффективность строительства, к сожалению, не приоритет. Поэтому сменить генподрядчика пару-тройку раз за проект — очень распространенная сегодня практика.

Причина — отсутствие запроса на эффективность инвестиций со стороны бенефициаров компаний-заказчиков, а также то, что менеджеры не несут персональной ответственности за сроки и стоимость проектов. В этом, на мой взгляд, главная проблема подрядного рынка.

— Можно ли выявлять и отсекать несостоятельных и некомпетентных подрядчиков еще на этапе конкурса и тем самым сделать рынок более цивилизованным?

— Конечно можно. Подтверждением компетентности подрядчика является банковская гарантия исполнения обязательств. Это лучшая предквалификация, которую вообще можно придумать. Мы, например, работаем под гарантией Сбербанка. Договор очень жесткий. Любое наше отставание по срокам, нарушение закона об охране труда, техники безопасности и тому подобное — и заказчик, в пользу которого выпущена банковская гарантия, накладывает на нас санкции и получает по ним денежное возмещение в Сбербанке. А Сбербанк потом уже сам разбирается с нами, чтобы мы ему эти деньги вернули. Это дисциплинирует.

Есть еще такое понятие, как цена антидемпингового отсечения. Она отражает минимальную реалистичную себестоимость объекта. Посчитать ее несложно. Из опыта уже выполненных проектов мы знаем, каких ресурсов потребует выполнение того или иного вида работ. Исходя из этих единичных расценок мы можем достаточно точно посчитать ресурсоемкость объекта целиком — его трудоемкость, материалоемкость и механоемкость. К примеру, аренда обычного крана стоит тысячу рублей в час, а кран грузоподъемностью тысячу тонн может стоить 150, 200 и более тысяч рублей в час. Суммировав все позиции, мы получаем себестоимость объекта в реальных ценах.

Но организаторы большинства конкурсов, к сожалению, пренебрегают банковской экспертизой претендентов и не учитывают цену антидемпингового отсечения. В итоге мы наблюдаем засилье безответственных, во многом случайных людей, готовых подписаться на любой объем работ за любые, сколь угодно маленькие деньги, лишь бы получить контракт. Они создают иллюзию избыточности подрядных мощностей, которой на самом деле нет.

Газофракционирующая установка комплекса «Тобольск-Нефтехим» компании «Сибур», в строительстве которой участвует «Промстрой»

Фото: Алексей Майшев

— Мы подошли к еще одной проблеме рынка — дефициту доверия между заказчиками и подрядчиками. По мнению заказчиков, все подрядчики раздувают сметную стоимость проекта, чтобы побольше положить себе в карман. Почему заказчики пребывают в уверенности, что их обманывают?

— Потому что они не понимают реальных цен — что сколько стоит на самом деле. Возьмем, к примеру, отпускную стоимость человеко-часа — ключевой параметр для расчета стоимости выполнения работ на технологически сложных промышленных объектах. Сюда входят зарплата, командировки, суточные, накладные расходы и так далее — все, кроме стоимости механизмов и материалов. Для европейской части России реальная стоимость человеко-часа при 10-процентной рентабельности сегодня составляет от 800 до 1500 рублей в зависимости от требований заказчика. Меньше просто не может быть.

Но если российскому заказчику сказать, что отпускная стоимость человеко-часа 800 рублей, он будет обескуражен. У него в голове совсем другие цифры, потому что он, как правило, ориентируется на индексы оплаты труда, которые дает Минрегион. Согласно им стоимость человеко-часа, к примеру, в Воронежской области в 2012 году составляла 117 рублей. Но эта величина учитывала только зарплату, и то сильно заниженную. На такую согласятся только неквалифицированные рабочие, с которыми можно построить разве что коровник. А для строительства технологически сложных промышленных объектов требуются очень дорогие специалисты. Когда мы их нанимаем, мы в минрегионовский индекс не помещаемся, нам приходится платить им в два-четыре раза больше.

— Есть ли основания ожидать, что демпинга на рынке промышленного строительства станет меньше, что предложение услуг будет меняться в сторону более квалифицированного?

— Я полагаю, что в ближайшие пять-десять лет доля «продавцов административного ресурса» будет постепенно сокращаться. Произойдет укрупнение подрядных активов — сравнительно небольшие компании консолидируются вокруг крупных профессиональных подрядчиков. В каждой отрасли останется по пять-шесть крупных, ни с кем не аффилированных игроков. Они будут делить между собой не менее половины рынка промышленного строительства в своих отраслях, тогда как сейчас в сфере добычи, транспортировки и переработки нефти и газа для рыночных игроков доступно лишь 25–30 процентов рынка, остальные 70–75 процентов занимают так называемые кэптивные подрядчики (см. «Вся надежда на интеграторов» ).

Эти укрупненные игроки, скорее всего, будут отвечать тем требованиям, которые предъявляются к EPC-подрядчикам — и в части опыта, и в части квалификации и численности персонала, и в части оснащенности.

— Но ведь у самого « Промстроя» уже есть опыт реализации проектов под ключ в качестве ЕРС- подрядчика?

— Да, об одном из них я уже упоминал. Это ответвление от ВСТО к границе с КНР, которое мы создавали для «Транснефти». В рамках того проекта мы расширяли нефтеперекачивающую станцию в Сковородине, строили приемо-сдаточный пункт нефти на границе с Китаем, нефтепровод длиной 60 километров, линии электропередачи и связи, а также узел учета нефти. В части узла учета нефти мы выступали ЕРС-подрядчиком, то есть отвечали за проектирование, комплектацию, строительство и запуск объекта в эксплуатацию.

«Промстрой» также выступал ЕРС-подрядчиком при строительстве в Самарской области комплекса по очистке добытой нефти от попутного газа, механических примесей и воды. Для этого объекта мы заказывали, в частности, мощные электродегидраторы, в которых нефтяная эмульсия разделяется на нефть и воду. Для сброса этой воды нужно было создавать отдельную инфраструктуру — строить напорный водопровод и бурить две скважины глубиной три километра. Мы отвечали за строительство всех объектов этого комплекса, подключали его к системе магистральных трубопроводов «Транснефти», организовывали пусконаладку оборудования и сдавали готовый комплекс заказчику — нефтедобывающей компании «Самара-Нафта».

Вы спросите, почему таких проектов всего два? В «Промстрое» собрана одна из самых профессиональных команд, сочетающая советский опыт и современные технологии управления проектами; мы готовы строить под ключ новые объекты в сфере добычи, переработки и транспортировки нефти и газа. Но такого продукта, как ЕРС-подряд, на российском рынке сегодня практически нет.

— В каких значимых индустриальных стройках « Промстрой» участвует сейчас?

— Мы только что завершили строительство в Оренбургской области установки по комплексной подготовке газа для ТНК-ВР. По сути это самый настоящий газоперерабатывающий завод, в котором из попутного нефтяного газа получаются четыре товарных продукта. Разработчиком технологии и поставщиком основного технологического оборудования для этого завода выступала канадская фирма Thermo Design Engineering. Комплекс рассчитан на переработку 450 миллионов кубометров газа в год.

Сейчас мы участвуем в строительстве в Тобольске новой газофракционирующей установки для компании «Сибур». Мы уже смонтировали шесть колонн для выделения этан-пропановой и изобутан-бутановой фракций высотой от 39 до 90 метров. Эта операция потребовала применения двух кранов фирмы Liebherr грузоподъемностью 750 и 1350 тонн. Последних, насколько мне известно, в России эксплуатируется всего три штуки. Суммарный вес такого крана вместе с грузом — порядка четырех тысяч тонн. Чтобы обеспечить их работу, нам потребовалось укладывать на стройплощадке аэродромные плиты в два слоя — всего 1500 штук. Эта газофракционирующая установка станет частью производственного комплекса «Тобольск-Нефтехим», она позволит «Сибуру» почти вдвое увеличить объемы переработки широкой фракции легких углеводородов — с нынешних 3,8 до 6,6 миллиона тонн в год.

В этом году мы приступаем к строительству еще нескольких объектов. Среди них установка изомеризации пентан-гексановой фракции на Астраханском газоперерабатывающем заводе. Это очень сложный, компактный и технологически насыщенный проект. Проектировщиком технологического ядра и поставщиком оборудования выступает немецкая компания Lurgi.

— На производственной площадке « Сибура» в Тобольске вы работали вместе с крупными зарубежными инжиниринговыми фирмами — немецкой Linde и итальянской Tecnimont. Как вы с ними взаимодействовали?

— В таких гиперпроектах, как строительство «Тобольск-Полимера», мы, к сожалению, не можем составить конкуренцию западным грандам. У нас не хватает опыта работы на аналогичных объектах, у нашего инжинирингового подразделения нет достаточного количества квалифицированного персонала.

В подобных проектах наша роль пока довольно скромная: мы выступаем субподрядчиками по специальным монтажным работам под западными комплексными подрядчиками. В частности, на «Тобольск-Полимере» под Linde работали более 700 человек из компании «Уралмонтажавтоматика», которая входит в наш холдинг, — специалистов по монтажу контрольно-измерительных приборов, автоматики и электрооборудования.

Однако мы не испытываем особого пиетета перед западными фирмами. Мы видим массу ошибок, которые они совершают по ходу проекта. Мы видим, скольких денег и усилий стоит устранение этих ошибок заказчику и другим участникам проекта с российской стороны.

— Почему, на ваш взгляд, активность зарубежных инжиниринговых грандов на российском рынке гораздо ниже, чем можно было бы ожидать, учитывая, что у нас все- таки еще очень мало по- настоящему профессиональных подрядчиков?

— Во-первых, они слишком дорогие. Во-вторых, эти фирмы пытаются заходить на наш рынок как чистые интеграторы, не беря на себя подрядных рисков. Но такая схема в России не работает.

Мы тоже рады бы оставить человек по пятьдесят проектировщиков и опытных строителей на каждом объекте и сосредоточиться на управлении проектами. А все остальные строительные и монтажные мощности — а это свыше четырех тысяч человек — вывести в независимые структуры и привлекать их под проекты на условиях субподряда. Рентабельность подобного бизнеса была бы процентов сорок. Но в России такому чистому интегратору трудно будет получить заказ. Его просто не примут всерьез. Если хочешь работать, нужно содержать собственные мощности, а это стоит больших денег.

Если у глобальных игроков есть аппетит к российским рискам, если они хотят выступать здесь ЕРС-подрядчиками, им нужно покупать в России активы, обладающие собственными мощностями.

— Сейчас уже очевидно, что обновить индустриальный капитал страны без привлечения зарубежных инжиниринговых фирм невозможно. Можем ли мы использовать их технологические компетенции, не позволяя им при этом вытеснить с рынка отечественных подрядчиков?

— С нашей точки зрения, возможно создание консорциумов крупных российских подрядчиков с западными инжиниринговыми компаниями для совместной реализации ЕРС-проектов. В таком консорциуме западный партнер мог бы отвечать за проектирование технологического ядра, за организацию поставок импортного оборудования и его шеф-монтаж. А партнер с российской стороны — за инженерные изыскания, адаптацию проектной документации к требованиям отечественного законодательства, прохождение государственной экспертизы, рабочее проектирование общезаводского хозяйства, поставки отечественного оборудования, выполнение строительно-монтажных и пусконаладочных работ. Управлять проектами могла бы совместная команда, состоящая из специалистов от российского и западного участников консорциума, а также представителей заказчика.

— « Промстрой» планирует создавать подобный консорциум?

— Мы не исключаем для себя такую возможность, но наша стратегия предусматривает и несколько иную форму сотрудничества с западными инжиниринговыми компаниями. Мы намерены создать с такими компаниями — лидерами в своих отраслях несколько совместных предприятий. Они будут специализироваться на проектировании технологического ядра для объектов добычи и транспортировки нефти и газа, а также нефтепереработки — закладывать в новые предприятия современные промышленные технологии. Тем самым мы откроем зарубежным коллегам доступ на российский рынок, а они нам — доступ к современным технологиям и поставщикам оборудования. При этом управлять проектами по созданию новых объектов будет «Промстрой».

Поднимут даже хайтек

Ольга Рубан

Дефицит квалифицированных специалистов, от рабочих до инженеров, — серьезное ограничение для развития отрасли промышленного строительства. Ведущим игрокам рынка приходится самим заниматься воспроизводством кадров

Фото: Алексей Майшев

Участники рынка промышленного строительства всегда завидовали владельцам производственных бизнесов. Там, чтобы нарастить мощности предприятий, достаточно купить за рубежом современное высокопроизводительное оборудование (в идеале — полностью автоматизированное). После этого они могут выгнать ленивых и нерадивых работников и заодно еще и существенно повысить эффективность бизнеса.

Компания, занимающаяся проектированием и строительством индустриальных объектов, такого себе позволить не может. Ее основные производственные мощности — это люди, которых не заменишь ни роботизированными линиями, ни самыми совершенными компьютерами.

Поскольку эти «мощности», в отличие от обрабатывающих центров, купить негде, предпринимателям приходится самим выращивать специалистов с нужными компетенциями. Эта сторона их деятельности, как выяснилось, имеет судьбоносное значение для развития в России высокотехнологичного сектора экономики.

Дорогой наш человек

Размер бизнеса инжиниринговой компании, уровень ее профессионализма и то, сколько проектов она может реализовывать параллельно, зависят в первую очередь от количества и качества человеческого капитала.

Специалисты для этой отрасли нужны особые — креативные, высококвалифицированные, обладающие талантом организаторов и навыками управленцев. Потому что процесс проектирования и сооружения индустриального объекта, с одной стороны, открывает большое поле для творчества, а с другой — требует высокой инженерной грамотности, так как речь зачастую идет об ответственных или даже особо опасных техпроцессах. Кроме того, такие проекты всегда масштабные, они предполагают участие тысяч людей с разными функциями, усилия которых необходимо неусыпно координировать на протяжении нескольких лет.

В развитых странах кадровый вопрос в этой интеллектоемкой сфере экономики можно считать решенным. Западные инжиниринговые фирмы-интеграторы держат в штате многочисленный, но все же только костяк специалистов — наиболее ценных инженеров-проектировщиков, сметчиков, закупщиков, управленцев и проч. Это постоянные сотрудники, которых работодатели всячески холят и лелеют и заботятся о том, чтобы у них не пропадала мотивация к творческой работе. Когда такая фирма получает крупный заказ, она имеет возможность нанять людей на стороне — кого и сколько ей не хватает для реализации конкретного проекта. «На рынке труда западных стран распространен такой механизм, как аренда временного персонала, — рассказывает Сергей Мишин , независимый аналитик рынка, в прошлом директор департамента капстроительства “Сибура”. — Если инжиниринговая фирма заключила большой контракт и собрать команду только из числа постоянных работников невозможно, она обращается к специальным сервисным кадровым компаниям, которые сдают в аренду свободный персонал».

Участники российского рынка о таком «резервуаре» могут только мечтать. В России рынка труда в этой сфере нет — излишков кадров для промышленного проектирования и строительства просто не существует. В отрасли жесточайший кадровый голод: практически все работающие в этой сфере компании недоукомплектованы квалифицированными специалистами, и все они непрерывно охотятся за носителями тех или иных компетенций, нередко переманивая их друг у друга. В отличие от своих западных коллег участники российского рынка, независимо от текущей загрузки и наличия заказов, вынуждены держать в штате не только костяк, но и всех мало-мальски толковых и ответственных инженеров и рабочих, способных делать свою работу быстро и качественно. Отпустить таких «на волю» до следующего проекта немыслимо.

Критический ресурс

«Это ужасная проблема» — так сами участники рынка отзываются об острой нехватке проектировщиков, квалифицированных монтажников, выполняющих особо ответственные работы, в том числе с высокотехнологичным оборудованием, и инженеров-управленцев.

От уровня профессионализма инженера-проектировщика, от того, владеет ли он современными системами проектирования, азами промышленного дизайна и английским языком, в конечном итоге зависит то, насколько совершенным и технологически продвинутым окажется новое предприятие, будут ли в него заложены технологические изюминки, которые в итоге станут его конкурентными преимуществами. «В России не хватает инженеров, способных собирать разбросанные по всему миру ноу-хау, чтобы на их основе можно было строить лучшие в мире заводы, с нестандартными техпроцессами», — утверждают отраслевые эксперты.

Когда приходит время воплощать трехмерную компьютерную модель нового предприятия «в железе», обнаруживается дефицит опытных монтажников, сварщиков и так далее. А без них не построить ни один мало-мальски серьезный индустриальный объект. «Сложные промышленные объекты строят не гастарбайтеры с лопатами, а высококвалифицированные рабочие и инженеры — специалисты по монтажу технологических трубопроводов, металлоконструкций, контрольно-измерительных приборов, оборудования систем энергоснабжения. Именно эти компетенции наиболее дефицитны в активной фазе реализации проектов», — свидетельствует Михаил Полонский , президент холдинга «Промстрой».

Фото: Алексей Майшев

Руководят индустриальными проектами инженеры-управленцы. На эту категорию кадров на рынке идет настоящая охота. Особенно ценятся опытные управленцы-технари, за плечами которых не один десяток успешно реализованных крупных проектов. Хэдхантеры знают этих людей поименно, неотступно «пасут» их и регулярно прощупывают, не появилось ли у человека желание сменить место работы.

Подобных специалистов не хватает всем без исключения игрокам отрасли, но особенно критичен их дефицит для наиболее профессиональных и амбициозных компаний-подрядчиков. Без инженеров-управленцев им не достичь своей стратегической цели — не вырасти в интеграторов полного цикла, способных реализовывать масштабные индустриальные проекты «под ключ». «В России есть либо инженеры, либо управленцы, и это достаточно четкое разделение. А нам, чтобы предлагать клиенту полный пакет услуг и самостоятельно управлять всеми стадиями реализации проекта, недостает сочетания этих компетенций. Одна из проблем, которая в связи с этим возникает, — коммуникационная, — Владимир Иванов , учредитель и управляющий партнер компании “Спектрум”, рассказывает, с чем приходится сталкиваться интегратору. — Когда ты отвечаешь за объект целиком, за качество, сроки и так далее, твоя команда должна уметь в том числе координировать работу нанятых тобой субподрядчиков в местах пересечения их зон ответственности. Если твоя команда не сможет с ними со всеми договориться, возникнет ситуация, как у Райкина: “К пуговицам претензии есть? Нет? Тогда до свиданья!” Вот таких компетенций, инженерных и управленческих одновременно, чтобы эффективно разруливать пересечения и стыки, в России сейчас очень не хватает».

В «Промстрое» тоже признают, что самое узкое место их бизнеса — опытные инженеры-управленцы, способные самостоятельно вести крупные проекты и отвечать за результат. Доверить человеку технологически сложный проект можно только после 7–10 лет напряженной практики на различных стройках, и таких специалистов у компании не много. Каждый из них без ущерба для качества может управлять двумя, максимум тремя проектными командами одновременно. Для человека это предел возможностей. А для компании — едва ли не основной ограничитель роста.

«В нашей компании ключевые позиции занимают люди, которым уже по 50–60 лет. Они проработали в строительной отрасли по 30–40 лет. Это поколение, которое участвовало в больших советских стройках. Например, наш вице-президент Владимир Фролов еще в 1980-х годах считался одним из опытнейших в стране инженеров-турбинистов, — рассказывает Михаил Полонский из “Промстроя”. — Среди более молодых сотрудников специалистов с таким опытом, к сожалению, нет».

Инженеры-управленцы из стройиндустрии разительно отличаются от лощеных обитателей комфортабельных столичных офисов. Это совсем другая порода руководителей. Бо́льшую часть рабочего и личного времени они проводят в необустроенных стройгородках, нередко — в глухих уголках российских регионов. «Эта работа связана с большими лишениями: бесконечные стройплощадки, 12–14-часовой рабочий день, отсутствие выходных и праздников и так далее», — рассказывает Владимир Иванов из «Спектрума».

Кто их научит

Восполнять дефицит кадров компаниям неоткуда: официальная система образования не готовит специалистов с необходимыми рынку промышленного строительства компетенциями. Частному бизнесу приходится самому заниматься решением этой проблемы. Сам факт предпринимательской инициативы такого рода свидетельствует о зрелости и ответственности ведущих игроков отрасли.

По словам участников рынка, большинство строительных вузов страны учат студентов по учебникам 1980-х годов. К примеру, из темы «Управление строительством» учащиеся узнают, что заказчиками строек являются министерства и главки. Об открытом рынке, тендерах, конкурсах и связанных с ними сложностях студентам не рассказывают ничего. «Основная проблема наших вузов в том, что никто из бизнеса, обладающий хоть каким-то реальным современным опытом, к ним, насколько я понимаю, не приходит и не рассказывает, как это все происходит на самом деле, — отмечает Владимир Иванов из “Спектрума”. — Им не рассказывают, что, если ты строительная компания, тебе надо уметь самому искать заказчиков. Соответственно, надо уметь играть тендеры, уметь считать цены, уметь находить банковские гарантии и заключать равновесные договоры, не беря на себя слишком много рисков. И потом, надо уметь решать еще кучу организационных проблем: как купить кирпич, как нанять инженера, как заставить его работать. Ни одна из этих тем не затрагивается сегодняшним образовательным процессом».

Чтобы хотя бы частично нивелировать «ужасную проблему» с кадрами, «Промстрой» в 2012 году развернул корпоративную базу подготовки специалистов на территории Белоруссии. «Мы сотрудничаем с Полоцким госуниверситетом, который специально под нас разработал двухнедельную программу повышения квалификации для инженерно-технологического персонала и бригадиров монтажников. Ее проходят около 300 человек в год. Помимо основной специальности их обучают управлению проектами, а также юридическим аспектам строительного бизнеса. Таким образом, они получают минимальные знания, которые позволят им работать в нашей компании, — рассказывает Михаил Полонский. — Кроме того, в Белоруссии сохранилась система ПТУ, которая готовит рабочих для специальных монтажных работ. С ними у нас тоже достигнуты договоренности — о подготовке сварщиков, монтажников, электриков, специалистов по контрольно-измерительным приборам и автоматике, рабочих общестроительных специальностей».

«Промстрой» развивал бы свои образовательные проекты более активно, если бы не системная проблема рынка промышленного строительства — слишком короткий горизонт планирования проектов у потенциальных заказчиков. «Заказчики оперируют годовыми бюджетами. До ноября, пока им не утвердят программы, бюджеты и лимиты, они сами не знают, сколько и чего они будут строить в следующем году. Поэтому мы, подрядчики, не видим свою загрузку на перспективу — не знаем, какая техника понадобится, каких специалистов и к какому сроку нужно подготовить, — сетует Михаил Полонский. — Нужны более длинные горизонты планирования новых индустриальных строек — минимум на три-пять лет вперед».

Группа ИСТ, занимающаяся промышленным девелопментом, в отличие от «Промстроя» намерена готовить кадры для рынка в целом. Группа запустила уникальный для России образовательный проект — Московскую школу инжиниринга. Школа будет готовить молодых инженеров, уже нанятых компаниями, — обучать их подходам и бизнес-процессам, которые используются в сфере промышленного проектирования и строительства. «Сегодня в России, за исключением электроэнергетики и добычи и транспортировки углеводородов, практически нет специалистов, которые владеют международной терминологией и могут говорить на одном языке со своими коллегами — представителями зарубежных инжиниринговых компаний. Например, что такое техническое задание на проектирование? Что такое контроль реализации проекта? Как осуществляется контроль издержек? — говорит Николай Добринов , вице-президент группы ИСТ. — Обучив этому молодых специалистов, мы фактически сделаем из них инженеров-управленцев в области создания новых индустриальных объектов».

Особая порода

Наряду с чисто образовательными проектами функционирует кузница кадров иного рода, и именно ее следует считать самой эффективной. Речь идет о крупных, по-настоящему сложных проектах. «После каждого успешно завершенного проекта у нас рождается новая проектная команда, — рассказывает Михаил Полонский из “Промстроя”. — Ребята, поработавшие в проекте вторыми и третьими номерами, — они как молодые волчата: уже что-то понюхали, и их уже можно пробовать на руководящие позиции».

В группе ИСТ тоже подтверждают, что сотрудники компании нарабатывают компетенции «в процессе» — по ходу развития проектов. «Вполне реально использовать людей, участвовавших в проектировании и строительстве машиностроительного завода, в проектах другой специализации, — рассказывает Николай Добринов. — К примеру, команда сотрудников нашей компании, управлявшая строительством Тихвинского вагоностроительного завода, сейчас переведена на реализацию проекта, связанного с производством удобрений». По такому же принципу вырастают специалисты в других крупных компаниях, которые много строят.

В среднесрочной перспективе, когда благодаря усилиям ведущих игроков отрасли на рынке образуется хотя бы минимальный «профицит» инженеров-управленцев, этих специалистов с опытом реальных строек станут концентрировать у себя те хозяйствующие субъекты, которых сама логика развития их бизнесов будет мотивировать на создание новых технологически продвинутых индустриальных активов. Такая тенденция уже начинает прослеживаться. «Во многих крупных компаниях сейчас работают ребята, которые выросли у нас в “Промстрое”. Очень скоро они будут на первых руководящих позициях, потому что они понимают сам процесс создания промышленных объектов», — уверен Михаил Полонский.

Это новое поколение заказчиков будет генерировать гораздо более квалифицированный спрос, чем тот, что мы имеем сегодня (см. «Вся надежда на интеграторов» ), а значит, и сам рынок станет более зрелым и цивилизованным. Тогда для России, возможно, откроется еще один кадровый резерв инженеров — зарубежная научно-технологическая диаспора. Не секрет, что русскоговорящих инженеров сегодня можно встретить во многих западных инжиниринговых фирмах. «Выросшие на наших проектах люди — это питательная среда, из которой в будущем может появиться целый ряд новых российских инжиниринговых компаний. При этом вопрос возвращения российских инженеров из иностранных компаний на родину будет решаться сам собой», — уверен Николай Добринов из группы ИСТ.

Если не произойдет сбоя и все перечисленные кузницы кадров будут исправно нарабатывать высококвалифицированных инженеров с творческой жилкой и навыками управленцев, рано или поздно численность этой элитарной породы технократов станет заметной в масштабах страны. Это будет означать, что в российской экономике сформировалась, по сути, новая интеллектуальная среда, в которой главную роль играет уже не просто инженер, специализирующийся в узкой области техники, а инженер-управленец, способный реализовывать крупные инновационные проекты в разных отраслях промышленности. По мнению Михаила Рогачева , директора Российского фонда технологического развития, только такая порода технократов может создавать и развивать высокотехнологичную экономику, основанную на отечественных инновациях.

Построили всех

Ольга Рубан

Компания «Сибур» управляет 13 тысячами российских и иностранных рабочих и инженеров, которые заняты на проектировании и строительстве ее новых производств

Михаил Карисалов, исполнительный директор «Сибура»

Фото: Алексей Майшев

«Сибур» — один из самых активных заказчиков на рынке промышленного строительства. Компания один за другим строит достаточно крупные, технологически сложные производства, в том числе на условиях greenfield. В прошлом году был введен в строй Вынгапуровский газоперерабатывающий завод в районе г. Ноябрьск в Западной Сибири и вторая очередь производства вспенивающегося полистирола в Перми. В этом году состоится запуск комплекса «Тобольск-Полимер» мощностью 500 тыс. тонн полипропилена в год, а в будущем году — завода «РусВинил», который будет выпускать 330 тыс. тонн поливинилхлорида в год. В ближайшие годы «Сибур» планирует приступить к реализации новых крупных проектов, инвестиции в которые составят несколько миллиардов долларов.

Отличительная черта «Сибура» в том, что он сам управляет всеми своими проектами и, по отзывам участников рынка, является наиболее компетентным российским заказчиком. Компания накопила большой опыт работы как с отечественными, так и с зарубежными поставщиками услуг — инжиниринговыми и строительными фирмами, хорошо знает сильные и слабые стороны тех и других, а также подводные камни, на которые можно наткнуться, выбрав того или иного подрядчика. Обо всем этом наш разговор с исполнительным директором «Сибура» Михаилом Карисаловым .

— Что заставило вас осваивать не свойственные химической компании компетенции и учиться управлять процессом создания новых производств? Это была осознанная необходимость?

— Да, мы пришли к этому осознанно, так как набили много шишек, когда только приступали к модернизации доставшихся с советских времен мощностей. К нам приходила очередная компания-подрядчик и обещала что-то спроектировать или построить. Мы говорили: «Отлично, давайте!» Но часто получалось, что работа не была выполнена квалифицированно. В итоге мы не могли построить то, что нам было нужно, в срок. Компания теряла темп в развитии. Ведь пущенный на год позже завод — это не только недополученная прибыль, это еще и ослабленные позиции на рынке. Если мы упустили время — значит дали возможность другим нефтехимическим компаниям занять вакантное место на рынке.

Между тем стратегия нашей компании предусматривала строительство целой серии новых крупнотоннажных производств, в частности в области базовых полимеров. Поэтому в 2005–2006 годах было решено создавать внутри компании собственные компетенции по управлению инвестиционными проектами.

Купить эти компетенции было нельзя. Этому надо было учиться. И мы учились управлять каждым шагом — проектированием, поставками, строительством. Осваивали управление логистическими процессами, риск-менеджмент и так далее. На это ушел не один год.

— Теперь управление индустриальными стройками можно считать чем- то вроде ключевой компетенции « Сибура»?

— Безусловно, одной из ключевых. Для такой компании, как «Сибур», это оправданно. У нас строительство ведется одновременно на трех, пяти или даже десяти, как сейчас, площадках. Уже запущенные и еще строящиеся мощности не просто объединены одним брендом «Сибура», а действительно связаны в единое целое производственными потоками, корпоративной культурой, бизнес-планом.

Сейчас в проектных офисах на всех наших производственных площадках работает примерно полторы тысячи человек. Благодаря их усилиям наши проекты по созданию новых мощностей в газопереработке, в нефтехимии, в химическом производстве — в частности, утроение мощности Южно-Балыкского газоперерабатывающего комплекса, строительство нового Вынгапуровского газоперерабатывающего завода, производства пенополистирола в Перми, производства термоэластопластов в Воронеже — завершаются успешно и работают очень эффективно. Мы реально растем за счет ввода в строй новых производств и реконструкции старых.

— В таком случае что для вас стоит за обыденными словами « построить новый завод», если речь идет о большом, современном, технологически сложном производстве?

— Многих вводит в заблуждение слово «построить». Оно подразумевает, что кто-то сразу забивает сваи, кто-то монтирует металлоконструкции, а еще кто-то заливает стяжку. На самом деле строительству предшествует сложный многоэтапный процесс. Нужно спроектировать завод. Нужно выстроить сложнейшую систему логистики, обеспечивающую поставки большого количества оборудования, в том числе из-за рубежа, с участием тысяч единиц транспорта. Без всего этого никакого строительства не будет.

— Давайте начнем с этапа проектирования, на котором закладывается в том числе технологическая « начинка» будущего предприятия. С чем вам как заказчику приходится сталкиваться на этой стадии?

— В девяностые годы развитие по целому ряду направлений в нашей стране практически прекратилось. Это привело к тому, что проектные институты и занятые в них инженерные кадры оказались невостребованными. Многие специалисты просто ушли, стали заниматься торговлей, чем-то еще. В то время как во всем мире технологии проектирования продолжали развиваться, большинство наших институтов не только не развивало, но, наоборот, теряло компетенции. Примеры тому — более позднее внедрение 3D-проектирования, неиспользование в наших институтах проектного подхода к организации работ.

Поэтому, когда у нас возникает необходимость в услугах российских проектировщиков, мы вынуждены предварительно проводить серьезную экспертизу их компетенций. Для этого мы формируем из своих сотрудников специальную команду и проводим индивидуальные собеседования с ключевыми людьми, которые будут заняты на наших проектах. В такую команду мы включаем инженеров, строителей, специалистов по проектированию и обязательно специалистов по персоналу. Потому что психологическое состояние работника для нас тоже очень важно. Если профессиональный прораб с профессиональным проектировщиком не сошлись характерами — о результативности можно забыть.

— В структуру « Сибура» входит НИПИгаз, типичная советская проектно- инженерная организация. Там наверняка те же проблемы, что и у остальных проектных институтов. Вы нашли способ, как их решать?

— Еще несколько лет назад у НИПИгаза действительно были те же проблемы, но сегодня они решены. Мы проводим целенаправленную работу по внедрению в институте передовых методов проектирования и привлечению молодых специалистов. В институте всегда имеются 50–100 свободных рабочих мест — так называемые временные вакансии, которые мы специально создаем для того, чтобы тестировать привлекаемых на работу выпускников вузов. Сегодня средний возраст сотрудников НИПИгаза уже ниже сорока лет.

— Проектирование сложных в технологическом плане производств, таких как « Тобольск- Полимер», « Сибур» заказывает зарубежным инжиниринговым фирмам. Как вы их выбираете?

— По компетенциям. Мы работаем с теми инжиниринговыми компаниями, которые являются признанными экспертами в нужных нам направлениях. Мы зовем к себе не тех, кто дешевле, а тех, кто может выполнить проект эффективно и в срок. Для нас очень важен опыт инжиниринговых компаний в создании производственных мощностей в тех странах, где нефтехимия развивается очень активно, в частности в Саудовской Аравии и в целом в странах Персидского залива.

К примеру, при проектировании комплекса «Тобольск-Полимер» были задействованы итальянская компания Tecnimont и немецкая Linde. Обе имеют большой опыт в проектировании установок дегидрирования пропана и производства полипропилена, которые были выбраны «Сибуром» для проекта в Тобольске.

— Что еще помимо современных промышленных технологий важно заложить на этапе проектирования?

— В нашей стране, как известно, стандарты промышленного строительства закладывались еще в 1960–1970-е годы, и они существенно отличаются от тех, что используются в мире сегодня. В первую очередь это касается норм по технологическим разрывам, требований к проектированию отдельных узлов — операторной, факельного хозяйства, системы хранения готовых продуктов и так далее. Из-за избыточных требований кардинально меняется геометрия установок. Это ведет не только к перерасходу материалов на стадии строительства, но и к избыточному энергопотреблению на стадии эксплуатации. А для газопереработки и нефтехимии энергопотребление — одна из основных статей расходов. Из-за этого конкурентоспособность нового завода в России может оказаться ниже, чем у аналогичного завода на Западе, даже если технологии и основное оборудование практически идентичны.

Чтобы вновь строящиеся заводы были конкурентоспособными, нужно обеспечить саму возможность создания эффективных мощностей — более компактных, с использованием меньшего количества металла и бетона. При проектировании комплекса «Тобольск-Полимер» нам удалось приблизиться к нормам, которые действуют при строительстве подобных объектов в развитых странах. И это, я считаю, очень важно. Пока самый действенный инструмент для корректировки устаревших норм — специальные технические условия (СТУ), которые представляют собой ряд исключений из действующих стандартов. Они разрабатываются индивидуально для каждого объекта и согласовываются с Министерством регионального развития. СТУ мы разрабатывали, в частности, для строительства продуктопроводов от Пуровского завода по переработке конденсата до Тобольска и от Губкинского газоперерабатывающего завода до Муравленковского.

— Следующий этап — управление закупками оборудования и материалов. Как здесь проявляют себя корпоративные управленческие компетенции? Как это сказывается на сроках поставок?

— Приведу простой пример. Когда тебе срочно нужно доставить на стройплощадку то или иное оборудование, ты должен понимать, что европейский водитель может ехать за рулем только восемь часов, у них такой закон. Если ты об этом знаешь и заранее позаботился, чтобы у него в кабине сидел сменщик, чтобы, когда один спит, второй ехал, ты можешь выиграть минимум три дня на доставке необходимого тебе оборудования, например, из Антверпена в Тобольск.

В 2010 году нам нужно было доставить в Тобольск из Южной Кореи колонну для разделения пропан-пропиленовой фракции длиной 96 метров, диаметром 10,5 метра и весом 1086 тонн. Единственный путь доставки — по морю, через пролив Карские ворота, где период навигации длится всего два месяца в году. Вопрос стоял так: успеваешь пройти Карские ворота в 2010 году — «Тобольск-Полимер» пускается в 2013-м; не успеваешь — только в 2014-м. Мы успели. Но я не представляю, как можно было бы все это организовать, не имея собственных компетенций по управлению закупками.

Во многом именно благодаря контролю за всей цепочкой поставок при реализации проекта «Тобольск-Полимер» мы по срокам уложились в мировые стандарты для подобных производств. Нам удалось построить один из крупнейших в мире комплексов по производству полипропилена за 36 месяцев. И не где-нибудь, а в Сибири!

— Кстати об оборудовании. На тех ваших объектах, где заложены зарубежные технологии и работают зарубежные инжиниринговые фирмы, у вас все оборудование импортное?

— Не все. Но только потому, что и в этом вопросе мы тоже не выпускали управление из своих рук. Зарубежные подрядчики, как правило, закладывают зарубежное оборудование и материалы.

Для «Тобольск-Полимера» нам, в частности, предлагали использовать немецкие металлоконструкции и итальянские трапики переходов между эстакадами на установке дегидрирования пропана. А для завода «РусВинил», строительство которого мы ведем в Нижегородской области, нам предлагали устанавливать французские столбы освещения. Конечно, мы не везем трапиков из Италии, металлоконструкций из Германии и столбов освещения из Франции. Стараемся все что возможно заказывать российским производителям. Это выгоднее с точки зрения скорости доставки и цены. И в конце концов, «Сибур» — это российская компания.

К примеру, на «Тобольск-Полимере» локализовать удалось порядка 15 процентов технологического оборудования и материалов, без учета строительных материалов.

Сейчас мы рассматриваем возможность продолжения инвестиций в тобольскую площадку и строительства здесь нового комплекса по производству двух миллионов тонн полимерной продукции в год. В случае положительного решения в проектной документации будут заложены российские стандарты по металлоконструкциям, вспомогательным трубопроводам, силовым кабелям.

— Давайте перейдем к собственно строительству. Кто- нибудь из крупных российских компаний- подрядчиков работает на объектах « Сибура» на условиях ЕРС- контракта?

— Комплексных ЕРС-подрядчиков, которые могли бы взять на себя всю работу по интеграции, в России, к сожалению, нет. В стране есть отдельные строительные и монтажные тресты, но классического ЕPC-института, который отвечает за проектирование, закупки оборудования и материалов и управление строительством, на мой взгляд, просто нет.

— Ну а зарубежные инжиниринговые фирмы — например, Linde и Tecnimont в Тобольске? Эти признанные интеграторы полного цикла, которые у себя дома строят объекты « под ключ», у « Сибура» выступали EP С- подрядчиками, то есть управляли проектированием и комплектованием каждая своей установки. А на этапе строительства « Сибуру» пришлось брать управление всеми строительными и монтажными организациями, включая тех субподрядчиков, которые формально работали под западными инжиниринговыми фирмами, на себя...

— Нам не пришлось. Мы осознанно оставляем эти функции за собой. Поэтому у нас на объектах нет ни одного генподрядчика. Мы сами выбираем компании для выполнения общестроительных, механомонтажных и электромонтажных работ. Мы все это делаем сами из-за нежелания принимать на себя риск несоздания мощности, непостройки завода в срок. Этот риск невозможно компенсировать никакими штрафами с генподрядчика. Потому что любой штраф — это проценты от стоимости контракта с подрядчиком. А любая отсрочка с вводом мощностей в эксплуатацию — это потерянные миллионы и миллиарды.

На всех наших стройках в разных частях страны мы одновременно управляем более чем 13 тысячами работников различных подрядных организаций. Порядка пяти с половиной тысяч человек работало в пик строительства на «Тобольск-Полимере», более полутора тысяч на «РусВиниле», почти две тысячи в порту Усть-Луга на строительстве комплекса по перегрузке сжиженных углеводородных газов. Еще полторы тысячи человек работает на расширении газофракционирующей установки на тобольской промышленной площадке, более трех тысяч человек задействовано на строительстве продуктопровода от Пуровского завода по переработке конденсата до Тобольска.

Такой подход к реализации инвестиционных проектов позволяет нам чувствовать себя уверенно при планировании будущего.

— Помимо западных инжиниринговых фирм у вас в Тобольске работают две строительные компании из Турции. Всего было задействовано около двух тысяч турецких рабочих из пяти с половиной тысяч человек, занятых на стройке. Чем они лучше наших подрядчиков?

— Подписание контрактов с турецкими компаниями Yamata Yatirim и Renaissance Construction во многом связано с тем, что они смогли предоставить большое количество сварщиков, которые умеют работать с очень низкой долей брака — менее одного процента. Российские сварщики зачастую выдают до 10 процентов брака. Это очень серьезно сказывается на темпах строительства, ведь дефекты выявляются на последнем этапе технологического процесса, после проверки сразу нескольких десятков сваренных стыков, и, чтобы их исправить, нужно проходить весь процесс заново.

У Yamata Yatirim и Renaissance Construction фантастическая система планирования. В начале дня каждый пятый получает производственное задание от прораба в электронном виде! А у российских подрядчиков в большинстве случаев превалирует ситуационное планирование, проще говоря, принцип тушения пожаров.

— Одна из главных причин низкого профессионализма отечественных компаний- подрядчиков в том, что в современной России очень мало строится — налицо дефицит крупных сложных проектов, на которых игроки этого рынка совершенствовали бы свои компетенции. Те из них, кто хочет расти, могли бы вырасти на проектах « Сибура». Вы даете им такой шанс?

— Если говорить о «Тобольск-Полимере», то там отечественные подрядчики выполняли практически все общестроительные работы. В частности, все электромонтажные работы и монтаж контрольно-измерительных приборов выполняли крупные российские тресты — «Севзапмонтажавтоматика» и «Уралмонтажавтоматика». Кстати, мы поставили им очень высокую оценку: «выше наших ожиданий».

Монтажом металлоконструкций занималась фирма, которая до этого работала во Владивостоке на строительстве объектов к саммиту АТЭС. Чувствовалось, что люди приехали хорошо подготовленными.

Сейчас мы строим продуктопровод протяженностью более 1100 километров для транспортировки нефтехимического сырья от Пуровского завода по переработке конденсата, который эксплуатирует «НоваТЭК», до «Тобольск-Нефтехима». На этом объекте все работы выполняют только российские подрядчики.

— Как вы оцениваете ситуацию на российском рынке промышленного строительства в целом?

— На сегодня это, к сожалению, история неуспеха. Во многих областях промышленное строительство в течение долгого времени не велось вовсе. «Сибур» со своими проектами оказался в каком-то смысле на старте высокотехнологичного промышленного строительства в новой России, и мы увидели, что компетенция практически полностью разрушена. Разрушена система планирования, проектирования и строительства крупных производств, выстроенная в нашей стране в прежние годы. А ее отдельные сохранившиеся части находятся не в лучшем состоянии.

Почему нефтяники сейчас сталкиваются с трудностями при реализации взятых на себя обязательств по модернизации НПЗ? Потому что не так просто найти того, кто спроектирует новые установки и изготовит оборудование. Когда создавался последний крупный НПЗ? В советское время. Когда последний раз строился такой завод, как «Тобольск-Полимер»? Никогда. Вот в этом ключ к пониманию происходящего.

— Какие изменения на рынке вы наблюдаете от одного своего проекта к другому? Появляется ли больше профессиональных игроков? Можно ли говорить о восходящем тренде?

— Главное, на мой взгляд, что у наших подрядчиков появляется интерес и аппетит к изменениям в культуре ведения бизнеса. Они хотят учиться. Они готовы осваивать новые способы планирования, новые IT-инструменты для отслеживания прогресса на строительстве или, например, такую новую для нашей страны дисциплину, как project control. Мы это отчетливо видим.

Я уверен, строительная отрасль будет развиваться. Она просто обязана развиваться. Это одна из точек роста в России. В стране много заявленных и уже реализуемых проектов. Развивается более глубокая переработка нефти, о которой так долго говорили, развивается производство СПГ. Стройки идут. А по законам рынка спрос рождает предложение.

Вот вам тестер

Сергей Сумленный

Европейская пищевая промышленность продолжает переживать один скандал за другим. Частота и масштабы выявления некачественной продукции показывают, что проблема не в отсутствии контроля, а в чрезмерно усложнившихся производственных цепочках

Фото: East News

"В целом у нас в Европе относительно хороший контроль качества мяса, и потребитель может рассчитывать на это. Тем не менее постоянно случаются скандалы", — Кристина Кемниц , эксперт по вопросам пищевой безопасности Фонда Генриха Бёлля и соавтор исследования «Атлас мясной промышленности», разводит руками, когда речь заходит об уровне надежности европейского контроля за качеством пищевых продуктов. Одна из наиболее сложных в мире и самых дорогих систем контроля раз за разом дает позорные сбои. Только за последние два месяца Германию и Европу потрясло сразу несколько скандалов с поддельным или некачественным мясом.

Конь на завтрак

Одной из самых наглядных стала история с продажей некачественной конины под видом говядины, охватившая страны Центральной и Западной Европы в феврале этого года. Все началось на территории Британии, где в замороженных готовых продуктах были обнаружены следы незадекларированной конины. Скандал, воспринимавшийся вначале как экзотическая новость с Британских островов (потребление конины в Британии табуировано, лошади воспринимаются как домашние животные наподобие собак), быстро разросся до общеевропейской проблемы.

Конину — причем с содержанием препаратов, недопустимых для употребляемого в пищу мяса, — стали находить в Германии, Франции и Нидерландах. Фальсификация мяса в лазанье, замороженных котлетах для гамбургеров или в равиоли достигала 100%. Пока юмористы шутили на тему поддельной еды, комбинируя рекламные постеры мясных отделов с изображениями серий игрушек My Little Pony, эксперты начали говорить о настоящей теневой мафиозной экономике. «Если государства — члены Евросоюза обнаружат, что стали жертвой международного преступного заговора, то это однозначно повод для начала расследования Европолом», — заявил журналистам Оуэн Патерсон , госсекретарь Британии по вопросам продовольствия.

Судя по многим признакам, речь действительно идет о международном заговоре. Хотя в Европе не существует крупных ферм, на которых лошадей выращивают в целях мясной промышленности, забой лошадей на мясо показывает устойчивые обороты. Для этих целей разрешено забивать и беговых лошадей, и лошадей, использующихся в сельском хозяйстве, — главное, чтобы квалифицированный санитарный врач подтвердил возможность использования мяса данной лошади в пищу. Именно штучность производства конины обуславливает ее дороговизну (разрыв в цене с говядиной — от 20 до 100%), но это же сделало возможным появление серых схем поставки некачественного мяса под видом говядины.

Проблема длинных путей

Скандал с поставками некачественной конины под видом говядины оказался идеальной иллюстрацией того, как в современной Европе стал возможным обман такого масштаба. Поддельное мясо в основном производилось в Румынии, оттуда товар поставлялся через Кипр и Италию в Нидерланды, далее партии мяса расходились во Францию и Германию, где перерабатывались и частично потреблялись на месте, а частично отправлялись в Великобританию. Причем далеко не во всех случаях речь шла об изначальной подделке сертификатов на мясо. Иногда маркировка менялась в ходе транспортировки, причем до сих пор у следователей нет уверенности, что это всегда делалось сознательно.

По сути, главной проблемой, с которой столкнулись европейские контролеры, оказались необыкновенно сложные и запутанные логистические цепочки поставщиков пищевой продукции. И это не сознательное запутывание следов преступниками (хотя в некоторых случаях и этот мотив исключать нельзя). Современная пищевая промышленность давно превратилась в сложнейшую индустрию, где заказы распределяются на мультинациональном рынке, а транспортные расходы оказываются одним из наиболее малозначимых факторов формирования конечной цены.

«Мы включены в глобальную систему торговли мясом. Мы импортируем огромное количество кормов для скота из стран Латинской Америки, из Аргентины и Бразилии. Это генетически модифицированная соя, которую скармливают скоту в Европе. Затем мясо потребляется здесь, на месте, а также экспортируется. В это же время большое количество частей тушек птицы экспортируется из Европы. В Европе люди активно покупают только грудку птицы, а остатки тушек продаются в Африку, что подрывает местное производство птицы. Произведенная в Европе свинина тоже экспортируется по всему миру», — поясняет «Эксперту» Кристина Кемниц из Фонда Генриха Бёлля.

Немецкие исследователи приводят все новые примеры того, как единый европейский рынок и дешевая логистика становятся причиной самых странных бизнес-решений. Например, некоторые компании закупают птицу, выращенную в Восточной Европе, привозят ее в Германию на забой, после чего вывозят тушки назад в Польшу или Чехию, где их окончательно потрошат и замораживают. Такое путешествие птицы по Европе обусловлено тем, что, забитая в Германии, она может быть промаркирована как «немецкий гусь» или «немецкая утка». Соответственно, в немецких же супермаркетах этот товар (после того, как его снова привезут в Германию) можно будет продать дороже. Сама по себе такая бизнес-уловка не опасна, однако она показывает, как сложны современные бизнес-процессы даже в рамках одной компании. В ситуации же, когда в производстве готовой пищевой продукции задействованы десятки компаний из самых разных стран мира, найти проблемный узел почти невозможно.

Значительное усложнение логистических цепочек в европейской пищевой промышленности привело к тому, что маркировка «сделано в такой-то стране» может совершенно не соответствовать действительности. Причем зачастую происходит это даже без злого умысла, а в силу ошибок

Фото: East News

Ядовитые ростки

Именно с проблемами непрозрачной логистики связаны практически все громкие скандалы последних лет в пищевой промышленности Европы. Самая трагическая история произошла летом 2011 года, когда Евросоюз захлестнула эпидемия заражения кишечной палочкой EHEC O104:H4. Бактерия вызывала тяжелое расстройство пищеварения, а примерно у 20% заболевших — еще и острый синдром поражения почек. Почечная недостаточность приводила к отравлению пациента продуктами распада, остававшимися в крови, что усиливалось общим обезвоживанием организма на фоне рвоты и поноса.

За три месяца от эпидемии кишечной палочки погибло 50 человек, всего заражению подверглось более 4 тыс. европейцев, большинство из них — в Германии. Главной проблемой для европейских санитарных служб стала сложность локализации источника заражения. Сначала источником инфекции были объявлены испанские огурцы и зеленый салат (в результате их продажа была запрещена не только в Евросоюзе, но и в России — убытки фермеров превысили 200 млн евро). Только после многих недель проверок испанские фермеры были реабилитированы, а настоящий источник заразы был найден в партии импортированных из Египта пророщенных ростков сои.

Значительно менее трагичная, но не менее масштабная история заражения произошла в Берлине в октябре 2012 года. Тогда инфицированная кишечной палочкой замороженная клубника, доставленная из Китая, попала в тысячи школьных обедов, приготовленных компанией Sodexo — крупнейшим мировым поставщиком готового питания. Концерн Sodexo (в нем работает 420 тыс. человек, оборот достигает 18 млрд евро) поставляет еду в 80 стран мира. Каждый день более 75 млн человек питаются готовыми обедами Sodexo. Неудивительно, что единственная ошибка в выборе поставщика одного из ингредиентов привела к инфицированию более 10 тыс. немецких школьников. По счастью, ни одно из заражений не закончилось серьезными проблемами со здоровьем, однако масштаб инфицирования поразил наблюдателей.

Проблемы сложности контроля за все более запутанными движениями товаров становились причинами скандалов и в мясной промышленности. Так, в 2011 году ошибочная поставка промышленных жиров вместе с партией корма для птиц более чем на 4 тыс. птичьих ферм в немецком регионе Северный Рейн — Вестфалия привела к попаданию в корм для птиц недопустимо высоких концентраций диоксинов. В результате тысячи ферм были закрыты, десятки тысяч кур-несушек забиты, уничтожены сотни тысяч яиц.

Наконец, уже после скандала с кониной немецкие контролеры столкнулись с поставками в Германию кормов, зараженных ядовитым грибком. Более 3 тыс. немецких ферм получили корма, способные вызвать накопление в мясе опасных канцерогенных токсинов. 35 тыс. тонн зараженных кормов было поставлено в Германию из Сербии, еще около 10 тыс. тонн продано на территории Нидерландов.

Один нарыв за другим

Между тем, к разочарованию европейцев, проблему качества пищевой продукции уже невозможно решить простым отказом от транснациональных поставок сырья. Еще недавно немцы, французы и голландцы, желавшие быть уверенными в высоком качестве продуктов, предпочитали переплачивать за более дорогие товары местного производства. Но сегодня и это уже не гарантирует результата. В ходе активных проверок, связанных с расследованием крупных скандалов, санитарные службы неожиданно для себя выяснили: достаточно лишь неглубоко копнуть местную пищевую промышленность, чтобы наткнуться на новые нарывы.

Так, в начале марта в Германии в рамках проверок на фермах по делу о фальсифицированной говядине был задержан 43-летний фермер из саксонского Мариенберга. По данным следствия, в течение десяти лет он скупал в соседних оптовых магазинах дешевые яйца и колбасу, наносил на них маркировку особо дорогих «биологически сертифицированных» товаров и продавал дальше по гораздо более высокой цене. Маркировка биологически сертифицированного хозяйства — это особый знак качества, для получения такого сертификата ферма должна проходить особую проверку. Например, на биологически сертифицированной ферме ограничено применение антибиотиков, особому контролю подвергаются и корма, которыми питаются животные. Разумеется, товары с таких ферм стоят дороже.

Саксонский фермер действительно имел сертификат «биологического хозяйства», но на гораздо меньший объем продукции. Причем объем продажи дешевых товаров под видом биологически сертифицированных в десять раз превышал собственное производство фермы. Кроме того, проверяющие органы усомнились в правомерности выдачи сертификатов и на собственную продукцию фермера. Как заявили следователи журналистам, коровы, якобы содержавшиеся в особо здоровых условиях, на деле были заперты в сарае с не убиравшимся 30-сантиметровым слоем навоза. 20% скота за последний год просто пало.

На этом новые шокирующие открытия не закончились. Всего через три дня после задержания саксонского фермера в соседней Польше в ходе рейдов по выявлению все той же незадекларированной конины польские службы санитарного надзора наткнулись на склад с просроченной говядиной и свининой. Протухшее мясо было готово к отправке на переработку в Германию, Ирландию, Великобританию и Литву. Санитарный врач, выдававший сертификаты качества на некондиционное мясо, был срочно отстранен от работы, однако следователи до сих пор так и не выяснили, насколько широко был налажен сбыт протухшего мяса.

В ситуации всеобщего недоверия ужесточение контроля за мясными поставками в Европе порой принимает неожиданные формы. Так, ученые Берлинского технического университета на прошлой неделе представили журналистам портативный лазерный сканер. В память прибора зашиты характеристики отражения света волокнами мяса различных животных, включая таких экзотических, как зебра, кенгуру или крокодил. Анализируя отраженный свет, тестер может указать, какое мясо лежит на прилавке, и даже установить пропорции мяса того или иного животного в фарше. «Уже через несколько лет такой прибор может стать размером с мобильный телефон, а может, даже простые смартфоны будут иметь приложение, позволяющее протестировать состав мяса», — говорит руководитель исследовательской группы Берлинского технического университета Хайнц- Детлеф Кронфельдт .

Ученый, создающий специальный высокотехнологичный прибор для защиты покупателя от массовых фальсификаций продуктов питания, кажется, не понимает трагикомизма ситуации. Вместо того чтобы гарантировать продажу в магазинах только качественных продуктов, покупателям в самой развитой стране Европы предлагается носить с собой тестеры для проверки подлинности товаров. На место безоговорочного доверия европейцев к своей пищевой промышленности приходит столь же полное недоверие. И от этого кризиса отрасль не смогут спасти ни высокотехнологичные тестеры, ни убедительно выглядящие сертификаты экологического фермерского хозяйства.

Берлин

График

Внутри Германии производится все меньше говядины

Законодательное обеспечение роста

Руденский Игорь, председатель комитета Государственной думы Федерального собрания РФ по эконо- мической политике, инновационному развитию и предпринимательству. Статья под- готовлена к 20-летию Государственной думы Федерального Собрания Российской Федерации

Назрела смена парадигмы экономического развития. Новая экономическая политика будет поддержана законами, разрабатываемыми кабинетом и депутатами Думы

Рисунок: Игорь Шапошников

Рост социальной и экономической активности граждан повышает требования к эффективности принимаемых законов. Требования все более высокого порядка предъявляются к конкурентоспособности нашей правовой системы с учетом глобализации экономики. При рассмотрении законопроектов необходимы системность, стратегичность, а также оценка последствий их регулирующего воздействия на социально-экономические процессы. Нельзя не учитывать и кардинальные перемены в экономической жизни всего мира.

Президентом нашей страны заявлен новый экономический курс, цель — войти в пятерку самых развитых экономик мира, у которых ВВП на душу населения составляет 35–40 тыс. долларов в сравнении с 20 тыс. долларов в России (43-е место среди 146 стран мира). Заданных показателей социально-экономического развития можно достичь при обеспечении роста экономики не меньше чем на 5–6% в год, в то время как в 2010–2012 годах ежегодный темп роста ВВП сократился до 3,5%. А для этого нам нужна перспективная программа действий, подкрепленная законодательной базой.

Приоритетными законопроектами, разрабатываемыми правительством совместно с Госдумой, мы считаем следующие:

— о государственном стратегическом планировании;

— о промышленной политике;

— о привлечении инвестиций;

— об обеспечении активного участия банковской системы в модернизации и в инновационном развитии российской экономики;

— о федеральной контрактной системе;

— о государственно-частном партнерстве;

— о развитии агропромышленного комплекса;

— о развитии малого и среднего бизнеса;

— об адаптации российской экономики к работе в условиях вступления в ВТО.

Есть смысл остановиться на ключевых моментах этих законопроектов более подробно.

Стратегические приоритеты

Законопроект «О государственном стратегическом планировании» принят Думой в первом чтении. Он предусматривает регулирование отношений, возникающих между участниками государственного стратегического планирования в процессе прогнозирования, программно-целевого и территориального планирования, а также мониторинга реализации документов государственного стратегического планирования при их разработке, утверждении и корректировке.

В российской экономике еще не сложилась стройная система государственного планирования и управления. Поэтому, с учетом отечественного и зарубежного опыта, новый законопроект должен заложить правовую основу комплексной системы государственного стратегического планирования социально-экономического развития в увязке с бюджетной политикой. По мнению специалистов, такая комплексная оптимизация факторов труда, капитала и технологий способна создать условия для кратного прироста ВВП.

Акцент на проекты, а не на регионы

Комментируя Законопроект «Об инвестиционной политике», следует отметить ряд проблемных зон в инвестиционной сфере. Во-первых, имеется разрыв в суммах, которые могут предоставить институты развития. Правительство много сделало для стимулирования инноваций, создав институты развития. Однако огромное количество проектов по строительству и модернизации производства, внедрению инноваций и расширению бизнеса не могут быть профинансированы с помощью институтов развития в силу тех или иных причин. Так, целый ряд институтов развития (Фонд содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере, региональные венчурные фонды, МСП-банк — в прошлом Российский банк развития и др.) могут инвестировать в один проект относительно небольшие суммы, в среднем от 1 до 60 млн рублей, МСП-банк — до 150 млн рублей при наличии патентов у инициаторов проектов. Фонд «Сколково» финансирует только НИОКР и не рассматривает проекты по организации новых производств или строительству новых предприятий, даже если в их основе лежат инновации. Венчурные фонды РВК отбирают проекты, ориентируясь на их рентабельность. «Роснано» отбирает проекты, в основном имеющие отношение к нанотехнологиям. Внешэкономбанк рассматривает инфраструктурные проекты от 2 млрд рублей, причем доля ВЭБа должна составлять в проекте не менее 1 млрд рублей. Недавно созданный Российский фонд прямых инвестиций (РФПИ) также ориентирован на крупные инфраструктурные проекты от 3 млрд рублей, причем планируется, что доля РФПИ составит в каждом из них не менее 1,5 млрд рублей.

Вместе с тем объем огромного количества проектов, направленных на инновации и модернизацию, находится в интервале 150 млн — 1 млрд рублей. Это стоимость строительства или технического перевооружения среднего завода, горно-обогатительного или агропромышленного комбината. Таких проектов сейчас много во всех секторах экономики. Но они не могут быть профинансированы, хотя бы частично, существующими институтами развития, так как по размеру находятся как раз в промежутке между теми суммами, которые могут предложить институты развития.

За последние годы мы обнаружили четкую тенденцию появления большого количества серьезных проектов строительства и модернизации производства.

Их реализация позволит обеспечить кардинальную модернизацию технической базы индустриального сектора экономики. В силу достаточно длительного срока окупаемости (в среднем четыре-пять лет) и отсутствия патентов эти проекты отвергаются фондами РВК и некоторыми другими венчурными компаниями. В них не всегда присутствует научная новизна, которая требуется для финансирования этими фондами. Но при этом в этих проектах меньше рисков, так как они предполагают при организации нового производства в России использование уже существующей за рубежом новейшей техники и технологий. Реализация этих проектов в России позволила бы сделать рывок в индустриальной сфере.

Во-вторых, заметен перекос в сторону анализа территорий вместо оценки собственно проектов. Несколько лет назад задача привлечения инвестиций была поставлена у нас в стране как задача улучшения инвестиционного климата и повышения инвестиционной привлекательности регионов. С тех пор руководители местных и региональных администраций, губернаторы и региональные министры стараются обеспечить максимально комфортные для инвесторов условия их деятельности в конкретном регионе в соответствии с возможностями, которые предоставляет им федеральное законодательство. Это могут быть льготы по местным налогам, налог на прибыль в части, идущей в местный бюджет, и т. д. Одновременно ведутся многочисленные исследования инвестиционной привлекательности регионов, на которые выделяются значительные бюджетные средства. Однако проблемы это не решает.

По мнению инвестиционного сообщества, причем как российского, так и зарубежного, ключ к ее решению в следующем. Улучшение инвестиционного климата и повышение инвестиционной привлекательности регионов, а следовательно, упомянутые выше льготы и исследования, имеют значение лишь для крупных корпораций (назовем их стратегическими инвесторами), которые уже имеют твердое намерение построить предприятие в России и лишь выбирают регион. А таких единицы.

Основная же масса свободных капиталов, которые могут обеспечить модернизацию производства, реконструкцию, новое производственное строительство, — это так называемые финансовые инвесторы, выбирающие инвестиционный проект, а не территорию. Это фонды прямых инвестиций, венчурные компании, пенсионные фонды и др. Для них важны инвестиционные характеристики самого проекта. И говорить надо об инвестиционной привлекательности именно проектов, а не только регионов.

Активизировать банковский кредит

Следующий важнейший блок законодательного обеспечения модернизации касается активизации участия банковской системы России в модернизации и инновационном развитии российской экономики.

Параметры денежно-кредитной политики Центрального банка России не обеспечивают потребностей коммерческих банков в проектном финансировании, которое применяется при новом строительстве или модернизации. Банки готовы кредитовать лишь действующий бизнес. В отличие от классической зарубежной практики проектного финансирования, когда залогом выступают сам строящийся объект и приобретаемое оборудование, российские банки в качестве залогов требуют не только упомянутые активы, но и массу дополнительных залогов, значительно превышающих сумму предполагаемого финансирования.

На таких условиях подавляющее число инициаторов проектов (особенно представители среднего и малого бизнеса) начать новое строительство не могут. Если же проект все-таки начат, то нередки случаи, когда кабальные банковские условия ведут к банкротству инициатора проекта и его активы переходят к банку. Неудивительно, что к настоящему времени банки сосредоточили у себя значительные непрофильные активы, перешедшие к ним в процессе банкротства инициаторов проектов.

Предприниматели и промышленники задают один и тот же вопрос: как можно развивать реальный сектор экономики, когда зарубежные конкуренты, которые придут теперь на наш открытый рынок, получают у себя кредиты по ставкам менее 4%, а у нас для наших бизнесменов они выше 10%? О длинных кредитных ресурсах и говорить нечего. Лишь порядка 10% кредитов удается получить на срок более трех лет.

Так, для того чтобы начать у нас новое производство, построить новый небольшой завод, например кирпичный, стекольный или по мясопереработке, банки требуют не только наличия 30% собственных средств инициатора проекта, но и массу дополнительных залогов или гарантий третьих лиц в объемах, заметно превышающих сумму кредита. В то же время в зарубежной практике проектного финансирования залогом выступает, как правило, сам строящийся объект и приобретаемое оборудование.

Мы выдвигаем следующие предложения для решения этих проблем. В «Основных направлениях денежно-кредитной политики Банка России» предусмотреть раздел «О мерах Центрального банка Российской Федерации по обеспечению экономического роста и конкурентоспособности экономики Российской Федерации», провести анализ и корректировку нормативов Банка России с тем, чтобы стимулировать коммерческие банки к участию в проектном финансировании реального сектора экономики в Российской Федерации.

Новая система госзакупок

Наш комитет придает большое значение подготовке и принятию федерального закона «О федеральной контрактной системе» — основополагающего законодательного акта, позволяющего эффективно проводить государственную экономическую политику.

В настоящее время через госзакупки наше государство направляет в экономику порядка 6 трлн рублей ежегодно, а с учетом закупок государственных компаний — 13 трлн рублей, что сопоставимо с расходной частью федерального бюджета.

Государство само должно показать пример внедрения современных конкурентных принципов, максимально быстро запустив новую федеральную контрактную систему, которая должна охватить и закупки компаний, контролируемых государством, а также муниципальных органов.

Необходимы прозрачное и справедливое распределение государственных ресурсов и финансов, совершенствование механизма госзакупок для усиления их инновационной функции, поддержки отечественной промышленности и предпринимательства. Федеральная контрактная система (ФКС) является центральным звеном в решении этих задач.

Институты поддержки малого и среднего предпринимательства

Важный приоритет нашей работы — поддержка развития малого и среднего предпринимательства (МСП). В России сейчас насчитывается около 6 млн малых и средних предприятий, где работает свыше 19 млн человек. Доля малого бизнеса в занятости, в ВВП по разным показателям составляет около 25%, то есть это значимая часть нашей экономики. Во многих странах Западной Европы на долю малого бизнеса приходится более половины ВВП, а в некоторых и 70–80%.

Президент России поставил задачу построить новую экономику, где малый бизнес предоставляет не менее половины рабочих мест. При этом значительную часть малого бизнеса к 2020 году должны составлять секторы интеллектуального и творческого труда, работающие в глобальном рынке, экспортирующие свою продукцию и услуги.

В структуре малого бизнеса у нас сейчас преобладает торговля (85–90% — и по количеству занятых, и по числу предприятий). Это не значит, что торговый бизнес должен становиться меньше, он тоже должен расти, но мы рассчитываем, что опережающими темпами будет расти малый бизнес в производственной сфере, особенно в инновационных секторах. И программа поддержки малого бизнеса должна быть в первую очередь ориентирована на эти категории предприятий.

На поддержку малого бизнеса из федерального бюджета в 2011 году было выделено 20,8 млрд рублей, в 2012-м — 27,5 млрд рублей. Одним из важных и значимых инструментов государства для стимулирования развития МСП будет, безусловно, государственный заказ. Это заложено в законопроекте о ФКС.

В России отсутствует независимое ведомство, занимающееся вопросами поддержки МСП. Функции по реализации программ поддержки МСП, а также по разработке соответствующих нормативных правовых актов осуществляет Минэкономразвития России, в котором создан департамент развития малого и среднего предпринимательства и конкуренции.

Изучение организационной структуры государственных учреждений, занимающихся поддержкой МСП в развитых странах, показало, что наиболее конструктивное решение найдено в США в форме Администрации малого и среднего бизнеса при президенте США (Small Business Administration, SBA). В целях обеспечения высокого государственного статуса SBA подчинено непосредственно президенту страны и не может быть аффилировано ни с одним другим правительственным органом. К настоящему времени SBA является одной из наиболее крупных в мире правительственных организаций, специализирующихся на поддержке и развитии МСП.

Исправлять ошибки

В последние три года в нашей стране дважды — на 12% в 2010 году и на 5% в 2011-м — снижался объем сельхозпроизводства, чего ни разу не наблюдалось в предшествующие 11 лет. Это свидетельствует о неблагополучии в сельском хозяйстве. К тому же на это накладываются новые условия по оказанию селу госпомощи в связи с присоединением России к ВТО.

Сегодня агропромышленный комплекс как никогда нуждается в эффективном государственном регулировании. Этот сектор экономики должен стать одним из локомотивов развития и благополучия нашей страны.

Между тем в системе управления агропромышленным комплексом в последние годы было допущено и немало ошибок. Так, в традиционном для России в прошлом самом крупном в мире льняном текстильном производстве в период 1992–1998 годов произошло катастрофическое падение объемов выпуска тканей.

В 1996 году была утверждена ФЦП «Лен — в товары России в 1996–2001 гг.», однако финансовая поддержка из федерального бюджета пошла только с 1998 года, вся программа была профинансирована лишь на 5,7%. В 2011 году, будучи в Вологодской области, Владимир Путин получил обращение 12 губернаторов о необходимости разработки и реализации комплексной (сельское хозяйство, промышленность и реализация продукции) Федеральной целевой программы «Лен-2020». В ответе он отметил, что программа необходима, и дал соответствующее поручение. Спустя год Минсельхоз России и Минпромторг России дали заключение о нецелесообразности разработки такой программы. В настоящее время проходят мучительные согласования ФЦП «Лен-2030», реализация которой позволила бы производить продукции примерно на 1 трлн рублей в год и создать 150 тыс. новых высокооплачиваемых рабочих мест в селах и малых городах России.

Таким образом, национальный бренд «Русский лен», 250 лет создававшийся нашими предками, практически похоронен: из 67 предприятий текстильной льняной промышленности работают только три, остальные или в стадии банкротства, или перепрофилированы. Двадцать лет мы не можем сдвинуть этот воз.

А в современном мире отношение к льну разительно отличается. Например, ООН провозгласила лен культурой XXI века, ведь лубяные растения могут давать в восемь раз больше целлюлозы, чем самое быстрорастущее в нашей зоне дерево — тополь, а дефицит целлюлозы в мире сегодня составляет 6 млн тонн в год, и спрос на нее будет расти.

Из целлюлозы именно лубяных растений можно производить великолепный текстиль, качественные композиты для авиации, автомобильной промышленности, негорючие и не выделяющие ядовитых газов теплоизоляционные материалы и многие другие стратегически важные для страны продукты. Нас же по льну уже опередили Китай, Франция, Белоруссия.

Необходимы и здесь меры законодательного характера для повышения ответственности за деятельность лиц, принимающих решения в ущерб развитию.

Что касается земельного вопроса, то предлагается также обсудить переход от земельного рынка на основе продажи земли в частную собственность и залога земли к современному земельному рынку на основе выкупа права аренды земли и залога продукции с земли.

Новый формат партнерства

Принятие федерального закона о государственно-частном партнерстве позволило бы применять на практике принципы ГЧП, эффективно устранять инфраструктурные ограничения и создавать условия для привлечения инвестиций в регионы России, в том числе формировать с участием государства длинные кредитные ресурсы.

Здесь следует также отметить подготовленный совместно с депутатами разных фракций законопроект «О внесении изменений в федеральный закон “О концессионных соглашениях”», предусматривающий возможность заключения комплексных контрактов на проектирование, строительство и последующее содержание автомобильных дорог и иных объектов транспортной инфраструктуры. Эта модель может быть распространена на инфраструктуру авиационного, железнодорожного транспорта и другие сферы экономики.

Основные принципы ГЧП — устранять инфраструктурные ограничения на стыке взаимодействия государства и бизнеса. С одной стороны, усложнение социально-экономической жизни затрудняет выполнение государством общественно значимых функций. С другой — бизнес заинтересован в новых объектах для инвестирования. ГЧП представляет собой альтернативу приватизации жизненно важных, имеющих стратегическое значение объектов государственной собственности. Как правило, ГЧП предполагает, что не государство подключается к проектам бизнеса, а наоборот, оно приглашает бизнес принять участие в реализации общественно значимых проектов.

Наиболее современными и перспективными инструментами ГЧП в России на текущий момент являются Инвестиционный фонд, Банк развития, Российская венчурная компания, особые экономические зоны, государственные корпорации, концессии. Основная задача ГЧП — взаимодействие государства и частного сектора для решения общественно значимых задач.

Адаптироваться к ВТО

Особое значение имеет пакет законопроектов по адаптации российской экономики к работе в условиях присоединения к ВТО. В стратегическом плане членство в ВТО дает мощный импульс для динамичного инновационного развития нашей экономики, для ее открытости, роста конкурентоспособности на пользу гражданам России. У нашего производителя появляется дополнительный жесткий стимул для развития. Членство в ВТО — это также новые рынки и новые перспективы.

Членство в ВТО открывает возможность цивилизованно, в правовом поле, отстаивать наши интересы. Открытие рынков и рост конкуренции облегчат привлечение отечественных и иностранных инвестиций, освоение новых технологий.

Преимущества от присоединения получают экспорториентированные отрасли, такие как металлургия, производство химических удобрений, нефтяная и газовая промышленность.

Российские потребители получают доступ к конкурентным, а значит, более дешевым и качественным товарам и услугам. В экспортную нишу должен прийти малый и средний бизнес.

Задача государства — обеспечить российским компаниям максимальную помощь в продвижении товаров на зарубежные рынки, и это должно стать важной частью российской внешнеэкономической политики. При этом страна будет работать в условиях максимальной открытости и жесткой мировой конкуренции.

Правительственная комиссия по вопросам конкуренции и развития малого и среднего предпринимательства, членом которой я являюсь, анализирует и обсуждает на постоянной основе вопросы адаптации российских производителей и предпринимателей к нормам и правилам ВТО и подготавливает решения по поддержке отечественных товаропроизводителей.

Работая в Государственной думе над проблемами присоединения России к ВТО, мы создали примерно 20 рабочих групп по всем отраслям, изучили практически все проблемы отраслей. Оказалось, что примерно 18 отраслей никакой финансовой поддержки у государства сегодня не просят. Нашим отраслям больше нужна не финансовая поддержка, а отмена ряда нормативных актов, которые, например, ставят в неравные условия наших машиностроителей по сравнению с их иностранными конкурентами.

Переходный период для либерализации доступа на рынок, как правило, составляет два-три года. По наиболее «чувствительным» отраслям — пять-семь лет. К ним относятся автомобильная промышленность, сельское хозяйство, сельхозмашиностроение, текстильная и легкая промышленность. В этих отраслях, по оценке экспертов, возникают определенные сложности в связи с присоединением России к ВТО. Эти отрасли необходимо подтянуть до конкурентоспособного состояния и тем самым сохранить и приумножить рабочие места на новом современном технологическом уровне. Главная задача — организованно и эффективно использовать переходный период для того, чтобы адаптация российской экономики к работе в условиях ВТО прошла своевременно и с наименьшими издержками.

Научное обеспечение НЭПа

Мы не первые и не последние, кто меняет парадигму развития. Вспомним пример США — переход к «рейганомике» в 1981 году, который дал простор инновационно-инвестиционным процессам, реформы Дэн Сяопина в Китае и Маргарет Тэтчер в Великобритании.

Россия также нуждается в новой экономической политике. Необходимость ее разработки очевидна. И задача депутатов ее законодательно обеспечить.

Важнейшее дело — научное обеспечение экономического развития. В условиях рыночного фундаментализма отечественные экономические научные школы оказались практически невостребованными. Как и во многих других сферах деятельности в нашей стране, нарастает проблема отсутствия преемственности знаний и опыта поколений. Не востребованы десятилетние научные заделы, исчезают экономические научные школы, не имея возможности передать свои традиции молодому поколению. Хотя научные труды отечественных ученых-экономистов зачастую демонстрируют их конструктивную критичность, глубину анализа, гражданскую позицию заинтересованности в укреплении российского государства.

Законодатели должны использовать парламентскую площадку для широких дискуссий с представителями разных направлений экономической мысли в целях эффективного законодательного обеспечения устойчивого экономического роста и повышения качества жизни россиян.

В этих целях президиум Генерального совета партии «Единая Россия» принял решение создать Научно-практический центр стратегического планирования и управления экономикой, который займется разработкой предложений для экономической программы партии, способствующих формированию новой экономической политики.

Рейтинговая перезагрузка

Гришанков Дмитрий, генеральный директор рейтингового агентства «Эксперт РА»

Курятникова Ольга, ведущий эксперт рейтингового агентства «Эксперт РА»

Павел Самиев, заместитель генерального директора рейтингового агентства «Эксперт РА»

Павел Митрофанов, руководитель отдела корпоративных и инвестиционных рейтингов рейтингово- го агентства «Эксперт РА»

Международная рейтинговая индустрия в кризисе с конца 1990-х, однако радикальных изменений пока не произошло. «Эксперт РА» предлагает принципиально новый подход к рейтингованию

«Эксперт РА» предлагает принципиально новый подход к рейтингованию

Фото: picvario.com

Недовольство финансового мира рейтингами растет, ставя под угрозу существующую систему инвестирования. Свежий пример: в январе Европейский парламент выпустил постановление, в котором предложил уже сейчас усилить контроль над рейтинговыми агентствами, а в будущем — снижать влияние рейтингов на регулирование. Закручивая гайки, европейцы хотят минимизировать риски для правительств и помочь национальным компаниям. Но отмена рейтингов — слишком болезненная и поспешная мера, ведь другого настолько же универсального и удобного инструмента у финансистов нет и не предвидится. Системе просто нужны перемены, и более всех остальных нуждаются в этих переменах суверенные рейтинги.

Рейтинговая истерика и ее лечение

Основная причина недоверия европейцев к рейтингам — внезапные и недостаточно убедительно обоснованные изменения оценок в период кризиса европейского суверенного долга. Так, в марте 2012 года агентство Fitch резко повысило рейтинг Греции до B– со стабильным прогнозом сразу после одного из этапов реструктуризации долга, хотя частичная реструктуризация не могла решить структурных проблем. В итоге уже через два месяца агентству пришлось снизить рейтинг до ССС. Несмотря на печальный опыт Fitch, в декабре прошлого года S&P, после другого этапа реструктуризации, также повысило рейтинг Греции до B–. Почему именно этот этап стал решающим для рейтинга и что будет дальше, не ясно.

Отчего суверенные рейтинги так волнуют еврочиновников? Главная причина — доходность по суверенным гособлигациям. Она отражает оценку риска инвесторами, многие из которых ориентируются именно на рейтинги. Помня о склонности РА опускать оценку только в случае серьезных проблем, инвесторы излишне резко реагируют на действия агентств. В итоге даже небольшое снижение суверенного рейтинга может привести к скачку доходности, несопоставимому с реальным ростом риска. Вторая причина — волна автоматических «пакетных» снижений рейтингов корпоративных эмитентов после снижения суверенного рейтинга. В результате еще вчера надежные эмитенты перестают соответствовать требованиям многих институциональных инвесторов. Так, в октябре 2012 года S&P понизило оценки сразу 11 банкам Испании. Часть из них оказалась на границе «инвестиционного» и «мусорного» рейтингов ВВВ–, а часть перешла в категорию «мусорных».

Непоследовательность рейтинговых агентств и зависимость эмитентов от их метаний частично оправдывают негодование европейцев и остальных критиков. Диагноз существующей системы суверенных рейтингов: путаница в понятиях и акцентах. И уже есть рецепт лечения. Предложило его российское рейтинговое агентство «Эксперт РА». Подход агентства не просто внешне отличается от иностранных, а устраняет основные причины болезни: смешивание понятий общего странового риска и риска по суверенному долгу, а также жесткую привязку рейтинга компаний к рейтингу страны. «Эксперт РА» использует два типа рейтингов: один — для оценки общего странового риска, второй — для оценки риска по обязательствам правительства. Кроме того, агентство отказалось от привязки рейтингов компаний к «потолку», основанному на суверенных рейтингах (подробнее о подходе «Эксперт РА» см. «Каждому риску — свой рейтинг» ).

Такое лечение, во-первых, позволяет раньше отражать долговые проблемы суверенных эмитентов в рейтингах и не занижать оценки странам с невысоким уровнем развития институтов. Во-вторых, самые надежные эмитенты смогут сохранять приемлемые рейтинги даже в случае падения кредитоспособности страны. В-третьих, сильные компании из развивающихся стран получат адекватные рейтинговые оценки.

«Эксперт РА» представило альтернативные рейтинги стран на пресс-конференции «Страновые рейтинги: новый взгляд», прошедшей 14 марта 2013 года. «Я целиком согласен с подходом, который здесь представлен, в части того, что нужно разделять суверенные рейтинги и рейтинги кредитного климата», — сообщил во время своего выступления советник президента РФ, академик РАН Сергей Глазьев .

Предложение агентства звучит многообещающе, но, чтобы его осмыслить, нужно разобраться в «истории болезни» страновых рейтингов.

Путаница в рисках

Задача суверенных рейтингов — отражать уровень кредитного риска по долговым обязательствам правительств. В 2010–2012 годах они с этой задачей явно не справлялись. В основном из-за того, что сильнее всего в последние годы на суверенные рейтинги влияла не долговая нагрузка, а уровень жизни, развитие институтов и политика. В результате несколько стран, сохраняя высокие оценки, умудрились набрать столько долгов, что теперь вся Европа не знает, как с ними быть. «К сожалению, существующая система рейтингов не всегда отражает ту степень рисков, которую мы на себя берем», — переживает Петр Фрадков , генеральный директор Российского агентства по страхованию экспортных кредитов и инвестиций (ЭКСАР).

В последней из методик Fitch, где агентство раскрывало вес факторов, самыми значимыми были уровень ВВП на душу населения и валютные риски. В методике суверенных рейтингов Moody’s также первый и важнейший шаг — оценка институциональной устойчивости страны и ВВП на душу населения. В методике S&P, опубликованной в середине 2011 года, главную роль играют политический и экономический профиль. «Повышение рейтингов связано с пересмотром методик их оценки агентством — теперь больше учитывается политический и экономический государственный профиль», — говорится в релизе агентства, выпущенном после «переоценки» Чехии. При этом к политическому и экономическому профилю агентство относит политическую стабильность, уровень и динамику ВВП на душу населения, но не относит долг и способность к его погашению. Они учитываются в другом профиле.

В результате из-за путаницы в акцентах высокие рейтинги Греции, Испании, Португалии и других стран сохранялись до тех пор, пока те не начали обращаться за помощью. Ситуация начала меняться только год назад, и то лишь для стран, столкнувшихся с долговыми проблемами. Если говорить об агентстве Fitch, то здесь не видно четкой зависимости уровня рейтинга от уровня долговой нагрузки (см. график 1). Зато видно, что страны с высоким ВВП на душу населения находятся наверху списка, а с более низким — внизу (см. график 2). Исключение — те проблемные государства еврозоны, чьи рейтинги были поспешно снижены.

Интересно, что, несмотря на совпадение основных факторов, агентства снижают рейтинги в разное время и до разных уровней. Например, у Кипра в начале ноября 2012 года был рейтинг от Fitch ВВ+, в то время как Moody’s и S&P уже снизили оценку до В3 и В соответственно. Такую ситуацию можно объяснить сильным влиянием на рейтинги экспертных оценок. Сейчас на рынке суверенных рейтингов практически нет конкуренции: общепринятыми являются только оценки «большой тройки» американских агентств. С ергей Канавский , исполнительный секретарь делового совета Шанхайской организации сотрудничества (ШОС), считает необходимым развивать собственные рейтинги в «незападных» странах: «Инструмент должен быть специфичным для ШОС, потому что кто лучше стран ШОС, лучше бизнеса стран ШОС понимает, каким образом осуществляется взаимодействие в этих странах, каким образом можно выстраивать инвестиционную политику и кредитование?» Действительно, интерпретации социальных и политических факторов «большой тройки» базируются на западных представлениях об устройстве мира. Отсюда — предвзятое экспертное отношение западных агентств к странам с другими культурами. Бо́льшая лояльность тройки к развитым странам доказана даже статистически — в исследовании турецких экономистов «Sovereign Risk Ratings: Biased Toward Developed Countries?» (журнал Emerging Markets Finance and Trade, 2011).

Получается, что в страновых кредитных рейтингах сейчас смешаны все возможные риски государства (и политические, и социальные, и суверенного долга), причем перевешивают не связанные с долгом факторы, оценки которых смещены в сторону развитых стран. Поэтому суверенные рейтинги отражают не кредитный риск по обязательствам правительств, а обобщенный страновой риск. Результат такой путаницы — завышение рейтингов для западных держав и занижение — для «незападных». Сергей Глазьев поясняет: «Рейтинговые агентства пытаются измерять риски нашей страны с помощью инструментов, которые есть на нашем рынке, но по своим методикам, которые, во-первых, не вполне понятны, а во-вторых, смещены. В деятельности всех трех американских рейтинговых агентств есть очевидное смещение в направлении завышения рейтинга США и занижения рейтингов развивающихся стран».

Пробить рейтинговый потолок

Занижение суверенных рейтингов «незападных» стран — это только полбеды: занижаются и рейтинги компаний, которые в них работают. Даже самое надежное предприятие не может иметь рейтинг выше суверенного. Это один из главных рейтинговых стереотипов. На деле же почти везде есть компании, чья кредитоспособность выше кредитоспособности государства. Особенно это характерно для развивающихся стран, где есть «государства в государстве», — там всегда выделяются несколько крупных компаний, на которых держится вся экономика. «Реальные рейтинги отдельных предприятий, компаний, банков, с которыми ЭКСАР готов строить отношения, могут быть намного выше, чем формальный суверенный рейтинг. Поэтому мы, конечно, заинтересованы в разработке российского продукта, нацеленного в первую очередь на адекватную эффективную оценку рисков важных для России регионов», — говорит Петр Фрадков.

Таблица:

Рейтинг России, как и других развивающихся стран, долгое время был ниже, чем у проблемных государств Европы

«Большая тройка» РА постепенно ослабляет ограничение корпоративных рейтингов потолком из суверенных. Но полностью отказываться от этого ограничения агентства не хотят, например, Fitch и Moody’s используют специальные рейтинги странового потолка, которые близки к суверенным, но могут отличаться от них. Скажем, у Кипра при суверенном рейтинге В рейтинг потолка остается на уровне ААА. Учитывая методики агентств, отличие не должно быть сильным за редкими исключениями. Кипр, являясь как раз таким исключением, доказывает: отказ от привязки рейтингов компаний к суверенному рейтингу неизбежен.

Дефолт страны обычно влияет на корпоративных эмитентов опосредованно — через налоги и макроэкономическую нестабильность. Правда, государство может и напрямую ограничить кредитоспособность компаний с помощью полного или частичного запрета валютных операций. Обычно именно этим обосновывается наличие потолка. Но такое объяснение неубедительно. Во-первых, валютные ограничения на практике часто краткосрочны, и обязательства у многих эмитентов просто не успевают наступить в период действия ограничений. Во-вторых, объяснение работает, только если мы рассматриваем рейтинговую оценку как индикатор вероятности дефолта. Но агентства все чаще сходятся на том, что рейтинг отражает более широкое понятие — уровень кредитного риска. В таком случае рейтинг должен учитывать не только факт дефолта из-за запрета на валютные операции, но и возможность платежей по долгу после отмены этого запрета.

Яркий пример неработающего потолка, привязанного к суверенному рейтингу, — еврооблигации банка ВТБ, «Иркутскэнерго», «Татнефти», которые находились в обращении в 1998 году и были успешно погашены, несмотря на дефолт РФ. А следствие этого потолка — недооценка надежных эмитентов из слабых стран и пакетные снижения рейтингов сильнейших компаний после снижения суверенного рейтинга.

«В России достаточно квалифицированных сил, чтобы выставлять рейтинги, которые будут признаваться внутри страны», — убежден председатель комиссии Общественной палаты РФ по экономическому развитию и поддержке предпринимательства Валерий Фадеев . Но сегодня отсутствие конкуренции дает крупнейшим рейтинговым агентствам полную свободу действий и ставит страны перед неприятным выбором: или использовать существующие проблемные рейтинги, или не использовать никаких. В результате государства попадают в зависимость от представлений нескольких американских компаний о жизни и, по сути, частично теряют финансовый суверенитет. «Этой теме до финансового краха 1998 года уделялось мало внимания, мы недооценивали значение рейтинговых агентств. И весьма легкомысленно, как мне это представляется, наши денежные власти целиком доверились трем американским рейтинговым агентствам. Не спросив их методик, не выставив никаких требований, не проведя широкой экспертной дискуссии», — говорит Сергей Глазьев.

Выйти из этой ситуации можно, начав развивать собственные агентства и рейтинги. Новый подход к оценке стран дает России шанс перезагрузить свою систему рейтингов и одновременно избавиться от зависимости. «Дальнейшее продвижение новых рейтингов будет зависеть в том числе от того, насколько их использование будет подкреплено с точки зрения бизнес-контактов с российскими банками и компаниями, чтобы наши контрагенты понимали, что применение и использование рейтинга может привести к конкретным экономическим, в том числе коммерческим, предложениям», — прогнозирует Петр Фрадков.

График 1

Не прослеживается четкой зависимости между уровнем рейтинга и уровнем долговой нагрузки

График 2

Страны с высоким ВВП на душ населения чаще имеют высокие рейтинги

Нанотрубный выход человечества

Ирик Имамутдинов

Член-корреспондент РАН Михаил Предтеченский разработал дешевую технологию получения совершенных углеродных нанотрубок. Ученый убежден, что их использование в качестве наполнителей при производстве материалов снизит энерго- и ресурсопотребление человечества на десятки процентов, частично решив и проблему эмиссии CO2

Михаил Предтеченский

Фото: Валерий Кламм / Grinberg Agency

Михаил Предтеченский — наш давний знакомый, мы уже писали о нем ( «Акулы академического бизнеса» , «Эксперт» № 16 за 2004 год). Он разносторонний специалист в области механики, теплофизики, энергетики, нанотехнологий, автор и соавтор 260 научных работ, у него 18 авторских свидетельств и патентов, восемь из которых он получил уже после избрания членом-корреспондентом РАН в 2003 году. Предтеченский — ученик академика Владимира Накорякова, представитель новосибирской школы теплофизики и продолжатель этой школы — он заведует отделом в Институте теплофизики им. С. С. Кутателадзе СО РАН. Он научный руководитель Международного научного центра теплофизики и энергетики, созданного им пятнадцать лет назад для коммерциализации научных идей, председатель правления ассоциации участников научной и инновационной деятельности «Сибакадеминновация», а с лета прошлого года вошел в совет при президенте по модернизации экономики и инновационному развитию России.

— Михаил Рудольфович, когда отслеживаешь динамику энерго- и ресурсопотребления в мире, видишь, что его рост, связанный прежде всего с подъемом экономики стран третьего мира, все больше вступает в противоречие с желанием людей сохранить мир в относительно чистом виде и с нарастающей угрозой ресурсного дефицита.

— Что ж, так и есть. Взять ту же пресловутую проблему углекислого газа техногенной природы. Споры об этом ведь идут в основном о деталях. Как скоро мы ощутим на себе и окружающем нас мире его влияние? Потеплеет ли климат, к чему это приведет, как быстро погибнут колонии коралловых полипов, каковы будут последствия запуска цепной реакции изменений в биосфере океана? Но факты есть факты: за последние полвека техногенные выбросы углекислого газа в атмосферу выросли более чем в три раза, а его концентрация в атмосфере увеличилась на 20 процентов и продолжает расти, уже побив все рекорды за сотни тысяч лет. Варианты исхода такого роста описаны в многочисленных научных работах и, похоже, действительно не сулят нам ничего хорошего уже в ближайшие десятилетия, то есть еще при нашей жизни.

— При этом энергопотребление, а значит, и эмиссионные выбросы будут только расти.

— В потреблении прибавят почти все, но основная доля роста придется, конечно, на развивающиеся страны. Потребление электроэнергии, скажем, статистика владения автомобилем одним индийцем, на порядки отличается от этих же показателей, характерных для среднего американца. Стремление тех же азиатов жить не хуже «золотого миллиарда» понятно. Проблема еще и в том, что число человеческих душ только умножается: в начале двадцатого века нас было два миллиарда, полтора года назад стало семь, а к 2050 году предсказывают, что нас будет девять миллиардов. Увеличение численности населения Земли на 30 процентов с учетом роста подушевого потребления может дать двукратный скачок потребления энергии к середине века. Останавливать же рост населения и убеждать развивающиеся страны добровольно прекратить свое развитие, то есть пытаться стабилизировать энергопотребление и выбросы углекислого газа, сосредоточив работу только на этих запретительных направлениях, — бессмысленно.

— Энергоэффективные технологии, энергосберегающие мероприятия не смогут компенсировать рост потребления электроэнергии?

— А это смотря какие технологии. Если говорить об основных точках роста спроса на электрическую энергию, энергоэффективные решения в целом, играя, конечно, положительную роль, окажут незначительное влияние на преобладающий тренд. Но почему мы говорим только об электропотреблении? С точки зрения сжигания углеводородов на электро- и тепловую энергетику приходится около 40 процентов первичных ресурсов (и такая же доля, упрощенно, эмиссии СО sub 2 /sub ). Остальные же 60 процентов примерно поровну делят между собой транспорт и производство материалов. Сейчас в мире производится 4,5 миллиарда тонн материалов в год. То есть значительная доля получаемой в мире энергии расходуется на добычу и первичную переработку материалов, причем легкодоступные месторождения большинства рудных ископаемых исчерпываются, а добыча и переработка минерального сырья становится все сложнее и требует все больше человеческих ресурсов и энергии. Мало того, к 2050 году при существующей технологической парадигме материалов потребуется вдвое больше. Это означает, что люди просто обречены вводить новые генерирующие мощности, сжигающие углеводороды, увеличивать объемы добычи и переработки этих самых углеводородов, а также различного сырья для производства необходимых материалов, наращивать мировую транспортную систему.

— Подозреваю, вы склоняете меня к мысли, что в целях самосохранения нам неплохо было бы поменять « существующую парадигму» и что сами вы занимаетесь каким- нибудь проектом в этом направлении.

— В этом направлении я работаю последние три года и убежден, что в сфере производства материалов таятся огромные резервы для энерго- и ресурсосбережения. Вот примеры. Расход топлива автомобилей почти линейно связан с их весом, при этом полезный груз обычно в разы меньше собственного веса машины. Похожая ситуация со строительными конструкциями: так, вес мостов в пять раз превышает полезную нагрузку, а вес высотных зданий — в десять раз. Представим себе, что разработаны такие материалы, которые намного прочнее традиционных. Тогда вес самих автомобилей уменьшится, и почти пропорционально снижению веса снизится расход топлива, высотные здания и мосты станут существенно легче и потребуют для своего возведения значительно меньше материалов, а значит, инфраструктурных и логистических затрат, включая расход того же топлива на их доставку, что только умножит синергетический эффект. Важно, что при увеличении прочности материала сокращение веса конструкций будет носить нелинейный характер. Представьте, что мост изготовлен из металла, который в полтора раза прочнее исходного. Нагрузка пролетов на опоры в этом случае уменьшится в полтора раза, но поскольку и материал опор становится в полтора раза прочнее, необходимый его объем уменьшается уже более чем в два раза. Очевидно, что сокращение расхода топливных, энергетических и других ресурсов будет происходить на каждой из стадий производства и использования материалов — от добычи сырья до монтажных работ.

— А разве не пришлось бы для воплощения такого футуристического замысла проводить многомиллиардные R&D в поисках упрочняющих добавок, причем по каждой группе основных материалов? Одним проектом тут явно не обойтись.

— Существует универсальная добавка, или, по-другому, аддитив, которая меняет и расширяет функциональные свойства основных конструкционных материалов, то есть металлов, пластиков и бетонов — того, из чего состоит практически все, что нас повсеместно окружает. Этот аддитив — CNT (Carbon Nano Tubes), углеродные нанотрубки.

— Кажется, их открыли около двадцати лет назад, а уже больше десяти лет назад « Эксперт» писал, что в материаловедении произошла революция, связанная с разработкой методики поточного производства углеродных нанотрубок ( « В космос — по трубам» , № 19 за 2001 год), результатов которой больше ждали в микроэлектронике. Правильно ли я понимаю, что сейчас CNT входят в сферу ваших научных интересов, причем в связи с решением материаловедческих проблем?

— И не только научных, но давайте по порядку о том, как мы пришли к своему наноуглеродному проекту. В действительности открытие уникальных свойств CNT подсказало разработчикам в разных областях путь для создания широкого спектра новых материалов. Так, электро- и теплопроводность CNT в несколько раз выше, чем у меди. Именно на эти свойства трубок с учетом наличия их полупроводниковых модификаций обратили внимание в электронике. Нанотрубки обладают высокой химической стойкостью и стойкостью к температурам более 1000 градусов. Другое важнейшее свойство углеродных нанотрубок — их экстремально высокая прочность, превышающая, к примеру, прочность стали в сто раз. Это, по сути дела, единственный материал, годный для создания троса для космического лифта. Такой лифт пока, конечно, весьма отдаленная перспектива, но эту сверхпрочность в сочетании с протяженной нитеподобной структурой уже сейчас используют в качестве армирующей добавки в широком спектре материалов, где они выполняют роль, сходную с той, что играет стальная арматура в бетоне. Добавка одного процента CNT в алюминий позволяет получать материал со свойствами, близкими к стали. Некоторые детали в автомобилях уже делают из такого материала. Мы вводим CNT в сотых долях процента от общего объема материала в различные пластики, и это не только обеспечивает их электропроводность, но и улучшает механические свойства, которые приближаются к свойствам металлов. Уже сейчас на рынке продаются спортивные товары из таких композитов: велосипеды, горнолыжный инвентарь, клюшки, яхты — то есть те товары, где сочетание прочности и веса имеет принципиальное значение. Опыты с добавками долей процента углеродных нанотрубок в бетон показывают, что они увеличивают его прочность в полтора раза, а пенобетона — вдвое. Благодаря такому разнообразию уникальных свойств нанотрубок ученые и инженеры уже предложили тысячи самых различных вариантов приложений этого материала в электронике, биотехнологии, материаловедении и других областях. Мы насчитали 16 тысяч патентов на применение CNT, зарегистрированных всего за последние несколько лет, причем количество патентов стремительно нарастает. Это говорит о высокой готовности производителей материалов использовать CNT.

— Но само использование CNT кроме каких- то специфических и эксклюзивных областей вроде экстремального спорта ведь не носит пока массового характера? Раз углеродные трубки так хороши и все готовы их использовать, что препятствует их промышленному внедрению?

— Дороговизна и отсутствие промышленных масштабов производства качественных CNT. Как раз эти проблемы мы решаем в своем проекте. Дело в том, что за термином «углеродные нанотрубки» стоит множество их разновидностей, которые отличаются микроструктурными и, соответственно, физико-химическими свойствами. Самые совершенные нанотрубки — одностенные, их стенки имеют толщину в один атом. В зависимости от качества их можно купить на рынке по цене от тысячи долларов до сотен тысяч долларов за килограмм. Как раз они и демонстрируют рекордную прочность и электропроводность. Эти же показатели примерно близки к характеристикам многостенных CNT того же диаметра, но получается, что их удельные характеристики в расчете на единицу массы хуже, чем у более легких одностенных, на порядок. Теперь о том, как трубки получают. В одной из первых технологий получения CNT углерод возгоняется в газовую фазу большими удельными потоками энергии с помощью электродугового разряда или лазерной абляции (испарение вещества лазерным импульсом в виде атомов или молекул. — « Эксперт» ), затем при определенных условиях атомы углерода конденсируются, формируя одностенные нанотрубки хорошего качества. Но энергозатратность всего процесса определяет и их крайне высокую стоимость. Существенно дешевле выращивать углеродные нанотрубки, используя метод каталитического осаждения из газовой фазы. Сначала создается наночастица катализатора, например железа, и если такую частицу поместить в газовую среду, содержащую углеводород с температурой около тысячи градусов, то углеводород будет каталитически разлагаться на поверхности наночастицы с выделением атомов углерода. Наибольшая производительность была достигнута с применением так называемых методов взвешенного слоя. При их использовании наночастицы катализатора создают на поверхности подложки керамического инертного материала размером порядка десяти микрометров, то есть на порядки больше размеров наночастиц катализатора, чтобы ее не унесло газовым потоком. Этот метод позволяет выращивать сегодня самые дешевые многостенные CNT, цена которых приближается к ста долларам за килограмм, а теоретический предел составляет 50 долларов.

— С учетом достаточности использования небольших долей аддитива от общего объема армируемого им материала это не кажется чрезмерной ценой.

— Так же полагали в крупных химических концернах, таких как Bayer, Arkema, Showa Denko. Они, возбужденные перспективами применения CNT, построили промышленные реакторы на базе такого подхода. Сейчас именно такие реакторы обеспечивают большую часть мирового производства нанотрубок, а это сотни тонн в год. Казалось бы, их цена приемлема для ряда применений. Но материаловеды столкнулись с серьезной проблемой практического применения многостенных нанотрубок, полученных таким методом. Дело в том, что материал, выращенный на керамической подложке, представляет собой агломераты из тугопереплетенных CNT размером около миллиметра. Такие клубки распутывать очень сложно и дорого. Промышленных методов для качественной дизагломерации, или, другими словами, распутывания таких клубков, пока не создано. Использование же такого порошка без этого не приносит нужного эффекта. И это основная проблема, ограничивающая в настоящее время рост рынка CNT. Как результат, химические концерны остановили планируемое расширение производства CNT и уже начинают считать такой подход тупиковым. Анализ ситуации на этом рынке привел нас к тем задачам, которые нужно решить, и, я уверен, их решит наш проект: найти коммерчески приемлемый метод получения CNT, причем не агломерированных, а раздельных углеродных нанотрубок, и, конечно, по приемлемой цене. Стоимость экономически будет оправданна в том случае, если затраты на улучшение свойства материала за счет нашего аддитива не будут превышать цену сэкономленного материала, то есть, если мы будем добавлять нанотрубки в алюминий, их разумная цена — сотни долларов за килограмм. Стоимость же трубок, добавляемых в стройматериалы, должна быть на два порядка ниже.

— Михаил Рудольфович, а как начинался сам проект, о реализуемости которого вы говорите с такой уверенностью?

— За годы своей профессиональной деятельности мне приходилось заниматься исследованиями в самых разных направлениях физики. В частности, моя научная деятельность началась тридцать лет назад с исследования свойств наночастиц в молекулярных пучках. Поэтому все, что происходило в области получения и исследования наночастиц, я по возможности отслеживал. Когда начался бум исследований в области углеродных нанотрубок, я и мои коллеги были в курсе основных достижений в этой области. Но, как ни странно это звучит, одна из главных причин того, что мы не начали сразу работать с CNT, состояла в том, что долгое время нам было непонятно, как их можно использовать. Мое отношение к теме резко изменилось осенью 2009 года, когда я побывал на выставке «Роснанотех». Я увидел реальные примеры использования углеродных нанотрубок для получения новых материалов с уникальными свойствами. И там же мне стало ясно, что если удастся существенно уменьшить стоимость нанотрубок, то они будут иметь реальную коммерческую ценность. У меня возникла идея использовать для получения «дешевых» нанотрубок одну из наших разработок, а именно плазмохимический реактор с жидкими электродами.

Фото: Валерий Кламм / Grinberg Agency

— Этот проект получил в свое время премию в 50 тысяч долларов от Фонда Бортника, победив в экспертовском Конкурсе русских инноваций.

— Да, и эти деньги помогли нам завершить создание промышленного образца реактора. Правда, тогда мы предназначали его для уничтожения токсичных отходов. Основное преимущество нашего плазмохимического реактора в том, что в нем в качестве электродов дугового разряда вместо традиционных жаростойких твердых материалов мы используем расплав металла. Это позволило решить основную проблему всех других дуговых плазмотронов — проблему ресурса электродов, которая ограничивает время непрерывной работы и мощности дугового разряда. Чтобы уменьшить эту проблему в традиционных дуговых плазмотронах, для защиты электродов обычно применяют инертные газы, в нашем же поверхность жидких электродов эрозии не подвергается. Поэтому в нем сняты ограничения на состав газовой атмосферы, в которой горит дуговой разряд, а значит, такая машина позволяет существенно расширить возможности плазмохимических технологий. Пригодилась она и для технологии получения CNT. Основное наше преимущество в том, что мы можем выращивать одностенные и двустенные CNT. За счет того, что их удельная проводимость и прочность во много раз выше, чем у многостенных, их можно вводить в матричные материалы в десять-сто раз меньше, чем многостенных нанотрубок. Например, чтобы получить проводящий пластик, нужно ввести всего сотые доли процента наших трубок, а для достижения того же эффекта с помощью существующих технологий с добавлением углеродной сажи ее нужно добавить десятки процентов. Этим и объясняется черный цвет существующих проводящих пластиков. Добавки сотых долей процента наших углеродных нанотрубок позволяют даже сохранить цвет пластика или обеспечить его прозрачность, что открывает новые технологические возможности. Например, можно изготавливать пластиковые прозрачные экраны для сенсорных устройств типа смартфонов или планшетов.

— Очевидно, что ваш проект живет не только идейно. За счет каких ресурсов удалось дать ему жизнь?

— Принципиально важным событием для этих работ было знакомство с бизнесменом Юрием Коропачинским. Юрий занимался поиском перспективных стартапов, а я искал инвесторов. Он сразу оценил масштаб и коммерческие перспективы этого направления, и мы начали обсуждать, как вместе продолжить работу по созданию и коммерциализации технологии синтеза углеродных нанотрубок. Это и был момент старта проекта. Он убедил еще двух своих партнеров по бизнесу, Юрия Зельвенского и Олега Кириллова, войти в проект и начать его финансирование. Так появилась проектная компания OCSiAl («Оксиал»). Принципиально важно, что уже с момента старта сформировалась команда, обладающая полным набором компетенций как в научно-технической области, так и в области бизнеса.

— Запомнились слова Анатолия Чубайса в одном из выступлений, связанных с проблемой CO sub 2 /sub , что есть технологическое направление с выходом годового производства в миллионы тонн, которое потребует не только megascience, но и мегабизнеса. Это, часом, не о вашем CNT- проекте?

— Корпорация «Роснано» вошла в наш проект летом прошлого года, купив долю в OCSiAl и проинвестировав создание промышленного прототипа технологии синтеза CNT. Это было для нас, безусловно, важным событием. И это не только и не столько деньги. Организационный ресурс корпорации, влияние ее руководителя просто выводят проект на другой уровень развития. Важно для нас и то, что со стороны «Роснано» была проделана колоссальная детальнейшая комплексная научно-техническая и бизнес-экспертиза, результаты которой укрепили нашу уверенность в правильности выбранного направления.

— Если не секрет, во сколько оценивается ваш проект?

— Его стоимость составляет сейчас десятки миллионов долларов. Уже в этом году мы запустим опытно-промышленный комплекс, который начнет производить тонны продукта в год. Следующая цель — создание заводов производительностью в сотни тонн углеродных нанотрубок в год. Для инвестирования в очередной этап уже подтягиваются стратегические инвесторы, с которыми мы ведем предметный разговор. Я бы хотел отметить, что мы считали саму разработку технологии синтеза углеродных наноматериалов главным направлением только в момент запуска самого проекта. По мере погружения в проект мы поняли, что для успешного продвижения одного производства наноматериалов не достаточно. Дело в том, что из-за отсутствия рынка таких материалов у потенциальных потребителей — промышленных компаний — нет ни знаний, ни опыта, ни технологий аддитирования углеродных нанотрубок в материалы. Стало понятно, что необходимо подготавливать рынок к суперпродукту, продемонстрировать на конкретных продуктах эффект от введения CNT и научить потребителей их использовать. Поэтому мы выбрали ряд наиболее перспективных, с нашей точки зрения, применений CNT и начали создавать соответствующие продукты с ориентацией на перспективные рынки: это материалы электродов для аккумуляторов и суперконденсаторов, пластики, резины и алюминий. Мы получили ряд впечатляющих результатов. Это не простое бахвальство: недавно я был в Германии, и автомобилестроителей очень заинтересовали наши наработки для аккумуляторов и суперконденсаторов, а также композитные пластиковые детали кузова. То, что мы делаем, оказалось созвучно стратегической линии развития автомобилестроения.

— Очень интересный опыт: из академической школы Сибирского отделения РАН, школы того же Института теплофизики вырастает глобальный, по сути, проект...

— Безусловно, принципиальное значение для успешного его продвижения имеет то обстоятельство, что мы находимся именно здесь, в новосибирском Академгородке, где сконцентрированы институты, представляющие практически все научные направления. Это исключительное место для проведения комплексных исследований, для этого он и был создан когда-то. В шаговой доступности здесь можно найти любого специалиста или высококлассное научное оборудование. Мы используем эту возможность сейчас, так как наш проект создает, по сути, платформенную технологию, очень сложную, комплексную, и требует самых разных компетенций. Необходимо понимание сложных процессов роста наноструктур, процессов их введения в различные материалы и устройства; надо уметь исследовать самые разные свойства полученных материалов. Во многом благодаря возможностям Академгородка за три года работы проект набрал обороты. Первые нанотрубки мы вырастили довольно быстро, но за этим последовала серьезная, кропотливая работа по изучению механизмов роста CNT и оптимизации технологического процесса. Получили мы и ряд принципиальных научно-технических и технологических достижений в области синтеза углеродных наноструктур, вплотную приблизились к созданию реальных прототипов конечных суперпродуктов. В первую очередь это новые композитные материалы и материалы для электрохимических устройств хранения энергии. Возвращаясь к началу нашего разговора, отмечу: мы быстро поняли, что помимо коммерческих перспектив замахиваемся еще и на решение глобальной проблемы техногенной эмиссии СО sub 2 /sub . Это связано как с последующим уменьшением на десятки процентов энерго- и ресурсопотребления при производстве материалов, так и частично с тем, что наша технология предполагает не столько потребление энергии, сколько ее воспроизводство.

— Михаил Рудольфович, заинтриговали, честно говоря. Что вы имеете в виду под воспроизводством энергии?

— Если выращивать CNT в метане (CH sub 4 /sub ), то в результате его разложения в реакторе кроме углерода мы получаем в качестве побочного продукта экологически чистый энергоноситель — водород. Так вот, если этот водород сжечь, выделится энергия, вчетверо превышающая ту, что необходима для поддержания технологических процессов синтеза наноуглеродных трубок. Конечно, в реальном процессе часть энергии будет потеряна, но в отличие от процесса выпуска большинства материалов производство CNT можно организовать без внешнего энергопотребления и без эмиссии СО sub 2 /sub , так как при сжигании водорода образуется вода. Мы считаем, что после создания эффективной технологии бизнес сам начнет создавать не только заводы по производству углеродных нанотрубок, но и объекты водородной энергетики. При этом важно, что водородная энергетика возникает не благодаря навязыванию социальными институтами и государством, а как естественное, экономически оправданное следствие новых производств.

Схема получения углеродных нанотрубок

В реакторе происходит испарение частиц железа (Fe) и одновременное разложение метана (CH4) на атомы водорода (H) и углерода (С). Углерод осаждается на частице железа, на которой и происходит выращивание углеродной нанотрубки (CNT)

График

Прогноз динамики рынка углеродных нанотрубок различных аналитических компаний

Революция умерла

Геворг Мирзаян

Фото: EPA

Президента Венесуэлы Уго Чавеса действительно можно назвать одним из самых ярких политиков начала XXI века. Его идеи боливарианской революции (причудливая смесь национализма и социализма) помогали левому движению противостоять принципам Вашингтонского консенсуса (либеральные принципы, положенные в основу экономической политики). Однако создать устойчивую экономическую модель Чавесу не удалось. Оставленное им государство стоит на пороге серьезного экономического кризиса. Не привлекает больше боливарианская революция и соседей Венесуэлы. Левым режимам Латинской Америки сегодня ближе и понятнее более умеренная бразильская концепция социализма, а Чавеса они воспринимали как чудака с большим кошельком, который готов поделиться деньгами за устную лояльность его идеям.

Память президента

Период траура мягко перетек в предвыборную кампанию — уже 14 апреля население страны должно определить нового хозяина дворца Мирафлорес. За эту должность борются двое: Николас Мадуро и Энрике Каприлес .

Первый — официальный преемник команданте, Чавес назначил его таковым еще 8 декабря, в своем последнем телеобращении перед поездкой на Кубу. Прошедший путь от водителя автобуса до министра иностранных дел, Николас Мадуро считается даже более левым политиком, чем Чавес. Мастер подковерных политических интриг, Мадуро тем не менее не обладает чавесовской харизмой, поэтому он предсказуемо строит свою предвыборную кампанию на эксплуатации образа предшественника. Мадуро называет себя «сыном Чавеса», героизирует его. Чавес, по его словам, причастен даже к избранию папой аргентинского епископа Хорхе Марио Бергольо. «Мы знаем, что наш команданте достиг неба, он находится напротив Христа. Что-то такое он сделал, чтобы папой стал южноамериканец… и Христос сказал: пришло время Южной Америки», — заявил Николас Мадуро. И далеко не факт, что он шутил.

Образ Чавеса Мадуро использует и для очернения своих врагов. Он уже заявил, что президент умер не своей смертью: «Мы выясним правду. Интуиция нам подсказывает, что наш команданте Чавес был отравлен темными силами, которые хотели заставить его свернуть с верного пути». Предварительно темными силами назначены американцы, которые якобы разработали в своих лабораториях модифицированный вирус рака. Однако не исключено, что если в ходе кампании опросы общественного мнения будут не в пользу Мадуро, то в число отравителей войдут и некоторые нынешние венесуэльские политики, прежде всего его конкурент Энрике Каприлес.

Нынешний губернатор штата Миранда Каприлес является объединенным кандидатом от всех античавистских сил страны. Противостоя Чавесу на выборах в октябре 2012 года, Каприлес набрал почти 45% голосов и надеется в апреле 2013-го улучшить этот результат. Он строит свою предвыборную кампанию не только вокруг идей о либерализации экономики, отказа от «тупикового» чавесовского социализма и бесполезных чавесовских друзей по мировому антиамериканскому лагерю, но и на критике самого Мадуро. Каприлес обвиняет оппонента в нарушении действующей конституции (для участия в выборах вице-президент должен уйти в отставку) и в том, что он врал народу о состоянии здоровья Чавеса. «Кто знает, когда на самом деле умер Чавес? Власти стремились выиграть время, чтобы Николас мог подготовиться к выборам», — заявил лидер оппозиции.

На сегодня Каприлес уступает Мадуро и надеется ликвидировать этот разрыв за счет стимулирования разногласий внутри лагеря «чавистов». Оппозиция уже заявила о готовности «найти точки соприкосновения и понимания со здоровыми, патриотическими силами боливарианского движения». В частности — с могущественным спикером парламента Диосдадо Кабельо , который тесно связан с венесуэльской армией и, вероятно, сам рассчитывал стать преемником Чавеса (и должен был им стать по закону, если бы Чавес не назначил Мадуро).

Люмпены будут не нужны

Между тем, даже если Николас Мадуро сумеет победить на выборах, он все равно не сможет продолжать в стране боливарианскую революцию. Социально-экономическая ситуация в Венесуэле крайне непростая, и без необходимых реформ страна погрузится в пучину кризиса, который лишит дворца Мирафлорес любого политика, даже «сына Чавеса». Его просто обвинят в том, что он предал наследство отца.

Это будет в какой-то степени иронией, ведь нынешнее состояние Венесуэлы и стало наследством Чавеса. Его масштабная социальная политика привела к подрыву экономики. Если в 1999 году расходы общественного сектора составляли 26% ВВП, то в 2012-м — уже почти 50%. Только за последние три месяца инфляция выросла на 10%. Курс боливара на черном рынке почти в пять раз превышает официальный, и даже недавняя девальвация на 32% не способствовала его стабилизации. Практически весь западный бизнес из страны сбежал — Чавес не только не создавал возможности для иностранных инвестиций из «ненужных» стран, но и не гарантировал их сохранности.

Непроста ситуация и в венесуэльской нефтянке. Команданте фактически превратил PDVSA, государственную нефтегазовую компанию, в кошелек для своих социальных программ. Доходило до того, что в компании не было денег для проведения разведочных работ и для замены устаревшего оборудования. Именно этим объясняется тот факт, что в стране, имеющей вторые по объему после саудовских запасы нефти, уровень ее добычи с 1999-го по 2011 год упал на 1 млн баррелей в день (до 2,47 млн). Для того чтобы сохранить нефтяную отрасль (основной источник пополнения бюджета), властям придется прекратить изымать из нее деньги на социальные программы.

Особой политической воли для этого не потребуется — ведь социальная политика Чавеса в ее нынешнем виде уже не нужна его преемникам. Команданте фактически покупал лояльность бедняков за денежные пособия, социальные программы, улучшение ситуации с медицинским обслуживанием и образованием. Социализация этих слоев, включение их в экономическую жизнь страны не рассматривались им как насущная необходимость. Между тем отсутствие в стране достаточного количества рабочих мест (вызванное нежеланием властей поднимать национальную промышленность, строить перерабатывающие предприятия и даже поддерживать малый и средний бизнес) лишило бедняков возможности профессионального роста, превратило их в люмпенов, что вызывало раздражение среднего класса. Ведь политика Чавеса привела к тому, что уличная преступность в стране зашкаливает: Каракас — самый криминальный город в Южной Америке. Очевидцы, побывавшие в нем, рассказывают о полностью зарешеченных многоэтажках (хозяева квартир на верхних этажах ставят решетки потому, что воры спокойно забираются к ним по решеткам их соседей снизу), об уличных грабителях на мотоциклах, которые средь бела дня подъезжают к машинам в пробках и стучат пистолетом по стеклу. Мадуро не обладает ораторскими достоинствами Чавеса, он не может держать толпу в повиновении — а значит, ему нужно улучшать отношения со средним классом.

Правый поворот

Вероятнее всего, уход Чавеса ознаменует конец его глобальной политики антиамериканизма. Даже в случае сохранения власти в руках чавистов псевдосоюзы с Ираном и Белоруссией Венесуэле будут уже не нужны — Мадуро, в отличие от Чавеса, не желает быть лидером мирового масштаба. Конечно, белорусские промышленные предприятия (в частности, совместное предприятие по производству в Венесуэле грузовиков белорусского МАЗа), скорее всего, оставят — однако уже без особого политического подтекста.

С региональной политикой ситуация несколько сложнее. Николаса Мадуро называют ставленником братьев Кастро. Поэтому не исключено, что в случае его избрания Венесуэла продолжит служить кошельком для левых движений в Латинской Америке. Однако в среднесрочной перспективе расклад может измениться. Соединенные Штаты уже демонстрируют готовность «перезагрузить» свои отношения с Венесуэлой — президент Барак Обама выразил надежду на их большую конструктивность. И даже несмотря на то, что эта перезагрузка началась на минорной ноте — с высылки 11 марта двух венесуэльских дипломатов (ответ на высылку из Каракаса неделей ранее двух американских военных атташе), ее перспективы весьма реальны. США — один из крупнейших внешнеторговых партнеров Венесуэлы (они потребляют треть венесуэльского экспорта), американские компании могут вложить серьезные деньги и технологии в венесуэльскую промышленность. Наконец, стабилизацию американо-венесуэльских отношений благословил сам команданте. В середине февраля министр иностранных дел Венесуэлы заявил, что Чавес якобы попросил своего представителя в Организации американских государств Роя Чадертона активизировать переговоры с американцами о возможности возвращения посла США в Каракас, а Венесуэлы — в Вашингтон. Поскольку в том состоянии Чавес вряд ли мог принимать серьезные решения, это заявление означает, что как минимум часть высокопоставленных чавистов выступает за более тесные и неполитизированные отношения с Соединенными Штатами. И Мадуро, несмотря на все его крайне левые взгляды, подчинится — если уж не своим однопартийцам, то Гаване, чей антиамериканизм может поубавиться. Фидель не вечен, а Рауль уже взял курс на «модернизацию» острова Свободы, суть которой состоит во внедрении на Кубе элементов рыночной экономики.

Если Каракас действительно возьмет курс на стабилизацию отношений с США, то главным пострадавшим от этого станет Россия. Ведь в этом случае мы Венесуэле будем больше не нужны.

На сегодня наши проекты с Венесуэлой оцениваются примерно в 30 млрд долларов. Только «Роснефть» планирует добывать в Венесуэле 50 млн тонн нефти в год и вложить в нефтяную отрасль Венесуэлы миллиарды долларов. Москва уверена в безопасности своих инвестиций, однако у экспертов по этому поводу есть большие сомнения. Если американцы вернутся в венесуэльскую нефтянку, то кому-то из ныне присутствующих в ней иностранных игроков — России или Китаю — придется подвинуться. И скорее всего, подвинуться придется России — китайцы владеют частью заводов, способных перерабатывать венесуэльскую тяжелую нефть, и являются серьезным инвестором в экономику страны. Ссориться с ними новые власти вряд ли рискнут.

Под вопросом и ряд других наших интересов в Венесуэле, прежде всего оружейных. Речь идет о поставках оружия — зенитно-ракетных систем, танков, стрелкового оружия, — часть которого предоставлялась в кредит. Львиная доля этих контрактов заключалась исходя не из национальных интересов Венесуэлы, а из личных амбиций Уго Чавеса. Если Вашингтон и лояльная ему Колумбия перестанут быть врагами Венесуэлы, то ее милитаризация больше не будет иметь смысла. Как, возможно, и необходимость оплачивать уже поставленное в кредит российское оружие.

Мастерам культуры

Емелин Всеволод

Начальства темные делишки

И выборов дурные фарсы

Вдруг обличил писатель Шишкин,

Живя в швейцарском государстве.

Оттуда, от снегов Монблана,

А не в Товарном Бирюлево,

Он на страницах «Гардиана»

Сказал, что все в стране фигово.

Тургенев, Тютчев, Достоевский

Рвались домой неудержимо

И бичевали словом резким

Ошибки царского режима.

И поднимали голос дерзкий,

И язвы власти обнажали

И Лев Толстой, и Чернышевский,

И Александр Полежаев.

Писатель должен жечь глаголом,

Не зря же премии давали

И угощали виски с колой,

Все оплатив на фестивале.

Сдает билет писатель Шишкин,

Он по примеру депутатов

Не хочет церемоний пышных

На книжной ярмарке во Штатах.

Но выступленьем сотрясешь

Несправедливые основы,

Лишь если написал ты «Рожь»

И «Утро во бору сосновом».

Народ не купишь за пирог,

Его не купишь за коврижки.

Он знает, кто его пророк,

Ему знаком писатель Шишкин.

И государство на мятеж

Им отвечало вплоть до вышки.

Теперь, боюсь я, не поешь.

Любимые конфеты «Мишки».

Писатель, если ты готов

Поколебать основы тронов,

Сотки такой узор из слов,

Чтоб тронул сердце миллионов.

Чтоб дало премии жюри,

Чтобы возглавил ты процессы,

Чтоб на халяву повезли

Тебя на разные конгрессы.

Вот я поэт-обозреватель

Моя специальность деликатная,

Но мне билета не оплатят

До остановки «Силикатная».

Никто не видел мои книги,

Нигде не ездил на халяву,

Лишь заусенчатые фиги

В карманах прячу я дырявых.

Мой голос будет не услышан,

Сколько ни требую свободы,

Пока не стану я, как Шишкин,

Тревожной совестью народа.

Писатель! Чтобы твой вираж

Не звали самопрезентацией,

Сумей создать роман, пейзаж,

Чтоб овладел вниманьем нации!

Не халявщик, а клиент

Евгения Обухова

Реформа социальной помощи и социального обслуживания должна сделать людей ответственными за свою судьбу, помощь – адресной, а выбор соцуслуг – широким.

Алексей Вовченко

Фото: Александр Иванюк

Сколько домов престарелых ни строй, они все равно будут заполнены — возможность устроить в них пожилых родственников дается всем, и пользуются ею даже те семьи, у которых с жилплощадью и доходами все в порядке, считают в Министерстве труда и соцзащиты. Условия попадания в госучреждения должны поменяться — и это лишь часть реформы всей социальной сферы, которую проводит в жизнь министерство. В конце прошлого года были приняты госпрограмма «Социальная поддержка граждан» и поправки в Закон о социальной помощи, вводящие новое понятие — соцконтракт. Сейчас в правительство внесен законопроект «Об основах социального обслуживания населения». Ключевых плюсов, которые должна принести с собой реформа, два. Это акцент на поддержку людей в трудной жизненной ситуации (в законодательстве даже появится специальный термин), в том числе на поддержку кризисных семей с детьми — вместо изымания детей из семьи. Второй плюс — бо́льшая открытость всей системы социальных учреждений, добиться которой государство предполагает с помощью общественного контроля. Есть и другие кардинальные изменения — например, допуск в сектор соцуслуг частных и некоммерческих компаний.

«Реалии меняются, и парадигма социального обслуживания людей, попавших в трудную жизненную ситуацию, тоже должна измениться, — поясняет директор Агентства социальной информации Елена Тополева- Солдунова . — В прежней патерналистской модели человек воспринимался как не имеющий голоса объект помощи». Новое законодательство должно установить партнерские взаимоотношения между государством и человеком, взять за основу индивидуальный подход и повысить качество соцуслуг за счет того, что государство перестанет быть единым их заказчиком и поставщиком.

В России сейчас 3882 учреждения для престарелых (интернаты общего типа и психоневрологические, центры соцобслуживания и специальные дома для одиноких, состоящие из так называемых социальных квартир). В стационарах находится около 270 тыс. стариков, 17,8 тыс. человек стоят в очереди, дожидаясь места в стационаре (основная часть — более 14 тыс. человек — должна быть направлена в психоневрологические интернаты). При этом расходы на соцобслуживание (не только пожилых, но и других категорий населения, которым полагается помощь) за пятилетний период, с 2006-го по 2011 год, выросли в полтора раза. И все это увеличение пришлось на региональные бюджеты (именно они финансируют соцподдержку).

Нововведения в социальной сфере вызывают сразу несколько вопросов. Во-первых, в условиях, когда регионы сами задают размер социальной помощи, соблазн максимально сократить ее объем будет очень велик. Во-вторых, вызывает сомнения практика, когда соцобслуживание должно стать эффективным, а люди превратятся в клиентов соцслужб: понятия помощи и эффективности по своей природе малосовместимы.

Позицию авторов реформы в интервью «Эксперту» изложил заместитель министра труда и социальной защиты Алексей Вовченко .

— Давайте начнем с недавно принятой госпрограммы « Социальная поддержка граждан». Зачем она нужна?

— Основная цель госпрограммы сформулирована как рост благосостояния отдельных категорий граждан. Соответственно, ключевые показатели документа касаются снижения бедности.

— Законопроект об основах социального обслуживания, насколько известно, планировали принять в весеннюю сессию 2012 года.

— По нему мы прошли два круга общественных обсуждений, в результате чего в тексте появились два новых принципа — социальное обслуживание на основе социального сопровождения и социальное обслуживание на основе профилактики. Такое понятие, как профилактика, существует в очень немногих российских законах, тогда как, на мой взгляд, оно необходимо. Мы должны отходить от сложившихся норм, которые утверждают, что соцобслуживание — это только стационарные учреждения или оказание услуг на дому. Должно быть социальное сопровождение, то есть патронаж социальных служб на достаточно длинном отрезке жизни человека; выявление его трудной жизненной ситуации, сопровождение его в ней и, что самое главное, контроль и помощь в выходе из нее. Такое сопровождение предусматривает межведомственное взаимодействие; человеку может быть нужна помощь в оказании услуг медицинских, образовательных, в сфере занятости, и задача работника соцслужбы все это организовать.

— Что на практике будет означать законодательно оформленное понятие профилактики? Это означает, что соцслужбы получат больше полномочий для проверок конкретных семей?

— Я очень хотел бы, чтобы так и было. Профилактика — это в первую очередь выявление; это общение с семьями, детьми, школой, другими учреждениями, где может концентрироваться информация.

Клиентов надо посчитать

— Определять объем и форму социальной помощи будут регионы?

— Да, как и сейчас, вся соцзащита — это полномочия субъектов федерации и их собственные бюджеты. Есть ряд пособий, которые идут из федерального бюджета, но услуги и полномочия по назначению выплат давно находятся у регионов.

— Новый закон о социальном обслуживании задаст рамки социальной помощи, какой- то ее минимальный объем?

— Закон прежде всего определит объем прав человека на социальные услуги и обязанности регионов — утверждение стандартов, ведение реестров и регистров получателей и поставщиков социальных услуг. Их, кстати, никогда никто не считал.

— Подождите, но есть же цифра 34 миллиона человек — это те, кому предоставляется соцобслуживание.

— Да, но в персонифицированном разрезе их никто не считал — неизвестно, кто конкретно получает какую услугу и на каком основании. Теперь же одним из главных принципов будет персонификация. Это означает обязательное комиссионное решение, а не единоличное решение начальника отдела в соцзащите.

— Можете привести пример того, насколько четкими будут правовые рамки в законе?

— У человека появится право участвовать в формировании индивидуальной программы предоставления социальных услуг (это документ, определяющий виды, условия, сроки, стоимость услуг, условия и размер их оплаты), выбирать набор услуг, выбирать поставщика этих услуг — что, кстати, очень важно, а этого у нас раньше не было.

Кроме того, в законопроекте мы закладываем очень важный механизм: государство сможет направлять деньги на оказание социальных услуг не только государственным учреждениям, но и некоммерческим, а также частным организациям.

— Возьмем какой- нибудь отдаленный райцентр Республики Тыва. Наверняка там только один государственный интернат и выбирать не из чего. Второй вариант — Москва, где выбор частных учреждений, наоборот, огромен. Как будет регламентироваться, что может выбрать человек и в каком объеме его выбор оплатит государство?

— Есть подушевой норматив оказания услуги…

— … который тоже устанавливается регионом.

— Да. Соответственно, в рамках этой суммы бюджетом и оплачивается содержание человека в интернате. Остальное, что необходимо, может быть оплачено, например, родственниками.

Слишком много стариков

— Почему вообще появилась необходимость столь кардинально менять подход к социальной помощи?

— Мощности государственной сети интернатов и домов престарелых уже на пределе. В России, как и в большинстве других стран, продолжается старение населения, и количество клиентов соцслужб будет увеличиваться. Особенно сложная ситуация с интернатами для психохроников, число таких больных постоянно растет.

— А если просто строить больше интернатов?

— Проблема в том, что это приведет к увеличению госрасходов, но вопрос не решит. Сколько государственных учреждений ни строй, они все равно будут заполнены — потому что условия попадания в них для всех равные, и в общем порядке обслуживаются как неимущие, так и люди, семьи которых вполне в состоянии платить за их содержание.

— Вы считали, сколько именно семей могут платить? На сколько можно было бы сократить очередь в дома престарелых и интернаты?

— Вот как раз когда будут реестры получателей, это можно будет сделать. Здесь ключевой момент — условия входа в систему. В законопроекте мы однозначно определяем эти условия: уровень доходов и наличие или отсутствие родственников. Если уровень дохода клиента соответствующий, значит, он должен частично эти услуги оплачивать. Если есть родственники — то оплачивать место в интернате или доме престарелых должны они. Либо пусть ухаживают самостоятельно. Сейчас что происходит: сдали бабушку или дедушку в интернат и все, голова не болит. Причем так делают даже достаточно обеспеченные семьи. Но мы планируем, что эти условия входа, связанные с родственниками, с доходом и с определением индивидуальной нуждаемости, должны сократить вход клиентов в стационарную систему. А это, в свою очередь, позволит развить помощь на дому — в привычных социальных условиях.

— Как вы себе представляете приход частного бизнеса в эту сферу? Во что он будет инвестировать — в новые частные дома престарелых?

— Да, это могут быть услуги по стационарному обслуживанию, в том числе для психохроников, — здесь есть простор для концессионных соглашений. Но есть и более простые виды услуг, такие как соцобслуживание на дому. В некоторых регионах частные компании такие услуги уже предоставляют, и довольно успешно — почему нет? Мы также даем возможность участвовать в оказании соцуслуг некоммерческим организациям. Есть очень много активных общественных организаций, которые занимаются профилактикой и соцсопровождением, и надо дать им возможность делать это наравне с госструктурами.

Контракт с государством

— Меня, честно говоря, смущает слово « клиент», которое вы употребляете. Все- таки речь идет о социальном обслуживании, а это в первую очередь помощь. Мы видим такую же картину с переходом к системе « клиент— услуга» в образовании, и там результаты, мягко говоря, неоднозначные.

— Пусть будет не клиент, а получатель. Понимаете, есть действительно совершенно конкретные виды или составляющие этих услуг, допустим, гигиеническое сопровождение, доставка продуктов, уборка помещения. Вот, например, соцработник приходит в семью два раза в неделю. Как это называть? Помощь, услуга? Это вопрос терминологии, что не отменяет необходимости эти услуги обсчитать.

— В законе будет введено понятие « трудная жизненная ситуация» — что это такое?

— Это такие условия жизни, которые приводят либо могут привести к утрате самостоятельности, способности к самообслуживанию либо к угрозе жизни. Для детей это отсутствие попечения родителей, для взрослых — инвалидность, невозможность себя обслуживать самостоятельно, наличие в семье лиц, страдающих алкоголизмом и наркоманией.

— Попавшие в такую ситуацию люди могут заключать с соцслужбами социальный контракт. Это еще одно новое понятие.

— Да, в конце прошлого года были внесены изменения в Закон о государственной социальной помощи. Соцконтракт — это соглашение между социальной службой и получателем услуги, которое предусматривает определенные действия со стороны получателя. Упрощенно говоря, ему дают деньги, а взамен он должен что-то предпринять — все это расписывается в контракте. Например, человек, попавший в трудную жизненную ситуацию, обязуется пройти профессиональное переобучение, чтобы потом найти работу и выйти из этой ситуации. Он должен, согласно контракту, найти центр занятости, зарегистрироваться, пройти обучение и активно участвовать в поиске работы. Либо ему дается крупная сумма денег, и он обязуется завести личное подсобное хозяйство. Заключение соцконтракта дает органу соцзащиты право контролировать, на какие цели пошли выделенные деньги.

— В чем здесь отличие от сегодняшнего механизма соцпомощи?

— Соцконтракт дает возможность установить практически любой объем помощи — но чтобы он действительно позволил выйти из трудной жизненной ситуации раз и навсегда. Можно безуспешно выдавать каждые три месяца по пять тысяч рублей, а можно сразу выдать сорок тысяч — и человек решит свои проблемы. Такой подход, по нашему мнению, более эффективен.

Общество увидит все

— Реформированная система соцзащиты будет предусматривать большие возможности для общественного контроля — это один из самых больших плюсов нового законодательства.

— Да, в законопроекте об основах социального обслуживания населения есть отдельная статья об общественном контроле. Она предусматривает, что обращения участников общественного контроля обязательны для рассмотрения органами власти. Должна также появиться такая форма общественного контроля, как попечительский совет.

— Представителей общественного контроля будут пускать в детские дома, в дома престарелых?

— Должны, и в этом цель. Эти учреждения, как правило, закрыты, никто ничего не видит, никто ничего не знает. А для любого директора учреждение — это хозяйство в первую очередь.

— Казалось бы, уже был сделан шаг в сторону прозрачности с помощью Закона о госзакупках.

— Даже аукционы и госзакупки не решают проблему. Каждого директора проконтролировать сегодня невозможно. Просто представьте себе большой дом-интернат на пятьсот коек. Каждый день эти люди едят, их надо одевать, мыть, обеспечивать. Это большие затраты.

— Чтобы местный житель пришел и проконтролировал, как директор этого интерната смотрит за всеми, в том числе за его собственной прабабушкой, — что он должен сделать?

— Стать членом общественной организации либо соответствующей комиссии при муниципалитете. Но самое главное, должно быть желание такой контроль осуществлять.

График

Расходы на соцобслуживание лежат на региональных бюджетах

Арльский период мировой истории

Максим Кантор

Ван Гог был нищим бродягой, собственного дома у него не было — он постоянно дом искал. Это стало навязчивой идеей — создать свою мастерскую. Была у него такая черта — мечтать о чрезмерном, когда нет необходимого. Как-то раз на вопрос, какую раму он бы хотел для картины, Ван Гог ответил: «Думаю, картина будет хорошо смотреться в золоте». Вот и с мастерской так: ему спать было негде, а он думал о том, где основать мастерскую нового искусства, выбирал место.

Жил в съемных углах — рисовал на том же столе, на котором готовил еду. У него не было никакого пристанища, ни хорошего, ни плохого, — а он искал идеальное место, точку опоры, откуда начнется возрождение.

Ван Гог был человеком весьма образованным — цитировал Данте и Шекспира, знал историю; для него понятие мастерской было связано с традицией Возрождения: мастерская — место сакральное, не просто пространство для работы, но школа воспитания; в мастерской должны собираться ученики и единомышленники; в смутные и жалкие времена Европы мастерская сохраняет культуру.

Требовалось найти место для мастерской; так Платон искал место, где построить республику.

У некоторых художников творчество делится на периоды, окрашенные присутствием спутницы; голубой период Пикассо — это Фернанда Оливье, энгровский период — Ольга Хохлова, период Герники — Дора Маар, средиземноморский цикл — Жаклин. Пикассо словно прожил несколько жизней: с каждой женщиной все заново, в том числе и язык.

Стадии развития Ван Гога проще считать по городам, где он пытался построить жилье. Цель долгого паломничества — мастерская, в которой обновится искусство Европы. Про обновление искусства Европы в те годы думало несколько человек; про каждого следует рассказать отдельно — и про Сезанна, и про Гогена. Интересно, что свои мастерские они отодвигали как можно дальше от столицы: Сезанн — в Экс, Гоген — в Полинезию, Ван Гог сменил несколько мест, но тоже стремился на юг. Все они напоминают беспризорников времен военной разрухи — тянутся в Ташкент, к солнцу, на юге быт проще. Мастерская нового европейского искусства, о которой мечтал Ван Гог, — не обязательно живописная. Замысел его был шире.

Ван Гога называют художником-любителем. Это определение не описывает профессионализм: упорство позволило овладеть техникой академического рисования в течение двух лет. В ремесленном отношении он не меньший профессионал, чем Ренуар, и больший, нежели, например, Уорхол. Однако Ренуар и Уорхол — профессионалы, а Ван Гог — любитель. Он любитель потому, что в цеховые отношения не вступил. Собственно, художником он был во вторую очередь; в первую очередь он был строителем новой мастерской, миссионером.

Очень важно, что все три великих художника — а их было ровно трое: Сезанн, Ван Гог, Гоген, — начавшие возрождение европейского искусства после импрессионизма, порвали с традициями цеховой корпоративной морали и были, по сути, художниками-любителями. Гоген и Ван Гог в прямом смысле слова были самоучками, не принадлежали к миру искусства, а Сезанн из всех возможных объединений показательно вышел.

То, что питало самосознание импрессионистов: групповые портреты на улице Батиньоль, кабачки единомышленников, совместные манифесты и заявления в прессу, — все это Ван Гог, Гоген и Сезанн в качестве достойного времяпровождения не признавали. Под «мастерской» Ван Гог имел в виду вовсе не то пространство, коим располагал Клод Моне в Живерни. «Мастерской» Ван Гог называл новую систему отношений между людьми, и отношения эти мастерская призвана воплощать и описывать.

Ван Гог сотни раз возвращался в письмах к теме великой мастерской: когда-нибудь мастерская нового типа должна появиться. Это нужно не ему одному, в его письмах тема социальной справедливости присутствует всегда — это должна быть мастерская принципиально нового быта творцов; нужно создать иной, отличный от нынешнего, принцип отношения человека и общества. Общежитие, которое Ван Гог описывает в письмах Гогену и Бернару, напоминает аббатство Телема. Вот когда он создаст мастерскую, туда съедутся свободные художники со всего света.

Социальный художник

Проекты возрожденной Европы возникали с 1848 года постоянно — не один Маркс писал планы преобразований. Ван Гог работал в то время, когда и Золя, и Гюго уже доказали, что художник может участвовать в социальных проектах. Ван Гог, неудовлетворенный работой миссионера в Боринаже (мало сумел сделать для изменения быта людей), решил, что искусство является более эффективным методом, нежели деятельность священника. Он предложил эстетический план социального переустройства, отличный от Парижской коммуны или Манифеста, — хотя это и был проект построения общества равных (в отличие, скажем, от проектов Бисмарка, Клемансо или Вильсона, предложенных в эти годы или чуть позже). Ван Гог был в высшей степени социальным художником: угнетение человека человеком и организация труда занимали его больше, нежели композиция картины; точнее сказать, он организовывал палитру и композицию с той именно страстью, с какой обсуждал будущее Европы.

Он видел будущее Европы ясно — а свой собственный быт наладить не смог.

Сперва работал в Нюэнене, жил в доме своего отца, пастора, писал темные голландские пейзажи, крестьян с грубыми лицами, едоков картофеля; палитра была земляная — то есть краски на палитре коричневые, как песок и глина. Этим самым глиняным цветом он писал лица людей, будто герои его картин выкопаны из земли, как картофель. Картина «Едоки картофеля» (написана в год смерти Гюго, в 1885-м, и несомненно перекликается с представлениями Гюго о человеческом достоинстве) проходит по разряду жанровой живописи, бытописания мерзостей бытия, североевропейского аналога российских «передвижников» — подобно работам Мауве, Израельса, Либермана. Между тем эта картина не обличительная, но героическая — подлинным аналогом этой вещи является скульптура «Граждане Кале» Родена. Роден выполнил своих едоков картофеля на три года позже; сравните их выправку и стать с осанкой вангоговских крестьян: обе работы о гражданском достоинстве. Измученные вечным усилием лица и прямая спина: труд — это и есть самое подлинное выражение гражданского достоинства. Просто для Ван Гога понятие «гражданин» обозначает не гражданина государства, но «гражданина земли».

В те же годы Ван Гог написал один из самых великих натюрмортов, созданных в живописи, — натюрморт с картофелем. До него никто не додумался до простой метафоры: бурый картофель похож на булыжник. Гора бурого картофеля — на здание, сложенное из камней. Но одновременно картофель напоминает и лица крестьян — это уже в «Едоках картофеля» сказано. И вот Ван Гог так написал гору картошки, что наглядно показал: из тружеников земли строится крепкое общество. В целом эта вещь есть буквальное повторение слов Агесилая, который сказал, указывая на граждан: «Вот стены города». В Нюэнене Ван Гог сформулировал простую задачу: искусство должно построить общество.

Затем работал в Боринаже, в Бельгии, — был там проповедником, миссионером в шахтерском поселке, рисовал корявый быт шахтеров. Он участвовал в их жизни полностью — думал, что искусство изменит дикий быт. Не получилось: бытовая жизнь была настолько тяжелой, что для искусства места не нашлось.

Потом жил в Париже у брата Тео, старался стать импрессионистом и парижанином — писал дробными мазками монмартрские склоны и пестрые букеты. Пытался привить свое представление о назначении искусства парижскому салону — в те годы салон многим казался бунтарством. Ван Гог исправно ходил в кафе вместе со всеми, сидел за столиками «Жан-Жаков». Стать импрессионистом в Париже конца XIX века было столь же просто, как в 80-е годы прошлого века стать концептуалистом в Москве: напиши на заборе «Брежнев — козел» — и уже художник, напиши облако точками — и уже новатор. Речь шла о необременительном методе — расслоении цветового пятна на спектральные точки, и этому методу обучались в полчаса; многие считали, что это прогрессивно; дальнейшее добавлялось артистичным поведением. Никто не собирался изменить роль искусства в обществе, точно так же, как и прежде, художники заискивали перед маршанами, грызлись за экспозицию в Осеннем салоне, лебезили перед критиками, которые дружили с политиками. То, что через призму времени представляется нам героическим, было обыкновенным мелкобуржуазным бытом: с геранями, адюльтерами, гонорарами, интригами. То, что для парижских борцов с академизмом составляло содержание жизни, Ван Гогу быстро наскучило; он уехал из столицы моды.

Наконец снял дом в Арле, жил там год, пригласил туда Гогена. Это был звездный час Ван Гога. Это и была его мастерская — и год счастья. Все знают, чем его счастье закончилось: ссора с Гогеном, отрезанное ухо, психлечебница. После Арля он жил, точнее умирал, в Сен Реми — там лежал в психиатрической лечебнице, писал из окна дурдома огороженное поле, потом рисовал ворон, кружащих над полем, потом выстрелил себе в грудь. Умер не сразу, на третий день.

Онтология башмаков

Творчество Ван Гога традиционно делят на голландский период — мрачный коричневый; парижский период — яркое конфетти; арльский период — чистые локальные тона; период Сен-Реми — спутанные линии, серое и лиловое. В каждый из периодов он писал великие картины — это, разумеется, был один и тот же человек, просто пребывал в разном состоянии духа.

И все же когда произнесешь имя Ван Гог, то вторым словом непременно говорится Арль, потому что художник именно в Арле был счастлив, в Арле нашлось то место, какое он искал.

Работал он везде одинаково — каждый день без продыху. Но в Арле он писал картины, в которых помимо его всегдашнего истового напряжения (напряжение есть всегда, в любой линии) появился простор, вздох, полет. Ван Гог в целом очень напряженный человек, он весь как сведенная судорогой рука, его автопортрет — это сжатый кулак. У него речь отрывистая и вязкая, движения цепкие, взгляд колючий. А в Арле речь словно распрямилась, ушла судорожная интонация — словно бы Платонов вдруг стал писать просторно и спокойно, как Лев Толстой. Много ярко-желтого — краска свободно положена, щедро залито золотом, половина холста — пшеничное поле; много яркого-синего — звенит небо, как у итальянцев на фресках; и всего рассыпано много — подсолнухов, кипарисов, виноградников, цветущих абрикосов, оливковых рощ. Он в буквальном смысле создавал мир, наделял мир свойствами и вещами.

Точнее сказать так: Ван Гог исходил из того, что в каждой вещи есть спрятанная душа, в предмете спит непроявленная сущность — буквально каждый предмет следует оживить, увидеть в природе не стихию, но индивидуальную душу.

Вы скажете: этого всякий художник хочет. Нет, далеко не всякий. Большинство замечательных художников рисуют природу как иллюстрацию своего настроения: мы знаем, как шумит гроза Камиля Коро и как ветер гнет деревья на картинах Добиньи, — но мы не знаем, есть ли душа у их дубов, есть ли сознание у колосьев ржи. В картинах Ван Гога всякий кипарис и всякий подсолнух — очеловечен, одухотворен, наделен индивидуальной судьбой. Когда Ван Гог рисует предметы: хижины, коробки спичек, конверты, башмаки, траву, — он рисует непосредственно биографию и душу предмета, его онтологию. Давно признано, что «Кресло Гогена» и «Стул Ван Гога» суть портреты; но это не просто характеристики людей, выраженные опосредованно через их вещи (как, например, пиджак эпохи Москвошвея рассказывает о судьбе поэта Мандельштама). На картинах изображены именно портреты данных предметов, а вовсе не портреты людей, ими обладавших. Само кресло стало живым и наделено биографией, и данное кресло — отнюдь не Гоген, который остался за кадром.

Известны страницы, посвященные Хайдеггером «Башмакам» Ван Гога; Хайдеггер писал о башмаках, раскрывающих биографию и путь человека, ими обладавшего. Поразительно, что именно Хайдеггер, постоянно писавший об онтологии предмета и явления, не увидел, что это картина не о «человеке, носившем башмаки», — это картина собственно о живых башмаках. В анализе обладателя обуви Хайдеггер (впрочем, он и не обязан был знать подробности) ошибся — это башмаки не женские, но мужские, и не пахаря (кто пашет в ботинках на шнурках?), но горожанина. Это ботинки самого Ван Гога, в которых тот отправился в Бельгию проповедовать Слово Божье. Но дело не в подробностях биографии. Эти башмаки обладают собственной душой, кровь струится по их шнуркам, и дышит их кожаное нутро. Башмаки живые — точно так же, как живы предметы у Андерсена, как наделен душой вол Франциска. Они говорят с нами ровно на том же основании, на каком говорит с нами Мартин Хайдеггер, эти башмаки не в меньшей степени живы, чем мы, люди. И всякий предмет, нарисованный художником Ван Гогом, предъявляет сгусток бытия данного предмета, его сущность, показывает то, ради чего эта вещь живет. Можно бы сказать, что этот голландский художник — Пигмалион, но в еще большей степени Ван Гог — Святой Франциск.

Это невероятно, так не бывает, но за один год Ван Гог написал 190 холстов — не считая рисунков, а рисунков намного больше.

Как правило, он писал картину за один сеанс, то есть за один день. Впрочем, так в ХХ веке делали многие: и Гоген, и Сутин, и Шагал, и Пикассо. Индульгенцию на это выписал Делакруа, однажды сказавший: «Нельзя разделить на фазы прыжок» — с тех пор эта невозможная для академической работы поспешность была узаконена; но в случае Ван Гога поспешностью такой метод назвать трудно: слишком кропотлив он был в работе. Посмотрите на арльские пейзажи — вырисован всякий листик, каждая веточка. Помните картину «Яблоневая ветка»? Эта вещь написана с той же тщательностью, с какой сделана средневековая гравюра, с тщательностью Дюрера. Сутин или Вламинк позволяли себе махнуть кистью неряшливо — Ван Гог писал с патологической въедливостью, с китайскими подробностями, он писал чашечки цветов и фрагменты коры, завитки кипариса, гребни волн; то, что обычно живописцы осваивают за недели кропотливой работы, он умел написать за день упорного труда. Специального технического приема не было — это было экстатическое состояние, в котором у человека повышается порог внимательности.

Парижская коммуна Ван Гога

Степень концентрации в любви очень важна. Невозможно с равной интенсивностью любить все время, каждый день; один день нас посещают сильные эмоции, а наутро душа расслабляется. И в жизни мы как-то обучились эту неравномерность своей душевной состоятельности припудривать. Однако картина — свидетель наших страстей — запоминает именно равномерность усилий, и выдаст тот день и ту минуту, когда вы любили вполсилы. Неравномерность переживания часто видна у неплохих, но не великих художников: небо мастер писал без особых волнений, а когда дошел до кроны дерева, возбудился. Казалось бы: нечего тебе сказать про небо, так не пиши небо! — но что делать, если в композицию небо попало? Это примерно как чувства к нелюбимому родственнику, как членство в нелюбимой партии — идешь на общее собрание, но не вприпрыжку; вот только в искусстве вялость эмоции весьма заметна.

Человеку свойственно уставать в эмоциях — невозможно с равным энтузиазмом радоваться божьему миру каждый день. Мы умиляемся любимому человеку, но не ежесекундно. Уникальное свойство Ван Гога состояло в том, что он поражался красоте и содержательности тварного мира — ежесекундно. Там, где другой живописец (тот же Сутин, например, или Вламинк — они оба Ван Гогу подражали) обойдется общим планом, Ван Гог найдет мелочи, от которых щемит сердце. И не просто «найдет подробность» — он пишет ради каждой подробности: так раскрылась почка, так изогнулась травинка. Он посмотрел, запомнил, содрогнулся. Вы все знаете размах Матисса и мощную обобщающую линию Пикассо — они прекрасные художники, смотревшие на мир в целом. Ван Гог тоже смотрел в целом. Однако его общий взгляд был настолько внимательным, что целым для него являлась совокупность тысячи подробностей — за каждой из которых свой мир.

И вот именно в Арле это свойство видеть мир в тысяче спрятанных лиц раскрылось вполне.

Важно было и то, что художник был пьян Арлем — ему нравилась каждая деталь. Когда ходишь по городу, то ходишь в картинах Ван Гога: аллея Аликанте, берег Роны, долина Кро — каждый поворот он обжил и описал; так все и сохранилось Видите яблоню? — это его яблоня, он с ней дружил. Он врос в Арль немедленно — хотя все было чужим. Когда Пикассо уехал из Барселоны в Париж, а затем на французскую Ривьеру, он радикально природу не поменял; и немец Гольбейн, уехав в Лондон, остался в той же северной природе. Но оказаться после темной Голландии на солнцепеке и писать солнце после полутени — это для художника то же самое, что для писателя перейти с русского на английский. Протестант, сын пастора и сам проповедник оказался в звонком католическом городе.

Это город одновременно и французский, и римский, сочетающий традицию Прованса и память Рима; император Константин считал этот город второй столицей империи. Теперь город хранит память о третьей фазе истории — о великом усилии, эти традиции объединившем. Провансальская культура (то есть трубадуры и прекрасные дамы, куртуазная поэзия, новый сладостный стиль, возникший здесь до Данте) с римской каменной кладкой и поступью легионов сочетается плохо; однако этот гибрид существует, это и есть город Арль. В облике арлезианки сочетается римская прическа и средневековый высокий чепец с двумя рогами — женщины и сегодня так ходят. В центре города сохранился римский амфитеатр, похожий на Колизей Рима; в римском амфитеатре до сегодняшнего дня проходят бои с быками. Рядом Средиземное море, за поворотом — Альпы. Одним словом, это сплав европейской культуры небывалой концентрации.

Поскольку в Арле Ван Гог написал практически все — нет угла, где он не ставил мольберт, — гораздо интереснее, что именно он там не написал. Это важно. Он не написал арльский Колизей. Вот вообразите себе любого художника — импрессиониста, кубиста, соцреалиста, — приехавшего в творческую командировку в город с римской историей, в центре города стоит амфитеатр гладиаторских боев, сохранился тамошний Колизей лучше, нежели римский. Что командированный художник нарисует в первый же день? Ван Гог даже и головы не повернул к древностям. Что бы нарисовал визитер на следующий день? Безусловно, корриду. В городе сохранился бой быков, до сих пор по улицам едут процессии пикадоров. У Ван Гога нет ни единой картины на эту тему. Есть лишь один небольшой холст: изображена публика около арены — я долгое время думал, что нарисован обычный театр. Оказалось, что это Винсент зашел в Колизей и остановил взгляд на том, как публика занимает места в партере, — а на бой быков он даже и не посмотрел. И наконец, любой импрессионист или соцреалист нарисовал бы сотни арльских кафе — знаменитые колбаски, розовое вино, прованское масло, мягкие сыры; все жители круглый день сидят на солнцепеке и жрут, запивая колбасу розовеньким. Вы хоть одну картину с арльским застольем видели? Ни одной такой нет.

Ван Гог нашел в Арле то, чего буржуазный житель Прованса там даже и не искал. Он нашел скрытую точку опоры Европы, средоточие векторов исторических усилий. Поскольку был фантазер, ему пригрезилось, что школу надо основать именно здесь.

Вероятно, при выборе города его вела интуиция; возможно, подействовало соседство Сезанна, жившего в Эксе; возможно, религиозному человеку было важно, что христианство в Арле существует с третьего века. Вряд ли он представлял, что именно это место — вот такой сложнейший продукт европейского инбридинга. Так или иначе, когда приехал, то увидел: вот оно, искомое место, сердце юга Европы.

Город императора Константина, город провансальской поэзии, пудреные буржуа облагорожены римской статью — вот отсюда можно начать строительство.

В Арле Ван Гог основал долгожданную «мастерскую юга», он мечтал, что это будет поселение независимых художников, которые начнут с нуля — и здесь возродят европейское искусство. Ничего невероятного в таком плане не было — так, волей и замыслом, создавалась Академия Фичино во Флоренции или Академия Каррачи в Болонье. Правда, Ван Гог хотел совсем иной, совсем не-болонской, школы.

По сути арльская академия была утопическим проектом нового искусства — причем это не просто усилие гениального прожектера, но усилие, реализовавшее себя в неимоверном количестве картин, писем, рисунков и в образе жизни. Это именно реализованная на короткий период утопия; случай уникальный — сопоставимый, скажем, с Парижской коммуной.

Вы можете говорить, что коммунизм — выдумка, однако Парижская коммуна однажды была — и если бы не Тьер с Бисмарком, кто знает, как бы она жила дальше. Вы можете говорить, что Ван Гог — безумец, однако он придумал, как, что и где он хочет построить — и последовательно построил. Да, простояло сооружение недолго. У Ван Гога тоже своих тьеров и бисмарков хватало. Но он храбро сражался.

Просто Винсент

В истории искусств есть примеры школ, где создавали образ нового времени: мы говорим о Баухаузе и ВХУТЕМАСе как о проектных мастерских, в которых сформировались критерии новейшего искусства. В этих мастерских в начале ХХ века работали сотни художников-авангардистов, они изобрели новый язык и новый стиль отношений. Совокупный продукт труда обеих этих школ не превышает количественно сделанного одним-единственным Ван Гогом за один-единственный год в Арле. Это весьма удивительно, но это факт. Десятки преподавателей тщились сформулировать принципы нового искусства, занимались пропедевтикой, ставили эксперименты, дрессировали последователей. Ван Гог придумал и основал «мастерскую юга», заложил принципы гуманистического искусства нового времени, описал эти принципы в письмах друзьям, оборудовал свой дом для работы творческого содружества и создал 190 великих картин. Один. За один год.

Баухауз и ВХУТЕМАС просуществовали больше десяти лет, из их стен вышли интересные мастера, но под рост Ван Гогу — ни одного. Пафос обеих школ состоял в поточном, промышленном производстве искусства; Ван Гог основал школу, противоположную обеим этим мастерским.

Арль — это не просто мастерская, это вполне определенная школа. Это антиконструктивизм и антидизайн, это антиимпрессионизм и антиакадемизм. Собственно, это даже и антиавангард. Школа Ван Гога состоит в родстве со школами иконописи и с ренессансными мастерскими.

Из этой школы вышли Сутин и Вламинк, Пикассо и Дерен, Бекманн и Нольде, Мунк и Руо, и, если написать список, обнаружится, что названы самые важные художники последнего века. Каждый из них долгими часами просиживал в классах Арля — перечитывая письма Ван Гога и переживая каждый поворот кисти того, кто подписывался просто именем: Винсент. Вообще говоря, важнее этой школы в новейшем времени ничего не было.

Теперь надо рассказать, каков характер этой школы, зачем Ван Гог все это делал.

Прежде всего, это была школа, противопоставленная как салонному, так и функциональному характеру искусства. Салон нас окружает всегда — нет надобности его специально представлять. Но Ван Гог строил школу не только вопреки буржуазному салону. Точно так же Ван Гогу претила промышленная эстетика. В ту пору это уже началось — всякий искал поэзию не в молнии, а в электрическом утюге, Баухауз общую тенденцию лишь подытожил. Если вспомнить Баухауз и ВХУТЕМАС, нацеленные на прикладное строительство и функциональность, на организацию и демократическую казарму, то Ван Гог внедрил принципы диаметрально противоположные: органичное развитие, индивидуальное становление, абсолютную свободу, любовь — которая является единственным стимулом работы.

Затем, это была школа, противопоставленная рынку, рыночным отношениям, присущим искусству. Надо сказать, что, когда сегодняшние знатоки уверяют, что искусство неизбежно связано с рынком, они врут. Рынок в искусстве возник далеко не сразу: никто не собирался перепродать Сикстинскую капеллу. Здесь принципиально важно то, что Ван Гог голландец и что он восстал против традиций «малых голландцев» (тех, кто, собственно, и принес рынок в искусство) — восстал так же, как его предшественник Рембрандт. Оба проиграли — но оттого их восстание не менее значимо.

Ван Гог считал, что искусство не продается, но — и вот здесь пропуск. Он не знал, что за этим «но» поставить. Естественно, он все отдавал Тео, который его содержал. Впрочем, мысль вела его дальше — художники должны обмениваться картинами; не коммерция, но взаимная любовь — вот что является скрепой художественных отношений. Он инициирует обмен картинами с понт-авенской школой: с Лавалем, Бернаром, Гогеном. Он думает о том, что картины должны раздаваться людям даром. Но как встроить искусство, которое производится даром, в капиталистический мир — он не знал.

В сегодняшнем коммерческом мире, где художники как сокровенным знанием обмениваются сведениями о том, сколько их картины стоят на рынке, и озабочены рейтингами продаж, сохранилась память о великом живописце, который за свою жизнь не только не продал ни одной картины, но и не прикладывал к этому усилий. В начале пути он порой вспоминал, что существует такая вещь, как реализация продукции, — но искусство захватило его, и ему стало все равно, стоит оно что-либо или нет. Ему действительно был безразличен успех. Он не притворялся, он про рынок просто не думал. Вы посмотрите, как он подписывает картины: одним лишь именем. И это в мире, где фамилия художника является товарной маркой. Ван Гог на всякой картине лишний раз пишет: неважно, кто это нарисовал; фамилия неизвестна. Так, один мастер. Зовут Винсент.

В этом месте экономически подкованный господин улыбается с чувством превосходства и говорит: да, хорошо быть социалистом, если тебя содержит брат, который работает. Всегда найдется филистер с румяными щечками и знанием жизни. Да, можно сказать, что Тео содержал Винсента, а Энгельс содержал Маркса, но суть дела в том, что слово «содержал» в данном случае — фальшивое. Не было никакого спонсорства, меценатства, вспомоществования или еще какой-нибудь рыночной ерунды. Это было единение двух сердец. Это был принцип коммунизма: я отдаю, не считая, все, что могу отдать, потому что знаю: тебе нужно, а у тебя этого нет. А ты сделаешь то, чего бы я не сумел сделать. Каждый сделает что может для общего дела и будет трудиться истово. «Мы можем уйти часа в два, но мы уйдем поздно — нашим товарищам наши дрова нужны. Товарищи мерзнут». Это правило Маяковского было правилом Винсента и Тео — оно заложено в кодекс «мастерской юга».

Отдай все, что можешь, в общее дело. Нам не нужно делить имущество, мы создаем искусство, которое принадлежит сразу всем — миру свободных людей. Мы — это одно; «сочтемся славою, ведь мы свои же люди». Тео давал не считая, но Винсент работал, не считая часов; суть отношений — в неостановимом общем труде. И Ван Гог был уверен, что именно так его мастерская и будет работать. Надо было предъявить пример — показать, как надо, как можно работать бесплатно. За порцию супа в день надо писать картину. И он показал: в день по картине. Это возможно, надо только сосредоточиться.

Это была работа строительная; он жил один — но выполнял обязанности жизни в коммуне. Это не буржуйская мораль: мол, я тебе отслюню, а ты у меня на содержании и сделаешь мне потом приятное. Когда румяный лабазник анализирует отношения Тео и Винсента, он не может себя поставить на их место — просто потому, что их место для него закрыто. Его на это место не звали.

Винсент и Тео в бронзе встали рядом, а в книжке сочинений Маркса и Энгельса — оба профиля вместе. Не прикладывайте к ним мораль менеджера, она туда не прирастет. Когда Хайек и Мизес указывают на ошибки Маркса, это столь же убедительно, как критика менеджером «Газпрома» эффективности экономической модели «Тео—Винсент». Тут иная мораль, высшего качества. Вот ради того, чтобы все люди почувствовали себя единым целым, Винсент Ван Гог и работал. И Тео Ван Гог тоже работал ради этого. Ему казалось, что все человечество сможет жить по этим правилам — надо лишь показать людям, что возможно оживлять предметы. Можно пробудить спрятанную жизнь оливы, реки, дороги. Все увидят и поймут, что именно так и надо жить: отдавать силы пробуждению любви, а все пошлое и развлекательное забудут

Категории палитры

В истории человечества есть дни и месяцы, когда ответственность всего мира сконцентрирована в рабочей комнате одного человека — Данте, Фичино, Платона. В 1888 году (легко запомнить — три восьмерки) центром мира был Арль. В городе Арле и без того особенный воздух, но тогда, должно быть, гудел от напряжения.

Школа Арля — это школа невозможного при капиталистических отношениях, нерыночного искусства. Не функционального, не продажного, не декоративного, не служебного, не салонного.

Определить это искусство просто: в Арле была основана новая школа иконописи, школа онтологии — в отличие от импрессионизма, распылившего явление на конфетти. И это важное противопоставление: по сути Ван Гог утверждал принципы революционные, то есть иконописные; импрессионизм эти принципы отменил — а Ван Гог утвердил вновь.

Мы привыкли думать об импрессионистах как о революционерах — на деле импрессионисты были контрреволюционерами, версальцами. Весь пафос импрессионизма состоит в том, что у каждого буржуа отныне будет свой пруд с кувшинками и своя приватизированная красота, свое впечатление от мира. Лишить искусство прав на генеральные ценности — и выдать каждому его персональный ваучер впечатлений, вот в чем сила и притягательность импрессионизма. И Рембрандт, которого оттолкнуло общество «малых голландцев», и Ван Гог, которого импрессионисты сочли психом, были прежде всего теми, кто захотел вернуться к целому, к общему, к категориальной философии.

В этом смысле и следует трактовать чистые цвета его палитры. Это категории, незамутненные сущности; он рисовал новые иконы. Икона не есть метафора; икона выражает непосредственно бытие, непосредственно воплощает образ.

Ветка Ван Гога — это сама живая ветка, башмаки — это живые башмаки, а поле — это поле. Это не метафора жизни («жизнь прожить — не поле перейти»), не метафора биографии («истоптать башмаки»), не метафора судьбы («согбенная ветка»).

То, в какой степени школа Ван Гога оказалась востребована, видно из истории; его извращали как могли.

Импрессионизм победил повсеместно: в постмодерне, в авангарде, в деконструктивизме, в троцкизме, в финансовом капитализме — вообще везде. Миллионы обывателей, называющих себя средним классом, верят в нарезанные бумажки акций — в современный капиталистический пуантилизм. Если вспомнить, что Клод Моне дружил с Клемансо, одним из авторов большой войны, то данное высказывание перестает быть метафорой. Это просто факт, вот и все.

И, вероятно, самое важное в школе Арля: эта школа не конвенциональна.

Конвенция в школах искусства весьма существенная вещь, иначе это свойство можно назвать так: «договоренность о том, что считать искусством». Когда художник утверждает, что он «так видит», это лукавство — так видит не только он, но прежде всего так видит система договорных отношений и корпоративной этики цеха, внутри которых он обретается. Никто не видит точечками, как школа пуантилизма; никто не видит квадратиками, как супрематист, и загогулинами и пятнами, как абстракционист; так договорились считать достаточным и необходимым для передачи сообщения данные школы.

Всякий член корпорации концептуалистов знает, что можно вбить в стену гвоздь, и это будет произведение искусства — но лишь внутри системы договоренностей концептуализма; вне конвенции гвоздь останется гвоздем, а загогулина останется загогулиной. Правила болонской школы (перспектива и светотень), правила импрессионизма (обобщающий мазок и дымка атмосферы), правила соцреализма или правила дада — это просто набор конвенций, которые соблюдаются. Даже так называемое наивное рисование, «примитив» — это тоже набор приемов и конвенций: Пиросмани и Таможенник Руссо пользуются одинаковыми приемами, сознательно представая чуть более аляповатыми, нежели они есть на самом деле; скажем, в творчестве колумбийца Ботеро эта нарочитая «примитивность» доведена до изощренного салонного письма. Художник, разумеется, не настолько наивен, напротив, он весьма искушен и расчетлив и знает, как воспроизвести наивный стиль.

Власть конвенций в искусстве, как и власть корпораций в жизни, делает всякое независимое от группы и моды высказывание почти что невозможным.

Ван Гог существовал вне конвенций — в этом была его личная трагедия, и в этом было значение арльской школы.

Пабло Пикассо, когда говорил, что стремится рисовать, как дети, по сути, имел в виду то же самое — он хотел найти неконвенциональный, сущностный язык, выйти за рамки эстетического «договорилизма».

Ван Гог со всей тщательностью и страстью старался именно честно видеть — и быть вне любой договорной эстетики. Назвать его примитивным невозможно, назвать академистом нельзя, назвать эстетом — нелепо. Он рисовал именно то, что сущностно, передавая все подробности и не упуская ни одной возможности сказать, когда есть что сказать. Важно говорить по существу и ясно — а каким языком, безразлично. Простое правило подлинного искусства состоит в том, что, когда говоришь по существу, язык и лексика приходят сами собой.

В Арле Ван Гогу померещилось, что возможна победа. Не только над нищетой и одиночеством — но над детерминизмом истории. Это было великое усилие — одного такого человека хватило, чтобы сохранить веру в то, что бывает честное искусство, что не всегда надо расшаркиваться перед сильными, что не обязательно бежать за модой и пожимать руки спекулянтам. И на том стоим.

Никто не обещал, что будет легко. Платон хотел построить Республику в Сиракузах, но его продали в рабство; в Париже коммуна продлилась девяносто дней, потом коммунаров расстреляли пруссаки и версальцы; академия Фичино жила недолго. Мастерская Арля простояла год.

Кстати сказать, во время Второй мировой бравые эскадрильи маршала Харриса сбросили на Арль несколько бомб — для порядка, бомбить там было нечего.

Мастерской Ван Гога на площади Ламартина больше нет — прямое попадание английской бомбы. Но сам Арль стоит.

Hi-End

Сказать, что A. Lange & Söhne делают часы в классическом стиле — ничего не сказать. И дело не только в том, что в мире высокого часового искусства мало кто может составить конкуренцию легендарной саксонской мануфактуре, но и в том, что именно в сегменте часов классического дизайна A. Lange & Söhne по-настоящему царят. Они делают не просто красивые часы, у них каждая деталь, от циферблата до застежки ремешка и от спирали до последнего винтика, выполнена с абсолютным совершенством. Поэтому часы A. Lange & Söhne для часовых фанатов обладают абсолютным статусом — примерно как «роллс-ройс» у автомобилистов.

Модель 1815 Up/Down во время представления на женевском салоне SIHH была названа «особым событием» — эти часы действительно настолько хорошо сбалансированы и продуманы, что не терялись даже на фоне самой громкой премьеры A. Lange & Söhne и, пожалуй, всего салона — Grand Complication.

На серебряном циферблате друг против друга расположены малая секундная стрелка и индикатор запаса хода с отметками AUF (от немецкого «вверх») и AB (то есть «вниз»). Именно такой индикатор использовался еще в исторических моделях A. Lange & Söhne — карманных часах и морских хронографах. Запас хода — 72 часа. Все стрелки на часах сделаны из вороненой стали, и это тоже в исторических традициях мануфактуры; синий цвет великолепно оттеняется серебром циферблата. Такие же стальные вороненые винты используются в механизме — в корпусе стоит калибр L051.2 толщиной 4,6 мм, что позволяет сделать корпус часов высотой всего в 8,7 мм. В результате в 1815 Up/Down нет ничего лишнего, но есть некоторая усложненность, и в этом их особая прелесть. Есть варианты в белом, розовом и желтом золоте. Белое — 24 тыс. евро, желтое и розовое — 23 тыс.

Когда Дирк Бикембергс был авангардным бельгийским дизайнером (начинал он вместе с такими звездами бельгийской моды, как Дрис ван Нотен и Анн Демельмейстер), носить его вещи в конце 1990-х было знаком продвинутого западного вкуса и настоящей моды, в противовес попсовым версаче и дольче с габаной. С тех пор утекло немало воды — марка Dirk Bikkembergs окончательно покинула нишу дизайнерского люкса, некоторое время выпускала непонятного вида и качества вещи, но сейчас обосновалась среди задорного спортивного кэжуала. В их весенней коллекции много спортивных моделей, ярких цветов и высокотехнологичных тканей. Есть сверхлегкие куртки с множеством карманов, удобные ветровки из джерси, объемные блейзеры с двойной подкладкой, майки с графичными принтами, яркие шорты. Нейлоновые пиджаки с прозрачными вставками, пожалуй, годятся только для тех, кому слегка за двадцать, да и им не стоит одеваться в Dirk Bikkembergs с головы до ног — а вот отдельные вещи вполне способны сделать любой гардероб удобнее и веселее.

Нью-йоркская девушка Алекс Ву выросла в семье с ювелирными традициями — украшения делал ее отец. Она успела поучиться в разных заведениях, в том числе в знаменитой нью-йоркской школе дизайна Parsons. Сегодня ее мастерская и шоу-рум находятся в Рокфеллер-центре, и вообще вся эстетика марки Alex Woo очень нью-йоркская и отсылает к фигуративным украшениям 1950-х, которые носили и у Централ-парка, и в Бруклине. Сегодня ее золотые и серебряные цветочки, зверушки, бабочки и фрукты носят стилисты, редакторы моды и прочая богема, а также героини сериала «Сплетница» — тоже, кстати, нью-йоркские модные девушки. Все делается только вручную и только в Нью-Йорке.

Byredo — отличный пример того, насколько важна для успеха бренда фигура его создателя и вдохновителя. Бен Горхам, креативный директор Byredo, настолько красив, моден и ярок, что все придуманные им ароматы кажутся воплощением его персонального стиля. Не в последнюю очередь благодаря своим личным качествам ему и удалось превратить Byredo в одну из самых модных нишевых парфюмерных марок. Кажется, что с каждым флакончиком Byredo ты получаешь какую-то часть его личного обаяния. Вот и Bullion не исключение. Этот яркий восточный аромат связан с Персией и Аравией, продолжает восточную тему Byredo и воплощает детские воспоминания Бена о путешествиях на Ближний Восток. Здесь есть все, что в массовом сознании ассоциируется с Востоком: розовый и черный перец, чернослив, османтус, магнолия. А в шлейфе остаются сандал, черное дерево, кожа и мускус — два последних в Bullion положили особенно щедро. При этом аранжировано все это именно так, как и ожидаешь от нишевого аромата, — в меру оригинально и в меру узнаваемо. Byredo вообще отлично удается воплощать все потребительские запросы к нишевой парфюмерии — и в этом еще один секрет их успеха.

Обувь Paul Van Haagen придумали бельгийцы, а производят итальянцы, и в ней очень удачно соединились классный бельгийский дизайн и отменная итальянская работа с кожей. Эти оксфорды, дерби, броги и лоферы изготавливает итальянская обувная компания Franceschetti, которой уже больше 100 лет. Лучшая телячья кожа и замша окрашиваются вручную, многослойная кожаная подошва делается по традиционной ремесленной технологии. Как все итальянцы, Paul Van Haagen великолепно умеет выбирать оттенки и сочетать цвета, и, как все бельгийцы, всегда добавляют правильную дозу жесткости, деконструкции и иронии. В Москве эта обувь продается в магазинах LeForm.

Мимо диверсификации

Михаил Доронкин

Новации в банковском регулировании приведут к снижению темпов роста активов в 2013 году до 15% и позволят удержать норматив Н1 на уровне 13%. Замедлится и диверсификация бизнеса банков

Фото: picvario.com

Для банковского сектора 2012 год оказался довольно противоречивым. С одной стороны, розничное кредитование фактически вернулось к докризисным темпам роста, поддержав динамику активов банков. С другой стороны, новации при расчете норматива Н1 заметно притормозили кредитование крупного и среднего бизнеса. Потенциал финансирования малого бизнеса ограничен сложившейся структурой экономики и правовой средой, а к концу года под вопросом оказались и дальнейшие перспективы розницы.

Розница под прицелом

Розничное кредитование буквально взорвало банковский сектор в 2012 году. Как и прогнозировало «Эксперт РА», к началу 2013 года портфель кредитов физическим лицам достиг 7,7 трлн рублей, показав рекордные с 2008 года темпы прироста — почти 40% (см. график 1). Это более чем вдвое превышает результаты остальных сегментов — кредитования МСБ (17%) и крупного бизнеса (12%). Еще более высокую динамику продемонстрировал сегмент необеспеченного потребкредитования: по нашим оценкам, темпы его роста составили порядка 55–60%. Активизация банков в сфере розницы была вполне логична — после внедрения поправок в инструкцию 110-И (сейчас 139-И) один лишь этот сегмент давал возможность наращивать масштабы бизнеса без существенного ущерба для Н1, при этом обеспечивая повышенную рентабельность. В результате розничное кредитование стали развивать даже те банки, которые раньше не имели значительного опыта в этой сфере (МТС-банк, МДМ-банк). Среди них оказались и чисто кэптивные кредитные организации. Неудивительно, что такая активность вызвала опасения Банка России: проверив крупнейших участников рынка, регулятор выявил многочисленные недоработки в используемых скоринговых моделях. Более того, сами участники рынка стали отмечать, что к середине прошлого года качественных заемщиков осталось крайне мало, и многие банки устремились в более рискованный сегмент розницы, ранее бывший вотчиной микрофинансовых организаций.

Таблица:

Публичные рейтинги кредитоспособности банков по состоянию на 11.03.2013

Очевидно, регулятор решил сыграть на опережение, чтобы в случае ухудшения макроэкономической ситуации не допустить развития ситуации в розничном кредитовании по сценарию 2008 года. Ведь динамика розницы сегодня сопоставима с результатами пятилетней давности, однако с того момента портфель кредитов населению вырос почти в два раза. Результат — повышенные резервы по кредитам физлицам без обеспечения, вступившие в силу в полном объеме с марта 2013 года (для кредитов, выданных с 2013 года), в сочетании с ограничениями в отношении отдельных банков на привлечение средств. Одновременно Банк России объявляет о переходе к расчету капитала по «Базелю III» (в полном объеме планируется ввести с 1 октября). Ведь повышенные резервы вряд ли остановят ведущих участников рынка от развития розницы: скорее это будет стимулировать некоторые банки уходить в еще более рискованные сегменты для того, чтобы отбить возросшие расходы на резервирование. Логика регулятора понятна: банкам не запрещается вкладывать деньги в более рискованные активы, однако для этого они должны обладать достаточным уровнем капитала.

Таблица 1:

100 крупнейших российских банков по размеру активов

И первые результаты такой политики вполне успешны: по итогам четвертого квартала 2012 года совокупный капитал банков вырос на 8,3% (для сравнения: 10,8% за весь 2011 год), прежде всего благодаря активному привлечению субординированных займов в преддверии новых требований по их учету с 1 марта 2013 года. Благодаря этому по итогам года норматив Н1 впервые за последние два года показал уверенный рост (см. график 2).

Диверсификация откладывается

Несмотря на повышенные риски, активное развитие розничного кредитования позволило российским банкам диверсифицировать структуру активных операций. Во многом благодаря этому наметилась тенденция к снижению доли банковского бизнеса, приходящегося на операции со связанными сторонами. Более того, потребительское кредитование в большей степени, чем остальные сегменты кредитного рынка, дает банкам возможность диверсификации структуры доходов и увеличения доли комиссионных доходов за счет продвижения сопутствующих страховых услуг (страхование жизни, потери трудоспособности и т. п.).

Очевидно, что текущая политика Банка России ясно дает участникам рынка понять, что поддерживать столь же высокие, как в 2012 году, темпы роста розничного кредитования крайне нежелательно. Однако, ограничивая возможности развития в розничном сегменте, регулятор не предлагает иных путей дальнейшей диверсификации бизнеса. А ведь сегодня для большей части российских банков это насущный вопрос: несмотря на то что в среднем по системе уровень крупных кредитных рисков (более 5% капитала) не превышает 30% активов, в отдельных банках (даже из топ-30) этот показатель как минимум в два раза выше. Во многом подобная концентрация есть следствие преобладания в структуре российской экономики крупного бизнеса, на что банки повлиять не способны. Вместе с тем и на уровне банковского бизнеса существует немало инструментов повышения диверсификации — это и проектное финансирование, и синдикации. Однако сегодня их развитие либо упирается в законодательные пробелы, либо невыгодно для банков с точки зрения резервов и расчета Н1. Отдельные банки делают ставку на смежные сегменты (обычно через дочерние компании) — факторинг (ВТБ, «Петрокоммерц», Альфа-банк), лизинг (Сбербанк России, Газпромбанк), торговое финансирование (Сбербанк России), однако это касается в основном крупных банков с большой клиентской базой и отработанными технологиями.

Таблица 2:

30 крупнейших российских банков по размеру кредитов организациям

Сложившаяся ситуация подталкивает банки к более активному кредитованию малого бизнеса на небольшие суммы. Такие кредиты не подпадают под повышающий коэффициент при расчете Н1, при этом их можно объединять в пулы однородных ссуд и таким образом создавать пониженные резервы. Неудивительно, что многие крупные банки еще в 2011 году стали осваивать этот сегмент (аналитики окрестили его «кредитной фабрикой»), а в 2012-м это стало одной из ключевых тенденций в сфере финансирования МСБ. Однако ожидать, что в ближайшие год-два банки в массовом порядке переориентируются на работу с малым бизнесом, не стоит.

Дело в том, что микрокредитование малого бизнеса (фактически это та самая «кредитная фабрика») в чем-то сродни предоставлению экспресс-кредитов населению и требует значительных затрат на развитие скоринговых моделей. При этом молодость сегмента выражается в отсутствии адекватных статистических данных, что повышает риски. Возможности существенного расширения кредитования малого бизнеса за счет институтов развития (МСП-банк, гарантийные фонды) сегодня ограничены. Во-первых, масштабы их деятельности все еще крайне малы (по нашим оценкам, они не превышают 5% рынка кредитования МСБ). Во-вторых, сегодня подавляющее число малых предприятий сосредоточено в сфере торговли и услуг, а программы господдержки ориентированы в большей степени на производственный сектор, который вряд ли заинтересован в коротких кредитах на несколько миллионов рублей. Таким образом, в текущих условиях кредитование МСБ останется одним из драйверов роста, однако ожидать от него ускорения в 2013 году точно не стоит. В результате на фоне торможения потребительского кредитования замедлится и процесс диверсификации банковского бизнеса. Пока регулятор озабочен обеспечением стабильности сектора, поиском новых точек роста банкирам предлагают заниматься самостоятельно.

И рост, и стабильность?

Мы ожидаем дальнейшего снижения темпов роста банковского сектора до конца 2013 года. Наш сценарий исходит из предпосылки о замедлении динамики реального ВВП. При этом вряд ли будут какие-то резкие колебания на мировых финансовых рынках, а также существенные изменения динамики валютного курса и инфляции (целевой ориентир — 6,5–6,6% по итогам года). «Эксперт РА» прогнозирует, что по итогам 2012 года темп прироста активов и валового кредитного портфеля банков составит порядка 15 и 17% соответственно (см. график 3).

Драйвером кредитного рынка останется розничное кредитование, однако темпы его роста не превысят 30%, в первую очередь за счет «мягкой посадки» сегмента необеспеченных кредитов (с 55–60 до 40–45%). Новые требования по резервированию отразятся не только на новых кредитах, но и на существующем портфеле. С января 2014 года создавать повышенные резервы придется по всем необеспеченным кредитам на балансе, поэтому крупные участники рынка в текущем году могут активизировать продажи своих портфелей коллекторам. Сдерживающее влияние на розницу окажет и прогнозируемое замедление ипотечного кредитования: свою роль сыграет отложенный эффект роста ставок по кредитам во второй половине прошлого года, а также планируемое увеличение ставок по программам АИЖК. По прогнозам «Эксперт РА», темп прироста выдачи ипотечных кредитов по итогам 2013 года не превысит 35% (44% в 2012 году), а объем портфеля ипотечных кредитов на балансе банков возрастет на 20–25%.

Таблица 3:

30 крупнейших российских банков по размеру кредитов физическим лицам

Вместе с тем динамика потребкредитования будет почти в полтора раза превышать темпы роста остальных сегментов. Темпы роста кредитования крупного бизнеса вряд ли превысят 10–11% как за счет прогнозируемого снижения темпов роста инвестиций в основной капитал (7,8% в 2012 году против 6,5% в 2013-м, по прогнозу МЭР), так и вследствие открывшихся в текущем году возможностей привлечения более дешевого фондирования на западных рынках. От рынка кредитования малого и среднего бизнеса тоже не стоит ожидать сюрпризов, однако мы прогнозируем сохранение его динамики на уровне прошлогодних 17%. Не последнюю роль сыграет постепенное тиражирование крупными банками «кредитных фабрик» для малого бизнеса. На фоне достаточно слабого роста кредитного портфеля банки могут более активно наращивать портфель ценных бумаг — таким образом банкиры постараются компенсировать недостаток спроса со стороны крупного бизнеса. Мы ожидаем роста портфеля ценных бумаг на уровне 14% (13% в 2012-м) в первую очередь за счет роста вложений в облигации из Ломбардного списка и акции высоконадежных эмитентов.

Таблица 4:

30 крупнейших российских банков по размеру прибыли до налогообложения

При этом значения норматива Н1 в среднем по системе до конца года могут даже сохраниться на уровне 13% — динамика собственного капитала в четвертом квартале прошлого года продемонстрировала готовность акционеров поддерживать свой бизнес в стрессовых условиях. Вместе с тем в случае принудительного поддержания капитализации очень велик соблазн увеличения капитала кредитной организации за счет вывода активов через связанные стороны, проведения их по цепочке компаний и возврата уже в виде «заработанных» акционерами денег обратно в банк. Введение особых правил резервирования по кредитам связанным сторонам и не ведущим реальную деятельность компаниям (предполагается с июля 2013 года по вновь выданным кредитам), конечно, осложнит использование подобной лазейки, однако не перекроет ее полностью. По нашим оценкам, подобная практика не будет массовой, и в целом по системе мы будем наблюдать относительно качественный рост капитала.

Вместе с тем до конца года мы ожидаем заметного роста уровня проблемных активов на банковских балансах (см. график 4). Замедление розничного бизнеса приведет к меньшему размыванию просроченной задолженности по портфелю, сформированному в 2012 году. Определенного роста просроченных кредитов можно ожидать и на фоне расширения масштабов «кредитных фабрик» для малого бизнеса, поскольку данный инструмент фактически начал развиваться менее двух лет назад и еще не прошел проверку на прочность. По нашим оценкам, в течение 2013 года доля кредитов «под стрессом»* может вырасти с текущих 15–15,5 до 16,5% — до уровня середины 2011 года (см. график 5).

По итогам 2012 года среди крупнейших (топ-100 по активам) банков наибольшие темпы прироста активов показали кредитные организации, энергично развивающие розницу: ХКФ-банк (108%), "Русский стандарт" (57%) Связной Банк (101%) и ТКС-банк (141%). Все эти банки придерживаются бизнес-модели, ориентированной на фондирование высокомаржинальных кредитов физическим лицам за счет розничных депозитов. ХКФ-банку удалось в период с 1 января 2012 года по 1 января 2013-го войти в топ-20 крупнейших банков, поднявшись с 32-го места по активам на 19-е. Связной Банк поднялся в рэнкинге за прошедший год с 92-го до 70-го места, ТКС-банк - с 105-го до 73-го.

Альфа-банк остался на 7-м месте по активам, но смог вплотную приблизиться к Банку Москвы: разрыв составляет около 60 млрд рублей, тогда как годом ранее он был в четыре раза больше. Помог Альфа-банку ударный четвертый квартал - за счет активного привлечения средств юридических лиц и индивидуальных предпринимателей. Кроме того, в течение всего 2012 года банк активно работал со средствами физических лиц: годовой темп прироста составил 22%. Десятку крупнейших банков покинул Райффайзенбанк, показав слабую динамику роста (чуть менее 10% по активам), зато в нее вошел Промсвязьбанк (21,5%), передвинув Росбанк (10,5%) с 9-й строчки в рэнкинге на 10-ю. Как и прогнозировало "Эксперт РА", во втором полугодии список 50 крупнейших банков

покинул РГС-банк, показав очень низкие темпы роста активов (4,9% за 2012 год).

Госбанки (за исключением Сбербанка России и розничного ВТБ24) в 2012 году показали скромные результаты. Хороший темп прироста активов - 24% - позволил ВТБ24 войти в пятерку крупнейших банков, опередив Банк Москвы.

Стремительный ХКФ-банк во втором полугодии 2012 года сумел обойти по объему кредитного портфеля физических лиц Росбанк и Россельхозбанк и войти в тройку лидеров розничного бизнеса. Выше только государственные Сбербанк России и ВТБ24. Два других розничных банка - "Русский стандарт" и "Восточный" - пока сохраняют 6-е и 7-е места соответственно.

Среди топ-20 по величине прибыли до налогообложения заметны успехи Альфа-банка: за 2012 год он показал темп прироста в 78%, что позволило ему переместиться с 7-го места на 4-е. Значительно нарастил прибыль и ХКФ-банк (89%) - по этому показателю он занимает 7-е место (9-е годом ранее). Высокие темпы роста прибыли были характерны также для Газпромбанка и Росбанка (49%), Банка Москвы (69%), Промсвязьбанка (81%). Зато ВТБ продемонстрировал отрицательную динамику прибыли (-22%), покинув тройку лидеров. Впрочем, снижение его прибыли может быть связано с перераспределением бизнеса внутри группы ВТБ. Лидером по темпам роста прибыли до налогообложения среди топ-20 стал Ханты-Мансийский банк (545%), что объясняется эффектом низкой базы.

* В состав кредитов "под стрессом" мы включаем основной долг по просроченным

кредитам,основной долг по вынужденным пролонгациям, проблемные кредиты, "упа-

кованные" в ЗПИФы и неликвидные облигации

График 1

По итогам 2012 года норматив Н1 впервые за последние два года вырос

График 2

Розничное кредитование останется драйвером роста, однако его динамика в 2013 году заметно снизится

График 3

В 2013 году банковский сектор ожидает еще более сдержанный рост

График 4

В 2013 году снижение уровня просроченной задолженности по розничным кредитам прекратится

График 5

В 2013 году доля "кредитов под стрессом" на балансах банков может вырасти до уровня середины 2011 года

Вести из Города

Максим Соколов

Максим Соколов

Довольно, казалось бы, далекие от нас дела ватиканской курии все время, покуда папский престол был вакантен, да и теперь, когда избран новый папа Франциск, воспринимаются с большой живостью и комментируются. Вчуже могло бы показаться, что доля добрых католиков в нашей общественности (или по крайней мере хотя и не католиков, но людей религиозно ревностных) весьма высока, что другими данными, однако, не подтверждается.

Впрочем, это парадокс не только российский. Приверженность Риму основной массы французов (тем более людей просвещенных и медийных) оставляет желать много лучшего, но и во Франции, и в других вполне секулярных странах Европы новостям из Города уделялось весьма много места.

Дело, вероятно, в том, что у конклава весьма много увлекательных черт, могущих захватывать широкие массы любопытствующих, включая и тех, кто «Pater noster» прочитать не в состоянии. Во-первых, папа — весьма важная персона. Хоть дивизий у него и нет, но полтора миллиарда католиков во всем мире — это поневоле впечатляет. Во-вторых, выборы нового папы — событие, как правило, не столь частое (хотя, конечно, всякое бывает; не надо ходить в Средние века — достаточно обратиться к 1978 г., когда понтификат Иоанна Павла I длился всего один месяц, после чего пришлось созывать новый конклав). Редкое событие всегда больше притягивает.

Но еще больше притягивает непредсказуемость. Существенное отличие папских выборов от мирских в том, что на мирских, как правило, фавориты всегда известны. Если не Саркози, так Олланд, если не Фома, так Ерема, а третьего, не говоря уже о четвертом, пятом etc. не дано. Все предсказуемо и расквадрачено. Тогда как имя нового папы остается неизвестным до того момента, как из трубы Сикстинской капеллы пойдет белый дым, причем избранник совершенно не обязан быть либо монсеньором X, либо монсеньором Y. Это может быть неожиданный монсеньор Z, и, как правило, бывает именно Z или N. Что любителей интриги привлекает больше, чем обрыдшие до невозможности светские владыки Пат и Паташон.

Затем таинственность. Кардиналы клянутся соблюдать тайну конклава и заседают без прессы, а чтобы клятва была вернее, сдают мобильные телефоны. В итоге конфиденциальность более или менее обеспечена. Выборы папы покоятся если не на чуде — тут всякий волен верить или не верить, — то уж точно на тайне и авторитете. Что также делает мероприятие куда более привлекательным и пристойным, чем если бы по примеру мирских кандидатов кардиналы во время конклава домогались народной благосклонности, обещали всем все, раздавали индульгенции и обцеловывали младенцев. «Мой идеал — полнейшая свобода, мне цель — народ, и я слуга народа», являющееся необходимой составной частью демократической избирательной кампании, настолько приедается (тем более что и актеры, как правило, играют маловысокохудожественно), что средневековая суровость оказывается более занимательной. Человеку играющему нравится всякая игра, а высококачественная ватиканская — в особенности.

Когда бы все сводилось только к игровой составляющей конклава, вряд ли это было бы хорошим комплиментом папскому Риму. Который все-таки отличается или хотя бы должен отличаться от языческого. Признание того, что секулярное (а проще сказать — языческое) общество спектакля вполне ассимилировало себе и Святой престол, сделав выборы папы не более чем еще одним языческим ритуалом современного мира, было бы не очень лестным, чтобы не сказать хуже.

Но представляется, что, к счастью, это не совсем так. Кроме языческого любопытства — как же без него? — во внимании к делам на Ватиканском холме все же проявляется, пусть смутно и неуклюже, тоска по Небесному Отечеству. Собственно говоря, в правильном и совершенном секулярном обществе римские дела должны весьма мало занимать счастливых секуляриев. По завету Вольтера гадина раздавлена, старец семи холмов (теперь уже только одного холма), давно лишенный светской власти, и духовной не сказать чтобы сильно обладает, источник власти над душами (т. е. умами) следует либо искать у других институтов, либо духовный авторитет и вовсе не нужен, потому что свободный человек — сам себе авторитет. В худшем случае можно считать гадину недостаточно раздавленной, но тогда уж надо давить дальше, может быть — поставить обновленца, который сам изнутри будет додавливать, — но уж вовсе не внимать с почтением вестям с конклава, ибо что ж тут почитать.

Но проблема в том, что с другими источниками духовной власти дело обстоит откровенно неважно. Говорить, что мирская власть может быть авторитетна в миросозерцательном смысле, — теперь это злейшая ересь, хотя еще полвека назад и в отнюдь не тоталитарных странах типа Франции или США такая постановка вопроса была вполне дозволительна. Кеннеди и де Голль даже не обиделись бы. Но с нынешними ночными сторожами об этом и говорить смешно.

Гражданское общество и его лидеры доразвивались до мышей. Проделанная ими дистанция от благородных адвокатов человечества (что еще вполне тянуло на светскую религию) до защиты прав содомитов и Pussy Riot, может быть, и закономерна, но жажду духовной истины и тоску по каким-то высшим началам удовлетворить они вряд ли в состоянии. Поэты, писатели, художники — не будем даже цитировать из Луки Мудищева, как «мельчают в наши дни людишки», заметим лишь, что творческие искания последней эпохи, давая богатую пищу критикам и гуманитариям, в то же время решительно неудобны для чтения. Если же тебя не читают, то и пасти народы затруднительно.

Позиция «Сам с усам духовный авторитет, и никого мне не надо» логически непротиворечива, но при этом она во все эпохи была логически непротиворечива — и во все эпохи люди искали внешнего авторитета. Вряд ли наше время чем-то особенно.

Когда выбор столь богат, что выбирать в общем-то негде, а тоска остается — куда ж она денется? — поневоле и люди совсем неверующие и даже прогрессивные вспоминают про старичка в белой шапочке.

Все-таки там есть хоть какая-то надежда, а с прочими ловить решительно нечего.

Content

Эксперт Эксперт Журнал Эксперт № 11 (2013)

Чуть больше фантазии, господа

Открытка на 8 Марта

Цель — обустраивать территорию

О небывалой финансовой грамотности

Вся надежда на интеграторов

В одни руки не отдают

Поднимут даже хайтек

Построили всех

Вот вам тестер

Законодательное обеспечение роста

Рейтинговая перезагрузка

Нанотрубный выход человечества

Революция умерла

Мастерам культуры

Не халявщик, а клиент

Арльский период мировой истории

Hi-End

Мимо диверсификации

Вести из Города