Курдюмов Всеволод Валерианович

Прошлогодняя синева

ВСЕВОЛОД КУРДЮМОВ. ПРОШЛОГОДНЯЯ СИНЕВА

Виктор Кудрявцев. «С чужого голоса пою» (Вступительное слово)

Решение издать в нашей раритетной серии небольшую книгу Всеволода Курдюмова в первую очередь было продиктовано тем, что лучшие его сборники стихотворений также имели сугубо библиофильский тираж и давно стали объектами вожделения не одного поколения коллекционеров. Судите сами, сколько книг могло уцелеть по сей день после всех войн и революций, если их тираж, «не для продажи», «оставлял от 50 до 80 экземпляров…

Всеволод Валерианович Курдюмов (1892, Петербург — 1956, Москва), работая в Политическом управлении Реввоенсовета, писал в изрядном количестве скучные агитационно-пропагандистские рассказы и пьесы, позже сотрудничал с московским Театром кукол С. В. Образцова… Короче говоря, брался за любую литературную «халтуру», чтобы заработать на кусок хлеба. Стихи в те годы Курдюмов уже не публиковал, а ведь именно благодаря им оставил он свой след, пусть и скромный, в истории русской литературы.

Дня того, чтобы стать поэтом, подобно многим своим сверстникам, у Всеволода Курдюмова были все основания: к богатые культурные традиции обеспеченной дворянской семьи, отличное филологическое образование, включающее Тенишевское училище, Петербургский и Мюнхенский университеты и, конечно же, раннее осознание своего предназначения, «зараженность Блоком и Кузминым».

Первый, юношеский сборник стихов «Азра» (СПб., 1912) не остался незамеченным, на его выход, среди прочих рецензентов, откликнулись В. Брюсов и Н. Гумилев. И хотя их приговор начинающему поэту был достаточно суров: «уклон к декадентству прошлых дней», «мрачный романтизм, слезливая чувствительность», Курдюмов уже через год выступил с программной книгой «Пудреное сердце» (у автора «пудренное» — В. К.), в которой старался более строго соответствовать заявленной им самим «поэтической школе» Кузмина. Гумилеву книга не понравилась за ее «бесшабашный эстетический снобизм», «бесцеремонное обращение с русским языком» и другие, не менее тяжкие, грехи. В то же время в ряде отзывов отмечалась возросшая техника стиха, серьезная работа молодого автора в области рифмы. «Очень немногие поэты пытаются разнообразить формы своих стихотворений, — писал В. Брюсов, — так, В. Курдюмов пишет рондо (и непременно на какие-нибудь трудные рифмы: “сердце — иноверце — сестерций — дверце — терций”)» («Русская мысль». 1913, № 8).

Всеволод Курдюмов становится участником весьма почтенных «Вечеров Случевского», несколько позже — литературного кружка «Трирема», общества поэтов «Марсельские матросы». В феврале 1913 года его приняли в «Цех поэтов», что стало мощным катализатором его дальнейшего поэтического роста. В течение 1914–1915 гг. в Петрограде один за другим вышли четыре тех самых малотиражных сборника Курдюмова: «Ламентации мои», «Зимою зори», «Свет двух свечей» и «Прошлогодняя синева», которые разошлись прежде всего среди знакомых поэтов. В этих книгах, как отмечал М. Гаспаров, «от псевдокузминскои игривой безмятежности автор постепенно двигался к неврастенической резкости».

В 1916–1924 гг. Всеволод Курдюмов служил сначала в царской, затем в Красной Армии, не оставляя при этом литературных занятий. Участвовал в «вечерах поэтов» в литературно-артистическом кабаре «Привал комедиантов», ставил пьесы, в том числе собственного сочинения, в полковых театрах, вступил во Всероссийский Союз поэтов, печатался в ряде региональных периодических изданий. С лирическими стихами в последний раз выступил в 1922 году, да и то за границей, в берлинском журнале «Сполохи». И хотя продолжал их писать едва ли не всю оставшуюся жизнь, время будь то «пудреных», будь то «оловянных» сердец безвозвратно ушло. Страна Советов требовала стихов и иных песен.

АЗРА (СПб, 1912)

Моим друзьям

«Мы убаюканные дети…»

Мы убаюканные дети

Застывших хороводов звезд,

Но через пропасти столетий

Мы перекинем зыбкий мост.

Мы одиноки в тесном склепе

Рожденных строчек нежных книг.

Никто не знает наши цепи

Незримых, режущих вериг.

Мы пленены далеким краем,

Как беспечальный пилигрим.

Что недосказано — мы знаем,

Что знаем — недоговорим.

Июль 1911

Ушедшие

Так щедро жизнь готовит встречи

И в каждой встрече кроет яд.

Ты не вернешь своих утрат,

И не воротится ушедший.

Ты тщетно, клича звонким рогом,

Напутствий просишь у звезды.

В песке затоптанном следы

Ты тщетно ищешь по дорогам.

Готовь израненные плечи

К ударам горестным судеб,

Цветами полни тихий склеп —

Ведь не воротится ушедший.

Август 1911

Ирис

Николаю Белоцветову

Он знает все — седой папирус,

Что я шептал в больном бреду,

И для Кого — в моем саду

Уныло цвел лиловый ирис.

Он знает — я печальным вырос,

Я верил в скорбную звезду.

Уныло цвел в моем саду

Осенний цвет, лиловый ирис.

Он знает — Кто взойдет на клирос,

Кого — молясь, так долго жду,

И Кто сорвет в моем саду

Осенний цвет, лиловый ирис.

Он знает все — седой папирус,

Куда — так скоро я уйду,

Над Кем — в заброшенном саду

Вновь зацветет лиловый ирис.

Февраль 1911

Белладонна

Б. Рапгофу

В твой сад зачарованный, лунный

Приду я усталый, влюбленный,

Целуя с мольбою несмелой

Мой белый

Цветок белладонны.

Незримые, нежные струны

Звучат богомольно и сонно,

Баюкают лунной сонатой

Мой смятый Цветок белладонны.

О том, что прекрасно и юно,

Мне шепчет мой бред воспаленный.

Целую цветок омертвелый,

Мой белый

Цветок белладонны.

Июнь 1911

Гей вы, стрелы

Юрию Гернгросу

Гей, вы, стрелы-самострелы!

Мой узорчатый шелом?

Горе ль мне, что кудри белы

Над насупленным челом.

Было время — желтым шелком

Вы шепталися с плечом.

Вас ласкали тихомолком,

Были сечи нипочем.

Было время — разгорались

Очи серые огнем,

Нивы вражие топтались

Верным дружкою-конем.

Было время — у заставы

Чтили чаркою вина;

Выплывала, словно пава,

Чужеземная княжна…

Гей, вы, стрелы-самострелы!

Мой узорчатый шелом!

Горе ль мне, что кудри белы —

Лихо вспомнить о былом.

Июнь 1910

Дрема

«Родом из Азры»

Шепчу в полусне.

Красные астры

Склонились ко мне.

Где-то у храма

Гаснут кресты…

Тихо на мрамор

Пали цветы.

В темные ниши

Полночь легла.

Ниже, все ниже

Шорох крыла.

Смутный и Грешный

Растаял, звеня.

Кто-то так нежно

Целует меня.

Июль 1911

Смерть поэта

Жил поэт мечтой о Даме,

Посвящая ей сонеты и терцины.

В темной башне грезил вечерами,

Рисовал на пестрых стеклах имя Черубины.

Дама — та его не знала.

Он встречал ее у храма, иногда и у фонтана.

Раз во сне она его поцеловала.

Он очнулся, сжег сонеты и в холодных волнах моря умер — утром рано.

Февраль 1911

Чудный рыцарь

Людмиле Гольштейн

Чудный рыцарь, сорви мне фиалок,

Темных, лиловых фиалок.

Я люблю фиалки, сорванные рыцарем,

Рыцаря, фиалок сорвавшего.

Чудный рыцарь, приходи ко мне вечером,

Душным, лунным вечером.

Я люблю вечера, проведенные с моим рыцарем,

Рыцаря, в вечер пришедшего.

Чудный рыцарь, поцелуй мои руки,

Мои тонкие, цепкие руки.

Я люблю мои руки, поцелованные рыцарем,

Рыцаря, мои руки поцеловавшего.

Чудный рыцарь, ты уйдешь моей лаской отравленный,

Насмерть отравленный.

Я люблю мои ласки, вымоленные рыцарем,

Рыцаря, отравленного моими ласками.

Июль 1911

Молитвы Мадонне

2. «Усталый шелк стыдливой складкой…»

Усталый шелк стыдливой складкой

Закрыл нетленность бледных плеч.

Мои уста творят украдкой

Молитвы желтых тонких свеч.

Внемли молитве тонких свеч,

Вуали стелющему дыму.

На новый подвиг дай твой меч,

Высокий посох — пилигриму.

Венец терновый — пилигриму,

В нем кровь — рубин твоих корон.

Прославлю я, тобой хранимый,

Червленый шелк твоих знамен.

Целую шелк твоих знамен.

На мне печать твоей печали,

И мне открыт твой вечный трон,

Твои безгневные скрижали.

Март 1911

Продавец счастья

Е. Петровой

Худенький мальчик в рваной шапчонке,

Смерти улыбка, взгляд онемел —

Робко окликнул, кричит мне вдогонку:

«Счастья купите… с утра я не ел».

Милое счастье в измятом конверте,

Странно доступно: кто хочет — берет.

Худенький мальчик с улыбкою смерти

Счастье продаст и умрет.

Март 1911

«Чуть скрипнут двери в комнате соседней…»

Чуть скрипнут двери в комнате соседней,

И я замру, надеясь — ты придешь.

Во мне живут ночей минувших бредни,

Порочных снов ликующая ложь.

Я жду тебя в уснувший час вечерний,

Когда небес погасли янтари.

Я предпочту венцу любовных терний

Кровавый пурпур радостной зари.

Так мало слов сорвется с уст пьянящих,

Смеяся, льнут они к моим устам

И, жаля, жгут меня все чаще, чаще,

Влекя мечту к неведомым крестам.

Вчера я отвергал твои объятья,

Сегодня жду как новый дивный дар,

Читая в каждой беглой складке платья

Тревожный зов запретных новых чар.

Ведь мы одни в моей высокой башне,

И сердце хочет новых, жутких драм.

О, пусть в пыли, разбит кумир вчерашний,

И сердца пусть поруган вечный храм!

Июль 1910

Люцерн

Е. В. Тикстон

1. Вечера

Под молчаливые каштаны

Из душной комнаты скорей!

Спустилось кружево тумана

На ожерелье фонарей.

В глухую музыку отелей

Вплели узор колокола.

Передзакатно пожелтели

Озер уснувших зеркала.

Причудлив в ночи полнолуний

Теней темнеющих узор,

И все напевней, тихострунней

Ночные шепоты озер.

Июнь 1911

Вы мелькнули

Белой пеной, лаской платья

Смело схвачен стройный стан.

Вальс струит любви заклятья

И мгновенного объятья

Вечно сказочный обман.

Вы шуршали шелком трена,

В сердце сеяли раздор.

«Вы — сильфида, вы — сирена,

Сердце властно просит плена» —

Вам шептал, смеясь, танцор.

В губ презрительном разрезе

Схоронили вы ответ.

Вы мелькнули в полонезе,

Вы — мечта моей поэзии.

Я — влюбленный в вас поэт.

Как люблю я одурь встречи,

Недомолвки бальных фраз.

В сердце их навек отмечу…

Верьте — наизусть отвечу

Я все дни, что видел вас.

Март 1910

Солнце полуночи

Василию Петрову

Когда мне сказали: «Есть земли, где солнце восходит в полуночи» —

я хотел увидеть эти земли,

я оставил мои черные одежды инока,

и те, кто меня видели — говорили:

«Ты жених, идущий навстречу невесте»

(но невеста моя была солнце, что восходит в полуночи,

а этого они не знали).

И проходили и сменялись дни и месяцы,

и края одежд моих заалели от крови,

крови ног моих израненных, —

а я не видел земли, где солнце восходит в полуночи.

Усталый, уснувший у колючего куста шиповника,

я встретил Джэму,

и ласки ее получил — как подаяние;

и если когда-нибудь я вновь надену

черные одежды инока,

и мне скажут: «Есть земли, где солнце восходит в полуночи»,

я отвечу: «Я видел эти земли».

Сентябрь 1911

Рабы любви

Молчи и гибни и покорствуй!

В бокалах радужна резьба.

В проклятом рубище раба

Тебя ломоть минует черствый.

Бежав полночных одиночеств,

Царица в милостях щедра —

Рассыплет горсти серебра.

О, жди свершения пророчеств!

Открой же жадные объятья!

Но — повелителен и груб —

Другой коснется алых губ.

А твой удел — проклятья.

Сентябрь 1911

Гобелены

2. «Петли у шелковой лестницы…»

Петли у шелковой лестницы

Цепко к карнизу прилажены.

Скоро ли сдастся маркизу

Сердце усталой прелестницы?

Лестно ведь, плащ свой разматывая,

Глянуть в замочную скважину.

Разве желанья не станет

Руки лобзать бледно-матовые?

Лестно за серой портьерою

Сладкое имя Эмилии

Робко промолвить украдкою,

В звезды счастливые веруя.

Только бы вдруг появлениями

Граф не нарушил идиллии —

Нежно-влюбленные души

Тешатся уединениями.

Февраль 1911

Фейерверк

Л. Гольштейн

В сердце смутная усталость.

Несколько звезд упало и померкло…

Вот все, что осталось

От фейерверка.

От бенгальских огней красного зарева

Покровы ночи стали еще темнее.

Кажется вам — на пожаре вы,

И рухнут башни скоро, пламенея,

В странных очертаньях светлого облика

Чудятся пляшущие химеры,

Но все рассеется в чадное облако

С удушливым запахом серы.

В сердце смутная усталость.

Все упало и померкло.

Ничего не осталось

От фейерверка…

Август 1911

Долорес(отрывки)

1. Вступление

Гидальго дерзкой тешась позой,

У арок сонного дворца

Сверкну бессильною угрозой

И лживой томностью лица.

Эй, выходи — ломаем копья!..

Но ты — фантом, а я — в бреду.

Лишь за окном белеют хлопья,

Полозья звякают по льду.

Ведь я живу моею ложью

И ложью клятв моих пустых —

Пусть бьется лживо-страстной дрожью

Мой стих.

Апрель 1911

2. «Я сбросил бранные доспехи…»

Артуру Гофману

Я сбросил бранные доспехи

И грудь из брони расковал.

Я у тебя. В жемчужном смехе

Дрожит твой девичий овал.

Я у тебя. В уснувшем замке

Застыл надменно мрамор арк,

И ты, в окна ажурной рамке,

Киваешь мне в твой лунный парк.

Но ты сойдешь, и края платья

Коснутся робкие уста.

Но в светлом таинстве объятья

Ты, как Мадонна, мне свята.

Как я любил твой тонкий профиль

На фоне трепетных свечей,

Когда Распятый на Голгофе

Нас осенял венцом лучей.

Где ты прошла — алеют розы.

Где ты стоишь — лазурный храм.

И так бестрепетно мимозы

Несут цветы к твоим устам.

Перед тобой в лазурном храме

Померкли контуры икон.

И я молюсь Далекой Даме,

Далекой Дамою пленен.

Февраль 1911

Коломбина (отрывки лирической поэмы)

«Не надо белил мне и красок…»

Не надо белил мне и красок,

Не надо мне бубна-щита,

Картонных, малеванных масок —

И так я похож на шута.

Монолог паяца

Входите — поет Коломбина,

Прекрасная, полная чар.

За пестрой полой балдахина

Запрятан я — главный фигляр.

Чужда нам всем фальшь декламаций,

На диво реальна игра.

Изящны мазки декораций,

В костюмах отлив серебра.

Нет красок крикливых убого

(Искусно малюет маляр).

Входите, не ждите пролога.

Сюжет нашей пьесы так стар:

Коломбина зовет Арлекина.

Зазывной улыбкой маня,

Коломбина зовет Арлекина…

Коломбина не любит меня.

Поет Коломбина: «Пальяччо!

О мой ненаглядный супруг!

Ты видишь, медовый, я плачу,

Мне что-то взгрустнулося вдруг».

«Засмейся, твой смех так жемчужен,

Засмейся, твой смех я люблю…»

«Пальяччо! — сейчас ты не нужен.

Уйди-ка на часик, молю».

Коломбина зовет Арлекина,

Так сладко, так нежно любя.

Картонным ножом я убью арлекина,

Стальным — себя.

Ноябрь 1909

Огорченный Арлекин

Коломбина, ужели вы не помните,

Как вот в этой самой комнате

Вы мне что-то сказали,

Меня поцеловали?

Неожиданной лаской сконфуженный,

Я шептал вам, что вы моя жемчужина,

Мой полуденный цветок,

Просил на память платок,

Напевал романсы тоном нежным и жалобным,

Не страшась совсем, что б не попало б нам:

Арлекины не боятся

Глупого Паяца.

А теперь — к чему вся нежность и услужливость?

Уж не околдовал ли чем муж ли вас?

От любви занемог,

Я у ваших ног.

Коломбина, ужели вы не помните,

Как вот в этой самой комнате

Вы мне что-то сказали,

Меня поцеловали?

Февраль 1911

Серенада

Чей голос слышен Коломбиной?

То Арлекин.

Ведь одурь ночи бледно-синей

Пьянее вин.

Зажгла луна свой чадный факел

От желтых звезд.

В окне, мяуча, кот заплакал

И выгнул хвост.

Приди под ласки лунных зарев

Во тьме немой.

Паяц, за кем-то приударив,

Бежит домой.

В угаре песни соловьиной

Пахуч жасмин.

Своей жемчужной Коломбины

Ждет Арлекин.

Август 1911

Идиллия

Арлекин открыл печную заслонку,

Вымазал руки в саже,

Подрисовал свои лживые глаза.

«Руками нежными твоих коснуться мне позволь».

Коломбина смеялась звонко.

Подло блестели блестки на ее корсаже,

На пальце фальшивая бирюза.

Я учил мою роль,

Плакал.

Сентябрь 1911

Сказки Паяца

1. Маскарад кончен

Ек. Белоцветовой

Маски сняты, брошены.

На полу — наряд.

Жемчуга-горошины

Не горят.

Паладин закованный

Потерял перо.

Плачет зачарованный

Маленький Пьеро.

Нос замазан пудрою,

Горек вкус белил.

Встретил Златокудрую,

Встретил — полюбил.

Комплимент назначенный

Не успел сказать.

Что прошло — утрачено,

Не вернуть опять.

Паладин закованный

Разыскал перо.

Плачет зачарованный

Маленький Пьеро.

Январь 1911

2. Умирающий танцор

Л. Гольштейн

Крикливые аккорды танца

Таят волнующий намек.

В внезапном зареве румянца

Алеет нежность щек.

Нежащий, ласковый темп,

Талые отсветы свеч.

Строки забытых поэм

В ласках касаний и встреч.

Нежащий, ласковый темп,

Кто-то пришел и ушел.

В желтом чаду хризантем

Радугой розовый шелк.

Стройный, размеренный такт.

Резок в окне силуэт.

Жуткий, замеченный знак —

Чей-то желанный ответ.

Стройный, размеренный такт…

«Будешь, ах, будешь ты мой!»

Молний надломлен зигзаг.

Крик на террасе немой…

Крикливые аккорды танца

Таят волнующий намек.

Желтеет зарево румянца

На мертвом воске щек.

Коломбина ушла

Вере Борисовской

Как блестят. Пьеретта, твои голубые глазки.

Я любуюсь волос твоих золотым венцом.

Ты пришла ко мне, хочешь услышать новые сказки,

Смешные сказки с веселым концом.

Жил Паяц и жила Коломбина.

Жили дружно, как следует быть.

У него был колпак, у нее мандолина

И жемчуга светлая нить.

И пел Паяц, бренча на мандолине:

«Я знаю твои шашни.

Тебя в высокой башне

Я запру…

И умру».

И пела Коломбина:

«Меня в высокой башне

Он запрет —

Но умрет».

Вот и вся сказка о Паяце и Коломбине.

Ты удивлена, Пьеретта, не ждала скорой развязки,

Ты думала — я на три короба навру.

Ах, Пьеретта! ведь есть еще смешнее сказки:

Вчера ушла моя Коломбина, а завтра — завтра я умру.

Октябрь 1910

ПУДРЕНОЕ СЕРДЦЕ (СПб., 1913)

Стих-воин

Он преподал свои законы,

И, обрученный, в их кольце,

Я византийские иконы

Гадаю в ласковом лице.

Мечтательностью так опоен,

Не устрашаюсь суеты:

Меня он ограждает — воин

Меня пленившей красоты.

Неуязвимо укоризне

Не сочетаться мне, в грехе,

С оплакиваемою жизнью,

Не заключенною в стихе.

Январь 1913

«Восковая свеча за иконою…»

Восковая свеча за иконою,

И одна из бесчисленных свеч, —

Каждый вечер сгораю зажженною;

Каждый вечер — сгорать зажечь.

Золочу беспощадного Ангела,

Словно Ангелу тайно близка;

Не узнают, как сладостно ранила,

Не любя, Меченосца рука.

Каждый вечер пусть сердце затеплится;

На лампады узорную медь

Только гроздьями воск мой налепится:

Я сгорала, горю — не сгореть.

Январь 1912

Первое рондо

М.А. Кузмину

Разбейся, сердце, хрупко, как фарфор,

И порванной струною вскрикни, сердце;

Ведь, как солдат в кровавых брызгах шпор,

Как тамплиер — о павшем иноверце,

Я не надену траурный убор.

Кто плен любви — стоцветный Ко-и-нор —

Отдаст с придачей пригоршни сестерций,

Тот не прочтет — меж строчек есть узор:

«Разбейся, сердце». —

А ты прочти!.. Как раненый кондор,

Не простирая крыл к отверстой дверце,

Прикованный, не рвусь я на простор, —

Считая ход минут, секунд и терций.

Я жду, таясь, запретный приговор:

Разбейся, сердце!

Ноябрь 1911

Водолазы

Так тускло видится сквозь щели

Уже остекленевших глаз,

Но за жемчужиной — в прицеле

Не ошибется водолаз.

Поползает в полуудушье,

Где раковины залегли,

А убранными — будут уши

Красавицы чужой земли.

На отъезжающее судно

Отдаст ведь добытую кладь,

Но пальцы отчего так трудно

Невысохшие отлеплять?

Октябрь 1912

Повторенья

Как руки старые ослабли,

Воспоминания каймя,

А в этот раз в чекане сабли

Любовь ударила — плашмя.

Мы прежде, глядя в очи, слепли,

Теперь, гляди, я не ослеп,

И, не сгорев в сметенном пепле,

На старом ложе так нелеп.

Что ж, тосковать по повторенью,

В осенних листьях — по весне,

Чтобы целующие тени

Опять скользили по стене? —

Нет, не вернем, два скорбных лика,

Обетованных благостынь,

Пока судьба, всегда заика,

Нам сможет вымолвить «аминь».

Июль 1912

Скольжу

Опепелил мои экстазы

Их меланхолический строй,

И многим я, голубоглазый,

Казался нежною сестрой.

И, веря мне, не замечали,

Какой мы вверились реке,

Кто этот темный — на причале —

Что нам маячит вдалеке.

А я скольжу, скольжу, как ящер;

Одни узнали ястреба,

Как мной силен татарский пращур

И всадник моего герба.

Январь 1913

Призыв

Люле

Обнажили дни бесснежные

Камни черной мостовой,

Сердце знало песни нежные,

Был и ласковый, и твой.

Но хотелось опрометчиво

Причаститься и любви.

Нет любви — и петь мне нечего,

Сердцу молвлю: не живи!

Сердце было, да растеряно

(Не у розовых ли рук?).

Даром целишь мне уверенно

В грудь пустую меткий лук. —

Позабудь, и не отталкивай

Иссыхающий поток.

Зацвети, цветок фиалковый,

Мною сломанный цветок.

Ноябрь 1911

Сожженное письмо

Вечер беззвездный, как день — в разговорах,

В шабаше мутном кощунственных слов…

Я был причастен, подмоченный порох,

Сердце так больно себе исколов.

Дома я. Почерк знакомый и женский…

Милая, поздно. Растлили мечту.

Ольга, ведь умер, да — умер, твой Ленский…

Брошу в огонь. Не прочту…

Апрель 1912

Праздничное

1. Утренняя песнь

Жду новую, ласковую

Под кровлю.

Сердце росою споласкиваю,

Готовлю.

Позову колокольными позывами,

Укрою.

Захлебнусь пальцами розовыми,

Зарею.

Не променяй лишь сердце привязчивое

На диво:

В огороде недаром выращиваю

Крапиву.

2. Переступившие

Оснеженными островами

Иду, пытая заране,

Станет ли узнанным вами

Клинок во вчерашней ране.

Я загораюсь, я и сгораю

С каждой переступившей пороги,

Усталой рукой поведшей к раю,

Но к нему не спросившей дороги.

И переступившею ведомый,

Если отдала мне руки — не губы,

Расчищаю я место для дома,

Утверждаю я первые срубы.

Если ласкова, как ветер,

Топор мой слышен далече.

Если уходит, — приветив,

Величаю ее ушедшей.

3. Беременею любовью

Становлюсь искушенною женщиной,

И забилось под сердцем моим.

Мне так любо считаться невенчанной

И гадать, как любовь утаим.

И прохожий так жутко уставится. —

Ведь за мною пошел он — любя,

Ведь сегодня я буду красавица

И похож, так похож на тебя,

Удавлюсь ли в сочельник я бусами,

Или буду от пудры бела —

Небеса лишь казались бы русыми,

Ты просвечена б ими была.

4. Лед

Я наговоренный настой,

Не зная, выпил, близорукий, —

Женоподобною мечтой

Теперь затерт во льду разлуки.

Но, обучась приметам вещим,

Пусть лед растаял, — не приду:

Мое же сердце конькобежцем

Было нарезано на льду.

5. Вроде сна

Ты сравни кисти рук, посмотри, —

Мои стали прозрачней и тоньше!

Я бежала к тебе, к колибри;

Не догнали меня бы и гончей.

Ты меня поцелуй без стыда. —

Твое зеркало буду ручное.

Захочу — затанцует звезда,

Рождество будет ранней весною.

Нам на счастье огарок зажгут

В скорлупе (если хочешь — на пробке).

Но я знаю, где шелковый жгут —

Я пребуду влюбленный, но робкий.

Ты ударишь — сломаюсь звеня;

От меня уже нет и помину.

Знаешь, — ты выбросила в корзину

Письма мужа — и меня.

Июль 1912

6. Последняя Роза

Меня застрелят из-за березы,

Наверное, без секундантов и врача.

Так перервутся метаморфозы.

Но если кровь красна и горяча,

Что есть красивей запылавшей розы

На белой рубашке — у левого плеча.

Рождество 1912

Февральская любовь

С. А. Д.

1. Рыцарь Високосного Года

Пусть ласково мне вешний воздух

На сердце шепчет ворожбу —

Ведь нехотя читал я в звездах

Любви извечную судьбу.

Перелистав у пыльных полок

Фольянтов желтые листы,

Всегда и всем седой астролог

Дает разлучные цветы.

Лицо мне опалили весны

И сердце вправили в пращу,

Но ожидай, и в високосный,

В желанный год — я навещу.

Мой черный плащ, мой плащ разлуки,

Обоих нас оденет в ночь;

Но зацелованные руки

Опять приказывают: прочь!..

Всегда и всем седой астролог

Дает разлучные цветы;

Любящих путь уныл и долог,

И дней заржавлены щиты,

Но упадет звезды осколок,

И будет день, и будешь ты.

2. Шпаги

Мы — лезвия скрещенных шпаг —

Вовлечены опять во встречу;

Я на твоем чекане мечу

Победоносно мой зигзаг.

Зажгла безумие мое

Твоих касаний злая ласка,

Что взоры девушек Дамаска,

Дамасской стали острие.

Клянуся именем звезды,

Мои удары непреложны:

Багрися кровью, прячься в ножны —

Моей не смоешь борозды…

Пройдут часы былых отваг,

Мы заржавеем в лавках рынка,

Мы не забудем поединка,

Мы, лезвия скрещенных шпаг.

3. В горностаевом боа

Я считаю хвосты горностаев,

Но боюсь на тебя я взглянуть;

Верно, радость, так быстро растаяв,

Не расплавила серую ртуть.

Верно, клятвы звеневшего вальса

Отзвенели на сердце твоем.

О, рассмейся, прощая, и сжалься. —

В сердце новой отравы нальем.

Мы утонем в прощающем смехе,

Нас сразившую руку хваля.

О весны долгожданной доспехи

Пусть расколется щит Февраля!

4. Февральский фейерверк

После радуг фейерверка

К будним встречам не влечет.

Всем моим обетам сверка,

Всем ракетам — счет.

Если полдень одинаков

С полднем догоревших дней, —

Ну, искать краснее маков,

Глаз манящей и синей.

Если встречен прежней лаской

Долгожданный мой приезд —

Ну, искать под новой маской

Заневещенных невест.

Мы любились круглый месяц,

Двадцать девять жгли шутих.

Мы сбежали много лестниц

И замкнули строго стих.

Февраль 1912

Пьяная

Деньги есть — поскорее разменивай!

Для чего? — неуместный вопрос.

Чтобы ласково к шали сиреневой

Приколоть мне полуденных роз.

О, не будь же расчетливым немчиком,

Не тужи. — Кошелек будет пуст, —

Отплачу ослепительным жемчугом

Никогда не целованных уст.

Февраль 1912

Шелковое рондо

Не будет с сердцем сладу —

Ему пылать на сотне вертелов,

Если забудет переулок Эртелев

И шелковую Аду.

></emphasis>

Где платье шелка, как уйти из плену,

От шелестящего укрыться шелка

И, замечая новую измену,

Не умереть, когда мою шатлену

Увозит прочь, не знаю чья, двуколка?

Не умереть. Куда ж себя я дену,

Поклонник платонического толка,

Когда цветы нельзя кидать на сцену

(Где платье шелка) —?

Со мной поспорит, знаю, богомолка,

Но если мне в вине пить только пену.

Не лучше ль, шелковая, втихомолку,

Как некий гладиатор на арену —

Упасть, у кисти открывая вену,

Где платье шелка —?

Ноябрь 1912

Со щитом

He захмеленный бранной славой,

Плетусь один в пыли когорт.

Мой старый щит, постыдно ржавый,

Ударом копий не истерт.

Бойца венчают лавром войны,

При громком стуке костылей,

А я вернулся снова стройный,

Еще покорней и смуглей.

Ведь я, видав, как мой товарищ

Испещрен летописью ран,

Бежал, бледнея, мглы пожарищ

И клал на щеки слой румян.

Когда, с победным кличем рога,

У храма склонят знамена,

Меня у отчего порога

Заколет верная жена.

Апрель 1912

Сонет

В двузвездье глаз твоих ласкающе гляжу,

Давно любимый стих — твое шепчу я имя,

И меж желаньями твоими и моими

Любовь заборонила тщетную межу.

Но ирисом твои ль венки перевяжу

Потом, осеннею порой, в вечернем дыме?

Когда запорошат тебя снегами злыми,

Предамся ли я, опечаленный, ножу?

Все, что завещано, доверчиво настанет,

Но не прочтен еще пергамент звездных карт,

Где взвешенных страстей начерчены орбиты.

Уходит прочь, кто так сегодня больно ранит,

Но я пою беспечно, беспечальный бард,

Веление судеб, — что мы сегодня слиты.

Декабрь 1911

В бумажном домике

1. Осенью

Я ведь шалый, маленький,

И к тому ж отважный.

На лесной проталинке

Домик мой бумажный.

Светлым клеем склеенный,

Он хорош без башен.

В нем, мукой осеянный,

Я и лют и страшен.

Я зубами щелкаю,

Брови в жженой пробке.

Белочки под елкою

Спуганы и робки.

Домик зашатается,

Когда станет топко.

Знаю — все смывается.

И мука, и пробка.

2. Зимою

Снегом дверь заложена

Не уйти из дому.

Сердце потревожено —

Больно молодому.

Я зубами щелкаю,

Потому — морозно.

Белочки под елкою

Разбежались розно.

Домик не шатается,

Заснежило тропку.

Что же не смывается

Ни мука, ни пробка?

Декабрь 1911

Двойник

Угодный воле Дровосека,

Под топором ты не отник,

Мой заповеданный, до века

Неоскудеющий двойник.

Когда невесте я маячу,

Предупредив ночную тишь,

Ты, уготованный безбрачью,

Своей тонзурою слепишь.

Где мне вино, — там, знаю, черствый

Ты с голубями делишь хлеб.

Пощады нет, как ни потворствуй,

Пока в разгуле не ослеп.

Но благодатью, может статься,

Лозовый посох зацветет, —

Сорвешь руками святотатца

Ты набухающий приплод.

Обманешь светлыми очами,

Не дав лампады мне возжечь,

Наиздеваешься ночами

Прикосновеньем смуглых плеч…

Расправив в зелени побегов

Шипы таимые, гряди!

Приветствую, и щит Олегов

Мне пригвождается к груди.

Ноябрь 1912

Женщины с подведенными глазами

1. Приветствие

Я полюбил твой белый страус

На зыбкой пряже лунных клякс:

Затем, что в безуханный хаос

Ты брызгала опопонакс.

Затмила дочерей вельможей

— Наследье синеватых жил —

Своей напудренною кожей

Без геральдических белил.

Несуществующих династий

Влача фамильный горностай,

Кружи же кружевом ненастий

И закружившею — растай.

Сейчас мечта скупа на ретушь:

Гася бенгальские огни,

Меня захлестывает ветошь —

Неподмалеванные дни.

2. Ангелы обманувшие

Кто ищет падших ангелов — находит женщин,

С глазами ангела, с увядшей розой рта,

И так же лоб змеею черною увенчан,

Но речь, но только речь, так жалко несвята.

Послушный карандаш на опаленных веках

Рисует повести — таких ли душных встреч,

Как душны ароматы купленных в аптеках

Грошовых ладанов моих курильных свеч? —

Все — ложь, и повесть встреч отмоется кольдкремом.

Искавший — проходи, рыдая вслед: не та,

Солгавшая: под черных кос змеистым шлемом

С глазами ангела, — лишь женщины уста.

1912

Актриса Клеопатра

М.А. Пергамент

1. Угаданное «уходи»

Расплещите улыбки, рассыпьте

Белый лотос на жадный партер,

Вы, царившая в знойном Египте

Лунной поступью сонных гетер.

Пусть обманщик на черной триреме

В знак утраты развил паруса. —

Золотя побежденное время,

Ржаво-медная вьется коса.

Ожила на подмостках театра,

И залечен укус на груди…

У подъезда (пароль «Клеопатра»)

Неужели ответ — «уходи»?

2. Фарфоровая любовь

Опять фарфорового опечалишь,

Ужалишь стаями досадных ос; —

Никто, как я, не любит эту залежь,

Да, залежь золота тяжелых кос.

И этого не знаешь — ты одна лишь.

Не грудь, конечно, — узкие ладони

И пальцы (жаль, их пять, не семь, не шесть)

Для поцелуя медленной агонии

Всегда желанны мне, и не исчесть

Желаний за желаньями в погоне.

К любви жестоким приобщен обрядом,

Я цепенею, брошенный в тиски,

Но ты твоей улыбки чуждым ладом

Не одаришь фарфоровой тоски,

Любви нашептанной стеклянным взглядом.

3. Догоревшее руно

У меня в сердце новый норов,

В сердце бледная грусть залегла;

Бледнее, чем лица актеров,

Потерявших свои зеркала.

Ревностью, конечно, измучен,

Я удавил больную любовь.

Мне безразличен скрип уключин,

В лодке от меня уплывшей вновь.

«Все страны обойди, объезди. —

Золоторуннее не найдешь».

Верно, вечерние созвездья

Мне навязывали эту ложь.

Но любовь моя не привыкла,

Что не допито ее вино. —

Клеопатры моего цикла.

Догорело рыжее руно.

Май-июнь 1912, Лебедин

В последний раз

Палладе Богдановой-Бельской

Обожги в последний раз,

Как обугленным железом,

Глаз, миндалевидных глаз,

Семитическим разрезом.

В барельефах старых ваз

Мы угаданы: ведь завтра

Двинут кормы на Кавказ

К новым ласкам аргонавта.

Много сказок, кроме нас,

В давних свитках время стерло.

Уст оправленный алмаз,

Как в стекло, вонзай же в горло! —

Окровавится атлас,

Будет душно в красных сводах.

Жалом глаз, за долгий отдых,

Обожги в последний раз.

Апрель 1912

Кровавое рондо

Звезда мне рассекла сердце…

М.А. Кузмин

Поторопись, уверенный анатом.

Забота ль нам, что скальпель слишком туп. —

Не может сердце снова стать пернатым,

Рассечено рассеченным гранатом

Таких немыслимо-кровавых губ.

Еще живет, и каждый жизнен атом. —

Не надо этих любопытных луп,

Что вену тонкую являют нам — канатом.

Поторопись! —

Нам суждено (сегодня, здесь женатым)

Исторгнуть кровь: — на месте сладких круп

Приятный дар неведомым пенатам.

Вот — сердце. Кровь так жертвенно красна там.

Сегодня бьется — завтра будет труп…

Поторопись!

Январь 1913

«Закат уснул в твоих ресницах…»

Закат уснул в твоих ресницах,

На плечи бросив конфетти,

И шепчет мне, как в небылицах:

Венков в любви не расплести.

Да, я в плену венков бумажных,

Колец истертого стекла,

И в сети слов, как я, продажных,

Меня покорность завлекла.

И будет боль, и будут вздохи,

Но я, притворщик, не умру:

Ведь не впервые только крохи

Достанутся мне на пиру.

Друзьями я давно потерян,

И мной потеряны друзья.

На старый благовест вечерен

Не поведет меня стезя.

Венки любви одни не меркнут,

Одно я знаю: не уйти

Ни от тебя, кем я отвергнут,

Ни от закатных конфетти.

Декабрь 1911

Возвращение

К тебе, первопрестольная,

Я умирающий в пути,

Прости измены вольные,

Как и невольные прости!

Другие дарят радостью, —

Уготовавшую же крест,

С молитвословной сладостью,

Зову невестою невест.

Как все благие воины,

Дорогой в Иерусалим,

И я не ем убоины,

И хлеб мой не солим.

Вручи ж ключи привратницы,

И, позволяя изойти

Свечой Страстною Пятницы,

Первопрестольная — прости?

Сентябрь 1912

Сердце-зеркало

Моя принцесса, обещающе другому

Вы улыбнулись, помню. Вспомните — вчера.

Стихами я когда-то наполнял альбомы;

Они забыты. Грусть вечерняя истомы

Давно меня гнетет, так утренне-остра.

Кто чародей, откуда пробирались гномы,

Что вас похитили, — скажите мне. Пора, —

Я увенчаю миртами любви фантомы,

Моя принцесса.

Без вас ненужно розовели вечера;

Мы встретились, ушли, одной мечтой влекомы,

И сердце пленное — зеркальней серебра.

Отражены навеки в нем бровей изломы,

Лукавый смех и в шляпке розовой соломы

Моя принцесса.

Декабрь 1911

«Я — доверчивый, сладкий и вкрадчивый…»

«Я — доверчивый, сладкий и вкрадчивый,

Словно брат, словно друг. Ни казнить,

Ни забыть, ни прогнать. — Укорачивай

Нас связавшую, беглую нить»…

Нет, не верь. Ведь фальшивой певучестью

Порошу я подпольную страсть.

Не знакомая с дольнею участью,

Ты поможешь мне ласки украсть.

Я глазами стеклянными, близкими

Загляну за последний порог.

Будут травы шуршать василисками,

Увядать на распутье дорог.

Ведь не все же заснежено вишеньем —

Зацветает и горький миндаль.

Ты не знаешь, как долго мы дышим им,

Целуяся через вуаль.

Апрель 1912

Кольца-звезды

Воска ожившие слепки

В белой пене рукавов;

В кольцах-звездах, — нежны, цепки,

В кольцах-звездах ждут волхвов. —

Пусть прочтут в созвездье новом,

В кольцах-звездах свой удел:

Кто под бархатным альковом

Будет гостем, будет смел.

Кто, забыв о звездном небе,

Твой избранник, звездный вор,

Гордо бросит, зная жребий,

Кольца-звезды на ковер.

Март 1912

Ирис в тетради стихов

Лере

Старые тетради снова перелистываю,

Старые тетради снова мне близки.

Бросил ирис аметистовые

Лепестки.

Разметал, лиловый, вслед нам,

Увядая, лепестки.

Заиграл тенями бледными

У твоей руки,

Над мечтами неизведанными

Простирая лепестки.

Злая грусть охватит снова,

Хоть любовь мертва,

Хоть и ирисы лиловые —

Лишь слова.

Я любовью сердце сковываю,

А любовь — мертва.

Октябрь 1911

Самозванец

Рисуя клинопись былого

На усыпальнице скорбей,

Я жду конца во славу слова;

Вот грудь раскрытая — разбей.

Я шел блудницею, бесстыдно,

Для новых слов межою строк,

Но даже мне, слепому, видно,

Я — не ниспосланный пророк.

От слов моих на старой язве

Не нарастет живая плоть,

И прокаженный скажет:

«Разве Зерно водою размолоть?»

Я шел в Москву, как Самозванец.

Прияла пепел мой Москва,

И только тусклым взором пьяниц

Гляделися мои слова.

Апрель 1912

Коломбина

1. Новая идиллия

Вечер в ящик спрятал краски,

Напустил чернил.

Приласкайся без опаски,

Будь постыл ты мне иль мил.

В ночи бархатных хоромах

Слышен звонко сердца стук.

Нет знакомых, незнакомых,

Канет недруг — станет друг.

Днем пускай точил я стрелы,

Мазал воском тетиву. —

Брошу стрелы. Ночь приспела.

Я опять тебя зову.

Что расковано любовью, —

Я опять могу сковать…

Щеки ты натер морковью —

Сладко будет целовать.

Арлекин, устал немножко? —

Ну, тогда домой пойдем.

Коломбины вот окошко,

Вот дорожка, вот и дом.

Я сыграю на гитаре,

Арлекин, ты будешь петь.

Не дивитесь странной паре,

Золотом ведь стала медь.

2. Коломбины-дни

Пусть кружит луну-сластену,

Тучек розовый гарем, —

Я, немотой ночи нем,

Коломбин моих не трону.

Словно каждая бывала

Одуванчик — только дунь…

Было тридцать — стало мало:

Скоро кончится июнь.

Прост ведь месяцеворот:

Нету старых — тридцать новых

Тридцать первая ведет

В свежеглаженных обновах.

Потеряли и вернули

Без особой ворожбы.

Коломбины, что грибы, —

Подожди, дожди в июле!

3. Глупый Пьеро

Вере Гартевельд

Полюбился, не забылся

Профиль милого лица.

Ах, Пьеро, теперь не лето —

На руке Пьеретты нету

Обручального кольца.

Влажных губ запретный кубок

Скуп на терпкое вино;

Глуп Пьеро — в любовной мене

Он, пестро рассыпав звенья,

Утерял одно звено.

Без дурмана трав отравлен,

Черный саван приготовь, —

Долго блекнет позолота

На сафьяне переплета

Книги, названной «Любовь».

4. Утренняя Коломбина

Вся в росе, в росе — застенчивая,

Как жемчужины в косе.

Тихо бубном я побренчиваю

Коломбининой красе.

Вся — печаль, и дали палевые

Золотят едва вуаль;

Я любви твоей вымаливаю,

А тебе меня не жаль.

Вся — мечта. Уста коралловые —

Мне запретная черта,

Сердце я всегда укалываю

У их алого куста.

Вся — змея, змея обманчивая.

Зацелованный — не я.

Я кончаю, я оканчиваю.

Коломбина — не моя.

1911–1912

ЛАМЕНТАЦИИ МОИ (Пг., 1914)

I. ИМЕНИ ОДНОМУ

Я повторял…

Я повторял: «Радуга! Радуга!»,

Догадываясь, что это ты;

Трапезой мне лесная ягода,

И теперь мои губы святы,

Как старая у реки пагода,

У медленноводной Цзао-Ты.

Любви моей и следа зверева

Боишься! Легла на берегу

И нейдешь вить гнезда у дерева,

Где я давно тебя стерегу.

Лотосы рвешь — не разуверивай —

И подаришь моему врагу.

1. Из английского Парка

Давно ты не писала

Давно ты не писала — очень,

И снегом северной зимы

Мой плащ Ромео оторочен,

И губ не сложишь в слово «мы».

А губы знали, губы пели

Ночную песню камыша

И пили, вод не колыша,

Из вешней, тающей купели.

Но скоро ль ты меня найдешь;

Мне принесешь вина и хлеба

Теперь — когда большое небо

Сентябрьский смывает дождь?

Звезды синие

Вечером рассыплет злато солнце;

Вечером ко мне пришла ты, солнце!

Загляну я в небо ночи — звезды,

Загляну тебе я в очи — звезды.

Нашей песней мы разбудим месяц,

В нашей песне мы забудем месяц.

Стоит тоже помнить месяц! —

Разыщи его при солнце!

Разгляди при нем-ка звезды!

А вот ты! — Раскроешь губы — месяц

Так и светит; рассмеешься — солнце

Жжет, а глаз ведь не зажмурить — звезды.

Poste restante

Много писем с русской маркой

Здесь в окне.

Вейте, ветры, ворон, каркай —

Все не мне!

Я печаль, как бусы, нижу:

В день — одна.

Эту даму ненавижу

У окна.

«Вы виновнее виновниц,

Вы — вот здесь!

О бесплодной из смоковниц

Притча есть!»

Кротко и ласково

Кротко и ласково девушка

Выпила радость мою,

Ветер, лицо мое режущий,

На море кружит ладью.

Ринул в закатное полымя,

Там, где кончалась вода;

Надвое бурей расколоты,

Там умирают суда.

Но, высекаемо громами,

По морю Имя ведет. —

Смогут ли жадные омуты

Нас заплести в хоровод?

Нет! — Повстречаются пристани;

Паруса я не сверну,

Взоры вперяю лишь пристальней

В синюю я глубину.

Кормщики плавали, видели

Страны и звезды в пути…

В синем, синеющем — гибели

Не увидать, не найти!

Не любовь

Ты ли любишь меня, милый друг,

Или только играешь игру?

Разве месяц светлей твоих рук

Поутру?

Разве ландыши не говорят:

«Ведь гирляндами мы обернем,

Зацелуем твой белый наряд

Ясным днем?»

Колокольчик журчит под дугой…

Ах, не стал ли тебе он знаком?

— Приезжает, милует другой

Вечерком!..

Не любовь — а цыганский романс.

Огневым не поверишь очам —

Неоканчиваемый пасьянс

По ночам.

В алле вязовой

«…и прощаю Вас…»

(Из дорогого письма)

Мы вошли в аллею вязовую,

А она большая.

Вы сказали: «Я наказываю

И прощаю».

«И прощаю», — эхо медленное

Повторило сбоку.

В эту ночь серебряную

Не прочесть упрека:

Прячу я лицо обветренное,

Прячу я глубоко.

Только перевязь развязываю,

Возвращаю —

Мы прошли аллею вязовую,

А она большая.

Мюнхен, 1913

2. С лазурных берегов

Ты вернись

Ты вернись, мой стих, вернись, да поскорей, — не жди!

Хорошо ли тебе было не в моей груди?

Ниже чайки над волною, выше стрел паря,

Ты родимые ль в разлуке облетел моря?

Ранним утром постучался ли в окно крылом?

О моем веселье пел ли, о давно былом?

Иль, как я, нигде ты не был, не видал земель,

Не припал к окошку милой, где увялый хмель?

Все в углу сидел и жался, как больной паук;

Почему же не остался ты со мною, друг?

Гаданье на цветах

Вырывать мои признанья

Легче лепестков ромашки:

У лепестков ведь надвое гаданье,

Ответ ведь может выпасть тяжкий.

А меня, когда ни спросишь,

Все «люблю», и нет иного.

Но ты, не раз сорвав, не раз и бросишь

Его — оно тебе не ново.

Цветы полей — и волшебные

Тревожные настали дни:

Ее Величеству корона

И наша верность не сродни.

Кому ж теперь мы оборона?

О, паладины, — мы одни.

Пускай страну затопит Рона:

Без королевы — нет урона!

Ей сад король-сосед дарил,

И зарубежный зверь треглавый

Со старых башенных перил

Шесть глаз, озленных нашей славой,

В Ее Величество вперил:

«Цветами залит сад, как лавой, —

Среди цветов на лодке плавай!»

Но мы печалимся о Ней…

Отвергни дар, цветов не трогай:

Не знаем колдовства черней,

Чем в этой лилии желторогой.

Цветы — в полях! Седлать коней!

Поля цветут с молитвой строгой.

Король уйдет своей дорогой.

Но вспоминай

О милый промежуток между глаз,

И между письмами — такой немилый!

От первого моя любовь зажглась,

А от второго, Бог меня помилуй!

Перевязал я письма от тебя

Все на смерть, на смерть — лентой алой,

И не грушу, что пишешь не любя:

О, не люби, но вспоминай и жалуй.

У фонтанов

Стебли фонтанов откинулись к северу,

Словно попутные мне — вдалеке

Влажно расплещутся — веером к вееру

Страусовому в холодной руке…

Как обуздаю болтливое сердце я?

Если любимую я призову,

Может — обидится, может — рассердится:

Встреча покажется ей rendez-vous.

Белы голуби

Белы голуби на паперти.

— Сизый будет взаперти!

Так мутна вода из желоба

И совсем не голуба:

Не от мелу, не от извести —

Верно, яд — их извести.

Я-то шел к кресту Господнему —

Голубь бьется… Подниму,

Сберегу тебя не попусту:

Нужен будешь по посту.

Будет ярмарка на площади,

Где молил ты: «Пощади!»

Вынимать учись до сумерок

Лотерейный нумерок.

Яркий шарф за сольдо нищего,

А Марии — ничего!

3. Обручение

Ни разу

Пьет синий ирис воду вазы,

Ей оставляя горький вкус.

Мы поцелуями ни разу

Не закрепили наш союз.

Я все твой мальчик синеглазый,

И ты укутана в бурнус;

Но ирис выпьет воду вазы.

Камер-фрейлина при тет-а-тет

Из тех встреч надо вычесть две:

Тоскуя по Вашем

Ирисовом Величестве,

Все сердце отдашь им,

Поцелуи Флоренции,

Что в губах несу я;

Но в такой аудиенции

Я совсем пасую!

Кем же это поведено,

И злодеи где те? —

Чтобы вдруг — камер-фрейлина

При тет-а-тете…

Иди, иди, прощелкивай

Паркет до порога!

Лучшей покрою — шелковой —

Скатертью дорогу.

Он попросил

Он попросил моей руки…

Какую — эту или эту —

Отдам я моему поэту?

Ведь право обе — голубки.

Ах, что я… Ведь согласья нету:

Не станут платья мне узки,

Любовь схоронят неотпетой.

Не дам ни этой и ни этой!

Я в благовесте

Я в благовесте завечерелась;

Не затопи же в своей судьбе.

Кто в снежно-белое приоделась,

Та не тебе.

Выискивай для себя иную,

С кем обменяешь свое кольцо;

Только — оставив, только — минуя

Мое крыльцо.

Подругой мне назваться не жребий.

О заневестившейся забудь,

И в послез вез дном, ослепшем небе

Дай затонуть!

Только перстнем

Я люблю цветов цветенье,

Там, где в яблонях сады.

От стыдливого сплетенья

Будут щедрые плоды.

Но с любви смолистых яблонь

Брать примера не вели:

В нас до шепота ослаблен

Голос ласковой земли.

Звезды разные над нами,

В звездах русские моря —

У тебя ж еще волнами

Замывается заря.

Только перстнем аметистным

В то же время — я и ты

Запечатываем письма —

Наши робкие цветы.

Конец

Но нелегко сказать уже «конец»,

Не знав, глаза твои какого цвета,

Поверив — мой воркующий гонец

Не перешлет уже ответа.

Ни под одним крестом мне не зарыть

Воспоминаний о любви недавней.

Останьтесь! Навсегда могу закрыть

Еще распахнутые ставни.

II. «СТРАНЫ И ЗВЕЗДЫ В ПУТИ»

1. Именам и встречам

Сонет-акростих

Георгию Иванову

Гора идти не хочет к Магомету,

Едва ль и Магомет пойдет к горе!..

Опомнитесь! — На бромо-серебре

Рисует в сердце грусть свою замету.

Грустя скажу Вам, будто бы «предмету»:

«Июльских встреч не стало в сентябре!»

Юлю, но Вам поймаю на заре,

Игнорируя бабочек — комету!

Ворвется же, хвостатая, мне в сетку,

А Вы придете, издеваясь едко

Над «Лилией», и с Вами — «№ 2».

Осеннюю еще строку вплетете

В тот триолет, что верится едва…

Упрямо жду и не поеду к тете.

Envoi

Встречи на ущербе лета

За глотками массаграна!

Мне их никогда не рано

Счесть за строчки триолета:

Первую, как и вторую,

Но боюсь, что я ворую

У какого-то поэта.

А на юге

Борису Евгеньеву

А на юге

Очень черны ночи

И глаза подруги

Утром… после ночи.

А на юге

Губы жжет от соли,

Но от губ подруги

Больше, чем от соли.

А на юге,

Что ни шаг — то розы

И подруги,

Тоже — розы!

Эстетке

Не будет с сердцем сладу —

Ему пылать на сотне вертелов,

Если забудет переулок Эртелев

И……………………………..

(«Пудреное сердце)

У тебя губы флейтиста,

Ты знаешь наизусть поэтов,

В ирисы вонзаешь аметисты,

И даже шарф твой фиолетов.

И у меня все другие цвета в опале

Так отчего же мы ропщем,

Словно наши жизни не совпали

И не стали чем-то общим?

Я открою тебе причины,

И ты выслушай мою исповедь:

Только в зеркале витрины

Я любуюсь аметистами;

Все мои ирисы

Останутся вянуть в теплице,

Никогда ими не вырисую

Своей петлицы.

Из поэтов — помню имя

Ромео и Верону.

Люблю твои губы, но своими —

Их не трону.

Сопрано за стеной

1. У печи

Родное захолустье

— Душа моя пьяня

И ревностью и грустью,

А ты, — ты от вина.

За стеной поешь и пляшешь,

Да над моей тоской,

Кадилом жарким машешь —

«Со святыми упокой»…

Иль это синевою

Пахнуло из печи?..

Заною я, завою,

Тогда молчи, молчи!

2. Не надо ждать

Она в дверях не спросит: «Можно?»

Не надо ждать ее в бреду:

Она пройдет, и я пройду,

Направясь противоположно.

Пройду — шатаясь; ей вослед,

Как прежде, броситься желая.

Теперь моя певунья — злая,

Предпочитает эполет.

Кто я, она уже не помнит,

И почему знаком уют

Одной из с ней несмежных комнат,

Вот той, где больше не поют —

Моей… и только утром рано

Не знаю, право, что со мной:

Я снова слышу за стеной

Колоратурное сопрано.

3. Зимою

Как все во мне перемололось:

Любовь и ненависть — мука!

Лишь за стеной высокий голос

Поет о смерти голубка.

Я знал надушенные пальцы,

Рубин на перстне — до зимы.

Зимою только постояльцы

Несмежных комнат стали мы.

Газелла

Как люблю я запах кожи,

Но люблю и запах жасмина…

М. Кузмин

«Как люблю я запах кожи» — твоей,

Но не знаю мамы строже — твоей.

Ведь другой подаришь розан-рада;

Что тут розан — все не гоже твоей.

У меня свои ухватки, речи —

Все они в твой дом не вхожи. Твоей

Не дождусь записки — из рук в руки —

Попрощавшися у ложи твоей;

А в записке: «У тебя есть песни;

Хочешь — стану песней тоже твоей?»

На лодке

Сорванной кувшинки лепестки разрознили,

Уж не знаю, вы в который раз:

Жаль вам — есть цветы на озере,

Кроме вас.

Хорошо мне — руки до плеч голые.

В воду опушу их, под кормой

Будто бы воркуют голуби,

Ваш и мой.

Беленький ваш, не такой, как прочие:

Вашим башмачкам он был модель…

Ай, да так вы их замочите,

Mademoiselle!

В «Ludwigscafe»

Отцарствуй, царственный романтик!

И память Людвига скудей,

Растаяв в горностаях мантий,

В тоске баварских лебедей!

С твоею памятью и имя

Будь предано аутодафе!

Зачем созвездьями своими

Заткало вывески кафе?

Сюда идут, гонимы жаждой,

И, как бы мстя своей судьбе,

Здесь каждый любит, помнит — каждый

Бросает пфенниги тебе.

Молчит труба, прославив подвиг. —

Истлей под панцирем годин,

Отцарствуй, вывесочный Людвиг,

Второпришедший Лоэнгрин!

Мюнхен, 1913

2. Бой часов

Бьют часы

Бьют часы половину чего-то,

Ну не все ли равно, чего.

Разве зори на стекла киота

Бросят золота нам своего?

Хоть и бросят. — Ну, разве не схожи

Зори вечера, зори утра? —

Это — сестры, и обе пригожи;

Не узнаешь — какая сестра.

«Любовь»

Брежжит это слово угадываемое,

Чуть утро, в моем окне.

Губы раскрываю, радуемый,

И тубы мои в огне.

На постель обратно падаю,

Только нет со мною и во сне

Мне сладу.

Так надо увенчать увенчиваемую,

На поле венков нарвать.

Лишь бы им сердце изменчивое

На той же дало увять —

А то губы так застенчиво

Отвергают губы — целовать

Все меньше.

Не лампады

Меж заневещенными днями

Прожглись огни — и тлеют дни,

И звезды застланы огнями,

И поутру еще огни.

И поутру горят над ложем

— Когда-то только мне для сна, —

И отогнать их мы не можем

Прорезанным крестом окна.

И будет крест на светлом поле

Черней, чем боле даль светла…

О, незамеченной, легко ли,

Изласканная, ты ушла?

Ты ль беззаботно черной мушкой

Заклеишь кровь у края рта,

Иль, как над сломанной игрушкой,

О нас проплачешь у моста?

Раненое зеркало

Артуру Гофману

В то зеркало, где я грущу,

Он бросил камнем и, калеча,

Направить может он пращу

Другой раз метче.

Он не хотел предостеречь,

Но знаю: жуткая примета —

Звеня у отраженных плеч,

Расцветшая комета.

Иль верно метила рука,

Совсем своей не зная цели?

Не я. — Стеклянная река

Текла в ее прицеле.

Ах, пращник, пращник, обожди!

Пока упрямо руку взносишь;

Обдумай: зеркальной груди

Последний стон ты ль просишь;

В меня ли бросишь?

Отставшая звезда

Звезда меня вела и, верно, к Вифлеему,

Теперь она за мной — отстала на пути.

Вперед упала тень моя, ложася немо,

И тень моя растет, и мне по ней идти.

Там позади луга раскинулись далече,

Еще не знающие грохота колес;

И только к роднику ведет тропа овечья,

Не волчья! — я напрасно круглый камень нес.

Не обождать звезды. Печальная, простая

Над пройденным моим лишь теплится звезда.

И снова страх, и снова, мнится, волчья стая,

И поднят камень мой на мирные стада.

Музе

Неприглядна и боса,

Этот раз приходишь в рубище —

У души, как прежде, любящей,

Взять больные голоса.

И устать — давно пора,

И в дороге — искололося.

И не знаешь, хватит голоса —

До утра.

Чтобы ты могла уйти,

Твои ноги в росах вымою.

Уноси мое таимое,

Размечи его в пути!

ЗИМОЮ ЗОРИ (Пг., 1915)

Маре

Когда один с самим собою

Я проклинаю каждый день, —

Теперь проходит предо мною

Твоя развенчанная тень…

С благоволеньем? Иль с укором?

Иль ненавидя, мстя, скорбя?

Иль хочешь быть мне приговором? —

Не знаю…

А. Блок

I. «Я именем твоим позорю…»

Я именем твоим позорю,

Быть может, не стихи одни,

Но все мои зимою зори,

Но все мои зимою дни.

Я прежде плакал, что ни разу

Не приходила ты — родной,

Но ты мне в кровь влилась заразой,

И стала властвовать над мной.

Во мне чужое сердце стало

И вздрагивать, и замирать.

И именем твоим пристало

Мне новую открыть тетрадь.

Не сетую, что ты — чужая:

Моя душа теперь глуха. —

Я только губы погружаю

В твои холодные меха.

II. «Будут цветы, что лампады…»

Будут цветы, что лампады,

Теплиться в горнице твоей

От самого листопада

До белых ночей.

В светлые глядеться очи

Недолго мне, вечерний друг:

Настанут белые ночи —

Уедешь на юг.

III. «И если б жизнь моя рвалась…»

И если б жизнь моя рвалась,

И зарево темнело зори, —

То светлых и пытливых глаз

Ты не смежила б на дозоре.

Когда я приготовлю яд,

Захочешь опрокинуть чаши. —

Но ядовитые поят

Источники две жизни наши.

Так тяжела любовь твоя

— Заголосишь от ней, возропщешь. —

Не как былинку ты меня,

Но как любимый жемчуг топчешь.

IV. «Но вечера — те не забыты…»

Но вечера — те не забыты,

Забыты лишь названья дней;

И этот лунный серп отбитый —

Он тоже кажется бледней.

Он все чахоточней и тоньше

— Таким его мы видим днем.

Его ли раньше я покончу,

Иль буду вспоминать о нем?

Он самый страшный мой свидетель,

Он никому не рассказал,

Как много я намылил петель

И только к утру развязал.

V. «На холодные пальцы дышишь…»

На холодные пальцы дышишь,

Отворачиваясь от меня,

Будто ты в камине не слышишь

Потрескивающего огня.

Не по тебе под кровом общим,

И ты не берешь его тепла.

Мы любовь и уголья топчем

Выпавшие, и любовь — зола.

И еще вечер нами прожит;

Гаснет огонь, поленья горбя…

И этот огонь не залижет

Ласково моих ран от тебя!

VI. «Ты голубям не дала клева…»

Ты голубям не дала клева,

Мне не протягивала рук

И светлого жалела слова,

Вечерний и жестокий друг.

А я не клял, не ненавидел —

Ведь знал, что надо мной гроза,

И только в темной ночи видел

Закрытые твои глаза,

Твои огромные ресницы…

И я их не могу забыть,

Как не сумел тебе присниться,

А ты — мне верить и любить.

VII. «О, разве я раньше заметил…»

О, разве я раньше заметил

Это гладкое кольцо твое

И что твой взгляд совсем не светел,

Отвращая свое острие.

Но потом кольцо проступило

И так больно мне губы ожгло.

Я думал — ты мне изменила,

Когда в окне разбили стекло.

Я начал сам запирать ставни

И спускать сторожевых собак,

А было, — что ты любви давней

Золотой на пальце носишь знак.

Никто никаким наговором

Не затуманит твоих светлых глаз —

Меня ты не сделала вором,

В зимних зорях мне не отдалась.

VIII. «С тобою вверженный в зарю…»

С тобою вверженный в зарю

— Пускай твое мне страшно имя —

Своей рукой я разорю

Все, что построено твоими.

Не надо сердца твоего! —

Мы, жадные, себя лишь дразним

Возможностью отдать его,

Истраченного по приязням.

Ведь ты не скажешь мне: «Умри!»

Уйдешь — и не застелешь горя.

И только в имени Марии

Латинское мне слышно море.

IX. «Встревожена ты и бледна…»

Встревожена ты и бледна,

Когда ложится снег снаружи,

Или у светлого окна

Охотничьи я чищу ружья…

Я губ твоих не получу —

Ты на ночь запираешь двери;

Опасливо идешь к ручью,

Моим напутствиям не веря.

Тебе ж воды не зачерпнешь:

В руках моих ты видишь — зелье,

И старый дом мой проклянешь

Ты накануне новоселья.

X. «Как встарь, луна ползет по кругу…»

Как встарь, луна ползет по кругу,

И облако скользит по ней,

Но увезли мою подругу —

Я только слышал храп коней.

Не позабылась, убегая,

И не оставила огня.

И эта комната — другая —

Темна на сердце у меня.

Заслышу скоро щебет птичий,

Но без тебя, моя краса,

Я иволог уже не скличу

На разные их голоса.

Один лишь у меня в гортани

Надорванный уж голос мой, —

Чтоб ты в чужом слыхала стане

Проклятья вечерам зимой.

XI. «В родной русской деревне…»

В родной русской деревне

Все птицы не как ты поют:

Так суров лад их древний,

И так холоден их приют.

И не выводят трели,

И серые перья у них. —

Разве на них смотрели,

В небе разве видели их?

Но все родные птицы

Из соломенного гнезда

Стучат в окно — проститься,

Когда холодеет вода.

XII. «Ты то звала меня, то пела…»

Ты то звала меня, то пела:

«Я в вечер больше не приду».

От этих снов кровать скрипела

И яблонь в саду.

Но скоро стала ночь сквозною,

А в ней уже не видно снов,

И нежилою новизною

Мой дом утром нов.

Лишь запах от духов зловещий

Да снег примятый у плетня,

И ни одной забытой вещи

Здесь, кроме меня.

8 февраля 1915

СВЕТ ДВУХ СВЕЧЕЙ (Пг., 1915)

Свет двух свечей не гонит полумрака,

Печаль моя — упорна и тупа.

И песенку пою я Далайрака

«Mon bien-aime, helas, ne reviens pas!»

М.Кузмин

Надпись на книге стихов

Не называй меня беспечным.

Я знал, что девушку найти

Могу на каждом я пути

Но я искал тебя — на Млечном.

Тогда я мог еще подняться,

Почти не напрягая крыл,

Но облак небо перекрыл,

И боле мне они не снятся.

Городская повесть

Георгию Иванову

1. Холостая песенка

Я слышу — выше

Меня — поют.

Под самой крышей

Нашла приют.

Бедно одета;

Спускаясь вниз,

Не ждет букета

От Fleurs-de-Nice.

И в ночь, и в слякоть

Идет пешком. —

Но ей ли плакать? —

Всегда с дружком.

И утром — солнце

И песнь вдвоем

В ее оконце,

Но не в моем.

2. Письмо

Не засинеть глазам, не вырасти

В озера, где почиет ночь. —

Им, верно, не хватает сырости

Лукавых ваших уст. Ведь прочь

К себе так рано вы уходите,

Меня томя простым «прости»,

И не даете нежной подати

В моих ресницах унести.

Уходите… Немеют мускулы,

И старится лицо на много лет…

То злая ночь меня науськала

На ваш неотвратимый след.

3. Ответ

На черных соснах проседь

Сребристых ив.

Любить, а после — бросить,

О, мой халиф.

Я всех красивей между

Моих сестер,

Но ты оставь надежду,

Залей костер!

Заждешься ты, и очень,

Ко мне стучась:

Давно твой час просрочен,

Халиф на час.

4. Сопернику

Из-за танцовщицы мы выйдем в бой,

А прежде ссорились из-за Ронсара.

Я жду — старинной кровью голубой

Залить мундир гвардейского гусара.

Мы двое с ней гуляли подле верб,

Но не двоим разжать ее колени.

Ни мой, как и ни твой кровавый герб

Не радует вместить рогов оленя.

Но не враги. И тот, кто вышел лечь

На утренней, еще росистой хвое,

Другому скажет: «Боле милых плеч

Не целовать мне — зацелуй их вдвое!»

5. Ramoli

Я приехал лечиться в Гагры.

О, волны, вы мне руки гладите,

Но старую песню о прадеде

В пальцах выстукивает подагра.

А губы — жадное наследье —

Губы от ханов (но не пахарей!)

У меня, в какао да в сахаре,

Не искусят никакой миледи.

О, прадеды милые, деды,

Столько женщин вам сердце отдало.

Что же не завещали отгулу

Вы вашему ни одной победы?

Разлука

Она в дверях не спросит: «Можно?»

Не надо ждать ее в бреду.

(«Ламентации мои»)

1. Отъезд

Отъезд твой больше не угрозы —

Исполнился он и связал

Мне Николаевский вокзал

И загнивающие розы.

Высаживалися солдаты;

Я был от грусти нездоров,

Но радовавших вечеров

Все с осени запомнил даты.

Разлука тяжелей развода! —

Я снега с платья не отрес,

Не высушил прощальных роз, —

К ним вечером меняю воду.

2. День Ангела

Все помню губы огневые,

Еще искавшие моих.

День расставания впервые

И на вагоне тень двоих. —

И дома мне не оставаться,

Я до ночи нейду домой.

И не уверят больше святцы,

Сегодня, будто, Ангел мой.

3. Ко мне стучались

Вся жизнь, быть может, за стеною,

Куда не слышно молотка,

И лишь над полем — стороною —

Перебегают облака.

Я вспоминаю — и не верю,

Что, будто бы, давно-давно

Ко мне еще стучались в двери,

А голуби — в мое окно.

Глава из поэмы Аделэада

Аделаиде Р.

Вдвоем с тобою, но не с Кэтти,

Когда мои уста — твои,

Приятно мне на этикете

Узнать двузвездие Аи,

Но ненавистны буквы эти

В Аделаиде (слог «лай»)

И потому ты — Аделэдой

За мною по октавам следуй.

Начну рассказ. Настал четверг,

И ты справляла новоселье.

Я разговора не отверг

О пользе мыла из Марселя;

Но сердцу нужен фейерверк:

Чтоб мы с тобою рядом сели,

Чтоб я прочел в глазах твоих,

Что это кресло — на двоих.

Терпенье не в моей породе

И добродетель — не в крови:

Мне трудно даже при народе

Тебе быть только визави.

Конверт «Ее Высокородью»

Не пичкать клятвами любви…

Кошачий мех не станет лисьим! —

Ты не поверишь клятвам писем.

Мы говорили, и умно

Вопросов избегали спорных.

Затлело красное вино

В ланитах и жемчужных зернах,

Но было жутко и темно

Мне от ресниц иссиня-черных.

И так хотелось мне спросить:

«Тебе не трудно их носить?»

Без черных стеклышек на солнце

Глядишь ты, не смежая век,

Но в узкое — во двор — оконце

Не различить тебе вовек,

Кто там гуляет — патагонцы

Иль европейский человек?

Тебе не страшно там — за ними,

Там — за ресницами твоими?

Есть сходство меж цветов и глаз,

В тебе и в польских королевнах:

Цветут, — когда звезда зажглась,

И вянут от лучей полдневных.

О, станет пылким, как Фоблаз,

Поверишь ли мне, даже евнух,

Когда с тобой он у окна,

В окно ж Медведица видна.

Но я не страж султанских гурий,

Вообще — не сдан еще «в запас»,

В стихах — презрителен к цезуре,

А в картах — избегаю «пас».

У ног твоих, на мягкой шкуре

Я пьян, как древний козопас.

Не надо звезд! Сомкни ресницы,

Длинней которых только — снится.

Сомкни ресницы! — Верный паж

Несет твой шлейф по плитам храма,

И паж нежнее всех папаш

И всех Альфредов мелодрамы.

Не может даже метранпаж

Обоих разлучить упрямо. —

По строчкам, будто по траве,

Придем мы ко второй главе.

ПРОШЛОГОДНЯЯ СИНЕВА (Пг., 1915)

И только в имени Марии

Латинское мне слышно море.

(«Зимою зори»)

Море — Марии

I. «Там, где в Неву впадает Лета…»

Там, где в Неву впадает Лета,

Гранитный опрокинув брег, —

Застыли наши жизни, где-то

В пеноразделе этих рек.

Там, кто любил — уже разлюбит

И амулетов не хранит.

Лишь ветер с моря мачты срубит

И серый выщербит гранит.

Но грусть моя пошла зимою

От прошлогодней синевы.

Ее я никогда не смою

Летейскою водой Невы.

II. «Дороги до горя отлоги…»

Дороги до горя отлоги,

Дороги до счастья — круты.

В коротком моем некрологе

Не будешь помянута ты.

Любовь ты, без клятв и закона,

Любовь, что в апреле ручьи.

Святая лишь знает икона

Про жадные думы мои.

III. «Нет, белой ночи не бывать…»

Нет, белой ночи не бывать

У церкви Глеба и Бориса!..

Один упавший на кровать

Твой образок из кипариса.

Со мной недолго ты была.

И ты опять — в миру огромном.

А в окнах те же купола,

Но только в небе к ночи темном.

Вослед тебе пришла тоска

И вечером стучится в двери,

А я гляжу на облака,

Тебе попутные, я верю.

IV. «Так недолго было больно…»

Так недолго было больно

С нелюбви твоей.

Та пора, что колокольня

Посреди полей.

Черным лесом не закроют

Расписных бревен.

В землю ли меня зароют —

Так расслышу звон.

Все дарили мне подарки —

Лишь один таю —

Мой нательный крестик яркий

— Нелюбовь твою.

V. «Перемежающий полет…»

Перемежающий полет

Колеблет восковое пламя.

И бабочка его зальет

Шероховатыми крылами.

А если в горнице темно,

Над изголовьем шорох крылий,

То мнится — Ангелам окно

Гостеприимно в сад открыли.

Испепеляя листопад,

Они нисходят к свежей боли —

У незатепленных лампад

Мне не о ком молиться боле.

Безнадежные ямбы (восьмистишия)

I. «Не встать от писем до рассвета…»

Не встать от писем до рассвета,

Их после выслать «заказным»

И от отсутствия ответа

Быть беспощадным и больным.

Уж не спешить на голос близкий,

На огонек не заходить, —

Одни почтовые расписки

За старым образом хранить.

II. «Я птицу приручу чужую…»

Я птицу приручу чужую

Петь под окном мне поутру.

И дни и ночи размежую

В холодном доме на ветру.

Но вечера скопив улики,

Не выйду к гостю моему:

Мне эти комнаты велики,

Когда я не один в дому.

III. «Была печаль по жизни смелой…»

Была печаль по жизни смелой,

Воспоминанье прежних нег;

И мы не видели, что белый

За этот вечер выпал снег.

И снова стало как зимою —

Все та же улица тиха,

И над душой, еще немою,

Уже предчувствие стиха.

IV. «По метрикам мы — однолетки…»

По метрикам мы — однолетки,

Привыкли видеть нас вдвоем,

Две иволги из той же клетки,

Согласно иногда поем.

Но кроет двадцать третья осень

Мой путь опавшею листвой,

И столько же погожих весен

Подснежниками — светлый твой.

V. «Меня легко клеймить презреньем…»

Меня легко клеймить презреньем

За то, что верности не чту,

В садах чужих несу сиреням

Изжаждавшуюся мечту.

Но у тебя — забор да гвозди;

Стучишься — никого в ответ,

А белые роняют грозди

Свой пятилепестковый цвет.

VI. «За юностью — одни кануны…»

За юностью — одни кануны,

Томление по первом дне,

И от луны совсем не юный,

Дрожащий свет в моем окне.

А в настоящем — годовщины

Тех долгих бдений вроде сна,

И жизнь моя — на даровщину.

Без боли, смерти и вина.

VII. «Как огоньки порожних ламп…»

Как огоньки порожних ламп,

Тускнеет жизнь, — ровней и тише,

Чем этот безнадежный ямб

Наскучивших мне восьмистиший.

Прочту последние стихи,

А в пламени все то, что мило,

А в небе черные верхи

Черемухи моей могилы.

Корреспонденция с Ривьеры

Георгию Иванову

Молитвенник забытой веры —

Корреспонденция с Ривьеры,

Не читанная больше году,

Весеннюю хранит погоду.

На пинии, на апельсине

Вечерние стрекозы сини.

Лишь ирисы одни не пахнут.

Над ними зонтик ваш распахнут.

Ритмическою скован речью,

Гадаю, что я завтра встречу:

Ревнивую ль улыбку злую,

Соленую ль от поцелуя,

Вы на ночь двери ли запрете

И взвизгнет ключ при повороте,

Иль плюшевые только звери

На страже у прикрытой двери…

Но северная мгла из окон

Смывает сладкий яд волокон

Бумаги тонкой и немаркой

Под итальянской синей маркой.

Бедная баттерфляй

Марии Лёвберг

С горя ногти покусаю:

Он назвал меня «косая»,

При отъезде, невзначай…

Он любил мой желтый чай

И картинки Хокусая!

Пусть — косою, пусть — хромою,

Но я ногти в охре мою,

Чищу шелком с бахромою,

Не к тому, чтоб их кусать.

Можешь писем не писать.

Ведь довольно, ведь довольно

Мачты «Авраам Линкольна»

На песке рисует зонт

И гляжу на горизонт.

Угасаю, угасаю!

Только, милый, не скучай.

Ты любил мой желтый чай

И картинки Хокусая.

126 сонетов…

Напрасно мы гадали на Шекспире —

Удел разлуки был открыт в сонете…

Ваш профиль стерт, совсем как на монете,

И вянет пальма, листья растопыря.

Воспоминание в разбитой вазе

Не сохранит цветов увядшей дани,

Но странный выбор книги для гаданий

С моей судьбою в очевидной связи.

Сто двадцать шесть сонетов у Шекспира,

А свиток наших встреч — еще короче!

Улыбкою я губ не опорочу,

Когда печаль — острее, чем рапира.

Розы в книге

М.А. Кузмину

Не знаю, кто цветы из Ниццы

Вложил в мой рыцарский роман,

И покоробились страницы,

Порозовевши без румян.

От стебля маленькая складка,

— Как у принцессы на груди —

И так заманчиво и сладко?

Читать, а розы — впереди.

Но предостереженье, или

Пророчество мне наяву,

Что розами переложили

Одну лишь первую главу?

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ

«С чужого голоса пою…»

С чужого голоса пою

Мою печаль, мою беду,

Мою чужую жизнь веду,

Не узнаю ее — мою.

Моя чужая никогда,

Когда приду, не ждет семья

Меня; не ждет жена моя,

Моя чужая — навсегда.

И я мой голос перевью,

Со всей тоской в моем краю

Пою печаль, беду пою

С чужого голоса — мою.

Тринадцать поэтов. Пг., 1917.

В плену зеркал

Ек. Н. Белоцветовой

Нам дало небо этот раз

Свой лихорадочный румянец.

Стонал паркет, как будто нас

Позвали и открыли танец.

Я руки сжал твои, и ты

Ответила пожатью тоже.

Еще немного б темноты,

И я бы видел ризы Божьи.

Но нас узнали зеркала

И взяли грустных на поруки —

Поцеловать в глуби стекла

Твои возлюбленные руки.

В стекле оставленных зеркал,

Что ты дарила отраженьем,

Безумный, может быть, алкал

Прижать уста к твоим коленям.

И боль его, и боль стекла

Звенела нераздельным стоном.

Ты в это зеркало вошла

И зеркало нашла — влюбленным.

Как бы глубокою резьбой

Запечатлелись эти плечи.

Осталось зеркало — тобой,

Хотя бы и давно ушедшей.

И, отражая облака,

Оно напомнит очертанье,

Где — боязлива и легка —

Ты внемлешь ласточки летанье.

*

О, как мне холодно вблизи

С тобою говорить о прошлом.

И ласточка на жалюзи

Летит в веселии оплошном.

Не надо! В этом этаже

Так рано наступают зимы,

И из Италии уже

Больные розы привозимы.

Здесь девушка роняет дни,

Глядясь в свое же отраженье…

Или мы, ласточка, одни,

И все лишь — головокруженье?

Мне явь и вымысел разъять

С недавних пор не стало силы:

Луна свой луч по рукоять

В живое сердце мне вонзила.

Царское Село. Осень 1917

«Сполохи». Берлин. 1922, № 10.

1. «В комнатке, маленькой, как сердце…»

В комнатке, маленькой, как сердце,

Сжавшееся от любви,

Не давай мне стоять у дверцы,

А убегу — позови!

Звонкий голос твой слышен далече,

Звонкий голос — моя грусть.

На свои погребальные свечи —

На твой огонек — вернусь.

Званый я или незваный,

Желанный ли или нет,

Но твой я солдатик оловянный,

Игрушка ребячьих лет.

Другие с куклою играют,

У тебя ж солдатик свой,

И оловянное сердце тает

Подле свечки восковой.

2. «В семнадцать лет уместна ревность…»

В семнадцать лет уместна ревность,

Безумный взгляд и пистолет.

Но к тридцати? — в такую древность

Как ревновать мне — в тридцать лет?

Мне так болезненно понятна

Лукавой юности пора,

Когда суждение — превратно,

Когда мучение — игра.

Любви признанья — без утайки,

Разлука — вешний холодок.

О нет, на всякие лужайки

Я эти больше не ходок.

Мне суждена иная сладость,

Ты, поздней юности юдоль,

Несвоевременная радость

И своевременная боль.

Клюкой стучащаяся старость,

Тоски синеющая сталь,

Любви слабеющая ярость,

Судьбы темнеющая даль.

Предтеча нежности — сближенье

В обмене мыслей и затей,

Где вдруг находишь отраженье

Своей усталости — в твоей.

Где, потайное разгружая,

Но повседневное тая,

Уже не думаешь — чужая!

Еще не говоришь — своя!

Так возникает постоянство,

Так неизбежность облекла

И нас, и комнаты убранство,

И свет свечей, и зеркала.

Но равновесие такое

Так неустойчиво, и нет

Душе взыскующей — покоя

Необольщаемых планет.

И слишком темный, человечий

Приходит, крадучись, украсть

Ту тишину, и гаснут свечи —

Приходит медленная страсть.

Твое неведомо мне, гостья,

Обличье — друга иль врага.

Мой ли могильщик на погосте

Уже отмерил три шага?

Иль ты приносишь мне отплату

За всю прошедшую беду, —

За весь широкий мир проклятый

Мне не обещанную мзду?

Не знаю, но иду, послушный,

Стезей, которая темна.

И страшный дар твой двоедушный,

Любовь, — я получу сполна!

Николаев. Осень 1921

«Сполохи». Берлин. 1922, № 10

Делаклюз(Интуитивный портрет)

Его мы мыслим не иначе,

Как — громким, пристальным, седым,

Два скорбных глаза обознача

Через сигары сизый дым.

Спадающий, из бронзы вылит,

Клетчатый плащ поверх плеча,

Ногою, раненной навылет,

Слегка в волненье волоча,

С большою палкой суковатой

— Как добрый пастырь — на бульвар

Идет громить свою Палату:

«Где, где же легионы, Вар?

Где легио…» Но не по лузе

Был этот шар. Отныне мы

Вольны читать о Делаклюзе

Лишь в списках каторжной тюрьмы.

Смиряя гордое биенье

Большого сердца, — средь бродяг,

Воров, грабителей в Кайенне,

Сжигает молодость чудак.

Святой чудак. Сестра и матерь

Одни, как ангелы, при нем —

Его трапез простую скатерть

Другие не зальют вином.

Жену, любовницу ль — народу

Не предпочтет весной трибун.

Он умирал — седобородый,

Но вечным сердцем вечно юн.

Легка земля, — его не давит.

Так громче «Марсельеза»! — тут

Еще забвение не правит

И розы красные цветут.

В день 50-ти летия Парижской Коммуны.

Сборник стихов. Николаев, 1921.

ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ

В. Брюсов

<…> г. Зубовский и г. Курдюмов (Всеволод Курдюмов. Азра. СПб., 1912) заслуживают нескольких слов отдельно. Оба они типичны для современного «среднего» поэта, так как делают свои стихи умело; щеголяют рифмами, стараются не быть банальными. <…> У г. Курдюмова есть уклон к декадентству прошлых дней. Если автор молод, он может перерасти свой «средний» рост и подняться головой над другими. Но для этого ему почти все еще надо начинать с начала.

Валерий БРЮСОВ. Сегодняшний день русской поэзии. (50 сборников стихов 1911–1912 г.) «Русская мысль». 1912, № 7.

Н. Гумилев

<…> Стихи Павла (так в книге — В.К.) Курдюмова (Всеволод Курдюмов. Азра. СПб., 1912) как бы созданы для декламирования их с провинциальной эстрады. Мрачный романтизм, слезливая чувствительность и легкий налет гражданственности — в них есть все… Лихие окончания должны вызывать восторг галерки. Но русская литература — не провинциальная эстрада. От многого, очень многого придется отделаться Павлу Курдюмову и еще больше приобрести, если он захочет в нее войти.

Николай Гумилев. Письма о русской поэзии. Пг. 1923. (Впервые опубликовано: «Аполлон». 1912. № 5.)

<…> «Пудреное сердце» Всеволода Курдюмова — одна из самых неприятных книг сезона, уже потому, что она крайне характерна для того бесшабашного эстетического снобизма, который за последнее время находит все больше и больше последователей и почитателей. В ней бесцеремонное обращение с русским языком даже не пытается прикрыться флагом какой-нибудь из новых школ, производящих опыты в этом направлении, иногда очень рискованные. В ней, как и в первой книге, актерские трюки «под занавес». В тех местах, где поэт думает подражать Кузмину, его неловкость доходит до крайних пределов. И страннее всего то, что они современны, эти стихи, они по плечу и должны нравиться посетителям кинематографов, запоздалым гимназистам и… всем около одиннадцати часов вечера гуляющим по Невскому. Но разве для «них» существует литература?

Николай Гумилев. Письма о русской поэзии. Пг. 1923. (Впервые опубликовано: «Аполлон». 1913. № 2.)

В. Нарбут

<…> Манерничанье и выкрутасы В. Курдюмова — не что иное, как плохо замаскированное желанье обратить на себя внимание: «не мытьем, так катаньем». Кликушество и гурманство, похожее на самое обыкновенное обжорство изголодавшихся людей, — сходят в «Пудренном сердце» за чрезвычайно тонкий вкус. Беззастенчивое поклонение символизму, так сурово и правдиво осужденному акмеизмом (новой литературной школой, выступившей в защиту всего конкретного, действительного и жизненного), подражание развинченному М. Кузмину — руководят В. Курдюмовым и толкают его поминутно в бездну пошлости. А, между тем, В. Курдюмов — не абсолютно бездарен (встречаются красивые строки), и во всяком случае знает технику стиха.

Владимир НАРБУТ, «Новый журнал для всех» 1913, № 5.

Г. Иванов

ВСЕВОЛОД КУРДЮМОВ. «Пудренное сердце». Стихи. СПб. 1913.

«Пудренное сердце» — очень плохая книга. В ней все плохо: вялый и заикающийся стих, банальномодернистские темы, всегда неумело использованные, словарь сомнительного вкуса, стремление к изысканности — тоже очень сомнительной. Подражая Кузмину, Всеволод Курдюмов не отразил в своих стихах ни одного из достоинств кузминской поэзии. Язык книги приводит в недоумение, — счесть его русским затруднительно. На наш взгляд, стихи Курдюмова, несмотря на стремление к модернизму и даже к новаторству, равноценны надсоновским по своей бесцветности, вялости, непониманию законов стиха и языка. Редкие неплохие строки, попадающиеся здесь мало утешительны. «Пудренное сердце» уже второй сборник Всеволода Курдюмова, и, конечно, мы вправе требовать от него большего, чем двух-трех строчек, только не оскорбляющих вкуса.

Георгий ИВАНОВ. «Гиперборей». 1913, № 6.

<…> Третья книга стихов Всеволода Курдюмова (Всеволод Курдюмов. Ламентации мои. Пг., 1914) приятно отличается от первых двух — серьезным отношением к поэзии, чего раньше у него не замечалось. Поэт заметно выходит из слепого подражания Кузмину, оставаясь верным учеником этого прекрасного мастера. Стих Курдюмова выровнялся, образы стали полновесными, исчезла склонность к жеманным вывертам. Можно сказать, что в этом сборнике Курдюмов впервые почувствовал себя поэтом и нашел настоящую дорогу после долгого блуждания по разным эстетическим закоулкам. Есть в книге много несостоявшегося, но стихотворения «Бьют часы», «Зимою», «Только перстнем», а также «Цветы полей — и волшебные» — совсем удачны и дают нам право искренне приветствовать поэта.

Георгий ИВАНОВ. «Аполлон». 1915, № 3.

Content

Курдюмов Всеволод Валерианович Прошлогодняя синева

ВСЕВОЛОД КУРДЮМОВ. ПРОШЛОГОДНЯЯ СИНЕВА

Виктор Кудрявцев. «С чужого голоса пою» (Вступительное слово)

АЗРА (СПб, 1912)

«Мы убаюканные дети…»

Ушедшие

Ирис

Белладонна

Гей вы, стрелы

Дрема

Смерть поэта

Чудный рыцарь

Молитвы Мадонне

2. «Усталый шелк стыдливой складкой…»

Продавец счастья

«Чуть скрипнут двери в комнате соседней…»

Люцерн

1. Вечера

Вы мелькнули

Солнце полуночи

Рабы любви

Гобелены

2. «Петли у шелковой лестницы…»

Фейерверк

Долорес(отрывки)

1. Вступление

2. «Я сбросил бранные доспехи…»

Коломбина (отрывки лирической поэмы)

«Не надо белил мне и красок…»

Монолог паяца

Огорченный Арлекин

Серенада

Идиллия

Сказки Паяца

1. Маскарад кончен

2. Умирающий танцор

Коломбина ушла

ПУДРЕНОЕ СЕРДЦЕ (СПб., 1913)

Стих-воин

«Восковая свеча за иконою…»

Первое рондо

Водолазы

Повторенья

Скольжу

Призыв

Сожженное письмо

Праздничное

1. Утренняя песнь

2. Переступившие

3. Беременею любовью

4. Лед

5. Вроде сна

6. Последняя Роза

Февральская любовь

1. Рыцарь Високосного Года

2. Шпаги

3. В горностаевом боа

4. Февральский фейерверк

Пьяная

Шелковое рондо

Со щитом

Сонет

В бумажном домике

1. Осенью

2. Зимою

Двойник

Женщины с подведенными глазами

1. Приветствие

2. Ангелы обманувшие

Актриса Клеопатра

1. Угаданное «уходи»

2. Фарфоровая любовь

3. Догоревшее руно

В последний раз

Кровавое рондо

«Закат уснул в твоих ресницах…»

Возвращение

Сердце-зеркало

«Я — доверчивый, сладкий и вкрадчивый…»

Кольца-звезды

Ирис в тетради стихов

Самозванец

Коломбина

1. Новая идиллия

2. Коломбины-дни

3. Глупый Пьеро

4. Утренняя Коломбина

ЛАМЕНТАЦИИ МОИ (Пг., 1914)

I. ИМЕНИ ОДНОМУ

Я повторял…

1. Из английского Парка

Давно ты не писала

Звезды синие

Poste restante

Кротко и ласково

Не любовь

В алле вязовой

2. С лазурных берегов

Ты вернись

Гаданье на цветах

Цветы полей — и волшебные

Но вспоминай

У фонтанов

Белы голуби

3. Обручение

Ни разу

Камер-фрейлина при тет-а-тет

Он попросил

Я в благовесте

Только перстнем

Конец

II. «СТРАНЫ И ЗВЕЗДЫ В ПУТИ»

1. Именам и встречам

Сонет-акростих

А на юге

Эстетке

Сопрано за стеной

1. У печи

2. Не надо ждать

3. Зимою

Газелла

На лодке

В «Ludwigscafe»

2. Бой часов

Бьют часы

«Любовь»

Не лампады

Раненое зеркало

Отставшая звезда

Музе

ЗИМОЮ ЗОРИ (Пг., 1915)

I. «Я именем твоим позорю…»

II. «Будут цветы, что лампады…»

III. «И если б жизнь моя рвалась…»

IV. «Но вечера — те не забыты…»

V. «На холодные пальцы дышишь…»

VI. «Ты голубям не дала клева…»

VII. «О, разве я раньше заметил…»

VIII. «С тобою вверженный в зарю…»

IX. «Встревожена ты и бледна…»

X. «Как встарь, луна ползет по кругу…»

XI. «В родной русской деревне…»

XII. «Ты то звала меня, то пела…»

СВЕТ ДВУХ СВЕЧЕЙ (Пг., 1915)

Надпись на книге стихов

Городская повесть

1. Холостая песенка

2. Письмо

3. Ответ

4. Сопернику

5. Ramoli

Разлука

1. Отъезд

2. День Ангела

3. Ко мне стучались

Глава из поэмы Аделэада

ПРОШЛОГОДНЯЯ СИНЕВА (Пг., 1915)

Море — Марии

I. «Там, где в Неву впадает Лета…»

II. «Дороги до горя отлоги…»

III. «Нет, белой ночи не бывать…»

IV. «Так недолго было больно…»

V. «Перемежающий полет…»

Безнадежные ямбы (восьмистишия)

I. «Не встать от писем до рассвета…»

II. «Я птицу приручу чужую…»

III. «Была печаль по жизни смелой…»

IV. «По метрикам мы — однолетки…»

V. «Меня легко клеймить презреньем…»

VI. «За юностью — одни кануны…»

VII. «Как огоньки порожних ламп…»

Корреспонденция с Ривьеры

Бедная баттерфляй

126 сонетов…

Розы в книге

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ

«С чужого голоса пою…»

В плену зеркал

1. «В комнатке, маленькой, как сердце…»

2. «В семнадцать лет уместна ревность…»

Делаклюз(Интуитивный портрет)

ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ

В. Брюсов

Н. Гумилев

В. Нарбут

Г. Иванов