Михал Витковский

Марго

Ни гвоздя, ни жезла!

Двадцать лет тому назад в моем телевизоре было всего пять программ — первый канал, второй, местный — и два польских. До моря — сорок минут езды, ночью над школьным двором кружили летучие мыши, где-то за окружной дорогой была Польша.

Калининградские подростки тех лет кое-как говорили по-польски, фарцевали по мелочи, катались в соседнее государство сначала по пионерским путевкам, а потом и границы открылись. «Курица не птица, Польша не заграница», — басили мы, пуская дым польских сигарет с ментолом. И действительно, Ольштын был нам ближе и понятней, чем Москва, — да где та Москва! — даже Питер, столица Северо-Западного региона, находился за границей нашей ойкумены.

Роман своего одногодка Витковского я читал, не заглядывая в сноски — его символика, язык, герои мне понятны. Наверное, все мы, рожденные в 1975 году, выросшие в странах соцлагеря, этот язык понимаем, и те, кому сейчас 35–40, прочтут эту книгу, не спотыкаясь на незнакомых оборотах.

Потому что в одиннадцать лет мы смотрели «Интердевочку», а в тринадцать покупали водку у таксистов. Мы приучены лавировать между пошлейшими секс-комедиями и киноклассикой, финансовыми пирамидами и безнаказанной коммерческой деятельностью. Как и герои Витковского, мы уже не видели в обломках империи следов катастрофы, лишь странные формы, которыми можно весело играть в игры разной степени пристойности. По крайней мере, «казаки-разбойники» часто заканчивались групповым петтингом в недрах склада стройматериалов, настолько же бездумным, как и сексуальная оргия дальнобойщицы Марго. Мы привиты от древнекитайского проклятия «чтоб вам жить в эпоху перемен!». Мы в эту эпоху выросли.

Точно так же у многих из нас не было дома-крепости, и мы научились носить свой дом с собой, как везут его по трассам в своих кабинах герои Витковского — «рефы», «скелеты», «сундуки»… Знать дороги, как свою кухню, быть в пути, не иметь корней — вернее, нести их с собой, как перекати-поле, — эту жизнь выбрали для себя многие из нас.

Возможно, поэтому полотно романа держится не на сюжете, а на персонажах, оно растянуто между ними, как ткань палатки. И легко становится передвижным театром, дорожным алтарем, временным пристанищем героев, проводящих жизнь в дороге.

Марго, сбежавшая из детдома, становится дальнобойщицей, и, согласно двусмысленной коннотации этого слова («дальнобойщик» перевозит грузы на большие расстояния, а «дальнобойщица» — плечевая проститутка), переходит из одной ипостаси в другую — там совершаются анонсированные авторским подзаголовком «метаморфозы Марго».

То она — представитель тяжелой, традиционно мужской профессии, высшей ее касты: «я реф, то есть аристократия». То она чувствует «зов», и — «удивительное возбуждение ударяет приливом крови мне в голову и заставляет одеться под путану, надеть большой рыжий парик, торчащий во все стороны, <…> фиолетовые чулочки, черные блестящие сапоги выше колен, втереть в себя лосиный жир <…>, который действует как афродизиак, и идти в заполненную выхлопами ночь».

Вечному движению Марго противопоставлен паралич другого персонажа — святой Аси от Дальнобойщиков. В отличие от Марго, все время находящейся в пути, Ася прикована к инвалидному креслу. Спасаясь от одиночества, девушка покупает рацию и выходит в эфир на водительских частотах. Она становится божеством дорожной субкультуры, верховным диспетчером, эротическим симулякром: «А лет ей было пятнадцать. Двадцать. Двадцать два. Знак Зодиака: Козерог, морозное январское утро. Цвет глаз: замерзшая лужа; цвет волос: иней. Любимый цвет — кремовый, любимая книга — их слишком много, любимый камень (вопреки гороскопу) — гранат, мечта — бегать или хотя бы ходить». Никто не знает ее адреса; все хотят его знать.

Внезапно исцеляясь после религиозных видений, Ася идет на поиски Святой Крайней Плоти, оставив записку бабушке: «„Я стала святой, ангел меня вылечил, Бог дал мне миссию“. И дописала: „Не ходи с этим на радио“».

И тут стоит отметить религиозную тему, характерную для прозы страны с сильными католическими традициями. Религия в текстах Витковского подобна маятнику: персонажи то горят в чистом экстазе, то непринужденно крестят перед минетом и рот, и член. Бог у Витковского яркий, глянцевый — автор фиксирует этап перехода религии из категории духовной в категорию легкой, легчайшей промышленности. Материализацию Святого духа в календарики, постеры, рекламу, эфир — во благо и спасение у святой Аси, в искушение у Вальдека Мандаринки, парня из Польши «категории Z», прорывающегося на польский аналог «Фабрики звезд».

Пелевинский «солидный господь для солидных господ» перекликается с одноразовыми богами несолидных героев Витковского: дальнобойщиков, поп-звездочек, «теток»-гомосексуалов, хромой плечевой проститутки, татуированной отмороженной лесбиянки Греты и растлевающей воспитанниц приюта директрисы, у которой отрезана грудь, у которой нет в жизни ничего, кроме ЭТОГО. Того же, «что у семнадцати-восемнадцатилетних с маленькими попочками и носиками, с птичками-яичками… И мне кажется, это единственное доказательство бытия Божия — что и у старых бабок, и у старых гомиков, и у старых лесб ЭТО ЕСТЬ. Причем, у них это развито даже лучше, чем у молодых. В качестве компенсации что ли. Так что даже если оно у них старое, а сами они стали бесформенными, пусть их грудь словно перекатывающиеся кучи жира, одна из многих складок живота, но ОНО у них есть и работает».

И многим заменяет душу, гипертрофируется, как слух у слепых, как руки у паралитика. Соитие, потребление, движение заглушают на время экзистенциальную тоску, затыкают зияющие дыры в душе.

Исповедь «фабриканта» Вальдека, выходца из субкультуры «остановкеров», хулиганящих на автобусных остановках, у трасс, но никуда не едущих, только глядящих вслед фурам, фактически есть акт художественной деконструкции. Витковский через нарастающий абсурд повествования показывает всю мелкотравчатость мечты о славе и всю относительность мечты — любой.

Вальдек ест лошадиную мазь, оказывающую эффект, подозрительно похожий на эффект кокаина, прорывается из мирка гопников-остановкеров на национальное телевидение. Делает быструю карьеру на имидже провинциала и попытке самоубийства в эфире, идет по миру с перерезанной рукой, на которой уже разместили рекламные надписи, поет хит «Самоубийца» на новогоднем телевизионном балу, спит с «хоть и Стареющей, но Элегантно Стареющей Звездой», снимается в рекламе всего подряд, и, не выдержав, сбегает. Марго встречается с ним у ксендза, который больше похож на директора рехаба, а очищение от скверны — в чистом виде реабилитационная клиника для нуворишей: массаж, клизмы, солярий. И это еще одна зафиксированная Витковским метаморфоза нашего времени: стремление к духовности, которая имеет в глазах нынешних клерикалов скорее телесную, желудочную природу — пост превращается в диету.

Бегущие от своего прошлого герои Витковского забывают, от чего и куда они бегут; бег, дорога становятся образом жизни, в которой пространство и время сливаются странным образом в одно измерение, покрытое серым асфальтом, размеченное километровыми столбиками, поделенное хронометражем и раздробленное эфирными частотами водительской рации.

Читатель прощается с главной героиней в цыганском таборе, который всегда в пути, и, покинув который, опытный путник знает: они еще встретятся. Ведь все мы движемся по своим орбитам, везем свои фуры с жизненным опытом по одним и тем же трассам. И уже научились легко прощаться, потому что мир, расчерченный серыми лентами дорог, стал очень маленьким, и мы обязательно повстречаемся где-нибудь в придорожном кафе. А пока — ни гвоздя, ни жезла!

Алмат Малатов

Хочу воспеть тела, сменившие свой вид.

Овидий. Метаморфозы

Метаморфозы Марго

Марго

Куда ломишься, дятел? Куда встраиваешься? Видишь, опасный груз? Для тебя опасный! Совсем сбрендил? Хочешь проблем на свою задницу? Тебе погодные условия ничего не шепчут, а? Уже неделю льет. Дорога скользкая, чуть только в тиски — шлифанул. Не слышал разве: циклон со Скандинавии! Июль столетия. Во-во, давай, давай, ты мне еще на голову залезь! Засранец! Во куда поцелуй меня! Fuck you, motherfucker!

Он сигналит и отжимается вправо. Я опускаю стекло, чтобы мой жест легче дошел до его пустой головы. Наши кабины сближаются. Он успевает скорчить непристойную мину и показать, что он со мною сделал бы. Щас-с, если только сможешь, папик! Сваливай, братишка. У тебя кокса не хватит против меня! Размечтался! Думает, раз баба за рулем, так можно ее обойти. Ему гордость не позволяет ехать за бабой, ему обязательно обогнать ее надо. Нет, парень, не на ту нарвался! Меня нахлобучить — талант нужен! Дорога — она пустыня в смысле баб. Ноль баб в радиусе километра, вот он и выходит в канал[1]:

— Эй ты, Марго! — (Это все, что он может сказать.) — Эй ты, Марго, сверни на обочину, поговорим!

— Для «поговорим» существует «Эра»[2]. Иди мимо. Низких тебе балок.

— Взаимно!

— Взаимно?! Ты чего вообще, пекаэс[3], мешок[4], против меня, рефа[5], имеешь? Соблюдай субординацию, парень. И нечего мне всеми люстрами мигать, давно гиббоны платное кино не показывали? Вон они уже стоят у дорожки, кино снимают[6]! А для тебя, Казик (обмылок с усиками и в бейсболке с логотипом НВО, а на лобовом стекле у него трафаретка «Казик»), сейчас специально будет забытая богом дыра, где ты все, что после Черной Греты останется, себе возьмешь. Хромую, например, ха-ха! А мне время на тебя тратить не резон, я по шайбе иду[7]. Пока, ни гвоздя!

— Шершавой!

— Ни гвоздя.

— Шершавой.

— Ни гвоздя, я сказала, блин, без тебя знаю, что шершавая дорожка — важная вещь. Только есть такой святой обычай говорить «ни гвоздя, ни жезла», и нечего мне тут изменять обычаи! Шершавость — само собой, но только зимой и после дождя, а пока ты трепался, дорожка успела высохнуть.

— Ладно, Марго, скажи тогда, где эта стоянка… ну та, которая с подружками, а?

— Влево, влево и еще раз влево! — кричу я, после чего резко сворачиваю вправо, вправо и еще раз вправо. Давай, Казик, гони… Сейчас тебя там низкая балка встретит, и развернуться негде… Ба-бах, подбит, миноносец «Казик» пошел ко дну!

Хромая

Здесь верховодит Хромая, но что-то в последнее время ее не видать. Мужики говорят, что отсасывала без предохранительного клапана, и ее залило. Накувыркалась в скворечнике[8], и как птичка улетела.

Случается, когда отдаю долг законной сорокапятке[9], я сплю здесь, на этой лесной стоянке, называемой Закоулком У Хромой. Нахлобучиваю бейсболку и давлю на массу. Кто-то стучит в кабину, а я как встала в три ночи на пароме Польфер-риес, так до сих пор все и ехала, так что пусть хоть обстучится весь. Но, блин, упрямый, стучит и стучит. Я в бешенстве вскакиваю, а это Хромая. Полтинник уже разменяла, сама толстая, с опухшей перевязанной ногой, морда рябая, ну и лезет ко мне:

— Отдохнуть не желаешь? Тук-тук-тук. Ау!

— Спасибо большое!

Поворачиваюсь на другой бок, потому что не было еще такого, чтобы кто-то усомнился в моей явной принадлежности к женскому полу. Сон, понятно, как рукой сняло. Только притворяюсь, а сама из-под козырька наблюдаю, что делает эта шалава. А она проковыляла на другую сторону дорожки и отливает. Даже на корточки не присела, встала враскоряку, ноги свои забинтованные да опухшие расставила, юбку, под которой наверняка не было трусов, выше колен задрала и ссыт, стоя, себе на туфли мощной струей. Потом вытащила из кармана юбки платочек, подтерлась, высморкалась и спрятала его назад в карман. Впрочем, что-то, наверное, есть во мне такого, что, когда я сплю в бейсболке, то все принимают меня за мужика и все ко мне: «Ау! Каман, бэйби[10]! Давай устроим небольшой перепихончик!» Жаль, что парни не выходят на дорогу; эх, вот если бы породистый двадцатилетний блондин, загорелый, с веснушками и оттопыренными ушами постучал… Постучал… В окошко… Ох, постучал бы-стукнул-трахнул меня, ой, трахнул бы… да так, чтоб на лобовое стекло брызнуло.

Мужики, понятное дело, затаскивают плечевуху на спальник, в скворечник, и имеют ее по полной программе. Но мой весь завален блоками сигарет и упаковками пива и молока. Молоко это так, а вот на пиво, водку и сигареты я получаю каждый раз конкретные заказы эсэмэсками. И там, где я сдаю свой товар в Скандинавии, уже ждет получатель — один финский старикашка, который все это выпивает и выкуривает, так что, честно говоря, даже и не знаю, как он еще жив остается. Такое только в Скандинавии возможно. Может, он каждый раз убивает себя и к каждому новому моему приезду снова возрождается, чтобы еще больше напиться и обкуриться по славянским ценам из «Макро». А уж если они пьют, курят, то истерика, то у них на лицо выползает этот, ну… «Крик» Мунка[11]. Поэтому я всегда перед рейсом еду в оптовый магазин «Макро» и по самым низким ценам покупаю заказанное, потому что разница в ценах между Польшей и Скандинавией огромная. А у кого скворечник посвободнее, те тащат бедную Хромую с ее больными ногами наверх, в гущу Джонни Уолкеров…[12]

TIR[13]

TIR

TIR

Звучит, как «зверь». Ну да, по-немецки «Tier». MAN[14].

«Man» по-английски и, кажись, по-немецки тоже — «мужик». А вместе получается что-то вроде «зверь-мужик».

— Что? За что меня? Что? Ну и что, что нет шайбы. Но я же на стоянке, Цыца может подтвердить. Я вообще только час в пути. Закончились у меня шайбы, а мясо — кровь из носу — надо отвезти, иначе протухнет.

Вы мою шефиню спросите. Не машина — старый труп. Теперь таких MAN'ов больше не производят. Но я люблю его. Он такой, ну… такой… такой большой! Я обращаюсь к нему, как к женщине, а вернее, как к животному: «Страшуля». Это корова, например, может зваться Красуля, а у меня машина — страшная, ленивая, неуклюжая, но если знать к ней подход, то и ее можно неплохо подоить. Штраф? Пятнадцать тысяч? Гражданин начальник! Большая машина — большой штраф. Ха-ха-ха, старый анекдот, жаль, что не смешной. Ну ладно, вот вам адрес фирмы, Хишпан Мариола — ООО «Mariola Spedition», пошлите это шефине, Варшава, улица Радарная, вы там спросите, любой вам скажет. А если здесь, на месте, то вот вам нож и режьте меня. Шефиню сразу кондрашка хватит. И что еще? Давление недостаточно? Я подкачивала. Сколько? Уехать на ближайшую стоянку? Уже уехала, уже меня нет! До несвидания, гражданин начальник. Вот работка-то, всё палкой да палкой. Всегда и везде полиция в… Именно там.

На якобы недокачанных совершенно спокойно добираюсь до «Nevada Center». Ни дать ни взять Америка, хоть и в поле построенная. Сначала подкачиваю эти чертовы шины. Так. Сил больше нет. Потом заправляюсь и получаю в награду талон на обед ценой в пятнадцать злотых. Снимаю перчатки, бросаю на сиденье, выключаю вебасто[15], беру сумку, высовываюсь из кабины, смотрюсь в большое, как тарелка, зеркало, подкрашиваю губы, закрываю кабину и иду в сортир. Мужской, другого нет. Этот мир не для женщин. Достаю маркер и пишу на стене:

Я здесь была,

Я здесь стояла,

И жизнь свою

Я здесь просрала…

— потому что у меня иногда что-то такое вдруг как подкатит к сердцу, что не могу не написать стих в мужском сортире. Достаю элегантненькое золотое зеркальце и привожу себя в порядок. Делаю себе свой маленький Париж. Подпорченный немного кошмарной вонью и како-(в буквальном смысле) — фонией из соседней кабины. Они жрут всю эту колбасню и свинокопчености, истекающие жиром поджарки, всё, чем здесь торгуют, чтобы потом этим же говном и кончить. Еще только шаржик на Грету с подписью «Herman-Transport», это ее должно зацепить. Рядом уже кто-то до меня успел нарисовать прекрасную принцессу со звездочками вместо глаз, с волшебной палочкой, с громадными буферами, слушающую рацию, и подпись: святая Ася от Дальнобойщиков. А я что?! Взяла и себя тоже увековечила рядом со стишком, сильно при этом свой силуэт облагораживая эстетически утонченной голенью, и волосы слегка поправила, потому что встала на стоянке только сегодня, в пять утра, а так уже два дня в рейсе.

Причепурилась, иду в «Макдональдс». Ем за «лучшим русским столом», потому что я реф, то есть аристократия. Сажусь у аквариума. В «Неваде» господствует строгая иерархия, здесь три точки, из которых «Макдональдс» стоит выше остальных, а в нем аквариум, около которого могут сидеть только большие рыбы, то есть рефы: я, Грета, Збышек, Илай и т. д., и еще русские в меховых шапках, которые все время спорят, кто за сколько времени доехал от Амстердама до Москвы. Даже минуты считают. Игра у них такая. Перед «Макдональдсом» есть даже маленький зверинец: павлины, клетки с кроликами.

После рефов в иерархии стоят бочки[16], потому что у них всегда много товару остается «на стенках» и стекает, так что приятель, Лысый, шоколад возит и с каждого рейса литров до сорока шоколада сливает со стенок в обычные пластиковые бутылки из-под минералки, а когда шоколад схватится — самое то, что надо! Обожаю эти бутылки! Срежешь ножом пластик — и пожалуйста — отливка после «Бескидской»[17]. Как шоколадные деды-морозы, только без обмана, не пустые внутри. Ниже в иерархии — сундуки[18], мешки (а пекаэсы по большей части мешки) и скелеты[19] (они возят жилые контейнеры в Германию, понятное дело, что такие контейнеры — пустые, тоже мне груз). Едят из миски взятое из дома или на шмеле перед контейнером сварганят. А когда, например, на пароме спросят про национальность, чтобы не мешать поляков с другими народами, и спросят пекаэса: «Поляк?», он отвечает: «Нет, пекаэс». Ха-ха-ха! А спрашивают, потому что должны сориентироваться и случайно не поместить рефа в одну каюту, например, с тремя скелетами. Потому как западло.

Русские везде поразбросали свои полиэтиленовые сумки-пакеты, набитые разными свитерами, всяким мусором, они чем-то очень озабочены:

— Эй, Марго, знаешь новый указ?

— Что, царские времена вернулись?

— Пока другой. Немцы объявили, что дальнобойщики могут въезжать на их территорию только по четным дням, да и то исключительно с утра до вечера, а ночью нет. А то пробки у них образуются.

— О-хо-хо, вот плечевым работы прибавится!

Откусываю от булки.

— Сами себе этот указ и продавили, — говорю я с полным ртом.

— Ну да, у немецких властей через постель продавили.

Они такие особые охранные периоды называют «эльдорадо». Тысячи фур день и ночь торчат в приграничной колейке[20] и не могут ехать. Мужики друг друга поливают из ведра перед машиной, грязная мыльная вода течет по асфальту, кто-то готовит еду в полевых условиях. Почти раздетые, весело, как на кемпинге. Торгуют по углам, кто что провез. Только у сундуков ничего нет. Оно и понятно. Пока стоят, режутся в игры всех народов мира, потому что здесь в чистом виде интернационал.

— Сундуки всегда в прогаре.

— Эй, Марго, ты что имеешь против сундуков? Да ты хоть раз полюбила бы сундука!

— Ха-ха! Нет уж, слишком неравный брак! Что бы на это сказали мои родители, которых у меня нет? Эй, Алешка!

— Что?

— Говно! Сам влюбись в пекаэса, ха-ха-ха, в скелет-минет. А этот указ, он что, и рефов тоже касается?

— Нет, моя королева, не касается! Мы — единственные, кто едет! Ноль пробок.

— Ну теперь нас по-настоящему возненавидят.

— Кто?

— Ну как кто? Сундуки. Будут говорить, что рефы зазнались.

— А ты знаешь, что Хромая умерла? Отсасывала…

— Умерла? Как умерла? Да я неделю назад ее видела!

— В газетах даже писали, кто бы мог подумать. По пьяни или как, короче, попала под поезд, нашли на железнодорожной насыпи во Вроцлаве, черт ее знает, как она туда попала, убийство с целью ограбления исключено, вся дневная выручка осталась при ней.

— А что она делала во Вроцлаве на насыпи? Там дальнобойщики около «Новотеля» останавливаются и под «Каргиллом»[21], ну а на насыпи-то что ей делать?

— А хрен его знает. Говорят, что это черт ее убил, потому как на груди у нее была вертикальная отметина, точно когтем кто провел. А насыпь… Так там внизу одни порношопы и бордели. Может, на работу устроиться хотела?

Черная Грета

Смотрю через стекло — в зверинце паника! Павлины грозно расправляют хвосты и готовятся к атаке, петухи топорщат красные гребешки. Кролики со страху сыплют горохом, рыбки в аквариуме мельтешат и ищут выхода к морю.

— О боже, парни, загородите меня! Грета надвигается! Дайте мне скорее какую-нибудь газету!

Грета! Она не идет, а именно что надвигается, как буря. Мечет громы и молнии во все стороны. В маечке с надписью «Herman-Transport». Ну и прекрасную же тебе, Грета, шеф блузочку справил. Она тащит большую коробку, как от телевизора. Вижу это через стеклянные стены. Подходит к грустному клоуну, сидящему перед «Макдональдсом». Нежно щелкает его по шапке, кладет на его колени коробку и говорит ему по-немецки: «Сторожи!» Двери открываются автоматически. Хоть лучше было бы, чтобы их как раз заклинило. Грета бросает рядом с нами бейсболку с надписью «Chicago Bulls» и направляется к кассе заказывать. На дармовой талон, потому что заправилась под завязку. Двойная порция картошки фри, большой стакан колы, мегаведерко всего, мороженое «МакФлурри», чизбургер-хуизбургер и большой Фиг-в-Тесте. И добавку. Gross[22]. Чего добавить? Всего! Долго мне еще ждать?

Грета — это легенда. Ездит на вэне, разрисованном голыми бабами в недвузначных позах, по той же самой дорожке, что и я. Если сюда подгребла, если уж тут объявилась, будет у меня болтаться под ногами весь этот левый рейс. Надо будет ее потерять из виду!

Немка из бывшей ГДР. Гроза дорог со сломанным носом. Толстая. Я всегда аккуратненько избегаю ее, особенно когда она за рулем. Когда Грета в канале и ругается, как старый боцман, по-немецки, я переключаюсь на другую волну. Я выследила, что она останавливается в Польше и ходит на плечевых. Особенно в деревне с многозначительным названием Ядвига. Там есть объезд и так называемый «пятак», то есть место особенно плотного скопления плечевых. Вэн Греты легко узнать по красной надписи «„Herman-Transport“ aus Leipzig».

Раз даже, дело было под Гамбургом, эта бессовестная Грета дошла до того, что попыталась кадрить меня в «KFC» («ты моя королева!»), но я отрезала: я реф («Ich bin Kuhlwagen, Greta»), a это на языке дальнобойщиков означает: «Отвали, нет у меня времени, не то все у меня разморозится и испортится». К тому же, сто процентов гарантии, Грета много раз (повторяю: много раз) была любовницей Хромой. Я знаю это точно от Цыцы, который подглядывал за ними. Тоже мне зрелище — одна другой краше. А Цыца-то — извращенец, боже мой!

Седая голова, сантиметровый ежик, точно сбежала из психушки, выпала из гнезда кукушки. Такая она, Черная Грета. А черная, потому что одевается, как байкер, в облегающие резиновые костюмы. Когда слишком жарко и Грета не может напялить на себя все эти резины и кожи, то она демонстрирует свое бледное тело. И тогда видно, что она вся, до последнего миллиметра, исколота именами любовниц. Разных телок со всего света. Какие-то там Марфы, Тины, Сабрины, Сандры, Саманты… Какие-то нефти и бензины. Там, где у нее на плече до невозможности растянутая отметка после прививки, имеется высоковольтный знак — череп и кости, молния и костлявая надпись готикой «Verboten»[23].

Но, к счастью, в «Макдональдсе» всегда есть газетные подшивки на палке. Быстренько открываю «Super Express» и прячусь от нашей прошмандовки за этим щитом, читаю, что на Балтике непогода, что Балтика штормит. Наша погодка чихает циклоном со Скандинавии, финансовый кризис, впрочем, и сильное потепление тоже. Нефть все дороже, поскольку кончается — дрожите, транспортные фирмы! А на берега одного из Сувальских озер по ночам выходят голые нимфы и танцуют. Что и подтверждается снимком с мобильника, немного смазанным, но все равно видно: по ночам голые нимфы снова вылазки свои устраивают. Миру грозит супервулкан и эксперименты с элементарными частицами, во время которых может образоваться черная дыра и пожрать всю эту стоянку, даже всю Вселенную. Птичий грипп напал на Россию вместе со СПИДом, туберкулезом, вшами, гнойными язвами и обморожениями. Вот человек с самым длинным в мире языком (фото) а вот сто убитых, а вот прыщ на носу Вальдека Мандаринки, есть и про запор у его банкетной курицы. Вальдек, его проблемы с весом, его проблемы с танцем, его скандальное бегство во время новогоднего карнавала во Вроцлаве; есть всё, и то, что в прошлом году он заработал сто тридцать миллионов. Читающие нас пенсионеры, немедленно возненавидьте его! Это с ваших налогов, с ваших кровью и потом заработанных они жируют! Хромая. Обезображенный труп проститутки найден во Вроцлаве на железнодорожной насыпи.

И вдруг землетрясение, газета падает мне на лицо!

— Как оно, мужики?! Упс, тут, я вижу, с нами и женщины…

Ich bin die Schwarze Gretchen

Und ich habe das kleine Herzchen![24]

Русские, дайте морду поцелую! А ты, голубушка, отложи рекламную газетку, если тетя пришла!

— Ха-ха-ха, умру от смеха, тоже мне тетя — Херман-Транспорт!

— А что, Мариола-Спедишн лучше?

Грета делает выражение лица типа «теперь-то ты, голубушка, не улизнешь от меня! Долго я ждала момента тебя поиметь!», достает зажигалку с голой бабой и, вопреки предписаниям техники безопасности, закуривает, а пепел стряхивает прямо в кружку от кофе. А я уже знаю, что сейчас схожу в сортир и подпишу портрет Греты ее новым стишком. Одну сиську дорисую, чтоб наружу вылезала, а на ней вроде как татуировкой стишок.

— Эй, Грета, а что у тебя в этой коробке? Телевизор, что ль, в дутике[25] купила себе?

— Винтовки на русских, которые лезут не в свои дела.

А поскольку в разговор начинает вплетаться политика и возникают извечные антагонизмы, Грета грозно достает садовый секатор и начинает стричь свои когти; они разлетаются направо и налево, попадают мне в еду, в колу. Потом она гасит сигарету о самую середку недоеденного гамбургера (моего) и начинает играть с Годзиллой, который достался Алеше в детском наборе «Нарру Meal». Ну да, как всегда, от немецко-русских антагонизмов страдает Польша, представленная здесь мною. Всё как на карте: слева Грета и ее когти, бычки, а справа русские со своими торбами. А посредине я, олицетворенное страдание миллионов (жаль, что не за миллионы евро).

— Эй, Грета, не заныкай! Это Лешкина вещь Для сыночка брал. В Петропавловске все во дворе будут ему завидовать. А тебе пусть твой Герман купит.

— Да не съем я! Эй, Марго! В Осло, что ль, везешь своих свинок? Тогда ты и без холодильника можешь обойтись. Там циклон. Ха-ха.

Хитрая бестия, хочет разузнать, куда я еду!

— Я не свинок везу, а элементарные частицы, чтобы они тебя, Грета, сожрали! А еще тлю везу, чтобы она у тебя яйца отложила, размножилась. Смертоносный лишай. Смотри, какое у меня специальное разрешение, видала?

Русские с серьезными лицами разглядывают мое действительно солидно выглядящее разрешение.

— Сначала поеду дорожкой на Хельсинки-Там-пере (вру!), потом на пароме и через Швецию (снова вру!), Стокгольм должна буду по касательной задеть, потом на запад, до Осло, словом, вместе поедем только до Хельсинок, — стремлюсь подчеркнуть я. Я — налево, а ты, Грета, — направо.

— Что ты там за говно везешь? О, а каюта у тебя есть? А то мне на пароме в последний момент придется резервировать место, вот бы нам тогда с тобой зацепиться. Вот бы мы с тобой тогда поговорили, винца бы из дутика попили, а море бы нас покачало. Здорово будет, оттянемся… Ты спрашивала, что у меня в этой коробке? Может, как раз для тебя, Марго, подарок? Представляешь? Большая корона для нашей королевы с надписью «Лас-Вегас»! (Вот коварная скотина!) Ты, Марго, ведь такая образованная, ты ведь магистр, а мы, люди образованные, культурные, должны держаться вместе…

(Боже, а сама-то из носа козявки выковыривает и жрет их! Магистр Грета с пятью классами образования! Интересуется исключительно автоматическим стрелковым оружием, бабами, читает только книжки про Вторую мировую войну.)

— Ну, не знаю, не знаю, не знаю, как вы, а у меня астма, я, Грета, от твоего дыма задыхаюсь, так что, скорее всего, не возьму тебя в каюту на пароме. Я — рефрижератор, я должна собираться, с вами приятно поговорить, Грета, возьми себе моего телепузика, жирафа и Вальдека Мандаринку из набора, если хочешь, я знаю, ты собираешь такие фигурки из киндер-сюрпризов. Если обещаешь, что отвяжешься от меня, то, как знать, может, и дам тебе адрес святой Аси от Дальнобойщиков… Пока, ни гвоздя, ни жезла, парни, да не разбейтесь, а то всё соревнуетесь, кто первым в эту вашу Москву приедет, тут и убраться недолго!

— Взаимно, ни гвоздя, ни жезла, королева! Дай мне этот адрес, обязательно дай! До встречи на пароме!

И Грета посылает мне поцелуй, чмокает, дует на руку и так делает в мою сторону ручкой… И тут же останавливает меня:

— Ага! Совсем забыла, про тебя, Марго, роман написали. Весь роман мне читать не хотелось, предложений там много разных, да и вообще… Всё дела какие-то перетирают, букв до хрена, так что было это, можно сказать, сложно… Зато название запомнила. «Королева Марго», вот так.

— Да катись ты.

— А ты так со мной не разговаривай, не то я тут всем выдам твою сладкую тайну…

— Что такое? Вы только на нее посмотрите. У нее невеста умерла, а она не в черном!

— Welche[26] «нефест»?

— Да Хромая.

У Греты шок. Она подавлена.

Выхожу из «Макдональдса», а саму всю трясет. Тайна! Откуда ей знать, какая у меня тайна, если я оберегаю ее как самое большое сокровище?!

Захожу в WC, где и осуществляю акт возмездия на рисуночке Греты. Теперь ты от меня пощады не жди: рисую Хромую и Грету в любовных объятиях и делаю соответствующую надпись, после чего иду на стоянку фур искать свой MAN. Целые улицы образовались из фур, по пути читаю таблички за лобовыми стеклами. Несколько дальнобойщиков стоят и ссут на большие колеса. Дальнобойщик как собака: спит в будке, ест из миски и ссыт на колесо. А еще есть у них эта их святая Ася, и на нее дальнобойщик молится. Я делаю вид, что знаю ее адрес, и это позволяет мне держать в страхе Черную Грету.

Метаморфоза святой Аси от Дальнобойщиков

Из стихов святой Аси от Дальнобойщиков

ГРУСТЬ (девиз: Ариадна)

Девяносто девять процентов Историй начинаются так:

Кто-нибудь собирается в путь Кто-то к кому-то пришел Кто-то вернулся

Или кто-то живет в маленьком городке

И изнывает от скуки

Потому что в Польше одни только маленькие городки

А в них люди

Пьют чай под фигурное катание

В их глазах звезды танцуют

На льду на льду на льду

Дода с Вальдеком Мандаринкой

Смотри, уж сумерки спускаются над Отчизной,

Зрительский интерес растет

Над Пётрковом сумерки спустились и дождь идет

Со Скандинавии циклон, так что полет свой урезонь

Окна в домах от телевизоров голубы,

На гниющих крышах повырастали наросты-грибы,

Это Цифровой Польсат[27]

Это твои герои ждут тебя

Даже не ведая, что являются для кого-то объектом внимания

Всю жизнь скучают в ожидании

Кислотный дождь чертит гравюру их дней…

Сезон пришел, сезон прошел,

А жизнь прожить — не поле перейти.

Одинокие игрушки Аси

Никто из дальнобойщиков не знает ее адреса. Если я хочу у кого-нибудь что-нибудь получить, то делаю вид, что знаю его. Если, к примеру, хочу отлить себе немного шоколада из бочки Лысого. Правда, когда дело доходит до дела, я начинаю вилять, мол, где-то, что-то, вроде как, кажись. Кто-то видел, как она ела мороженое «Магнум» в Псьциме под «Божьей Коровкой»[28], как в Згеже покупала сахарную вату, а в Быдгощи на вокзале обжигалась чаем. Видели в «Теско» в Освенциме, перед «Лидлем» в Треблинке, в парикмахерском салоне в Едвабной, около кинотеатра в Кшижовой. Ее видели в Польше класса Z[29] перед магазином «Leader Price»: вышла перекурить. А в салоне в Пясечно приклеивала накладные ногти. А как едешь на Ельч, за Вислой, над каналом, даже ее снимок есть, улыбающийся такой, жаль, что лица не видать… Лицо с фоторобота. Живет она в доме типовой застройки, на четвертом, допустим, этаже. С мамой или с бабушкой. С окном во двор. С видом на белье на веревке. На трансформаторную будку. Иногда она развешивает белье на балконе. Над рекламой окон и дверей.

Но, черт побери, ее ведь на самом деле никто так и не видел!

…Вот в таком насквозь польском пейзаже и родилась святая. В одна тысяча девятьсот восьмидесятом году от Рождества Христова. В семьдесят пятом. В девяносто, за ногу его дери, первом. Одно можно сказать наверняка: на дворе была зима. В ночной тиши под погасшими фонарями и под секущим снегом звенел голос. На крыше начальной школы № 66 стоял грустный ангел в одном плаще, ангел-эксгибиционист, и ветер развевал полы его одеяния. Обдуваемый ветром, он играл на трубе то ли печальную фугу, то ли джазовую версию «Утомленного солнца».

А лет ей было пятнадцать. Двадцать. Двадцать два. Знак Зодиака: Козерог, морозное январское утро. Цвет глаз: замерзшая лужа; цвет волос: иней. Любимый цвет — кремовый, любимая книга — их слишком много, любимый камень (вопреки гороскопу) — гранат, мечта — бегать или хотя бы ходить.

Никакая история не хотела начинаться, потому что для того, чтобы истории начаться, надо было, чтобы кто-нибудь приехал к ней, чтобы какой-нибудь незнакомец посетил ее, или чтобы она сама куда-нибудь поехала. Но она была на инвалидной коляске. За одну лишь эту новость можно было слить себе целое море шоколада из цистерны Лысого. Новость на миллион. Но, кроме бабушки, об этом не знал никто. Ася целыми днями прощелкивала пультом все триста станций Цифрового Польсата, отвечала на вопросы радиовикторин о звездах и сериалах. Выигрывала косметику, которой не пользовалась, выигрывала книги и билеты в кино, в которое не ходила, потому что в кинотеатрах не было пандуса для колясочников. Разговаривала с тамагочи до тех пор, пока не сдохла батарейка, но она не скучала, потому что особой была любознательной. Собирала маленьких стеклянных зверушек, которые стояли у нее везде — вокруг телевизора и на полках, — и питались пылью. Выращивала кактусы, которые у нее тоже питались исключительно пылью. Читала Пауло Коэльо и Уильяма Уортона. Их романы на каждый Новый год она получала в подарок от бабушки, а парня, который писал бы ей школьным почерком натужные посвящения на книжках, у нее не было. Совершенно неизвестно за что ненавидела Джонатана Кэролла, хоть он выходил в той же самой серии. Видимо, имела вкус, и сходство обложек не могло сбить ее с толку. Ей хотелось, как Уортон, жить на барже, пахнуть рекой и отрастить себе седую бороду. Было время, когда она ощущала себя Пташкой[30], а за ее окнами, казалось, простирается самая настоящая американская провинция. Но больше всего она любила Ольгу Токарчук[31]. За то, что та понимала людей, и от ее прозы исходило тепло. Потом на «Аллегро»[32] она купила машинку и подстриглась, оставив на голове сантиметровый ежик и насвинячив вокруг волосами.

Она коллекционировала ароматизированные чаи в коробочках и ароматические свечки, пахнущие химией, имитирующей запах цветов, разные мыла с втопленными в них лепестками, имитирующими настоящие лепестки… И вообще, всякая дрянь к ней так и липла и питалась пылью ее жилища. Десятки рам, рамок, рамочек и рамулечек стояли и висели повсюду, а самая большая обрамляла Асино фото в праздничной белой блузке с воротничком. На самом верху стенки стоял горшок, из которого спускался чуть ли не до земли буйный побег и заслонял половину Асиного лица, которое как бы пряталось и выглядывало из-за листьев с вдохновенным выражением «убежим на покрытые вереском склоны»[33].

Она любила поливать эти свои цветочки, заваривать чай «дыхание русской зимы» в специальном чайничке со свечечкой внизу, чтобы он не остывал, и читать, например, «Путешествие людей Книги»[34]. Ну, там, благовония и всякое такое. «Старая Добрая Супружеская Пара»[35] поет песни Стахуры. Шариковая ручка с малиновым запахом. И имя на рисовом зернышке: АСЯ.

У себя в комнате над дверью, не без помощи бабушки, она прикрепила напечатанный на принтере листок: «Скучают только скучные люди». Она не скучала. Смотрела в окно и отмечала, какой самолет пролетел. Так некоторые следят за поездами. Она знала, что они везут поляков на работу в холодные страны. Она представляла себе эти холодные страны по фильму Ларса фон Триера «Королевство» как одну большую больницу с низкими потолками и пробковыми досками, заполненную людьми с ограниченными возможностями на инвалидных колясках: их ноги прикрыты клетчатыми пледами из «ИКЕИ», а возят их бестрепетные и безукоризненные санитарки.

Но она чувствовала себя одинокой, и чуть было не покончила с собой, проглотив целую горсть травяных транквилизаторов. И хотя у нее в комнате висели распечатанные ею слова Берната из Люблина[36]:

Если взял ты книгу в руки,

Нет одиночества, нет скуки.

Коль в толпе забавы ищешь,

Лишь одиночество отыщешь, —

чувствовала себя одиноко. Она писала стихи и посылала их на конкурсы, которые организовывали ГЦК (Городские центры культуры) и городские библиотеки. А впрочем, что это были за го-, рода! Дыры! Надо было свое имя, фамилию и адрес написать на листочке, положить его в конверт, заклеить конверт, написать на нем девиз и этим же девизом подписать произведение. Потом вовлеченная в мероприятие бабушка относила письмо на почту и высылала в Дзержиново, Глогов, Лешно… Заказным. Ася получала призы, по сто злотых, покупала книги, чайнички, чаи, зверушек и ароматические свечки. Бабушка слушала Радио «Мария» и смотрела телеканал «Существую»[37]. Как-то раз она увидела там передачу про девочку по имени Мадя, Мадя Бучек[38]. Тоже с ограниченными возможностями.

— Помолись Господу Богу, я пожертвовала на мессу за твое выздоровление.

— Помолюсь, бабуля. Иди, иди… — сказала она и, когда за бабушкой закрылись двери, включила компьютер и вошла на YouPorn.

Нежданно-негаданно в мир Аси ворвалась техника и, как это бывает с техникой, разрушила всю поэзию. Бабушка провела ей Интернет. Ася стала мобильной, она меняла страны и языки, полемизировала на интернет-форумах, писала комментарии… Выкладывала свои стихи на «Неполке»[39]… Она тоннами заказывала книги в «Мерлине»[40], потому что бабушка была богатой: во времена социализма имела свое дело, да и теперь еще не на пенсии. Чуть ли не до самого утра у Аси на столе горела лампа, но самой ее в комнате не было, она бороздила просторы далеких морей, пропадала в объятиях подозрительных сайтов с китайскими иероглифами, с малюсенькими иконками, открывающимися в углу экрана.

В одну прекрасную ночь на каком-то левом, нелегальном сайте с азиатскими буквами открылась в углу экрана маленькая рамка с категоричным приказом: «Fuck the Horse». Ася остолбенела; в вольном переводе это… О боже! Дрожащими руками она открыла секс. Она уже знала из чтения «Правека и других времен» Ольги Токарчук, что люди, а особенно русские солдаты, делают такое с козами. Но здесь не было русского солдата, зато какой-то дедуля скидывал портки и безуспешно пытался воткнуть себе в зад конское… достоинство, но оно все время выскальзывало у него из рук, да и что тут говорить, было великовато, размером с руку взрослого мужика. Она подкатила коляску к окну, перебралась на кушетку и уже оттуда открыла палкой окно, чтобы холод привел ее в чувство.

Из окна открывался вид на котельную соседней панельной школы, в которую она не ходила, и на трансформаторную будку, к которой она тоже не ходила. Ночами ток гудел ей свою песню об историях, которые происходят в электрических цепях. Об электронных воздыханиях, стонах, расставаниях, точно в мюзиклах. О продаже ящика для обуви в идеальном состоянии, о сплетнях из жизни звезд. Вальдек Мандаринка то, Вальдек сё, сними обои с Вальдеком. На трансформаторной будке висело объявление о том, что, во-первых, запрещено фотографировать, и, во-вторых, — прикасаться, и череп с костями нарисован… Эти таинственные металлические будки с гудящим, будто кто закрыл в них пчелиный рой, нутром много лет искушали ее. Под их влиянием пробуждалась воля к жизни.

Воля к жизни не частый гость в доме инвалида-колясочника.

Но однажды ее жизнь сделала резкий поворот: она отыскала на «Аллегро» бэушную рацию, мобильный вариант, вроде тех, что носят с собой полицейские и охранники. Кликнула иконку «Твоя цена». Дрожащими руками разбила копилку и нервно пересчитала пятаки. Набралось двести злотых. Если никто не перебьет цену, то достанется ей, ей, ей!

Но почему-то именно этот торг все послали куда подальше.

До сих пор на интернет-чаты она выходила как «Ася», то есть собственной персоной, и пыталась установить хоть с кем-нибудь контакт, но мужики оказались какие-то недоверчивые, наверное, думали, что под миленьким погонялом скрывается старый толстый извращенец с красным от постоянного тисканья членом и с мегастаканом мороженого из «Lieder Price» наготове. А когда поверили, то захотели перейти на скайп, но там бы выяснилось, что Ася отнюдь не секс-бомба. К тому же целью для нее был не секс. Дедуля с конем сделал свое дело, и эти вопросы перестали для нее на какое-то время существовать. Собеседники (например, кто-то под ником «on_stoit») сразу выстукивали: «Расскажи, что на тебе. На мне боксерки, но я их сейчас сниму, потому что мой уже поднял голову». Тогда Ася начинала брать ники из литературы. Пташка (большой успех!). Аль[41] (ноль успеха). Э. Э., Лауфер, Куммернис, Вильга, Раухе, Марта, Клоска[42]. Особенно Куммернис пришлась по вкусу молодой святой. Но мужикам не хотелось заниматься сексом с женщиной под ником Куммернис. А один так даже написал ей в привате: «А может, сразу Винифреда, козлик?» И тут же появилась надпись: «закрыл приват».

Теперь же у нее в арсенале было мощное оружие — ее милый девичий голосок при одновременном отсутствии изображения. Целую неделю ждала курьера, а когда он появился, расплатилась и тут же проверила, не обманули ли ее. Она с нетерпением читала полную опечаток инструкцию по обслуживанию (очень даже нелегкому, как оказалось) модели «Harry». Сначала по радио был слышен только шум. Зато в нем, где-то вдали, маячили загадочные голоса духов. Ася почувствовала, как к голове приливает волна крови, ее тело содрогнулось. Весь мир, приключения, автострады — всё в ее руках! В ее маленькой комнатке! Голоса по-черному ругались, потому что «зима опять, как и каждый год, стала сюрпризом для дорожных служб».

Крутила, крутила, пока, наконец, бабка не пошла к соседу, который разбирался в этом деле. Сосед был личностью сухой, но незаменимой. Пришел, обругал их и сказал, что у Аси плохая модель, ручная, которая в их панельном доме никогда чисто не поймает дальнобойный канал.

— А какая должна быть? — спросила она чуть не плача.

— А такая, как в машине!

— А к чему ее подключают?

— К прикуривателю!

— Но я не курю.

Он посмотрел на нее так, что она вновь едва не расплакалась.

Поскольку голоса всё еще были нечеткими, она упросила бабушку, чтобы та вывезла ее на инвалидной коляске на варшавскую дорогу, в то место, которое называют Татарской развилкой, и оставила ее там на целый день с рацией, с бутербродами и питьем в бутылке. Там стоял киоск с кофе, с белыми пластмассовыми стульями, одним зонтиком, сникерсами за стеклом и картами «Heyah» с напечатанным на них Вальдеком Мандаринкой. И вот впервые в жизни Ася припарковала там свою коляску и включила рацию. Вышла в 22-й канал и смело пропела в эфир:

— Прием! Проверка связи, как меня слышно? — Изо рта ее шел пар.

Потом был шум, треск и вдруг:

— Слышно хорошо.

И опять шум. А потом треск и:

— Как тебя зовут?

Шумы и треск всегда появлялись, если не нажимали на тангету во время разговора. Ася нажала тангенту и смело сказала:

— Меня — Ася, а тебя?

Треск и:

— Вообще-то Войтек, но все зовут меня Толстый. Толстый Болек из Тлуща. А где ты живешь, рыбка?

«А где ты живешь?» — к этому все всегда сводилось. Но с этого дня игра пошла ва-банк! Потому что литература никогда не выиграет у техники, а тем более у живого молодого мужика. Ольгу Токарчук — долой, старых мужиков — Пауло Коэльо и Уильяма Уортона — тоже долой, в угол, к зверюшкам из стекла, питаться пылью. Впрочем, Уортон сразу после этого умер. Ася проплакала всю ночь.

Сперва один спросил, как доехать до «Теско», а она не знала, но уже на следующий день обложилась автомобильными атласами и старалась помочь информацией. Она быстро схватывала их язык. Не «ехать», а «лететь», не «дорога», а «дорожка», не «друг, приятель», а «братишка, коллега», ну, и самое важное — «пока, ни гвоздя, ни жезла». А когда дождь как из ведра или зима снова удивит своим приходом дорожные службы, то — «шершавой дорожки». «Взаимно».

На трассе всегда был какой-то ведущий, альфа-самец, который всех держал за жабры, обзывался, вызывал на бой (за нее!). Если у кого-нибудь, например, появляются претензии, что Ася, дескать, «забивает канал». Когда она разговаривала с ним, то, видишь, не забивала, а как с кем другим начала разговаривать, то вдруг стала забивать. Тогда раздавались обиженные голоса, и ведущий на линии поводырь начинал:

— Ты, бля, пидор-сосиська-ёбаная, что ты к ней имеешь? Ну, говори, что ты к ней имеешь?! Хочешь встретиться со мной? Тебя, сукина сына, приглашаю сеткой выше, в отдельную комнатку, там посмотрим, как ты меня переговоришь. Прием!

— Отвали, твою мать.

— Ты — сын бляди-дешевки, подстилки, проститутки, прием! Прием!

— Да не выхожу я на разговор с пидорами. Хрен тебе на лопате, а не прием.

— Прием! Твоя старая всеми своими губами как в ладоши хлопала, когда я ее ебал, аж скворечник трясся. Прием!

Ну и шли они сеткой выше, в «отдельную комнатку», чтобы там за нее посражаться на словах, пообкладывать друг друга матюгами.

Но Ася была слишком робкой, чтобы все это слушать, и только говорила:

— Эй, ребята, ну перестаньте же… Возьмите себя в руки… До каждого черед дойдет… Нет, ну, эй вы, перекурите, что ли… а?..

Из девятнадцатого канала она знала, где пробки, а где ДТП. Наносила эту информацию на карту, сначала фломастером, и еще хотела бумажки пришпиливать, а потом оказалось, что нет нужды, потому что в мире дорожных потоков существуют четкие закономерности. Если сегодня, например, среда и если три часа дня, то пробка будет здесь, а ДТП здесь, зато вот здесь будет пусто, а через час не протиснешься. Ей не нужно было писать на листочках. Она наносила только изменения в объездах и закрытые на данную минуту участки дорог. Когда же «зима, как всегда, преподносила сюрприз дорожным службам» и «шершавость» приходила на смену «гвоздю с жезлом», Ася, как святая мученица в большой шапке с помпоном (Уортон), сидела на «дежурстве» чуть ли не по двенадцать часов и дышала на фиолетовые от мороза руки. Бабушка приносила бутерброды и кофе в термосе:

— Ты точно такая же святая, как и Мадя Бучек.

Но на ночь она вынуждена была с ними расставаться, потому что ее рация пока еще не ловила в доме. Она жила эфиром и так скучала по ним ночами, что, в конце концов, купила на «Аллегро» бэушный цифровой диктофон и стала записывать голоса «с автобана», скидывала на компьютер и снова слушала. Ночами маленькую комнатку Аси заполняли сотни мужских голосов, которые она усиливала; надевала наушники, чтобы не разбудить бабушку, и под тусклой лампочкой снова и снова вслушивалась в их разговоры. Особенно внимательно она слушала себя, как она задает им вопросы, как подсказывает решение проблем, чем радует. А раз в Рождественский Сочельник даже спела им колядки. Она очень смутилась, прослушав запись, уменьшила громкость чуть ли не до нуля и, обескураженная, нервно всматривалась в скачки кривой на мониторе. Если они и были на что-то похожи, то никак не на «Иисусика Маленького»[43], а скорее на линию пульса во время операции. Запись закончилась, и линия стала прямой. Пациент умер, подумала она.

Она узнала, что их покровитель — святой Христофор.

Толстый Болек посоветовал ей купить другую рацию, такую, как, например, у него в машине. У нее радиус гораздо больше, поэтому с ней можно работать и в панельном доме.

— Но я не курю, а ее надо подсоединять к прикуривателю…

— Ха-ха-ха! К автомобильному, рыба моя! А тебе нужно подключить к выпрямителю. Ну, и антенна тоже важна. В машине антенна крепится на магните к крыше, так что весь капот становится антенной… Ну, и это, как его… короче, тут мужик нужен, потому что ты одна не справишься. Если хочешь, то я, Толстый Болек, могу заскочить к тебе, когда буду проезжать через Пётркув, тогда кайн проблем[44], ну и всё тебе лучшим образом установлю…

И тогда, сказанный невинным голосом, прозвучал тот единственный, сакраментальный вопрос проклюнувшийся через кучу других, ответы на которые Толстого вовсе не интересовали: «А где ты живешь, детка? В смысле — адрес? Куда подъехать?»

Какой у тебя, рыбка, адрес? Какой адрес? Не только Черная Грета и не только Толстый Болек интересовались Асиным адресом. Ты это, ну… В общем, ты это, Аська, не пойми меня превратно, можно мне как-нибудь к тебе заскочить? Где ты живешь? Правее или левее, около «Теско», что ль?

Но она держалась стойко: адрес не давала никому. Только соседа-сухаря попросила, чтобы он помог ей с этим выпрямителем, а антенну велела вывести на крышу, зацепить кабель за трубу и протянуть в ее квартиру. Теперь радиус охвата увеличился значительно. Ни дать ни взять — смотритель морского маяка, посылающий сигналы во все пределы Польши. Е-60 — свободна, Е-46 — стоит, стоит, повторяет Ася, Е-46 — стоит. Теперь они были в ее комнатке и день и ночь. Теперь она уже не только давала советы относительно пробок, которые знала наизусть, но и занялась междусобойчиками. Особенно ночью, когда одинокие водители боялись заснуть на длинных перегонах и, игнорируя предписанный правилами перерыв на остановку, выбрасывали шайбы и открывали душу Асе, хотя бы потому, что открытая душа оживляет не меньше, чем открытая форточка. Приглушенным шепотом она говорила с ними об их детях, которых они не видят целыми неделями, о том, что у них болят локти, позвоночник от сидения в одной позе… Пока не заполнила собой весь 22-й канал. Где Богдан? Разговаривает с Асей. Где Гарри? Где Джо? Где Волк? Где Дядя? Где Толстый из Тлуща? Где Рых из Ломянок? Рых, отзовись! Разговаривают с Пётрковом на четвертом. Блин, Ася на линии, ну тогда и я поспешу поговорить! Каждому хотелось, ясен пень, трахнуть Асю, но молодая святая противостояла дьявольским нашептываниям и воздевала очи горе. Это было одно из первых испытаний, которым ее подверг сатана, как некогда святую Куммернис из Шонау[45].

Один раз было дело: Цыца, этот извращенец, послал Асю по адресу, потому что она целый час забивала канал. Что тогда было! Вся флотилия фур на него так вознегодовала, что чуть не выпихнула на обочину! Их святую Асю обидеть!

Они исповедовались ей во всех своих прелюбодеяниях, совершаемых на спальнике и в скворечнике, и у нее перед глазами вставали отрывки уортоновской «Пташки». Они исповедовались ей в контрабанде, провозимой в запасках, в сливе масла и шоколада из цистерн, рассказывали, как оно было в давние времена, «когда тебя, детка, еще не было на свете». А молодая святая ласково увещевала их, умоляла, чтобы они сошли с тропки которая через Закоулок У Хромой ведет в страну тьмы, и чтобы вместо этого они свернули на дорожку, свободную от выкрашенных в розовый цвет придорожных баров с названиями «Афина», «Афродита», «Эммануэль». Она напоминала им, что они должны своим женам и детям, а именно: любовь, верность и преданность.

Ася для нас, что мать родная полиция. Ася мерит скорость. Ася ведет картотеки. Агент 007, модель «Ася». А может, это менты банкуют: наняли несовершеннолетнюю, чтобы просочиться в их среду, а она влюбила всех их в себя (хоть на самом деле она, может, страхолюдина какая) и теперь стала их святой. Грета — так та вообще втрескалась, потому что лесбы на нее западают еще сильнее, чем мужики. Ради Аси она учит польский язык с кассет, едет и повторяет за диктором: «Это — клюбника, клюбника красного цфета… Ми идем в кино. А ви идете в кино? Они идут в кино. Прифетствую вас, пани Анна Ковальска. А ви тоже идете в кино? Прифетствую вас, пан Анджей Новак. Нет, я не иду в кино. Я еду на тачу». «На датшу, на датшу», — повторяла за рулем Грета.

С ума сойти.

Она всегда была в пути. Ася лежала у себя в Пётркове, в блочном доме, голова под одеялом, и в то же самое время она ехала, ехала… В Амстердам, в Москву, в Швецию!

— В котором часу будешь на границе? Когда будешь на пароме? А ты купи себе что-нибудь в дутике. Как что? Чтобы было что поесть потом, утром, когда уже будешь в Бельгии, — говорила она и чувствовала тревожный холодок в животе, охоту к перемене мест. Бельгия! Такое только по телевизору и увидишь.

Первое искушение святой Аси от Дальнобойщиков

Как-то раз под утро к ней долетел такой вот невинный разговор:

— Коллега, сестричка, подружка… Ищу в Варшаве на Кругу магазин с посудой, у меня доставка…

— Ну, так слушай, лети, друг, сначала дорожкой прямо, а потом, на Кругу, сверни налево, но там смотри в оба: гиббоны кино снимают… Пока, ни гвоздя…

Ася подвела мышкой курсор к звуковой дорожке и прокрутила запись. Это было нечто новое. Она перебралась с коляски на окно и выглянула. С серого неба, набрякшего кислотным дождем, на крышу начальной школы № 66 к ней сошел радиоактивный ангел, встал, распахнул полы своего плащика и грустно заиграл фугу. Было оч. красиво. И услышала святая голос с неба:

— Встань. Отбрось свои костыли и иди в ночь. Ищи его.

— Как же я пойду в ночь, если я не могу ходить?

— Встань. Ты здорова.

Ася остановила взгляд на распечатанной, интернетовского происхождения, максиме, что висела на стене: «На этом свете много есть такого, что и не снилось нашим мудрецам». А потом ей на память пришла фраза из Пауло Коэльо, что если чего-то очень-очень захотеть, всей душой, то вся Вселенная становится нашим союзником и помогает нам в достижении нашей цели. А потом она вспомнила «Пробуждение» Энтони де Мелло[46] и почувствовала, что пробуждается. И поняла: это сатана говорит с ней, потому что ей предстояло идти в ночь (а ночь его епархия) искать мужчину… И ответила ему:

— Изыди, ибо к пороку меня склоняешь.

И только она произнесла эти слова, как ангел еще раз распахнул полы плаща, и тогда все стало понятно (это был обычный извращенец, он был прямо из ада). Святая собственными силами встала на колени и начала молиться, а Дьявол ушел не солоно хлебавши. В награду Господь наш оздоровил молодую святую, и тогда раздался голос, прекраснее ангельских хоров: «Иди, коль скоро ты выдержала испытание, и обращай в веру всех, кого встретишь на своем пути. Ты там теперь нужна». В Асином компьютере все порнографические страницы сами собой заблокировались, произошла автоматическая перенастройка на святые страницы, на телеканал «Существую».

Без малейших трудностей встала она с инвалидной коляски, к которой была прикована с тех пор, как только помнила себя, и легкой походкой вышла в прихожую. Бабушка спала под включенный телевизор, в котором подходило к концу музыкальное шоу Кшиштофа Ибиша. Надела теплую шапку с божьей коровкой, шарф, пальто, сама(!) надела обувь. Написала бабушке краткое послание: «Я стала святой, ангел меня вылечил, Бог дал мне миссию». И приписала: «Не ходи с этим на радио». Повернула ключ в двери. Перед домом встала в снежном вихре и впервые засомневалась. Вышла на варшавское шоссе и включила старое ручное радио.

— Говорит Ася, проверка связи, как меня слышно?

Треск.

— Слышно! Аська, ты в канале! Милого денечка, Аська, ты уже встала? В четыре утра?

Треск.

— Кто спрашивал про дорогу… — Она осеклась, потому что вдруг сообразила, что про дорогу тот тип спрашивал ее вчера, а сейчас-то уже сегодня, и четыре утра! Он, небось, уже давно отвез свою посуду и спит теперь без задних ног у себя в машине, в неизвестно какой стране. В голове мелькали обрывки мыслей: найти посудный магазин на Кругу в Варшаве, узнать, кто привез. И сразу потом: убей в себе эту любовь, ты должна идти и обращать людей в веру!

Впервые в жизни она шла по своему кварталу, которого совсем не знала. Со всех сторон ее окружали гармошки панельных домов, а посредине — спортплощадка, на которой она никогда не играла. Впервые в жизни она легла на снег и ощутила себя среди этих блоков, как в колодце. В голове у нее была радость, потому что она ходила, и грусть, потому что влюбилась, удивление, потому что ангел, и печаль: что скажет бабушка, когда ее не обнаружит, а во рту — снег, потому что она лежала на животе. Она лежала и кричала, потому что впервые в жизни ела снег. Так же, как и в день ее рождения, на крыше начальной школы (теперь гимназия № 66) в кружащихся хлопьях снега стоял радиоактивный ангел и играл на трубе «Утомленное солнце». Ася встала, легким шагом дошла до Татарской развилки, включила рацию и сказала:

— Милого денечка, парни! Может, найдется кто-то свободный и подбросит Асю до Варшавы?

Эфир взорвался! Все сработали вместе[47]!

Метаморфозы Марго

Капралиха

Меня зовут Малгожата. Не знаю, кому я обязана этим именем, мне был год, когда меня сдали в приют. А уж если бы кто мне подсказал, где купить табличку с таким именем, чтоб потом поместить ее за лобовым стеклом, тому был бы приз — большое молоко. Поэтому понятно, что когда я под Лиллем увидела табличку «Марго», я тут же купила ее (за шесть евро девяносто центов) и с гордостью за лобовое стекло вставила.

Почему я стала дальнобойщицей? Росла я в детском доме под Щецином. Может, это и неважно, но именно там у меня родились мечты о свободе, о пространствах и всякое такое. Я многое сделала, чтобы стереть из памяти тот период. Я сумела забыть даже о противном солдатском хлебе в консервных банках, я постаралась все забыть, но одно таки осталось в памяти: как в меня влюбилась директриса, она же — училка физкультуры, чтоб ей пусто было. Никогда ей не прощу! Я старалась быть прозрачной, незаметной, худела и исчезала прямо на глазах, но она ловко выбрала себе работу. Она отвечала за развитие нашего тела, а у меня уже тогда был приличный бюст, который никак не удавалось упрятать, видимо, очень ему помогал подгорелый молочный суп. Да, собственно говоря, влюбилась ли? — потому что когда ты кого-то любишь, то не лупишь его в медпункте! Не велишь ему тыщу раз прыгать через козла. Не изводишь его скакалкой. Не мажешь ему ногти йодом.

У нее была почти мужская кликуха: Капралиха. Баба-капрал! Представляете — на дворе одна тысяча девятьсот семидесятый год, Герек[48] приходит к власти, Капралиху из вертухайки (гадины) в тюрьме во Вронках повышают до директора детского дома «Веселый гномик» под Щецином (как едешь на Волин), соединенного, к ее счастью, с интернатом и исправительным заведением. Ходила одетая во что-то среднее между военной формой и костюмом серого самострока. Единственная книга, какую эта сухая и сдержанная особа в очках в роговой оправе прочитала, был самиздатовский вариант «Надзирать и наказывать»[49].

Ее сны, полные запаха лизола и пасты для натирки полов, старых школ, в которых можно приказать мальцам, а особенно — малицам встать коленками на горох, а те сопротивлялись бы страшно, грызли бы ногти, и тогда уже можно было бы их за все за это наказывать, бить, прощать. Есть в этих снах и учительница девятнадцатого века в каком-то очень строгом интернате для девочек, в которых уже просыпается подавляемая сексуальность. Ходит она по коридорам с портретами классиков на стенах, прямая, словно вытянутая струна, в корсете, может, это какой-то прусский лицей, прусское воспитание и прусский, прусский, прусский запах муштры и полов. Голова высоко, как в невидимом жабо; как кукла, но только с линейкой, с тяжелой, деревянной, ходит по классу, по такому умершему классу Кантора[50], и что она делает? Бьет девочек по голым розовым попочкам, которые вскоре краснеют. Или в воскресной школе бьет и велит заучивать целые куски Священного Писания, самые скучные, из Ветхого Завета, где ничего не происходит, только идет перечисление родов: этот родил того, а тот — кого-то другого. Не раз и не два здесь будет упомянуто, что коридор воняет лизолом и пастой для натирки полов, что вступает в противоречие с весной за плотно закрытыми окнами, от которых слоями отходит прусская краска, и рождается безумие. «История безумия»[51] — вторая книга, отложенная Капралихой для чтения. Школа из почерневшего кирпича, ничего веселого, такое уж это учреждение! И она так лупит по этой попке, которая не признаёт дисциплины, сначала деревянной линейкой, а когда та сломается, а сломается она наверняка, то плеткой, велит остаться после урока и — плеткой, раз плеткой, два плеткой, появляется тонкая красная полоска, из которой сочится молоденькая-молоденькая кровушка, и тогда Капралихе становится так хреново, что она припадает ртом к ягодицам и пьет, точно вампир какой, молодую кровушку, которой ей так не хватало, потому что она олдуха, а противоположности притягиваются, по крайней мере, с одной стороны: действительно, молодой не всегда тянется к старому. Зато у старого есть власть и почти всегда он хочет овладеть молодым, вот как-то так все и происходит. А Капралиха целует ядреную розовую попочку — прости, прости, прости меня! Я люблю тебя, прости меня, это для твоего же блага, дитя мое! Я старая и поэтому мне нужна молодая кровь. Моя задница напоминает гнилой апельсин, и ей нужен молодой коллаген. Если бы я только могла, съела бы тебя, ням-ням, и превратилась бы в тебя, в подростка!

Любовь такой особы к молоденькой девочке — это как любовь молотка к гвоздю, зажигалки к сигарете, лома к… блин, уж и не знаю к чему… а, вот — к божьей коровке. У меня не было шансов. Думаю, в Третьем рейхе именно такие суки становились активистками. Я прочитала «Полет над гнездом кукушки»[52]. И полюбила американскую литературу, потому что там пишут просто, а не так, как в польской литературе. Там пишут сразу: «Привет, меня зовут так-то и так-то, расскажу вам о том-то и о том-то, как мы съездили с приятелями туда-то и туда-то, только не говорите моему старику, что я написал, а то он меня пришьет». Простота выражения. И такие образы, как та ведьма из «Полета», начальница над санитарками, жизнь как она есть. Так меня колбасило, когда я читала, что боже ж ты мой! Ну да ладно, проехали. Такая же сволочь, как де Мертей из «Опасных связей»[53]. С той только разницей, что эта, из «Полета», скрывала свой сволочизм под маской милой дамочки, которая любит мир и людей, а в моем случае была жесть в чистом виде. Идеально заточенная под систему. Я от нее убегала, куда только могла, пряталась в прачечной, на чердаке, мечтая о свободе, но в физкультурном зале я была в ее руках.

Она, видать, решила так: или она меня всю с потрохами получает — или она меня уничтожает. Сначала она решила, что я сутулюсь. И ни фига я не сутулилась, ну да ладно, хрен с ней. Вставляла мне в штаны палку и велела ходить так целыми днями, даже спать так. Подходила к моей постели и сладострастно ощупывала мою спину, вроде как проверяла, на месте ли палка. Мешочек с горохом заставляла носить на голове. Страшно надо мной Лысая и Мясо смеялись, как я с этим мешком с горохом хожу, как принцесса под горошинами. В коридоре висела многозначительная картинка, старая гравюра: во все стороны изогнутое дерево, накрепко привязанное к вбитой в землю палке. И подпись: ортопедия.

Если бы я жила в приморском портовом городе, то ходила бы смотреть на корабли. А поскольку я была из Щецина, где порт далековато от моря, я бегала к дороге, к автозаправке, смотреть на большое скопление дальнобойных фур. В конце концов, всего два часа до Берлина. В то время мало было вещей, радующих глаз многоцветием. Водители, чаще всего упитанные и молодцеватые, не были поляками. А даже если и были, то всё равно ими не были. Я ездила туда на велосипеде «Вигры-3», взятым из детского дома, садилась, положив голову на колени, впивалась изо всех сил зубами в яблоко, взятое с завтрака и отполированное маслом с того же завтрака, чтобы светилось, и глядела, как зачарованная.

Сочинение

Как-то раз Капралиха вызвала меня в медпункт. Я шла по коридору, скользя в запахе пасты для натирки полов (никогда не забуду эту вашу пасту!). Окно в медпункте было открыто, а за ним кричали парни, гонявшие мяч. Голуби ворковали. У-ху-ху, у-ху-ху, доворкуются — кто-нибудь когда-нибудь отвинтит им башку! Она стояла задом к окну с облупившейся эмалью. Стояла точно весы. Долбанная богиня правосудия с повязкой на глазах. А в руках держала мое сочинение…

Видать, это она упросила училку польского дать нам такую тему, а потом показать ей, что я там напишу, а остальные сочинения выбросить. А что, целый час свободный, можно ногтями заняться. Задание было самое глупое из всех возможных: написать, что ты думаешь о свободе, о любви, о своей будущей взрослой жизни. Училке не хотелось вести урок, один из последних в году, она и прислушалась к мнению «руководства», дала задание и сидела целый час пилочкой обрабатывала ногти. А я там чуток чересчур открылась, что-то во мне лопнуло, ну я и расписалась. Нашей ведьме я, конечно, ни за что бы такого не написала, а та, что польский вела, милая была, хорошая. Другие отделались отписками, циничными шуточками, а поля разрисовывали членами с клевыми прическами под панков. А на меня нашло что-то, и я излила в сочинение самую искреннюю тоску по маме, по любви, по пониманию, по кукле и т. д. Описала свои походы к фурам, мечты о свободе. Ну и написала, что… Короче, что проб… В смысле, что сексуальность пробуждается. Во мне. Может, все это из-за лета за окном? Или думала, что если я все так подробно опишу, до боли искренне, то они это, наконец, поймут, растрогаются и обнимут меня? Для отвода глаз я там и сям понатыкала в текст циничные замечания и неприличные выражения. Из чего, должно быть, получился молотовский коктейль для педофила, который подействовал на Капралиху, как тряпка на быка.

Она смотрела на меня из-под запотевших очков и расспрашивала. Сладострастно приближаясь ко мне. С трепещущими ноздрями цитировала она отрывки из моего сочинения. Я крикнула:

— Вы не имеете права!

— Дитя мое, я для тебя вместо матери! Не забывай, что я не просто руководительница и преподаватель физкультуры, но и школьная медсестра. Пришло наконец время осмотреть тебя, я и так долго тянула с этим… В твоем теле происходят изменения, типичные для твоего возраста, я должна проверить, правильно ли идет развитие… Ложись на кушетку… Разденься, медика не следует стыдиться.

Она хотела поиграть со мной в пациентку и врача!

— Ну иди… Иди к мамочке… Ты ведь пишешь, что тоскуешь по мамочке, что тебе не хватает любви, иди, иди, прижмись ко мне… Я твоя мамочка, ну, вытрем слезки, не бойся, пани директор не кусается…

И тряпичную куклу протягивает!

Теперь я знаю, к чему приводит людей жизнь в панцире и без удовлетворения в течение долгих лет самых элементарных эмоциональных потребностей. Им не столько секса не хватает, сколько хотелось бы прижаться к первому попавшемуся невинно выглядящему ребенку и сунуть ему куклу. Да к кому угодно прижаться и нюни распустить. А Капралиха жила в концлагере чувств. Месяц примерно перед этими событиями в столовке установили видео, которое стало мощным инструментом власти: в наказание — не давали, чтобы поощрить — давали. Так вот, Лысая, Мясо и Псих должны были показать мне один фильм. Ночью. Тайком. Он оказался тем самым камешком, который вызвал обвал целой лавины кассет. В этих фильмах разные старые капралихи и всякие там женщины-слоны в больших очках в роговой оправе, женщины, выброшенные массовой и любой другой культурой, женщины вспотевшие, плохо одетые, которых не взяли бы даже на кассе работать, у всех у них ЭТО[54] ЕСТЬ. То же, что у семнадцати-восемнадцатилетних с маленькими попочками и носиками, с птичками-яичками… И мне кажется, что это единственное доказательство бытия Божия — что и у старых бабок, и у старых гомиков, и у старых лесб ЭТО ЕСТЬ. Причем, у них это развито даже лучше, чем у молодых. В качестве компенсации, что ли. Так что даже если оно у них старое, а сами они стали бесформенными, пусть их грудь словно перекатывающиеся кучи жира, одна из многих складок живота, но ОНО у них есть и работает. Так что даже на старую перечницу можно подманить молодого перца!

Капралиха стала возиться со мной, и как-то так произошо, что я задела ее жакет. Отлетели пуговицы блузки… Это был кошмар! У этой женщины вообще не было груди! Ее грудь (обе!) была ампутирована! Все ее тело было покрыто шрамами. Я начала спазматически рыдать, я не знала, как надо реагировать — жалеть, бояться, испытывать отвращение, — поэтому все эти чувства я пережила одновременно. Страшные шрамы на месте отрезанной груди! Жесть, особенно для впечатлительного ребенка!

Рецензия на мое сочинение

«Панна Малгожата, что вы там понаписали, одни какие-то самоубийцы, женщины-писательницы, помешанные, трансвеститы, педерасты, сплошь маргинальная литература, какие-то демоны, какие-то тюрьмы, какие-то евреи, трансгрессии, истории безумия. Девочка, может, мне с тобой сходить к врачу? Что это еще за Оскар Уайльд со своей любовью к какому-то там Дугласу? Что это за английская или американская феминистка? И, наконец, это ваше: Бог — всего лишь эманация наших страхов! Что это такое? Мы здесь такого не позволим! Оценка: неуд. Это как-никак школа, а не офицерская столовая! Что за литературу ты читаешь, что за книги такие, ведь было четко сказано: на основе пройденного материала, то есть „Канун весны“[55], „Дзяды“[56]. А свобода в „Дзядах“ — это борьба за свободу Народа, а у тебя в голове индивидуальная свобода, которая тебя пока что не касается, потому что у тебя ее нет, и в особенности свобода… не буду говорить чего. Может, мне следовало бы родителей выз…» (Последнее она вычеркнула красным фломастером, потому что, работая на нескольких ставках в нескольких местах, она совсем забыла, что как раз здесь она не может доставить себе удовольствия вызвать родителей в школу и отчитать их.)

Фуко

Я была в трудном возрасте, не понимала потребностей Капралихи и была шокирована увиденным. Я кричала: «Вы не имеете права!» А она смотрела на меня — тогда мне казалось, что жестоко, сегодня мне кажется — как побитая собака. Будто хотела сказать: да знаю я, знаю, что не имею права. Не имею права, потому что я противная старая Капралиха, ни малейшего не имею права дотрагиваться ни до кого молодого и невинного! И всё же — дотрагиваюсь. Потому что у меня есть власть. Потому что мое тело — учительское, зрелое, одетое и гордо расправленное, а под одеждой — тело кого-то, кто давно уже умер, что, в общем-то, правда. А твое тело практически еще не существует, поэтому оно вроде как прозрачное, твоя кожа прозрачная, через твои ладони просвечивает моя ладонь. А поскольку Мишель Фуко, вдохновленный мощью разрушающих себя сил, замкнутых в пенитенциарных учреждениях, написал свою книгу «Надзирать и наказывать», и там много есть о «податливых телах», о власти и о «приемах эффективной дрессировки», то я тянусь к тебе, потому что не могу не прижаться, не могу дольше не прижиматься к кому-нибудь молодому, просто не могу. И разрыдалась. В коридоре зазвонили к обеду.

— Ты хоть знаешь, — всхлипывала она, — ты знаешь… Я работала в тюрьме, во Вронках. Ты хоть знаешь, что происходит за этими почерневшими кирпичными стенами… ты знаешь, отчего эти кирпичи так быстро чернеют?! Какие там напряжения нарастают, постоянно нарастают! Во всех закрытых учреждениях, во всех исправительных колониях… Что происходит хотя бы у нас за стеной, в мужском отделении; как их там скручивает от похоти? Все время (и в эту минуту тоже!) десятки, а может, миллионы молодых парней не находят себе места от дикого вожделения, из-за которого там образуется безумный вакуум, из-за которого могут взорваться стены, потому что вакуум становится все интенсивнее, а отсутствие женщины все фатальнее. И что эти люди страдают все время, а вместе с ними и я, мученица. Эта армия, если бы ее выпустить, весь мир в одночасье раскатала бы по бревнышку. А они вынуждены там живьем терпеть, без наркоза, если только не принять за наркоз кошмарную вонь обедов на тележках.

— Что касается обеда, то…

Капралиха снова сделалась строгой и зашипела:

— Ты… ты — империалистическая сука! Конец твоим походам по дальнобойщикам! Куда спрятала доллары?! — И давай мне карманы выворачивать. — Признавайся, подстилка, где прячешь доллары, которыми они тебе платят? Не то сейчас кликну Лысую, уж она-то мне скажет как на духу, вызову Психа, не думаю, что хоть что-то может быть ей не известно… — На манер тюремных лесб она называла девочек мужскими погонялами.

Честно говоря, на этот раз именно я оказалась наивной, потому что мне в голову не приходило, что я могла с тех мужиков что-то поиметь или хотя бы просто заговорить с ними.

— Покажи руку! — Взяла линейку. — Ну, покажи, снова ты свои когти грызла? До мяса обглоданы! Тебе пальцы йодом намазать? — И лупила меня по рукам линейкой. А я не знаю, как можно в нервной обстановке детского дома не грызть ногти.

А когда вскоре появилась кровь, ее развернуло на сто восемьдесят градусов, она прижалась ко мне изо всех сил (этими своими голыми шрамами!) и начала душить, бормоча:

— Прости! Это ничего, это все июнь, это все цветущая сирень… Дай, мамочка поцелует тебя…

И тогда я сама вдруг прижалась к ней и расплакалась, а она начала целовать меня, бормоча всякие гадости:

— Птицы уже прилетели из теплых стран. Моя маленькая принцесса! Подойди, я осмотрю тебя, обследую! Ты будешь моей куколкой, я буду тебя переодевать, причесывать. Я буду мерить тебе температуру, о, как ты горишь, это все июнь… Дай пальчики, я выпью твою кровушку, дай, перевяжу… Сделаю тебе массаж… У тебя проблемы с позвоночником, я сделаю тебе прекрасный массаж, я останусь сегодня, приходи в кабинет…

— Я приду, приду… Но только вечером, потому что сегодня днем я дежурю…

— Придешь? Ко мне? Давай будем на «ты»! Скажи мне: ты! Ох, я вся горю! «Вы» уехала далеко-далеко и больше не вернется. Осталась просто Вильгельмина. (Пишу так, потому что не помню, как ее на самом деле звали.) Дверь я не стану закрывать, голову вымою, кофе или чай будешь пить, с сахаром? Ах, что я спрашиваю, само собой, с сахаром, со сливками, дитя мое… Малышка, малышка! Ах, какая там у тебя пипочка, цып, цып, цып! Но не сейчас, сейчас — на дежурство, убирать со столов, мыть посуду, все наше — ночью, иди, нет, погоди, иди, останься… Придешь, малышка?

— Да, я постучу три раза: тук-тук-тук. А сейчас мне уже надо бежать. Сегодня моя очередь мыть посуду…

— Только договорились: никому ни слова, пусть это будет наша сладкая тайна… Бай-бай, королева, — сказала она, не догадываясь, что через пятнадцать лет у меня будет кличка Марго и все связанные с этим проблемы. Она послала мне воздушный поцелуй, изо всех сил дунув на ладонь.

Бай-бай, Капралиха

План был не самый простой: ночью перебраться к парням, утонуть в них без остатка, а под утро быть в полной готовности и бежать к стоянке дальнобойных фур. Что ж… Я удовлетворила все их желания. Мне не хотелось, чтобы они страдали, эти маленькие злодеи. Меня всю жизнь только на злодеев и тянуло. Вот он возвращается с дела, он — мафиозо, затравленный, а я единственная на всем свете прячу его у себя, перевязываю раны, словно подстреленному волчонку или какому-нибудь повстанцу. А он преданно смотрит мне в глаза, и я уже знаю: для всего мира он плохой, но меня он будет защищать до последней — ха-ха — капли крови.

Под утро я постучалась в ее кабинет. Тишина. Дверь была открытой. Она спала в одежде, на столе — кофе и чай, а над ней, на стене — картинка: человек, с одной стороны — лишенный тела, то есть, его скелет, а с другой — весь, то есть с ног до головы, состоящий из мышц. Я на том плакате с левой стороны (скелет) написала «ты», а с правой (более или менее приличной) — «я». Поймет ли она тонкий намек на то, что сама велела мне говорить «ты», я тогда не задумывалась. Убежала.

Наощупь выскользнула из здания и слазила в свой тайничок. Я ничего не держала в комнате, где нас было несколько: Балерина, Филя, Мясо, Лысый, Псих и прочие выродки; там моментально бы пропало. Если уж они сумели до крови поцапаться за какой-то вшивый гель для волос, что, дескать, одна у другой стибрила! Точно уголовники какие, мужики. Тайничок был у меня в большом ящике для песка за сараем. Я взяла из него только давно приготовленный толстый картон и фломастер, какую-то мелочь, увела стоявший в котельной велосипед и — полный вперед!

В пять утра — уже на дороге — попала под дождь. Вся мокрая стояла с велосипедом под навесом автобусной остановки, кажется, в Волине. А потом вдруг сделалось жарко. Вокруг автозаправки пыль поднималась на высоту человеческого роста, запах асфальта и бензина смешивался с дурманящим ароматом последней, уже увядающей сирени. Начинались первые летние жаркие дни, середина июня. Я положила картон и стала думать, что бы такое на нем написать. В конце концов написала «Америка» и встала у обочины. Каждый мне говорил «я в паре». Теперь я и сама так говорю, если кого-то не хочу брать. Это значит «еду с напарником, и сидячих мест у нас больше нет».

— Эй, ты! В Америку? Это со мной! Хе-хе… — Высунул голову из кабины, облепленной голыми бабами в завлекательных позах, сердцами, пробитыми стрелами, амурчиками…

Сумасшедший какой-то! Плечистый толстяк в одной только белой маечке-алкоголичке на тоненьких бретельках, с серебряной цепью на шее, с усиками, упитанный такой Фредди Меркьюри. Улет! Американец отвезет меня в Америку! И отъехала в синюю даль, без визы, бай-бай, мой Капрал. Этот сумасшедший нон-стоп смеялся диким смехом, просто вдруг нажимал на педаль газа, отпускал руль и начинал ржать что есть мочи, как ребенок на карусели. У-ха-ха-ха! А вместо святого Христофора у него на большом зеркале болтался Джим Моррисон на кресте.

— Эй, а что ты везешь?

— У-ха-ха-ха-ха! Кур, я не могу… Кур, живых кур, насрали мне там, как не знаю что…

На ближайшей остановке, где толстяк первым делом поссал на колесо, я попросила его показать. Не врал, обычные генно-модифицированные куры из Кентукки. Толстяк сказал, что каждый день выпивает двадцать яиц, один только белок, желток не потребляет, и потому он такой накачанный.

Боже мой! Держите меня! Он накачанный…

— А дашь мне заграничную жвачку?

— Йеа, бэйби!

Марго, заправляйся и иди в ночь

Стоп, перерыв в воспоминаниях. Сейчас мы снова в сегодняшнем дне. А вернее, в ночи. Марго, иди в ночь, иди в ночь, заправься и иди в ночь, ночь — самая большая потаскуха… Запарковалась, спустилась на землю, закурила, пустила дым. Всё. Так начинается безумие. Сейчас я на зачуханной стоянке с маленьким мотелем, но уже хочу быть на пароме. Однако с тех пор, как я завела эту несчастную табличку с надписью «Марго», каждую ночь ощущаю, что называется, «зов». Достаточно глотка пива, и сразу — зов. И это меня пугает: это как потеря контроля над питьем, управляет мной против моей воли! Что-то говорит во мне: «Марго»; что-то во мне поет: «Марго»; что-то во мне шепчет: «Марго, иди в ночь, иди в ночь, иди в ночь, заправься, запаркуйся и иди в ночь… Ты — плеяда[57], мы — смертные, а ты — плеяда…»

— Куда, блин, я пойду, — говорю я сухо в ночь, и пар идет у меня изо рта, — если я реф, а не какая-то простая дальнобойная фура, и не могу простаивать. Я поставила новую шайбу, и счетчик тикает.

Но то, что работает даже в отношении Черной Греты, на этот голос, на этот зов не оказывает никакого впечатления. У него ноль понимания реалий жизни дальнобойщика. Удивительное возбуждение ударяет мне в голову и заставляет одеться под путану, надеть большой рыжий парик, торчащий во все стороны, чтобы меня не узнали, фиолетовые чулочки, черные блестящие сапоги выше колен, втереть в себя лосиный жир (покупаю его в Финляндии), который действует как афродизиак, и идти в заполненную выхлопами ночь.

С подножки схожу на твердую землю. Закуриваю длинную сигарету и иду в потоках кислотного дождя-мутанта. В потоках нон-стоп падающих на меня с неба элементарных частиц. Этих маленьких потаскушек. А они такие миниатюрненькие, такие шустренькие, что проходят через мою голову между атомами и электронами, делая в ней маленькие черненькие дырочки; они выедают меня, отгрызая по кусочку, просачиваются через меня на землю, проникают через земной шар между комочками гравия и чернозема и попадают в задницу кенгуру и австралийским аборигенам, которые ходят под нами по своей Австралии вверх ногами.

Иду. Разодетая как последняя. Сиськи взбиты под самый подбородок. Меня цепляют подмигивающие красные вывески. Мне вслед свистят неоны. Пятнадцать тысяч штрафа. Счет вышлю шефине, то есть Мариоле, которая в настоящее время по причине циклона полетела со своей балованной толстой дочуркой Каролинкой в Венесуэлу, на водопад Анхель. Фотографироваться и снимать фильмики на мобильник, записывать шум воды. Есть ли там какой-нибудь действующий супервулкан, например, Кристина, или что-нибудь подобное для этих двух? Какой-нибудь водопад элементарных частиц Крыница, или черная дыра, которая поглотила бы их прежде, чем они обо всем узнают? Лучше чтобы ее самолет упал на обратном пути, и то меньше бы обалдела, чем когда узнает, до чего я этими экскурсиями довела транспорт. А в принципе какая разница, у нее все равно сейчас плохой период. Мужа ее посадили, «сидит на кляче», во Вроцлаве на улице Клячковской, а она к нему из Варшавы беспрерывно ездит на Интер-Сити[58] и все что-то по его делу утрясает. Того и гляди окажется «Mariola Spedition», Варшава, ул. Радарная, в черном списке должников и исчезнет в черной дыре.

Иду. Крепче сжимаю в кармане газовый баллончик и выхожу в город, состоящий из автомобилей. Улицы из припаркованных дальнобойных фур и дома из них же, а на рыночной площади бензозаправочная станция. Двадцать три часа среднеевропейского времени. Минутку стою, курю под козырьком бара, будочки такой. Сигаретный дымок окрашивается фиолетом неонов. Вижу в темноте трех турок, говорящих по-немецки. Один старый и двое молодых. Готовят турецкое блюдо из собаки на походной плите. Затягиваюсь сигаретой и не спеша прохожу рядом. Они свистят мне вслед, смеются. Прикидываюсь кем угодно — русской, румынкой, — лишь бы сочли меня совсем доступной. А у самой сердце колотится словно молот.

Иду. За ними припаркована большая фура, около которой стоит грек. Красавчик! Становится тихо и темно. Только его глаза светятся во тьме! Смотрю: заходит за фуру. Иду и я. В голове все кипит, сердце бьется все сильнее. А он стянул портки и подмывается! Минеральной водой из бутылки! Я облокачиваюсь на его фуру, а он целует и входит в меня. Ему примерно двадцать три и внешность модельная. Пошел снег. Он целует меня страстно, в губы, вкус его жвачки расплывается облачком по всему моему телу! Пахнет бензином и кожей, обивкой, ну и молодым парнем. Я встаю на колени и беру в рот. Ласкаю его яйца. Его греческие двадцатитрехлетние яйца. А сама вижу краем глаза, что соседи-турки смотрят на нас из-за угла, из-за фуры, и балду гоняют. Словно три тени. Хотят присоединиться.

От стояния на коленях у меня даже ранка появилась на ноге. И уже на высоте моей головы целых три (!), три здоровых члена. Я обнажаю грудь, они одобрительно свистят, какие, мол, приличные буфера, ты смотри, рыжая с большими буферами, щас на них спустим! Ну-ка, подставь их! К сожалению, присоединяется какой-то незваный непрошенный толстый и бородатый голландец, весь волосатый… Достает свой откормленный на мясе бешеных коров член. С колечком. И ссыт мне на грудь. Горячо. Блаженство! Один, кажется, русский, взял отвертку и ручкой мне в задницу тычет. А араб домкрат под язык подкладывает. Холодный металл чуть не примерзает к моему языку. Я лижу домкрат, лижу колеса, большие колеса дальнобойной фуры, ботинки, брючины, как будто хочу вылизать весь мир. Как будто мир — большой божий леденец, а я — всемирная губа-не-дура.

Старый турок о чем-то пошептался с молодым по-немецки, чтобы, дескать, в кабину и на полку. Gehen, gehen[59]. Голландец что-то пробухтел. От возбуждения, от нервов не могу забраться по ступенькам на высоких своих каблуках. Хоть я и спортивная, и даже, было дело, работала, можно сказать, в цирке… Трусики остались внизу, длинная петля на чулке, все лицо вымазано помадой, как у клоуна. И вдруг паника, потому что издалека уже видно, как замигал свет двух фонарей! Гиббоны! Если двое, то понятно кто[60], а если с пульсирующими фонарями, то уж можно быть уверенным на все сто. Предостерегающий свист пронзает ночь, это какой-то скелет свистит изо всех сил. Тревога! Гиббоны! Спасайся! Прячься и закрывай двери!

Две световые точки пересекают улицу, все мужики пытаются быстренько застегнуть джинсы, да куда там: разве такие приборы сразу свернешь и спрячешь! Ай, в молнию попал! А я сверху смотрю на это, точно испуганный попугай, который промок и залез на дерево, и с этого безопасного места смотрит за развитием событий. Свет двух фонариков становится ярче, и до нас уже долетает неприличный смех с украинским акцентом. А я только шире ноги расставляю и жалею, что нет у меня фонарика, чтобы светом им дорогу и цель указать! Жалею, что нет у меня полицейской мигалки, чтобы голубым и фиолетовым голосила с крыши: вот она я, тута! Здесь горит, здесь гасить! Сюда со шлангами своими! Здесь сирены воют!

И никакие это были не гиббоны. Два украинца с зонтами и фонариками. Турки не хотят их впускать ко мне наверх, вот так проявляются извечные украинско-турецкие пограничные противоречия. Я высовываю свою всклокоченную голову с верхотуры и шепчу: «Nu ladna, zachadi…» А туркам: «Gehen, gehen…» Но турки против: нет, так не пойдет, им эти украинцы обивку обгадят, карты, руль, навигатор, рацию, пусть у себя свою сперму спускают, а не здесь, не в нашей машине. Еще православие им в кабину занесут, а тут территория Аллаха. Я говорю: ну, нет, так нет, тогда я беру зонтик, сворачиваю лавочку и иду домой.

Сверху вид такой: десять или пятнадцать мужиков со спущенными портками дышат и курят. И на все это сверху опускается циклон со Скандинавии, летят элементарные частицы, несется надо всем над этим больная комета, два фонарика мигают ритмично, словно полицейские мигалки. А я руки наверх задрала, влезла на крышу и танцую под дождем, голая, грязная, расслабленная! Ща ка-а-ак упаду!

— Эй, ты, слезай! Слезай немедленно, тварь!

— Не-a, ты должен звать меня: «Эй ты, сука империалистическая!» Ну, мальчики, кто из вас смелый и залезет сюда, ко мне?! Я жду! Я танцую под дождем!

— Слезай, блядь, не то я сейчас доберусь до тебя!

— Влезай! Заходи! Я гимназистка шестого класса… а я девчонка, я хулиганка! Я ваша мамочка, — говорю я им, как Капралиха, — я мама!

Мировая война

Подрались. Снова русские с немцами, но с перспективой на мировую войну, потому что уже к локальному конфликту подключается Украина, добро пожаловать! Украина временно выигрывает, потому что исключительно удачно к ней подгребла Белоруссия. Трое бросаются наверх, один другого хватает за ноги, за ботинки, сбрасывает с подножки, что аж падают в лужу и уже друг на друга наваливаются, один другому врезает домкратом меж рог. А в соответствии с мудростью, что там, где двое дерутся, третий пользуется, третий, то есть украинец, влезает ко мне на крышу, где я танцую в большом рыжем парике. В одной руке — бутылка русского шампанского, во второй — ничего, то есть воздух. За который я хватаюсь и держусь, как за ту херню, что свисает с потолка в автобусе! Хоть это и не слишком надежная опора. Украинец входит ко мне, как в водевиле, в тельняшке в бело-синюю полоску. На этой крыше под спойлером есть такая пристройка для дополнительного багажа. Только благодаря ей мы не соскальзываем. Снизу до нас долетает дикий крик и ругань.

— Эй, эй, братишки, эй, говорит контрольная башня, на горизонте ментов ноль целых, ноль десятых. Можно залезать. Ну что, команда? Что там внизу?! Заснули? А ну, сражаться! В сексе евросоюзников не бывает, в сексе пока еще границы!

Из контрольного кукушкиного гнезда, как с морского маяка, видно, что к конфликту только что подключилась вся из себя вялая Эстония, но уже лежит, потому что Россия врезала ей домкратом по башке. Великое все-таки это изобретение, домкрат. Немцы и голландец, в общем, уже опускаются на колесо, так что на западном фронте без перемен. Этим пользуется Россия, численно превосходящая силы противника, потому что их человек пять, а Украина и Молдавия остаются на поле боя и просят о перемирии. Просить-то Украина просит, а сама уже наверху и стреляет, такая вот она, Украина! Го-о-о-ол! Го-о-о-ол! Какая подача, прямо в пиз… а впрочем, нет, все же нет, все же мир, будет заключен мир… А ведь было так близко, совсем близко.

— Здесь неспокойно, в любую минуту жди налета, идем в лесок! На полевые учения!

Я соскальзываю вниз, вау! В лесок так в лесок, мне всегда природа нравилась, даже был у меня когда-то аквариум в детском доме, пока кто-то не налил туда жидкости для мытья посуды «Людвик» и не сварил кипятильником тех рыбок, которых на тот момент не успели сожрать другие.

Но здесь — упс! Маленькая неприятность, потому что лес закрыт[61]. Уже седьмой час вечера, капут. Бал здесь правят элементарные частицы. Тук-тук! Стучусь в сетку, которой огорожен лес. Но Толстый Болек знает, где в сетке дырка. Вот она! Алло! Тихо ты, сука! Алло! Эй! Парни, как же я вас люблю!

Он затыкает мне морду грязной лапой, снова чувствую запах бензина и лысого, которого он этой самой лапой гонял. Слегка поранились о проволоку, но прошли, а там — помойка! Дальше — чисто, видать, только через сетку, свиньи, бросают. Целая куча пластиковых бутылок, пивных банок, ложусь на старый матрац, из которого торчат пружины, ложусь как принцесса на помойке. Расставляю ноги и чувствую, как украинцы, наконец, без проблем входят, а над самым моим лицом стоит араб. Капает со всех сторон.

— Хабиби, — шепчу я ему, — о, какой у тебя зеб! Я — шармута, а это — моя кусемек.

Немцы наступают!

И тогда происходит вот что: я встаю на колени, а на высоте моей головы болтаются пять членов. Одни пекаэсы и сундуки, зато сзади надсаживает бочка. Делаю немножко одному, немножко второму, а третий вылезает на свет ночной из черной кожи, как гриб из лесной подстилки. И не знаю, цистерна это или нет, короче, незнакомый. И что-то как-то не заладилось у меня с ним, как будто он из порношопа, выглядит как из латекса. Погоди, думаю, сейчас мы тебя выведем на чистую воду… и — хвать его зубами! А он — ноль реакции. Смотрю вверх: все у него под черной кожей, а лицо — в черном мотоциклетном шлеме. Ах ты… Так это ж, небось, Черная Грета свой искусственный член на меня наставила, чтобы потом рассказывать, как королева Марго ей отсосала! Я справедливо допускала, что ей известна моя тайна. И тогда я хватаюсь за этот член, который в темноте самым приличным кажется. Подозрительно породистый и светлый, дергаю, а тут уж и украинцы кричат от удивления: «Шо? шо це таке?», и русские голосят: «Ой, ой», и немцы спрашивают: «Was ist los mit diesem Schwanz?»[62] A я, как источник и главная составная часть образовавшегося здесь вавилонского столпотворения, стою с оторванным членом в зубах, как собака с костью, на четвереньках, пытаясь вставить его себе меж ног.

— У нас в Польше и не такое увидишь… — объясняю я невинно, будто на экскурсии. — Так бывает каждый раз, когда Шварце Гретхен встревает!

А теперь эта шалава мстит мне и шепчет сквозь зубы: «Видела я, что ты в сортире про меня написала», — и одним движением руки срывает с меня рыжий парик! Бросает его в грязь, вырывает у меня изо рта искусственный член с искусственными яйцами, прячет его назад, в штаны, застегивает харлеевские молнии, сплевывает жвачку в лужу, неэкологически засоряя лоно лесной природы, и смывается. Лес онемел, приборы из бора мягко опали. Несколько русских, к сожалению, узнают меня, но это всего лишь сундуки, а сообщения сундуков всерьез не принимаются. И тогда я кричу русским:

— Это всё немцы натворили! Это всё из-за грёбаных фрицев! Это немка была, лесба ихняя! Бей ее! Бей ее! Русские, поляки, отомстите за славянку! Польшу у вас на глазах немец поимел! Бей гадов немцев! Немцы напали! Это они все эти латексы, эти «Beaty Use»[63] придумали! Это всё их темные делишки! Deutsche Arschloch![64]

Несколько русских пустились за ней в погоню, кое-кто остался. И тогда на первый план вышли Молдавия и Румыния. Но я убегаю.

Лебединое озеро

Оказывается, что не я одна. Здесь, в этом лесочке, вообще творятся чудеса. Слушайте внимательно, потому что другого такого случая вам больше не представится. В нескольких метрах от нас, в кустах, стоит трансвестит, но какой! Обычный мужчина, парень, спортсмен, баскетболист, короткая стрижка, накачанный, высокий, мужественный, как экстракт из яиц быка, вот только на это свое мужское волосатое и вообще тело надел что-то такое, что бывает в балете «Лебединое озеро», короткую такую, жесткую белую юбочку, пачку, и корсетик. Правда, ведет себя как стопроцентный мужик. Рядом с ним старикан с сумкой и усами, а еще молодая девушка, одетая, как из приличного дома, в темно-синюю юбочку, белую блузочку, в косичках, гольфиках, типа — иду, мамочка, на урок религии… Что здесь произошло? Баскетболист из «Лебединого озера» в юбочке-пачке и корсетике наяривает сзади старикашку. Но это еще ничего, потому что вершина извращения то, что потом девушка, выглядящая первой ученицей, и этот старый пидор светят баскетболисту в задницу пульсирующим фонариком со сменными цветами, он ее к ним выпячивает, а юбочка у него стоит вертикально. И ничего не происходит, только светят ему в самое очко и по-деловому обсуждают увиденное, просто консилиум какой-то. Я подглядываю, подхожу из-за кустов, и тогда этот баскетболист очень по-мужски, агрессивно, низким голосом говорит мне: «Вали отсюда!» Представляете?

Лиса, явление первое

Смена декорации. Обычная лесная поляна. Я раздвигаю кусты, и моему утомленному взору открывается такая сцена: четыре человека обоего полу. На поляне той есть пригорок, поросший мхом и вереском. Ну и эти трое мельницу крутят, а четвертому отставку дали, и этот четвертый, этот исключенный, спокойно себе по пригорку лазит вокруг них и грибы в сетку собирает, посвечивая фонариком…

И тогда только я замечаю: надо мной лиса. То вижу, то не вижу, то вижу, то не вижу, потому что все это в пульсирующем свете фонарика. Ой, что-то плохо вдруг мне стало… Потому что лиса расстегивает ширинку в костюме. А тот, что в лисью шкуру спрятался, бросается на меня! Не снимая даже рыжей рожи с головы своей. Целует меня страстно этим своим продолговатым рылом с картонными зубками. Лакированными.

— Эй, ты, лиса! Не кусайся!

А она кусает да кусает меня в шею, подминает меня своим телом, сметает своей трубой с этого света; начинается извержение супервулкана, оргазм, и, съеденная лисой, я теряю сознание.

Змея

Чтобы понять, почему при виде лисы я испытала ощущение дежавю, надо вернуться к тому дню, когда я с велосипедом «Вигры-3» под Щецином стояла утром со старательно выведенной на картонке надписью «Америка», и меня подобрал псих, которого просто трясло от смеха, как будто кто ему пустил не «Лето с радио», а какую-то особенную юмористическую программу специально для психов. В перерывах между этими его взрывами хохота я узнала, что едет он со своим курятником до Свиноустья, а оттуда на пароме — прямо в Истад. Мне же этот самый Истад показался Америкой, потому что начинался он на «Y» — «Ystad», как «York»: пальмы, открытые авто, ковбои в темных очках. Потом мне не раз случалось возить туда говядину: желто-голубые бараки, рахитичные северные кустики и дождь, паралитики на своих колясках ездят с пледами на ногах.

Ну и произошла знаменитая сцена в истории моего личного кино: меня высаживают в этом зачуханном Свиноустье, и псих дарит мне целую пачку империалистической жевательной резинки «Дональд», надевает черные очки, красную бейсболку, становится точь-в-точь «мадэ ин заграница», и со смехом кричит мне:

— Welcome in USA, до встречи в Небраске! У-ха-ха-ха!!! — После чего закуривает «Мальборо» и становится, счастливчик, в колейку на паром.

А я остаюсь в Свиноустье. Среди песен летних детских лагерей. Практически без гроша. Само собой, голодная, уставшая и вся потная. Ну и не спавшая всю ночь, да и после хождений по мальчишечьей палате. Никогда раньше я не видела моря, но вместо того, чтобы побежать к нему, я встала к трабантам и малюхам[65], ожидавшим в километровой очереди на пограничном переходе Свиноустье-Альбек. Я лазила среди машин. Вдоль границы тянулся базар, продавали еду. Конечно, не только, еще и ножи-выкидухи, отвертки и калькуляторы на солнечных батарейках, но мне так хотелось есть! Никак не получалось обмануть голод с помощью жвачки «Дональд». Сколько же там было вафельных рожков со взбитыми сливками, сколько мороженого, сколько жареных колбасок!

Поехала я автостопом в Мендзыздрое с надеждой устроиться где-нибудь мыть посуду при ларьке с вафельными рожками. Но уже тогда меня потянуло на море. А там начало сезона, детишки орут, бабы сидят в пляжных корзинах, мажут свои жировые отложения подделками подделок, а среди всего этого, среди звуков «Лета с радио», танцуют три зверька: Лисенок, Мышонок и Тигренок. Верховодит ими четвертый, с полароидом на шее, по кличке, как потом оказалось, Утенок. Семь лет условно. Который без передыху болтает, рот у него не закрывается ни на секунду. В оранжевых плавках с надписью на заднице «Спасатель». Утенок — подонок, классика приморской уголовщины. Поднес ко рту белый мегафон и гонит пургу:

— Дорогие мамы, ну же, решаемся! Японские игрушки, единственные в Польше! Тигренок, импорт, мэйд ин Джапа́н, всего за двадцатку можно нащелкать сколько хочешь, прижаться можно и за так, а вот фотки, к сожалению, за плату, мама, мама, мама, не видно тебя, мама, не шевели головой, папу попросим полевее, и всё, порядок, не больно было? Очень хорошо, уникально, ой, мама, мама, мама, немножечко еще, улыбочка, чик!

Снимок выходит из полароида, и сразу все заулыбались: ой, а вон я!

Села я на дюне, на свитер, за неимением одеяла. А эти три сукиных сына всё прыгают с ноги на ногу в дутых свои костюмах. Точно три космонавта после посадки на лунную поверхность этого пляжа. Точно три мушкетера. Позволяют детишкам подержаться за пружинно задранные хвосты. Кланяются до земли, потому что со сгибанием у них проблемы в этих будто наполненных изнутри воздухом костюмах. Как меня в тот момент могло интересовать холодное и невзрачное море, когда здесь Утенок с золотым символом доллара на волосатой груди и с прической, уложенной гелем, строит глазки умиляющимся мамашам, когда здесь Тигренок, и что хуже всего — Лисенок. Стало быть, правильно сказал мне псих-дальнобойщик: получается, что подбросил-таки меня в американский штат Небраска!

Я подошла сделать себе фотку, а Уточка сразу вылил на меня поток красноречия, какая, мол, барышня, поставил меня, попросил улыбнуться, Мышонок обнимает похотливой лапкой, Лисенок сладострастно схватил за попку, Утенок тоже меня обнимает и по карманам шарит, делает снимок, за деньжатами лапу свою волосатую тянет. Тогда я, идиотка, отдала ему, миллионеру, те последние, которые тогда еще оставались у меня на единственный рожок. А он еще скривился: дескать, что так мало? Я, пристыженная, тогда убежала, но решила, что надо выследить, где они живут в этих Мендзыздроях, и забрать у них деньги. Потому что он тоже украл у меня из кармана заграничную пудреницу, за которую мы бились с Лысой. Очень уж меня заводило узнать, кто там сидит в этих зверушках. Кто меня так сладострастно прихватил? Какой такой милый паренек? А может, женщина сидела внутри? Капралиха какая-нибудь, наверное? Нет! Все-таки я представляла себе Мышонка как милого мальчика.

Они держались у главного входа на пляж, там, где самое большое скопление родителей с детьми. А я уже заметила, как Утенок элегантно одну мамашу освободил от кошелька. В том смысле, что зверушки танцевали, а Утенок собирал всю семью по возможности подальше от их одеяла. Если кто-то оставался сторожить, он подгонял: а бабуля что у нас? Не хочет быть на снимке? Много еще жизни у бабули осталось? А так будет приятное воспоминание! Ну-ка, улыбочку и к нам! А когда все замирали на фоне зверушек, он продолжал вешать лапшу, и опять что-то его не устраивало, и опять надо было поправить надувной спасательный круг с надписью «Мендзыздрое 1987»… И опять зверушки их обнимали, ласкали, а если кто-нибудь захотел бы вернуться на свое одеяло, то ласково, но решительно придерживали. Куда это вы? Снимок еще не сделан, фотография с Балтики, так что пока, пожалуйста, бляйбен[66] и улыбочку.

В это время другой, совершенно неизвестный им тип, крал с покинутого всеми одеяла всякую дребедень. Вот так… Я уже знала, что должна идти за ними хоть на край света! Я повелась с первого взгляда, и это была чувственная любовь. Сначала мне подмигнула его золотая щиколотка, потом — палец ноги. Он являлся пульсациями, как атом под микроскопом. Как он выглядел? Он не выглядел, он поблескивал, как подвижный золотой слиток! Пусть небольшой, но мускулистый (хоть и не слишком большие мускулы, но, что называется, при теле и жилистый). Лет семнадцать, и каждый годик сидел в нем отдельно и смеялся. Загар цвета кофе с молоком… И из этих переливов всех оттенков коричневого на его плоском животе вырастала золотая дорожка любви… очень светлые волосы, к тому же выгоревшие на солнце, как мелированные, улыбка, как — эх, короче — бог пляжа, одетый только в маленькие — с рисунком в доллары — и лавочки обтягивавшие попку, эти два пингпонговых шарика. Что еще из одежды? Только зубы и эти его …надцать лет! Засунул пачку «Мальборо» себе в плавки, надписью наружу. Золотая цепочка на шее. Татуировки из хны — сплетенные змеи, на щиколотках. Ямочки на щечках. Тип мальчика, который утех, кто в теме, идет под названием «мясо косули» или «миниатюрка», тип, наделенный очарованием и, хоть этот мальчик обычно оказывается шельмой, ох, шельмой, сердце твое он завоевывает сразу!

Ну и где он держал эти бумажники? Думаете, в руке? То-то и оно, что именно в подвижности этого слиточка золота был ключ к успеху. Потому что он вертелся, как заведенный, сюда подбежал, там кому-то отыграл мяч, ямку ногой выкопал, вроде как щенок, которому поиграть охота, вот он уже в одеяло мячом метит, всё, нет больше с ним мяча, опять куда-то запулил его, а сам в ту же секунду ногой с немилосердно грязными пальцами новую ямку вырыл. А потом та же самая нога под прикрытием большого мяча легонько пихнула в ямку фотоаппарат, целую сумку с вещами, а может, даже и масло для загара, которое те, что побогаче, в валютном магазине купили.

Но я, как беглянка, тоже находящаяся вне правовой зоны, и одной ногой уже в колонии, как бы на их стороне. С ними! Все вижу и их не выдам, а раз даже, когда плохо отпасовал мячик мой Золотой Слиточек, я аккуратненько ногой досыпала песок, что, может, и сообщницей меня сделало. Я уже хотела было к нему подойти, когда он рядом со мной пробегал, наступить на его босую ногу и сказать: «Hello, sunny boy, you are looking like[67] маленький подвижный слиточек золота!» Но инстинкт империалистической суки поставил преграду. Я решила их выследить.

Красное колесо солнца достойно парковалось за Данией, а у нас в это время происходило вот что. Я была в воде и купалась в чем-то таком, что только при очень сильном желании можно счесть за купальный костюм, а по-честному было обычными трусиками и лифчиком. Но всем вокруг не было до меня никакого дела. И мне до них тоже. И в воду! Боже! Какая же эта Балтика холодная! Плавать я не умела, только так поплескалась, как малые дети, на мелководье. Ну не теплое это море, и все тут. Так что берег я прекрасно видела — и что же? Чем ниже опускалось солнце, тем быстрее в этом красном мерцании двигался Золотой Слиточек, будто хотел наворовать про запас.

И еще вижу: Слиточек лапку свою сладкую вытягивает за бумажником, а какой-то моряк, большой, волосатый и, как Нептун, бородатый, на ручку его наступает, фиксирует ее и сверху грозно глядит. Что было делать?

Я немедленно бросаюсь на более-менее глубокую воду и начинаю жутко кричать, что, дескать, тону! Крик, пузыри, моряк бросается меня спасать, а Утенок — хоть у него на заднице черным по оранжевому написано «СПАСАТЕЛЬ», вместе со всей бандой на раз пакуется после предупредительного свистка Слиточка и ноги в руки! Я как-то легко дала себя спасти, преодолела отвращение при откачивании рот-в-рот, симулировала признаки возвращения к жизни, ногами начала сучить, выплюнула волос из бороды моряка и за ними из-под телес морячка побежала. Не будем ханжами, в спасении с его стороны было хоть немного приятного: я почувствовала, как он возбудился. Убегаю. Посылая глазами иронические знаки, что все это было вроде как игра такая. Быстро сгребаю в кучу свой свитер и юбчонку.

— Во, посмотрите, с ума сошла, как глазами вращает, сто пудов психическая!

— А чё, у спасенного утопленника жизнь уже не та, многие с ума сходят.

И тогда я подаю им мой фирменный знак fuck off, мол, лапы попридержите и отвалите все от меня!

Вереница зверушек в панике бросилась к выходу на променад. Затоптались, заверещали, будто в портки навалили. А с ними Утенок с полотенцем на опаленных солнцем плечах и с дневным наваром в плавках. А за ними как бы вместе, но как бы и сам по себе затрусил подвижный Слиточек Золота, неся неизвестно откуда щит от ветра, а второй рукой, отягощенной сумкой, полной краденых вещей, еще успевал ковырять в веснушчатом носу. Из чего ясно следует, что ненасытность его была столь большой, что и щит от ветра у кого-то из-под носа стибрить не устоял. Тут он побежал, обогнал, в кустиках на дюнах быстренько отлил, а потом снова потелепал. И снова с ними, тоже вроде как вместе, но вроде как и сам по себе, я ковыляю из последних сил, мокрая, замерзшая, мечтая только о лимонаде типа «из пакетика», который пил ребеночек, что передо мной топал. Шишка меж пальцев мне попала, пришлось остановиться, вытряхнуть сандалии и переобуться. Мелированные гэдээровские немцы шныряли на гокартах[68], врезаясь на них в возвращающуюся с пляжа толпу.

Мы остановились на площадке перед входом на мол, где уже играли псевдо-индейцы, знакомцы моих бандитов. Мои снова решили фотографировать, и теперь Утенок тиснул для разнообразия текстик по-немецки, для гэдээровцев. Я на лавочку присела. Индейцы огни позажигали. Я к колбаске, оставленной на бумажной тарелочке, намылилась, но меня собака опередила. За объедками в этих местах охотились не только бесхозные собаки и кошки, но и знаменитые мендзыздройские кабаны. Зажгли вечернюю подсветку. Я не сдержалась, стала подавать Слиточку тайные знаки, в результате чего в конце концов он оказался в единственном для него правильном месте на Земле, то есть рядом со мной, на лавочке, едва переводя дух.

Все пошло как по маслу, потому что химия заиграла между нами, да и он заметил, что я утопленничеством своим в нужный момент помогла ему на пляже. Он первым делом ущипнул меня, так что сразу стало понятно, что между нами скорее всего… да, пожалуй… даже наверняка — любовь. Наши уста уже потянулись друг к другу — а губы у него большие, удивленные миром, накачанные натуральным мальчишечьим коллагеном, — но тут эти бандиты нас окружают и «откуда такая взялась?» спрашивают, в банду принимают и в знакомый пансионат ведут, лимонадом поят, конфетами, мороженым кормят, а я все это ем, не задумываясь о фигуре, Слиточек меня тискает, а сам, как квинтэссенция каникул, пахнет огнем, морем, песком, дюнами и картошкой фри. Ночь жаркая, я курю, пальцы у меня становятся липкими от ликера «Империал» (только для империалистических сук). Во рту сладко-сладко, а на сердце горько. Мороженое у меня из рожка вытекает. Малиновые усы Слиточек с моего лица слизывает.

В местности под названием Злодеево (потому что там самый цвет партаппарата за ворованные деньги дачи себе понастроил, а их знакомый партийный бандит сдавал «freie Zimmer»[69]) я получила клетушку на первом этаже.

Утром появился мой Золотой Слиточек. В красных шортиках, в белой рубашоночке поло, в сандаликах на босу ногу и с выражением лица еще более шельмецким, чем вчера. Трудно нам было сдержать себя в маленькой комнатушке, чтобы не украсть друг у друга хоть поцелуй, потому что химия решила играть ва-банк, то и дело, неся уничтожение, извергался супервулкан, кометы в Землю целились, точно сперматозоиды в яйцеклетку… В общем, нам пора уже было идти, но чем-то на него от меня пахнуло, и чем-то на меня от него повеяло, а может, это я невзначай о что-то такое потерлась, потому что хотела показать ему, как я делаю женщину-змею, и вот тогда: давай, один только поцелуйчик, ну а как поцелуйчик, так он, шельма, ко мне с этой своей мордой, полной белых зубов, с дыханием, короче: пиши пропало! Поглотила нас черная дыра. Я ему только успела шепнуть на ухо:

— Как ты думаешь, есть там какие-нибудь еще цивилизации?

— Нет, только мы, только мы одни!

«Пётрусь, там бяка!» — послышался из коридора голос женщины, вылавливавшей в нашем космосе — хоть никто его сюда не звал — своего ребенка.

— Во всем космосе и только мы одни?

— Только мы, только мы!

Тут наступило продолжительное космическое чмоканье и причмокивание, как будто одна черная дыра смачно поглощала другую.

— Тебя как зовут?

И услышала я будто в каком-то тумане:

— Змея, — после чего провалилась во что-то мягкое и пахнущее огнем, отравой, комета в Землю долбанула и зарылась в ней.

Когда мы выходили, в домике уже никого не было, и Змейка из холодильника продукты других отдыхающих подъедал, кофе для меня заварил, банку пива открыл, сигареты курил. Там, под Щецином, в детском доме сейчас линейка, там столовка, а мы тут (со Змеей) планируем будущие налеты. Есть любовь, есть жратва, есть внеземные цивилизации — есть всё, чего вчера не хватало, и золото блестит под солнцем. Мы молоды, а один из нас даже очень, мы бандиты и бандитки, мы золотые слиточки и женщины-змеи, и нам так хорошо… Мчимся по променаду на гокарте, я веду, он крутит педали, мы целуемся и мчимся. Сталкиваемся с другими гокартами. Разогналась золотая фура солнца, везущая контейнеры со светом с востока на запад по небесной автостраде.

А до любви остался шаг, один-единственный, не больше![70]

Метаморфоза зверушек

Куда идем? Да на базу. А где эта база? Да в лучшем отеле «Дом Рыбака». Ну, ребята, видать, вы с выручкой! А что, мы такие! Входим через парадный вход, кафешка, соцреалистическая мозаика на стене изображает рыбацкую сеть. И вот room number такой-то и такой-то, всё супер. Я просто обалдела, как вошла в номер! Потому что вместо трех симпатичных зверушек, в клубах табачного дыма… Мне показалось, что трех зверушек убили, подстрелили, а их обессиленные трупики свисали, переброшенные через кровать, а в креслах сидели и курили три старых уголовника, очищенные от маскарадных звериных шкурок, в результате чего ставшие как бы помельче, пониже ростом: Лисенок, Тигренок и Мышонок, самый цвет криминальной малины, рецидивисты, фиолетовые точки наколоты в уголках глаз. Это они хорошо придумали, чтобы Утенка миру показывать, потому что, по правде, больше показывать было некого.

Я всплеснула руками:

— Ну, парни, который из вас Мышонок? Или лучше так: сама угадаю!

Начали мне представляться. Лапами своими татуированными, с грибком на ногтях, в томпаковых печатках, ручку мою, считай детскую, пожимали и за мое здоровье стопочки поднимали. Знали, что я вместо того, чтобы осуждать их бандитское ремесло, будучи беглянкой, на их стороне стою.

На головах у них были идиотские гостиничные чепчики, вроде как для того, чтобы волосы не замочить под душем. Но Мышонок в этом сморщенном чепце был похож скорее на волка, успевшего переодеться в бабушку и ждущего Красную Шапочку. Я инстинктивно назвала его «бабушка», все прыснули, и «бабушка» стало его новым погонялом. После чего Мышонок рассказал мне свою историю, грустную и мрачную, полную дождливых дней, в которые не хочется выходить даже из тюрьмы и идти на «малину», и снова воровать. Было в этой истории и убийство. Так что в расчете на одного ребенка (то есть на меня) многовато будет. Вот таким макаром я прибилась к банде бродяг в качестве женщины-змеи, прямо из Бухареста, Парижа и Нью-Йорка приехавшая сюда на гастроли, девушка Змеи, под псевдонимом не слишком оригинальным — «Молодая».

Ушли мы со Змеей по пляжу далеко на восток, туда, где поросший сосновым лесом береговой обрыв осыпался и ронял стволы в воду. Там мы купались в чудесном заливчике, целовались… ну и все такое прочее…

— А знаешь, здесь заповедник орлана-белохвоста? Ты была когда-нибудь в зоопарке?

— Хм…

— И зубры здесь есть. Заповедник. Ты когда-нибудь видела зубра? А та гора над нами называется Галочья гора.

— Ну.

— А если ты начнешь копать здесь, на пляже, то через пару минут докопаешься до воды, честно.

— Ну.

Я захохотала, просто на меня напал хохотун, как на того психа, что меня сюда привез. Парень хочет культурно девушку в зоопарк пригласить, мир показать, потому что она в детском доме ничего не видела, а она, видите ли, смеется. Вот так он на меня подействовал. Вот такие они, бандиты. Вроде как твердые, а в моем присутствии всегда мякнут и ведут себя, как ученики, и уши у них торчат и краснеют. Поэтому меня всегда к ним тянуло, так что если любить, то только бандита. Может, это какое-то сексуальное извращение, охотно поверю, какая-нибудь бандитофилия, во всяком случае, у меня это есть. Вот уже и Змея исповедуется мне, как он, будучи маленьким мальчиком (какой должно быть сладенький был!) с торчащими ушами, продался силам зла, отрывал крылышки у бабочек. Ждал, когда жук заползет в цветок мальвы, а потом защиплял цветок бельевой прищепкой, стряхивал жука в баночку и пшикал в него дезодорантом и т. д. Спичкой будил днем ночных бабочек и не давал им спать, кричал им над ухом: «Рота, подъем!», а ведь известно, что для ночной бабочки день это ночь.

— Эй, Змея…

— Что?

— А насчет той воды, ты пиздел, что можно докопаться? Ты хоть знаешь, сколько надо рыть, когда колодец копают?

И тогда мы начали копать. У самого берега. И сразу нашу дыру заполнила вода, хоть рядом лежал сухой белый песок.

— Видишь? Море не кончается берегом, оно идет под землю, оно уходит под нас, под дюны, оно везде. Море безбрежно.

— И под домами в Варшаве?

— А там оно самое грязное. В море на дне, под лесами, под городами, лежат утонувшие остовы кораблей еще той эпохи, которая была задолго до динозавров. Ржавеют там несметные сокровища, но они слишком глубоко, чтобы хоть кто-то мог до них докопаться… Только копать и копать… А как там твоя дырка?

— Тоже уже мокро.

— А как насчет зубров, ха-ха…

— Спрячь лучше своего зубра в заповедник, а то вон группа школьников на горизонте. Нет, погоди, дай я его еще немного поглажу.

— Тыне особо, а то этот зубр того и гляди плюнет в тебя.

— Да ладно, они пока еще на волнорезе. Плюй!

Постой

Сижу вся разбитая в забегаловке. Пограничный переход «Будзиска», паркинг в населенном пункте Рудка. На плазменном телевизоре неестественных размеров клипы с канала «Viva». Девушки из обслуги, выдержанные в стиле «лопни, но держи фасон», то и дело громко кричат:

— Суп — 24, рулька — 35! Рубец — 50! Поджарка — 15!

Тревожит тенденция, какие опасности грозят фигуре женщины, занятой в мужской профессии. Нет чтобы заказать: Чечевица! Проростки! Побеги — 180!

— Пошлите эсэмэску со словом «ИЗМЕНА» и ответьте на три простых вопроса о вашем партнере/партнерше, и вы узнаете, верен ли он вам. За все только два девяносто девять. Сегодня наша тема: потребление витаминов, фруктов, — щебечет телка с ТВ. — А теперь самый новый клип Вальдека Мандаринки «I can’t dance»[71].

Сегодня я не еду. А пошлю-ка я все это к чертовой матери и еще пошлю эсэмэску на водопад Анхель шефине со словом «ИЗМЕНА», неважно, сколько это будет стоить. Устанавливаю новую шайбу, придется переждать девять часов, потому что денег на новые штрафы у меня нет. Есть здесь неподалеку отель «Небраска», в котором никто никогда не живет, все номера пустуют, тысячи пустых номеров, обслуга постоянно скучает и убирает уже сто раз убранные номера. Единственная достопримечательность — дорога 655; маловато для отеля с тысячей номеров. Понятное дело: отмывают деньги и все такое. Всем заправляет Дед, не тот знаменитый, а другой дед. Впрочем, тоже знаменитый. Заночую. Как приятно быть единственным обитателем в отеле-тысячнике. Архитектурный улет. Мешанина современного аэропорта с колоннами, лестницами, искусственными водопадами с голубой подсветкой и вообще — с фестивалем песни в Сан-Ремо. Посылаю эсэмэску одному знакомому пареньку, Эмилю, он здесь работает уборщиком. Много раз мне рассказывал про этот отель. Перед большими пластиковыми дверями с тротуарной плитки меня приветствует надпись: «ANNO DOMINI 2009».

Эмиль. Он красивый, по-своему… Он такой… такой… такой, ну… большой, я бы даже сказала — переросток. Когда-то я спала с ним и успела рассмотреть его тело внимательно. Спина как у регбиста, метр в ширину. Осмотр длился всю ночь, потому что очень большие пространства надо было изучить, одна нога сколько заняла, это тело-Россия, тело-Сибирь, пустые пространства на карте, бескрайние дали спины, восходы и заходы солнца за горизонты ягодиц, полюса рук, белые ночи внутренних сторон ляжек, потому что такое тело — это Тело Севера… Такие тела никогда не бывают идеальными, слишком уж они велики, то же и громадные пространства — вроде покрыты снегом и вечной мерзлотой, но потом обязательно в конце концов дойдешь до городов, деревень, кочевых стоянок, лагерей.

В итоге пошли с ним вместе на пиво.

Цыгане, явление первое

Перед забегаловкой вертится маленький чумазый цыганенок в маечке с надписью «Hugo Boss». Лет ему, наверное, десять, а лицо как у шестидесятилетнего. За ним следят цыганки. Осветленные пергидролем волосы, сколотые пластмассовыми бабочками в пучок. Или в платках. Золотые зубы, темные круги вокруг глаз, дети, курящие сигареты и вдыхающие клей. Маленькие девочки, которые рождаются сразу беременными на приличном сроке, и сразу в тяжелых золотых сережках, и сразу с окурком и золотым зубом во рту.

Одна девочка ест котлету. Роняет ее на пол.

— Ашабашашама котлета! — кричит девочке старая цыганка, поднимает котлету с пола, дует на нее и подает малышке, чтоб доела. Это их типичное употребление наших слов. Трататата и — хоп! — что-нибудь наше, понятное, типа «котлета».

Вдруг среди них я замечаю красавчика-цыгана. Сколько ему может быть? Двадцать два? Брови черные, сросшиеся, волосы гелем уложены, в глазах огонь и дым, в глазах у него что-то такое, чего нет у наших, что-то привезенное из Индии, из трущоб, что-то дикое, связанное с огнем и дымом. Бачки выровнены по линейке, серьга в ухе.

К нам подбирается маленький цыганенок:

— Не желаете купить инструмент? Дешево! — говорит он таким конспиративным шепотом, будто речь идет, по крайней мере, о героине.

Уже собираюсь отказаться, потому что знаю я эти их инструменты, но чувствую на себе взгляд красавчика-цыгана. А все вокруг смотрят, как пройдет сделка.

— Посмотреть можно…

Цыганенок от радости чуть не пляшет. Ему уже кажется, что мы купили эти инструменты. Петляя через улицы, образованные запаркованными дальнобойными фурами, он ведет нас к «мерсу»-легковушке, которая выглядит будто прямо из салона. Новенькая. Какая-то навороченная, стилизованная под пятидесятые годы модель с полным фаршем. Стоит перед ней пожилой толстый цыган с глазами в черных полукружьях, безупречно белой рубашке, в выглаженных в стрелку костюмных брюках, в длинноносых ботинках, как на свадьбу, с печаткой, с пидараской[72]. Поляки не пользуются пидарасками, вышли из употребления сразу же, как получили это свое название. Название уничтожило предмет.

Грязный цыганенок гордо представляет нас и что-то говорит по-цыгански, вворачивая наши слова. Тратататата и — дрель. Хашрабатраната дрель. Старик нажимает на брелок, и авто послушно отвечает двойным сигналом. Открывает багажник. Там лежат бошевские дрели, чемоданчики с комплектами инструментов и канистры с бензином. Разумеется, дешевле, чем на колонке.

Мы беспомощно смотрим друг на друга. Женская часть цыганской семьи наблюдает за происходящим из-за ближайшего туалета и курит. Даже беременные. Даже дети. Что, может быть, и противоречит одно другому, но это только на первый взгляд.

— Ашрабахрамаш дрель! — призывно бормочет старый цыган, а я смотрю на мою двадцатидвухлетнюю «дрель», которая не продается, но внимательно за всем следит из-под сросшихся черных бровей: покупаем или нет.

Мы неуверенно смотрим друг на друга. В итоге мы покупаем все. И вдобавок канистру бензина. Цыган хочет дать сдачу в гривнах, но мы вежливенько так сообщаем, что гривна — не самое популярное в Финляндии средство платежа. В конце концов, принимаем латвийские латы. Эмиль пытается говорить с ними по-русски, откуда они здесь да зачем, словно какой журналист, готовящий репортаж о нацменьшинствах, но они сразу же замыкаются в себе. Старик достает восковые шарики и бесцеремонно вставляет их себе в уши: конец прослушивания. Начинает рыться в набитой доверху полиэтиленовой сумке с надписью «Hugo Boss». Цыганенок от радости съедает козявку из носа и летит, подскакивая, вербовать очередных клиентов.

А у меня уже родился план.

Дед и ксендз Марек

— С этими цыганами надо ухо держать востро. И с ксендзом. Они в сговоре, одна шайка. И этот отель тоже, — объясняет Эмиль, попивая пиво. — Ведь здесь никто не живет! Танталовы муки убирать по уже убранному, вытирать уже вчера стертую пыль… Время от времени шеф приводит русскую любовницу, и тогда они насвинячат за десятерых сразу в нескольких номерах, ну, да ладно, пусть свинячат. По крайней мере, будет что убирать, забрызгают всё в джакузи, на унитазе оставят недопитое шампанское, из шубы клочья в десятом номере на подушке, непонятно какие запахи в седьмом, в первом номере сережка висит на зеркале, в восьмом презерватив валяется. Здесь перекресток дорог и историй, здесь могло бы произойти все, но для этого сначала сюда должен был бы кто-нибудь приехать в это лето господне 2009, как сообщает тротуарная плитка. Историй много, и все они начинаются так: кто-то приехал и… А то, что шеф обожает игры с латексом, так это мы и так давно знаем. Я когда еще на парикмахера к экзамену готовился, о том уже все деревья в околице веселую песнь шумели. А еще шеф нам велит одеваться в белое, во все белое, ежедневная стирка с лучшим порошком, чтобы лучше обычного, так что я теперь new и fresh.

Чего бы мне в жизни хотелось? Вырваться отсюда и работать в настоящей гостинице над лагуной, а еще лучше — стюардом на самолете, и жить так: сегодня здесь, а завтра там, загар из Лангкави, загар из Дубая, загар с Амазонки. Где стригся? Да вчера в Бомбее… Потому что только речь заходит о парикмахере, я новый континент выбираю. Duty free life, парфюм Эсте Лаудер «Pleasures», Кристиан Диор «Nice Time», Каролина Холера «Fucking in the Sunshine», Исаи Миякэ «Fire on the Board».

Здесь вообще хохма была. С одной стороны, Дед устроил Нижнюю Небраску, а с другой стороны, к сожалению, окна выходили на двор соседней деревни Рудка, известной тем, что в ней родился Вальдек Мандаринка; на кур и собачью конуру. Кто ни посмотрит — сразу шизеет: с одной стороны пальмы растут из земли, неоны, кока-кола и вообще Небраска, а с другой — польская деревня, овчарка и целина. В этой деревне живет приходской ксендз, который часто изгоняет злых духов, экзорцизмом занимается. Бабы и мужики к нему из деревни приходят, жалятся, что из-за громадного скопления машин коровы перестали давать молоко, вернее, дают, но какое-то оно невкусное, вроде как американское, обезжиренное, из пачки, и генетически модифицированное. Вот ксендз им и помогает, хоть курия ему запретила. Но он ничего с этой курией не имеет общего. Благословляет крестным знамением на три стороны (а это ему запрещено, потому что только у архиепископа есть такое право), приветствует кратко «бля» вместо «благословенно (или „блягослёвенно“, в его мягком произнесении) имя», ну и т. д. по тексту, а какие при этом ассоциации возникают, нетрудно догадаться… Ничего странного, что в итоге втянули его в аферу. Такой вот он, ксендз Марек. И знаешь, какой он в результате номер отколол?

Продал часть костела шефу, как потом выяснилось, на какой-то man’s клуб. Сначала все не соглашался, не соглашался, а потом вдруг как взбунтовался против курии, согласился, осенил владение на три стороны крестным знамением, и настала тишь да гладь. Но хозяйка ксендза все рассказала бульварным изданиям и, разумеется, сразу «нашли в доме священника детскую порнографию». В конце концов, с помощью Деда сохранил ксендз свою синекуру — где надо, подмазали, куда надо, сенца подложили. Этих стоянок здесь самое малое пять рассеяно по всей приграничной территории, и шеф живет главным образом тем, что дальнобойщики съедят-выпьют, покакают-пописают и побреются за пять злотых. В отеле пусто, а места на стоянке и так задаром. В man’s клубе тоже пусто — ни одной машины на парковке. Понятное дело: деньги отмывают. Всё заказывают себе по телефону. Плечевые слишком старые, теперь в этой отрасли проститутской, как и в мире спорта, ранний старт.

Глядим в окно из нашего номера. Действительно, там, внизу, никакой Небраски: собачья конура, куры ходят, ржавая ванна стоит, а подальше — костельчик сельский с побеленной известью пристройкой, к которой кто-то приладил красные и зеленые елочные лампочки, складывающиеся в кривую надпись «Man’s Club». Идти к нему через лужу. Только никто не идет. В лужах отражаются лампочки, окрашивая воду то в зеленый, то в красный цвет. А на дереве в этом сумраке сидят мужики… На дереве, на территории прихода! С большими дулами объективов. А за конурой еще один крадется… Тоже с дулом… Неужели и мне, как тем алкоголичкам, человечки привиделись, люди, которых нет?

— Эмиль, глянь. Ты видишь то же самое, что и я? Репортеры?

— Репортеры… Из «Супер-Экспресса», из «Факта», из «Нет», из «Шоу», — профессионально сообщает Эмиль. — Наверняка опять что-нибудь про ксендза стряпают…

А я смотрю на мигающие цветные лампочки и все во мне начинает петь: иди в ночь, Марго, заправься и иди в ночь, потому что ночь — самая грязная потаскуха… И встает у меня перед глазами лицо того двадцатидвухлетнего цыгана с серьгой, с волосами, уложенными гелем, с бачками до самого подбородка, подстриженными по линейке, ой… Дрелюшка моя, вот уж просверлила бы она меня!

— Эй, Эмиль! Свяжи меня.

— О боже! Как у Альмодовара!

— Нет, как у меня. Серьезно, свяжи меня! Снова начинается.

А он достает какую-то таблетку и впихивает ее мне в рот, а я слюнявлю его пальцы, лижу их, а они молодые и соленые. Но таблетку, тем не менее, проглатываю. Та моя часть, что хочет успокоиться, проглатывает, но другая часть бросается в такую атаку, что Эмилю ничего не остается, кроме как придавить меня своим весом.

— Хорошо, хорошо. Сейчас будет хорошо…

— У-У-У-У-У-У-У

— Что такое? — На мгновение он высвобождает руку. Потом подходит к висящему в коридоре огнетушителю, а я ору:

— Нет! Только не это! Бесы во мне боятся огнетушителя больше, чем черт ладана!

— Черт? Ты сказала: черт? Черт! Тогда надо к ксендзу, это ксендз занимается у нас экзорцизмом!

Ксендз Марек

Пошли! С заднего хода, где Америка в польскую деревню превращается. Зеленая дощечка на косом столбике информирует: «РУДКА», а ниже к ней прикреплена спонсированная MTV надпись разноцветными буквами: «У НАС РОДИЛСЯ ВАЛЬДЕК МАНДАРИНКА!».

— Какой такой Вальдек?

— Вальдека не знаешь? Его музыка — жуткое говно и отстой. Боже, как же этот тип не умеет танцевать! Он сначала вынырнул в какой-то из первых серий «Большого Брата», или «Бара», или черт его там знает чего, прославился своими мелированными волосами да сережками на члене. Что-то нигде его не видно. С того самого времени, как «Супер-Экспресс» решил, что у него грязная и вообще неопрятная машина, от которой летят комья грязи и могут кому-нибудь попасть в глаз. Вот только этот его новый клип «I can't dance» пользуется большой популярностью, потому что на него повелись и прочувствовали до боли кишок все коровы, которые двигаются по паркету, как мухи в смоле. В итоге парень вышел на положительное сальдо.

Перед костелом стоит в грязи знакомый «мерседес»-металлик, видать, цыгане что-то с приходским ксендзом перетирают. Нам смешно, что эти несколько метров они решили проделать на машине, чтобы по-польски «подъехать к костелу». Идем, а сердце стучит все сильнее: вот бы оказался с ними тот молодой цыган! Тротуарная плитка положена прямо на грязь, дорожка ведет к пристройке, жилищу приходского ксендза. И такие вот надписи:

ТРЕНАЖЕРНЫЙ ЗАЛ «У МАРКА»!

ФИТНЕС-КЛУБ!

СОЛЯРИЙ «ЭММАУС»!

ТИПСЫ «ИЕРУСАЛИМ» МЕТОДОМ ГЕЛЬ-ЗО!

КОМПЬЮТЕРНОЕ СНЯТИЕ ПОРЧИ «НЬЮ-ЙОРК»

MAN’S CLUB «МАРИЯ МАГДАЛИНА»

Шарик лает и гоняет кур, до которых не достает: цепь не пускает. Репортеры на деревьях и за забором. Один влез на забор, но, не удержавшись на остром верхе, слетел в ванну с дождевой водой. Звоним. Тихо. Что-то задвигалось. Шебуршение за дверью, переговоры шепотом. Дверь открывается на длину цепочки. Сквозь щель видать старуху с нервным тиком, в тюрбане из полотенца.

— В тренажерный зал вход с другой стороны, но уже закрыто. До девяти вечера. И только по абонементам.

— Мы к его преподобию.

— Яйца? Не нуждаемся, сами кур держим!

— МЫ К КСЕНДЗУ! С женщиной, одержимой! Компьютерное снятие порчи!

В подтверждение я завожу глаза и слегка вываливаю язык. И тогда она нас внимательно осматривает.

— А не репортеры? А ну, куда попрятали свои аппараты! Шарик! Ату их, вр-р-р-р! Ату их! Нету его здеся! Зря пришли!

— О боже, мамаша, да успокойтесь вы! — Эмиль выворачивает наши карманы, что аж презерватив падает, дескать, нет у нас ничего. — А что до репортеров, то они у вас на дереве сидят.

— Ахти! — Она взяла старый закопченный чайник, полный дождевой воды, и запустила им в дерево исконно польское, в иву плакучую. Взяла тухлое яйцо — и туда же. Зашевелились.

— Ксендз в солярии! — скривилась старуха, и сильный нервный тик передернул ее лицо. Видно было, что модерновость ксендза была ей не по душе.

— Ничего, мы подождем.

Старуха смотрит с опаской, нет ли кого за нами, и, погрозив дереву кулаком, быстро впускает нас, закрывает дверь на все засовы, какие только были в рассылочном каталоге. А тут же рядом вход в джакузи, зал грязелечебницы, биологическое обновление. Там ожидает ксендза старый цыган в костюме и молодой с сумкой с надписью «Hugo Boss». Моего нет. Молодой осматривает свои пальцы, намертво склеенные грязью и чем-то желтым типа карамели. Старый листает разные журналы: «Воскресный Гость», «Мир SPA». В соседней комнате фиолетовый свет и монотонный шум, там ксендз загорает, напевая духоподъемные религиозные песни. В углу стоит пальма, и крест тоже к электричеству подключен. На стене кресты и святые образа. Крутобедрые загорелые телки в купальниках с выражением лица типа «я — конь, у меня большие зубы, которые уважаемая комиссия может у меня пересчитать и прикинуть мой возраст» рекламируют карнитин, креатин и «Олимп Глютарол 1000».

От солярия пахнет озоном, пахнет солнцем.

— Спокойно, — говорит мне Эмиль, — сейчас его преподобие зло из тебя изгонит, и ты будешь только моей тунайт[73].

А я уже и так спокойная, потому что его таблетка начала действовать и очень приятно вдруг сделалось мне сидеть тут. И думаю я, какая же прекрасная страна Польша, вообще никуда не хочу отсюда ехать! Вот, пожалуйста, новые лампы, самые лучшие, стоишь как в душе, в вериткальной тубе, загораешь, где еще такое встретишь? Хочешь Америку? Получай Америку! Хочешь деревню? Получай опять Америку! Потому что деревня только на дворе простирается, Шарик кур гоняет, а внутри все склоняется к ментальной Америке, эти пальмы, солярии, женщины и мужики с зубами, а еще Христос, который выглядит как фото-модель: глаза голубые, на подбородке ямочка, мелированные волосы и искусственные зубы.

Напевая, выходит к нам его преподобие. На нем только черные очки, да узкий стан полотенчиком с надписью «Marlboro» обвит, плечевой пояс накачан, и улыбается белыми искусственными зубами, как тот тип, который продает в телемагазине на диване разную электробытовую хрень и тренажеры. Квадратная челюсть и голубые глаза, светлые волосы, весь депилированный и в наколках. На шее — крест, светящийся голубым светом.

— Бля… Да пребудет с вами со всеми бля… говоление Господа нашего Иисуса Христа. Как же радуюсь я, что сегодня на вечерней молитве было столько молодых, милых Богу мальчиков… (И девочек! И девочек, разумеется, и девочек!) А все-таки и мальчиков тоже. Молодых. Красивых. (И красивых девочек!) И все они прекрасно молились Духу Святому! Я очень люблю молодежь, и мальчиков (и девочек!). Особенно если она так предается молитве. Позвольте мальчикам приходить ко мне, сам Господь наш Иисус так сказал мальчикам (и девочк.!). Детям позвольте, то есть мальчикам (и девоч.). Святой Отец[74] уже старый был и умер. И теперь надо, чтобы за душу его и мальчики (и дев.) много молились Духу Святому. Я тоже умру, и тоже мальчики (и д.) будут молиться за меня Духу Святому. Я не поехал на конклав, но осенил крестным знамением на три стороны, а эти недобрые люди сказали мне, что я, дескать, не могу, что только архиепископ может. Но я посадил деревце на память. Потому что я умру, и мальчики (и д.) будут за меня молиться Духу Святому, а деревце останется в вертограде моем, потому что его специально из Африки привезли, так называемое Божье Деревце! Деревце Духа Святаго. И я хотел бы, чтобы в его ветвях играли и мальчики (и…).

Хозяйка с полотенцем на голове слушала эту благостную речь, благостным же голосом произнесенную, будто не ксендз это, а какая-то добрая бабулька. И вдруг процедила сквозь зубы: «Баста!», развернулась и вышла, да так дверью хлопнула, что чуть фрамуга не вылетела. От этого в ксендзе в мгновение ока произошла удивительная метаморфоза. Он помолодел, благостная улыбка сменилась презрительной ухмылкой бизнесмена-мафиозо, он достал мобильник самой новой модели, как бы очнулся и обратился к нам:

— Бля! В солярий? На исповедь? Простите, в солярии я уже был, очень уж угнетающе, депрессивно на меня действует циклон со Скандинавии.

Я — ксендз Марек,

со мной всё реально,

от кружев до дрелей,

заказал — получай,

проблемы тела,

проблемы духа,

только по-доброму,

а иначе никак!

Только культурно

и без спешки.

У нас только так:

заказал — получай! —

запел он не слишком в рифму и пошел танцевать что-то вроде краковяка. Солнцезащитные очки на лоб сдвинул.

— Если на исповедь, то нечего было беспокоиться. Я уже ввел интернет-исповедь по аське. Так что, если у вас есть I-phone, то автоматически есть у вас и исповедальня. Пожертвования принимаем и с карточек, ходим по рядам с картридером, вам только подтвердить код зеленой кнопкой. А что, мы, можно сказать, Север, почти что богатая Скандинавия, современность шагает семимильными шагами.

— Я одержимую женщину привел, — говорит Эмиль. Для подтверждения его слов я аккуратненько бросаюсь на пол, будто меня свалил приступ падучей. — А эти (он показал на цыган) не с нами. Наверняка дрели или котлеты будут вашему преподобию втюхивать.

— А, это ты, Эмилька, — узнал посетителя ксендз. — Сейчас, сейчас… — Подошел к шкафу, покопался, вытащил из него два полароидных снимка, где он был запечатлен, и показал нам. На одном маркером было написано большое ДО, на другом — ПОСЛЕ. На том, что «до», на фоне дивана-кровати был изображен практически голый ксендз Марек в одних только стрингах, демонстрирующий мускулы, но было видно, что пока что как бы «до». Ненакачанный, бледный, неэпелированный… На втором снимке — в тех же самых стрингах типа «пантера» и на фоне того же самого дивана-кровати, но уже как бы весь «после», с втянутым животом, с руками, сплетенными над головой, с выбритыми подмышками и осклабившийся в голливудской улыбке. — Я забросил эти снимки на свою страницу в «Одноклассниках» — и что вы думаете? Они не заметили разницы! — И принялся искать в I-phone соответствующую страницу www.

Мы его быстро убеждаем в том, что разница есть, тычем пальцем, обсуждаем. А Эмиль ни с того ни с сего вдруг — бац:

— Отец Марк, а как надо написать на хоругви «Иисус доверяю Тебе» — с запятой или без?

— Без. У святой Фаустины всего-то три класса, может, и было… — Тут Эмиль быстренько послал эсэмэску своей маме: «Спарывай запятую!». — А вы, господа, слышали о Святой Крайней Плоти?

— Чего?

— В свое время Господь наш, Иисус Христос, как и все евреи, был обрезан. И теперь в Интернете скучковалась Секта Почитателей Святой Крайней Плоти, которая этой особой реликвии поклоняется. Они считают, что Господь наш не в Иерусалиме, а у нас, в Лихене погребен, вместе с Матерью Божьей. Даже указывают на поле конкретное место, приблизительно. Потому что там могила была братская, то ли русских, то ли немцев… Так вот, секта эта занимается поисками священной Крайней Плоти, которая, если бы лет через тысячу только нашлась бы, то настоящей реликвией стала. Орден Милиции Пресвятой Девы Марии[75] тоже занимался этим.

Здесь я многозначительно зевнула.

Цыгане, явление второе

— Тогда я, может, сначала ваше дело утрясу. Ну, что нового? — обратился он к цыганам, которые начали доставать из сумки разные пилюли для спортсменов, американское дерьмо из генетически модифицированной кукурузы из Баффало. Точно продавцы выложили свои образцы на низкую стеклянную полочку. — Так… Креатин у меня есть, НМВ возьму, но только в жидком виде, аминокислотные комплексы, бутылок пять, гейнеров пока не надо, Вальдеку что-нибудь на похудание хорошо бы, на сжигание массы, может, L-карнитин… Чтобы пососать, Вальдек любит сосать. — Тут он сладострастно улыбнулся. Эмиль, чувствую, сильнее меня за локоть сжимает. — А из прогормонов у вас ничего?

— Ашрабахрамаш ничего! На этот раз ничего.

— А то я тут аэробику веду и пилатес, и фитобар, фитнес, брейк-данс, стэп, — стал вдруг объяснять нам, — ну, и по случаю продаю к вящей славе Господней. — И, тише, Эмилю, указывая на меня: — Сильно одержимая? Может, ее это, ну… в смирительную рубашку и в карцер?

— Ой, сильно, сильно… — говорит Эмиль так злорадно, что я его пинаю, и тогда он уточняет: — Но не буйная! — А сам подает ксендзу знак глазами, чтобы не при цыганах, пусть они уйдут, и тогда уж мы наше дело обделаем, потому что деликатное оно. Я на всякий случай еще раз содрогнулась в конвульсии и закатила глаза, но уже не так убедительно, как в первый раз, чтобы «не в смирительную рубашку и не в карцер».

— Ну а как там на стоянке? — Ксендз понизил тон. — Спокойно? Никто не интересовался? Подозрительных движений нет?

— Пока тихо, но новость скоро рванет. Особенно, если сундуки узнают, то в канале всё расскажут, потому что они самые сплетники, — говорю я, хотя меня никто не слушает.

— А как там Дезидер? Всё в прицепе с женщинами по-над озером подле леса?

— Да всё так же! Распутничает.

Таким образом, узнала я, что дрелюшку моего, скорее всего, Дезидером кличут, и что живет он в прицепе «по-над озером подле леса». Однако, придется страсть свою оставить на потом…

Цыгане берут пачку денег и пакуют свои генетические манатки, собирают сумки. Тогда дверь открывается, входит хозяйка, полотенце на голове, и говорит обиженным тоном в никуда, в пространство, что постлала для святого гостя в хибарке, в пристройке.

Святая Ася от Дальнобойщиков

— А надо вам знать, что сегодня у нас большая суматоха. Постоянно кто-то приходит, кто-то уходит, Вальдек Мандаринка, который в этой деревне родился и на Новый год из Вроцлава прибежал, в смысле… приехал и укрылся под наш святой кров от фоторепортеров, а сегодня эти гады всё разузнали и нас обложили. Говорил я ему, чтобы не шастал по стоянке! Силы копит. В тренажерном зале все время проводит, а то салом оброс. На занятиях «dance» учится танцевать, но, боже мой, как корова на льду… Ну и аэробика со штангой… А ко всему святая, паломничество творящая, нас посещением своим почтила. Только это top secret[76]. Святая Ася от Дальнобойщиков, которая благодаря чудесному выздоровлению с инвалидной коляски встала и отправилась по стране в поисках Голоса, который она в канале услышала и который святым ей показался. В поисках той самой Святой Крайней Плоти, которую ей ангел велел искать. Ее бабушка сообщила в СМИ, хотя сама святая на этот шаг ее не подбивала. Ночует по приходам, где ее встречают с распростертыми объятьями. И каждая парафия[77] заранее знает, что такого-то и такого числа святая посетит их. Хозяйки уже хворост и клецки готовят. А ты что? — обратился он к бабе в полотенце. — А ну марш хворост готовить! Польским языком тебе черным по белому говорю! — Видно, малодружественные отнотения между ними были, потому как она (что было, то было) на него телегу выкатала, что, дескать, на территории прихода когда-то была найдена детская порнография.

— О! Я знаю ее! — кричу я, но меня тут же утихомиривают, будто если человек одержим, так он уж и собственного мнения иметь не может, и каждое слово мое против меня будет обращено. — Знаю ее, она у дальнобойщиков как святая! А еще я знаю ее по голосу, хорошо бы теперь увидеть, как это чудо выглядит.

— Святая завтра с нами обедает.

Бурлеск Черной Греты

В этот момент кто-то ломится в дверь, страшные ругательства по-немецки: Доннерветер, Тойфель, Аршлох, сра-та-та-та. Узнаю знакомый бас. Хозяйка вздыхает, воздевает очи, пересиливает нервный тик и, перекрестившись, идет открывать. Я ей подмигиваю, чтобы не открывала, чтобы не говорила, что у них святая Ася, но, будучи одержимой, я лишена права голоса, и все, что ни скажу, они принимают за бред сумасшедшей.

И поэтому на нашей маленькой сценке, освещенной лишь несколькими красными рефлекторами, снова предстает образ корпулентной Черной Греты. Но как она переменилась!.. Платьице как для первого причастия, белая шляпка, слишком маленькая, и сачок для ловли бабочек, искусственные белые косички, а подо всем этим ее толстое свинское тело растатуированное и все в шрамах после драк. Видно, что немцы вчера войну проиграли, во всяком случае, от русских сильно по морде получили. По меньшей мере — Сталинград. И все это нечто в свежих синяках из платьица для первого причастия с любопытством на мир выглядывает.

На ломаном польском объясняет, что она «тугыстка aus Deutschland, дефочка, Madchen, котогая бабошки лофить пошель и дорога потераль, бабушка в лес остался и тепег ее волкен essen…». А сама выглядит при этом как из немецкой порнушки, действие которой разыгрывается в лесу, того и гляди появится волк в тирольской шляпке и отымеет ее. «И мошно ли пегеношеват, schlafen[78]?»

— Дочь моя! — говорит ксендз (а я лопаюсь от смеха! Дочь! Это что-то новое!) — Дочь моя, здесь, за костелом, есть отель «Небраска», там много свободных мест, потому что там Дед деньги отмывает.

Тут зараза делает недоуменное лицо типа: ах, что вы говорите, есть отель!

— Aber Ich geld не имейт, маленький… потеряйст… потерялайст, пипи!

И тут эта зараза из-под тяжеленного века меня замечает. Хочет воскликнуть, точно в оперетте: «О, Марго! Здесь королева!» — но вовремя спохватывается, ничем себя не выдает. Замолкла. Только мне тайные знаки глазами делает, а я — ей, чтобы тихо вела себя.

К сожалению, в этот самый момент ксендз совершил покушение на мою репутацию среди дальнобойщиков:

— А одержимую, пожалуйста, отведите в чуланчик.

И это при Грете. Та лишилась дара речи.

— Одер… Одер… Was?! — Она стала похожей на окаменевшую жену Лота, на толстую Вавилонскую башню, падающую в Пизе.

Эмиль отвел меня в комнатку с весами и кушеткой. Но дверь не закрыл, потому что ее на самом деле не было, а были какие-то свисающие веревки в бусах, так что я все видела.

Наша шалава быстро отошла от моей одержимости и перешла к повестке дня:

— А мошно мне zu Solarium?

А потом ей еще захочется в тренажерный зал, яйка-млека потребует, на исповедь попросится, на заутреню…

А я думаю: нет, это что-то новое, исповедь Черной Греты! Вот бы послушать! Ксендз разрешил ей посетить солярий, продал жетоны, и наша прошмандовка стала снимать с себя платьице для причастия (видимо, денег у нее на самом деле не было). К сожалению, когда двери в кабину были еще открыты, ксендз, не догадываясь об опасности, громко обратился к своей вечно недовольной и тугой на ухо хозяйке:

— Отнесите, пожалуй, хворост и клецки в хибарку, к святой…

И как все закружилось, завертелось в солярии, будто русский какой или по крайней мере один из четырех танкистов гранату туда бросил, и эта голая, набитая швабским салом из консервной банки Черная Грета вылетела из него, словно из пращи, в одних только мужских боксерках, через комнату пробегает, вот она уже в садике, уже столкнулась с гусыней… А мы все — за ней. Аж перья из хозяйских кур летят во все стороны, будто волк в курятник залез! Все строение подскакивает в кряканье и квохтанье, как резиновая палатка, влево, вправо, вниз, вверх, перья летят во все стороны и иногда мелькает чье-то тело.

Первое чудо святой Аси от Дальнобойщиков

Но святая молилась, и Черная Грета остолбенела, как в мультфильме, если нажать на кнопку «pause». Мы перекрестились и пали на колена при виде явленного чуда. Из курятника вышла святая, обратившая взоры свои горе́, а я за голову схватилась: какая же она уродина! Косоглазая, толстая, лысая (в смысле под машинку стриженая), в очках. Черная Грета тоже перекрестилась, наверное, впервые в жизни, а это, считай, достижение, поджала хвост и, как лиса, бочком удалилась. А под конец состроила ироническое лицо и бросила мне с сожалением по-немецки:

— Одержимая! Хе-хе! Это на какие же хитрости, дорогая моя, ты готова пойти, чтобы добраться до Аси! Видно, вчерашнего тебе мало…

Что было делать, такая уж судьба моя проклятая, пришлось выбирать, то ли одержимой представить себя, то ли лесбиянкой, Черной Греты подружкой, приехавшей сюда под видом одержимой. Я подмигнула ей заговорщически, и вот уже мы вместе, вместе, перед уродливым лицом этой святой, скорешились две лесбы-дальнобойщицы! Польша до особого решения вошла в священный союз с Германией. А Ася, точно мать наша Европа, затянула святые песнопения, и стало понятно, что каждый, кто на больной ноге приковыляет, тут же получит чудесное выздоровление.

— Привет, Ася, ты что здесь делаешь? — спрашивает Грета как ни в чем не бывало, по-немецки. — Паломничество к святой Крайней Плоти? Идем лучше к нам, на паркинг, у нас весело, временное перемирие, собрались ребята вокруг походной кухни, один на гитаре наяривает, русские поют, украинцы пляшут вприсядку, румыны на губной гармошке, на расческе играют, а чехи пиво пьют, потому что сегодня никуда уже не поедут. Идем к нам, ночь теплая, циклон со Скандинавии пошел в холодные страны, чтоб подмылись, клубнику полить, на рыбные промыслы.

И так ее соблазнила, что Ася за гостеприимство ксендза поблагодарила и сказала, что должна к своим приверженцам идти, в свой костел, который сама себе построила, в передвижной, на колесах. Но что вернется до полуночи.

Черная Грета (и теперь уже с выражением лица по крайней мере шефини святой инквизиции по вопросам соблюдения порядка в сельских приходах) жвачку выплюнула и, поскольку была в одних трусах, быстро побежала к кабине солярия за своей белой шляпкой, чтобы переодеться в нимфу, которая потерялась во время ловли бабочек. С горем пополам натянула на себя слишком маленькое белое платьице, все равно по швам пошло, шляпу на голову, как на большой чайник, косички в охапку — и припустилась за Асей.

После чего ксендз снова приглашает в дом, просит объяснить, что происходит. Я остерегаю его от Черной Греты, которая сюда вовсе не на причастие пришла, а на черную мессу, если уж на то пошло.

— Я ее уже полгода за нос вожу, что дам ей адрес святой Аси, который я, ей-богу, не знаю. А тут на тебе — она сама! А что эта сука за мной увязалась — ничего странного, потому что на коротком поводке, ноздря в ноздрю, колесо в колесо одной и той же дорожкой едем. Сундуки наверняка уже обсуждают Асину трассу, потому как сплетники они, и не похоже, чтоб она поехала глухонемая[79].

Ксендз видит, что я не как одержимая разговариваю, а очень даже разумно, и спрашивает, в чем проблема? Потому что он специализируется по важным делам. Вот например, когда в одну тут местную по имени Модеста Пентаграм в ночь на Ивана Купалу вошла душа умершего грешника, то он ее изгонял.

— Но не до конца изгнал. Сейчас одержимая в чуланчике, слишком мало у нас сведений о той несчастной женщине, которая в нее вошла. А у вас какие симптомы?

И тогда я получаю текстовое сообщение от шефини, что должна сворачиваться с этим мясом и возвращаться в Варшаву, потому что есть, что еще возить, заказы на сигареты, спиртное, что, мол, как дела, потому что еще два дня назад я должна была быть, но… — и тут ей знаков не хватило. Эсэмэска в десять вечера — в этом вся Мариола Хишпан. Это я, видите ли, на два дня опаздываю при том, что еду ночью! Ну и хрен с вами. Отвечаю, что увольняюсь с работы, что по состоянию здоровья не могу продолжать, но Эмиль в этот момент как всадит в меня, и я по ошибке выслала эту эсэмэску моей подружке, а как ее зовут, извините, не ваше дело.

Тем временем ксендз Марек расспрашивает нас о наших делах. Я ему говорю, святой отец, так, мол, и так, восемь лет работаю на сумасшедшую фирму «Mariola Spedition», а что это за Мариола — неважно. Важно для меня, что это психически больная женщина, потому что только против меня ее гнев обращен. Возможно, она уже вернулась в Варшаву, потому что, зная ее скупость, делаю вывод, что с водопада Анхель наверняка не послала бы мне эсэмэску со своего многофункционального I-Phon’a. Возможно, сейчас она уже идет по моим следам. Едет на своем дизайнерском «фольксвагене»-жуке на полных оборотах с толстой дочурой своей, сжирающей на каждой остановке по мороженому «Магнум», и расспрашивает: «Не проезжала ли здесь фура с надписью „Mariola Spedition“? Мариола — это я, так, by the way[80]…»

Метаморфозы святого Вальдека Мандаринки

Вальди Бакарди Мандаринка

И опять не получилось у нас наши дела перетереть, потому что в класс для катехизиса, в котором мы сидели, скорее ввалился, чем вошел, некто толстый, весь проколотый, с красными дредами, в татуировках, с типсами, словом, елочка, зажгись. И лицо его что-то очень знакомое. Типа где-то когда-то, только не могу понять, откуда звон, потому что стопудово до сих пор не встречала его, такого запомнила бы. Но Эмиль сильно сжал мою руку, и я поняла, откуда звон. Теперь я знаю — это Вальдек Мандаринка! Я видела этого чудака на биллбордах с рекламой хозтоваров. На автозаправке стоял вырезанный из картона в натуральную величину, но плоский, и рекламировал топливо для каминов и грилей. С дебетной карточки улыбался. С вклейки с мороженым на палочке. Из «Теско». С пачки чипсов. Коды, бонусы, призы — доказательства всеобщей крейзы. В итоге он был везде, пока едешь по автостраде, едешь с ним, а на остановках его было еще больше, даже над каждым писсуаром выглядывал из рамки. Да и в Радио-Z и в RMF FM все время был слышен его голос: «самая лучшая музыка», «только великие хиты». Брелочек с его изображением на каждой станции можно было купить.

А теперь и я увидела это лицо, публичным тиражированием разбитое. Вот именно что разбитое. Будто кто-то бил по нему медийной доской, утыканной медийными гвоздями. Глаза красные, наверняка ширяется по-черному. И все же чуток на святого смахивает, все-таки известность дурманит, ореол дурманит, ой дурманит! Немного меньший, чем в реальности, тьфу, в смысле — в реальности лицо меньше, чем на билбордах, зато — оригинал. Как если бы я вдруг увидела оригинальную банку кока-колы, чуть более неприглядную, чем те тысячи копий, которые я ежедневно беру в руки, немного более подвижную. Ну, дела!

Одет в спортивный костюм, на руках перчатки для фитнеса, а на них — перстни. На этот скромный прикид набросил большой алый плащ с надписью «Canon», обшитый белым мехом. Словом: звезда!

Откупорил себе «Red bull», «Bacardi Brizzer», который он рекламировал и поэтому тоннами поставляемый, из морозильника со льдом достал, а заодно и «Finlandia», отмерил пятьдесят граммов и начал в шейкере взбалтывать. Как старый толстый Элвис. Со страхом присматривалась я, какие опустошения произвел на его теле хищный шоу-бизнес. Он проглотил цветную таблетку, запил ее дринком, и один его глаз открылся:

— Вы кто, репортеры-говнюки? — спросил он голосом, которым объявлял, что «на Радио-Z только великие хиты», которым также хвалил «Лидль», «Теско» и «Божью Коровку», хозтовары и дебетные карточки, голосом, которым он пел, что не умеет танцевать. Потому что в данный момент у меня все разрозненные ассоциации с ним вдруг сошлись воедино, и мое знание о нем с каждой минутой становилось все больше и больше. А публичная особа очень даже публично сидела и оч. публ. пила через соломинку, беспрестанно рекламируя. Потому что рекл. деятельности он не прекращал ни на мгновение.

— Нет. Мы к его преподобию.

И тогда что-то вроде тени разочарования пролетело по несмотря ни на что все еще прекрасному лицу Вальдека Мандаринки.

— Репортеры на дереве, в саду! — крикнула хозяйка.

Тут Вальдек что-то у себя в носу и в ухе подправил, натяжение золотой нитки, в губу вшитой, отрегулировал, а то она почти на щеку заехала, и рот у него сделался большой, как у лягушки, надел ожерелье на шею, освежителем пшикнул себе в рот, одну руку неизвестно зачем перевязал, подошел к окну и жалюзи вертикальные раздвинул. Закурил тонкую «Мальборо». Запил дринком и оскалился в улыбке, учитывая наличие нитки, которая собственно не ниткой, а проволокой была и постоянно его колола. Начал там перед ними позы разные принимать, воздушные поцелуи посылать.

— Ты бы перестал перед ними щериться, а то потом удивляешься, что не дают тебе покоя. А сам их провоцируешь. — Ксендз подошел и закрыл жалюзи. — Сейчас массаж будет антицеллюлитный для похудения. Я заварил тебе чаек пуэр, охренительно действует в смысле стройности фигуры.

— О, это и моя самая большая любовь, мое наслаждение! А как я дошел до этого, расскажу.

При этих его словах вошел массажист-качок, выставил в баночках грязи разные, ил из Мертвого моря, и лапищи свои в масло обмакнул. Вальди Бакарди, не стесняясь присутствием женщины, все с себя сбрасывает, удобно располагается на кушетке, жопой, красной от солярия, вверх, и начинает свой рассказ, ёкая, когда ему особенно хорошо.

Пока Вальди рассказывал свою историю, ксёндз обследовал меня. Велел на кушетку лечь, раздеться до бюстгальтера и трусов, ощупывал, зеркальце ко рту прикладывал, щекотно было. Велел то дышать, то не дышать. В горло заглядывал, обстукивал, наконец, велел сделать клизму (О боже, какой подозрительный курс!). Меня завели за занавеску, где уже лежала какая-то особа, вся латексом стянутая (наверняка Модеста Пентаграм), а рот епитрахилью заткнут. Пока эта клизма в меня стекала (потому что это не клизма-груша, а клизма-капельница), Вальди делился с нами воспоминаниями:

История взлета и падения святого Вальдемара Бакарди Мандаринки, мученика раннего польского шоу-бизнеса

Глава первая, из которой мы узнаём, кем был святой в отрочестве

Родился я здесь, в деревне Рудка, в свидетельстве о рождении записан как Есёнка Вальдемар. Мандаринка — это мой псевдоним, которым я обязан прекрасному оранжевому загару из солярия.

Но пока что я просто родился и всё тут. Месил грязь вместе с утками, с курами. Потом переместился с друзьями на автобусную остановку. Мы там стояли и стояли. Втянем голову в воротник, и порядок. «Стою себе, стою, и все отлично»[81] — это о нас. Заплевать все вокруг, поджечь зажигалкой расписание, которое нас не касалось, потому что мы никуда не ехали, бросить на шоссе капсюли и яблоки, чтобы их распиздило во все стороны, а в сезон — петарды, и самое большое извращение — выпить шампанское из «Лидля». Большой Мир символизировали расписание автобусов и реклама с одной Известной и хоть Элегантно, но все же Стареющей Звездой, которая игриво на нас смотрела из-под пластика остановочной витрины, рекламируя пожирание непомерных количеств «Киндер-Буэно». Все парни на нее кончали, потому что всех она, хоть и за стеклом, доставала; в конце концов, Лысый дорисовал ей маркером хуй, клыки, звезду Давида на лбу и подписал «жиды» и «пидоры».

Деревенская староста донесла на меня в полицию: «Обращаюсь с убедительной просьбой обратить внимание на несовершеннолетнего Есёнку Вальдемара. Его отец манкирует родительскими обязанностями. Малолетка при попустительстве отца стреляет из духовушки по животным, собакам, кошкам и птицам-ласточкам. Потребляет алкоголь и курит». Подпись: Геновефа Прыщниц-Гостинец, староста.

Учиться мне не хотелось. На всей остановке я был самый продвинутый, потому что ездил в Сувалки, на дискотеку «Замкова», пил колу с водкой, и все девочки млели при виде моих бачков. Говорили: «Вальди, ты губишь себя. Губишь себя!» А я что, я ничего — всего лишь стоял себе и все. У автомата, у стены. Потому что не умел танцевать. Двигаюсь, к сожалению, как навозный жук в бочке смолы. Так что я только дергался на месте. Рыбу в реке Рудке ловил. Рыболов я.

А чтобы у меня было на одеколон и гель для волос, на дискотечный набор, как то: мятная жвачка, «Мальборо», дезодорант, презерватив и напиток за барной стойкой, я нанялся на работу в конюшне его преподобия в качестве мальчика на конюшне и у кузнеца в кузнице. Ксендз тогда дело с табуном раскручивал, приезжал народ на коней посмотреть, покататься, на курсы записаться.

Но в один июльский день приехал в Сувалки ансамбль «Их Трое»[82], а я содрал аккуратненько с дерева плакат и отгладил его утюгом. Михал Вишневский пел: «Эти люди большие, у них получилось, им удалось…» Какая жестокость так петь, что будто он не понимает, а ведь с триумфом приняли, потому что ему-то удалось! Я стоял, мок, но глаз с Михала не сводил. Курил и смотрел. Встал так, а за мной стояли на двадцати пяти поводках и махали хвостами мои двадцать пять лет, каждый год отдельно, и каждый тянул в свою сторону. Заморосил дождь. Бывают такие моменты в молодости каждой звезды, когда другие веселятся, а он задумается, задумается и вроде ни о чем не думает, стоит себе вроде каменного столба, дождь на него льется, сигарету у него гасит, кто-то его толкает, куры шныряют под ногами, ну, а по прошествии лет оказывается, именно в тот момент все и решилось, — что он вырвется из этой грязи. В ту самую июльскую ночь. Таким должно быть начало фильма обо мне. Стою я невыспавшийся, потому что в пять пришлось вставать на кузницу. Ногти грязные, кто-то меня толкнул, кто-то меня пивом облил из пластмассового стакана, а я стою, смотрю и ничего не вижу. А другие орут, жрут колбаски, а я нет. Сразу становится понятно, что мое место не тут, не с плебсом, а там, на подмостках, на возвышении.

И что-то так размечталось мне… Что лет эдак через пять… На остановке… Стоят, согнувшись от снежной пороши, все те же самые, что и сегодня, только постаревшие, сильно пообтрепавшиеся… А кого-то уже и нет, потому что кто-то упал с лестницы… Дымится урна… И вдруг подъезжает лимузин, белый-белый… и длинный-длинный, как Млечный Путь… Его передок останавливается прямо перед остановкой, перед горящей вечным огнем урной, а конца не видать… Двери со стороны водителя открываются, стекла тонированные… Шофер в темно-синей ливрее и в такой же фуражке, какие мы видели в музее в Сувалках, когда были с классом на экскурсии… Как у какого-то важного русского, из царской гвардии: шнуры золотые на фуражке, большой козырек, весь из себя важный такой! Грозный. Вот именно! Грозный, вооружен словно охранник. Нет, лучше так: этот пока не охранник и не вооружен, а охранник сейчас будет, вооруженный! Выходит, открывает медленно дверцу, выходит охранн… три охранника. Трое выходят. Все в черном, лысые, все вооружены. До зубов! В тяжелых высоких черных ботинках, шрамы на лысых черепах, глаза злые. Очень злые глаза. А эти, с остановки, думают, что это скины, что налет, что сейчас им врежут по полной! И в этот самый момент включается золотая подсветка, золотой свет в салоне, из которого выплывает прекрасная звезда. Вся в розовом, с розовым же пуделечком, у которого вместо глаз брильянтики. Такая, что у парней ширинки чуть не разошлись! А сделать ничего не могут, потому что оч. воор. охранники образуют что-то вроде коридора, и она проходит, источая аромат духов «Paris Hilton»…

А за ней выхожу я! Ступаю на отбрасываемое салоном золото! И говорю им:

— Хеллоу! Хай! Привет, парни, как дела? Мы вот тут с женой на момент, из Лондона в Париж-Хилтон едем, по дороге заскочили… Вручение наград — золотая пластинка, платиновая блондинка!

И тогда Толстый высморкается, остатки соплей варежкой вытрет и скажет:

— А у нас всех новостей-то только, что отец умер.

И тогда! Тогда! Охранники по моему знаку вскинут стволы, прицелятся! И всех их перестреляют! Всех поубивают! Всех, кто видел, что я тоже когда-то тут стоял и нос на морозе рукавицей вытирал! Всех убьют!

Одни незаметно впали в алкоголизм или сбежали за границу из Польши Z, или упали с крыши, но я сказал себе: Вальдек, если ты хочешь чего-то достичь, делай все наоборот, не как они! Не жри от пуза, не пей в три горла, не кури, бегай, занимайся собой, читай журналы из высшего света, смотри телевизор. Втяни живот, распрямись, но прежде всего — научись танцевать. Кабельное телевидение у нас было. Тогда, на том концерте, я понял, что сегодня в карьере самое важное — волосы. Не голос, не песни, а лишь узнаваемая прическа. Вишневский, Рубик. Это была знаменитая сцена, моя первая метаморфоза! Ну и что? Хоть и ходил я на Рудку, здесь у нас, хоть и ловил рыбу, золотой рыбки так и не поймал. Как-то раз банку вытащил, сверкнула она на солнце, но я ее сразу с отвращением выбросил. В тот день я допоздна сидел над рекой. А вода текла, текла, текла.

Текла…

И текла…

И еще раз т.

Глава вторая: попытка самоубийства. Великая метаморфоза Вальдека Мандаринки

Глянул я в воду, и дыхание у меня перехватило. Это был Я. Прекрасный. Пропадающий на этом неугодье, в этой колее. Без золотой рыбки. Даже хотел руки на себя наложить. Пошел я в конюшню, потом в кузницу. Кузнеца, пана Кази, в кузнице как раз не было. Украл я самое жуткое дерьмо, какое в этой кузнице только нашлось, такая большая трехлитровая банка с говном каким-то, пастой для конских подков, для ковки, страшно воняло. Подковы им покрывали, чтобы не ржавели. Взял я ее домой, ну и съел. Лег я на кровать. Думал, все, конец. Ох, и потекла во мне река…

Текла…

И текла…

И еще раз т.

…и так настойчиво, так упорно текла, что я в конце концов почувствовал в себе топот конских копыт, табун, проносящийся по степи, короче, понесло меня! Топот, весна, земля из-под снега показалась, первая трава появилась, а я бегу, прямо-таки несет меня… будто по взлетной полосе, того и гляди оторвусь от земли! Никаких препятствий нет у меня на пути! Сам я не двигался, но что-то во мне рвалось, и понял я, что с такой пастой сделать карьеру как два пальца об асфальт! Останавливаю бег и сублимирую его в карьеру! Чувствую, топот копыт во мне, несется эскадрон в атаку на все, точно таран какой летит, сметая все на своем пути!

Я встал, трясущимися руками сорвал с себя одежды и голый подошел к зеркалу в шкафу. Волосы руками взъерошил. Редкие, слишком редкие… Я уже знал, что поеду в Сувалки… Да что там в Сувалки! В саму Варшаву, на кастинг! Я увидел все с совершенно другой стороны. Уже не было этого вечного «а куда мне в Варшаву, засмеют меня, и не такие молодцы пробовали». Теперь стало так: «Если не я, то кто?! Не боги горшки обжигают! Такого молодца, как я, там еще не видели!» Стакан не наполовину пустой, а наполовину полный! Все равно самое важное — волосы! (Немного коротковаты.) Лишь бы мордашка была ничего, лишь бы татушек наколоть больше, чем у других, картинок из щетины наделать, нести всякую чушь, ругаться по-черному, тормозить сильнее остальных — вот тебе и звезда! Моя жизнь несмотря ни на что пока еще не закончилась! Вздохнул я глубоко, с облегчением, и встал на дыбы, как конь перед скачком через барьер. Я знал, что одолею, но не знал, что меня ждет жестокая борьба.

Взглянул я в зеркало. Ну нет, с такими латаными портками карьеры не сделаешь. Втянул я живот, которого тогда у меня, честно говоря, совсем не было. Выпрямился, высунул язык и осмотрел его, заглянул в горло, откашлялся, стал распеваться, чтобы проверить, как там у меня с голосом, смогу ли петь, потом встал спиной, голову повернул и с такого полоборота сделал выражение лица, как на клипе. Прищуренные глаза и сигарета лихо из левого краешка рта торчит. Задница ничего себе. Но от работы в кузнице траур под ногтями, каждый тебе скажет: «Рыбой воняешь». Нужны деньги, чтобы этого пацана из зеркала переделать в городского. Такого, как эти звезды на Польсате, на TVN’e. Ну и побольше подковной пасты. Значительно больше.

В кузнице толстый кузнец, пан Казимеж, берет клещами подкову, сует ее в огонь, раскаляет докрасна, а потом изо всех сил бьет по ней молотом. Снова хватает щипцами раскаленную до оранжевого цвета подкову и сует в ведро с холодной водой. Ад, шипенье, клокотанье! Вытирает руки о кожаный фартук. Вонь, вода мутнеет, все затихает. Кузнец прибивает подкову к конскому копыту.

— Пан Казя, дадите мне немного этой мази подковной…

— Сала?

— Его.

— На что тебе? — наверняка под защитными очками подозрительно сощурил глаза.

— …

— Ты с этим смотри. Ты с ним осторожно. Это дело такое… в зависимость попадешь.

— …

— Топот?

— А вы уже знаете?

— Знаю, знаю.

— И что?

— Не пользуюсь. Предпочитаю березовый сок.

— Не пользуетесь?

— Нет. Предпочитаю спокойно. Постепенно. Достойно. Человек не конь, чтобы нестись сломя голову.

— Дадите?

— Бери, сынок, в банке из-под огурцов, на столе, рядом с гвоздями. Не злоупотребляй этим делом.

— Я буду осторожно.

— Помни, что ты не конь. Никогда не известно, куда тебя эта гадость унесет. Да-а-а, видать, теперь ты в Рудке не скоро появишься…

Тогда я кузнеца расцеловал в усатую морду, вскочил на коня, руки вскинул над головой, точно какой-то варшавский памятник, и крикнул триумфально:

— На Варшаву!

А конь заржал, тоже триумфально, и триумф разнесся по воздуху.

— Варшава, Варшава… А существует ли вообще эта самая Варшава, кроме как в теленовостях?

— Существует, пан Казя! Там снимают все фильмы. Вы еще обо мне услышите! В теленовостях! — Сердце мое колотилось не в грудной клетке, а где-то в ушах, когда я ту банку брал. А сам думаю: блин, щас как инфаркт меня свалит! А в банке что-то творилось, что-то ходило, что-то бурлило, что-то вырывалось наружу — то же самое, что и во мне.

— А вы знаете, сколько на телевидении зарабатывают? Сто тысяч в минуту зарабатывают! Ур-ра-а-а-а-а!

Глава третья, из которой мы узнаём о первых шагах Вальдека на мировой арене

Я все продал: магнитофон, видак, занял у родителей несколько тысяч и поехал на кастинг в Варшаву. Банку и весь багаж оставил на Центральном, там под землей есть такие ячейки: бросаешь пять злотых и держишь. Только я немного отложил себе в стаканчик из-под йогурта, чтобы лизнуть перед самым выходом.

Бакенбарды сделал себе оригинальненькие, волосы обесцветил, в солярий на Иерусалимских Аллеях сходил. Само собой — к косметичке. К парикмахеру! Остальное инвестировал в клепаную кожу, ковбойские сапоги из «Галереи Мокотув», и иду. С сумками. Хоть новая обувь жмет. Кастинг проходил где-то на Гаражовой. Дождь как из ведра. Противная Варшава, очень противная, не то что Сувалки или у нас, в Рудке. А они стояли. Сотни таких, как я, при полном параде. С той только разницей, что сразу видно — городские, лучше ориентируются в тенденциях, потому что все до одного как из телевизора. И те, кто умеет петь, и те, кто совсем отчаялся: «Я знаю, что не умею петь, но, может, жизнь настолько бессмысленная, что уж и не знаю, может, хоть здесь что-нибудь случится». А еще были люди — прирожденные звезды. И такие, которые хоть немножко, но сумеют напеть. И такие, кто пришел под девизом «я здесь для прикола». А конкретно крейзанутые — были и такие — доставали стволы, то ли настоящие, то ли водяные, и стреляли в жюри. И все одеты так, чтобы на себя внимание обратить, и если бы кто пришел нормально, обычно одетый, тот как раз и выделился бы.

Быстро все на себе поправил в туалете: крест на груди Христом наружу, шевелюру аптечным пергидролем обесцвеченную, над которой дождь изрядно поглумился, сигаретку быстренько, несмотря на строгий запрет, выкурил. Срачка на меня напала на нервной почве такая, что боже ж ты мой! И тогда я напоследок еще пасты лизнул.

И что в итоге? А в итоге пол дня ожидания под дверями зала. Как перед экзаменом в ремеслуху, как на призывной комиссии. Кто-то сидит и играет на гитаре, атмосфера турпохода, а какие-то типы со спадающими с задницы портками всё это снимают. Очень свободно себя чувствующие, с лицами под девизом «снимаю — значит, я из того мира, в который вы хотите попасть, но не попадете, потому что здесь уже я…». Короче, типа ждем, типа ништяк, каждый делает вид, что не испытывает стресс, потому что знает, что его снимают, дает интервью, каждый говорит, что пришел сюда ради прикола и чтобы потусоваться с клевыми людьми, всё путем. А я сижу сосредоточенный и пересчитываю в мысленном воображении наших кур из Рудки.

— Есёнка Вальдемар! Есёнка! Пан Есёнка! — доносится через семь курятников голос из приоткрытой двери.

Боже! Это ж меня! Сейчас!

Вхожу туда, а там, это, ну, четыре тела сидят, иронически ко мне настроенных, смеяться надо мной готовых.

— Ты приехал из? Ах, из Рудки, прекрасный город, знаем, знаем, великолепный! Расскажи нам о себе, спой, спляши. — И что-то промеж себя бормочут, что, дескать, даже если танцевать я умею не больше, чем молодой кабанчик в брачный период, один такой поросенок, типа «простак из народа» пригодится, потому что плебс только с плебсом и может себя отождествлять. Вспомни такого-то и такого-то (тут они называют личности всем известные и всеми нелюбимые). Только надо его ото всех этих городских фенек очистить, сережки поснимать, все эти смешные тряпки — на помойку и сделать его под деревенского. А уж сколько я над этим промучился, и уж сколько все это мне стоило! Усы отпустить, волосы набок зачесать, вельветовый клеш, русские часы…

— Что ты думаешь о политике?

Ну, я им и говорю, что политики воруют, больше ничего мне в голову не пришло, потому что до сих пор пока никто от меня не требовал, чтобы я что-то о ней думал.

— Да по барабану мне.

Тут они меж собой головами покивали, что глупый, это хорошо, чтобы глупость порол, и чтоб этой глупостью гордился и всех вымирающих интеллигентов раздражал. Это такая у них шизофрения была, потому что они сами когда-то прежде интеллигентами были, музыкальными критиками, по университетам, а теперь в людей из СМИ перекрасились. И к интеллигентам, которые им не подчинились, ненависть испытывали большую.

А как я это услышал, сразу стал вести себя по-простецки, рабоче-крестьянское происхождение свое выпячивать и подчеркивать, да о том, как мы автобусную остановку заплевали, рассказывать, о харканье, о распитии пива и что я простой рыболов. В итоге, все, что я вам до сих пор рассказал, то и им, за исключением пасты. Они пошептались:

— Боже! Так это ж была статья в «Выборчей» о Польше X, Y, а может, и Z, что в деревнях у нас нет культурного досуга и бомжи, что устроились жить на остановках и теперь остановкерами[83] называются!

Я и говорю:

— Само собой, я — остановкер и приветствую вас от имени всех остановкеров…

Был там у них один в дредах, все мне подмигивал и улыбался, Лещинский или что-то вроде этого, рыбья фамилия. А я добавляю в подтверждение: блин, холера, сука, плюю на польсатовские ковры, а может, и непольсатовские. Этот в дредах, милый такой, шепчет, что в нем (то есть, во мне!) есть такой напор, такой напор от него идет, что это прирожденный КУМИР! Вложить в него, дать ему кредит, вот будет бомба.

А я все свою линию гну:

— …остановкер я распоследний, такие вещи писал на остановке: «долой полицию», «всех долой», и все, что я ни скажу, аппаратик для глушения должен будет запикивать: пип-пип!

— А ты в панельном доме жил? — спрашивает меня этот в дредах.

— Не-е, куда мне до такой роскоши! Я рыбу ловил, рыбак я простой, а вы, господа, моя золотая рыбка, которую я поймал. Я мальчик из конюшни, а на ваших спинах поскачу! Я остановкер, а вы мой автобус, который, наконец, приехал, и я на нем сваливаю из Рудки.

А то у меня (этого я им уже вслух не сказал) в баночке, на Центральном, в подземелье, — топот, бациллы медийной карьеры, а в бумажнике — ключик от ячейки. Что я уже чувствую, как меня несет и что никто меня не догонит. Плюю, не по себе мне, денег жалко, потому что маникюр обгрызаю, ногти накладные (мужской вариант, с нарисованными мотоциклами).

Глава четвертая: первый успех — реалити-шоу, вторая попытка самоубийства

Ну и взяли меня. (Этот, в дредах, видать, вынес решение. Потом некоторое время мы рядом жили в большом доме, и спасибо тебе, Роби, за все, потому что теперь я могу объявить, что сам Роби Лещинский, непревзойденный мастер в поедании суши, был моим верным другом и приятелем.) Немножко придирались, что я в панельном доме не жил, но я говорю им: зато в бараке жил. Решающим оказалось то, умею ли я по-силезски говорить, а я им: йо, йо, йо! (Потом биографы будут страшно путаться, потому что в обороте были две информации: одна, что я из Рудки под Сувалками, а вторая, что я из Силезии, что сын рабочего, шахтера, в любом случае из Польши Z.)

Те, что смеялись надо мной в коридоре, чувак с чувихой из Варшавы, все в «Н&М’ах», в «Zara», ece из «Green Coffee», смеялись, что я деревня, а теперь мордочки у них поосунулись, как мне жаль, что их надежды не оправдались, обратно в «Между Нами» сплетничать и кофе пить! Золотая рыбка существует и сегодня подается в виде гриля, суши, копченой или живой из воды! Но не вам.

Вот так я и превратился из простого остановкера в Вальдека Мандаринку, которого мои знакомые из Рудки могут надыбать виртуально через Цифровой Польсат, на которого все девчонки из Рудки могут рукодельничать до упаду на остановке, где я буду смотреть из-за стекла, рекламируя сити лайты[84].

Ну и приземлился я в доме «За стеклом», без пасты, без тряпок, без курева (все было запрещено), через все эти шлюзы, окружающие дом, с микропортом на заднице перелез. Только мне микропорт навесили — сразу почувствовал себя в своей стихии. Я уже знал, что мое место там. Сначала надо было миновать первый шлюз, где тебя шмонают и отбирают мобильник. Ничего нельзя было иметь — ни острого, вообще ничего. Второй шлюз — визажистка ваточкой лоб и нос поправляет, а какая-то азиатская тетка — так та еще и волосы утюжком. Третий шлюз — это территория вокруг дома, посыпанная песком, искусственный синий свет люминисцентных ламп на больших палках, как на стадионе, а значит, это моя игра. Потом ворота, вставляю магнитную карточку, открываю, и мне в глаза бросается холодный свет, камеры. Искусственный пруд, искусственная в нем вода… Я почувствовал себя как Алиса в Зазеркалье. Иду. Втягиваю живот. Со всех сторон меня снимают. Спотыкаюсь о кабели. А сердце так обалденно у меня бьется, что, если этот микропорт усиливает, то звукооператоры наверняка глохнут. Я впервые понял: когда тебя снимают со всех сторон, то ты растешь в своих глазах, растешь, становишься более важным, твои зубы становятся белее, твои волосы медийнее, твои глаза — тема сплетен на порталах. Я рос с каждой секундой и уже испугался, что в двери не влезу.

Все новое: новый дом, новая мусорная урна, новый тостер, новые деревья, ничего старше года, в поле, на целине вдруг в одночасье поставлено, лужайки в рулонах привезены и на земле разложены. И, наконец, вижу одну телку, которая скучает и которую я знаю по прошлым передачам. Сценаристы переодели меня в эдакого простачка, слегка хипхопового: штаны типа висят, бейсболка типа козырьком назад — всё фирма, так они представляют себе остановкеров. А настоящие остановкеры за такой прикид полжизни бы отдали. А еще мне велели зубы отбелить, так что вообще — привет с остановки! А уж как я натерпелся с этими зубами, болит охренительно.

Сидел я в этом самом домике несколько недель — скука смертная. Человек практически сломан. Никто не был самим собой, каждый пытался что-то доказывать. Сценаристы мне постоянно говорили через суфлера, что рейтинг передачи падает, мой тоже.

— У тебя, Вальдек, тоже падает. Сделай ресет, сделай рестарт, вбрифуйся, иначе ты перестанешь быть ин-чардж. Надо что-то сделать, к примеру, поиметь какую-нибудь девицу под душем…

Не мог я, к сожалению, пронести свою любимую пасту на эту территорию.

И еще: в одиннадцать вечера каждый должен был уже лежать у себя в койке, микропорт выключить и аккуратненько положить на ночной столик (если плохо положишь — штраф десять тысяч!) и делать вид, что спит. А если, допустим, ночью отлить захочется, пожалуйста, иди отливай, только снова включай микропорт. Сценаристы голосом Большого Брата желали нам спокойной ночи, и свет автоматически выключался, ни дать, ни взять «Полет над гнездом кукушки». Тогда нас теряли из виду, и в нас пробуждалось безумие. Все друг с другом факались, пронесенные сигареты курили, а уж как орали!

Наконец я придумал: когда все заснут, вскрою себе вены под камерой — в сортире, например, или в ванной, там камеры всегда работали. Даже если они этого не станут показывать, то уж в Интернете на YouTube наверняка можно будет скачать… а может, и на фильмец у наших сценаристов «накапает». Рассчитывал на их пресыщенность, потому что уже и не знали, что делать, уж и гея ввели в игру, но даже ему не удалось расшевелить народ.

В ванной, они ведь хотели острых сцен из ванной. Короче, оделся я поприличнее, причесался, припудрился, элегантным движением руки разбил стакан и — вжик! — по жилам. Риска никакого не было, потому что меня тотчас бы откачали, сценаристы по ста мониторам в аппаратной это видели. Но, должно быть, все им было до фени, потому что не спешили они с помощью, должно быть, ждали, чтобы шокирующего материала набралось побольше, даже пришлось сказать им в микропорт: «Да небось уж хватит, пацаны!»

Мне резко поплохело. Потом, помню, вбежала Лаура и заголосила: «Бли-и-и-н! Вальдек покоцался, в жмурки сыграл, блин! Я отсюда сматываюсь! Всех нас так кончат! Сами в своем блокзаебастере играйте!» Одно только и успел подумать: вот выпустят меня, на следующий же день вокруг соберутся журналисты всего мира и я смогу спокойно начать петь. Подумал и потерял сознание.

Не было больше преград для моей карьеры. Откачали меня. Дом закрыли, ликвидировали, всех его жителей передали под наблюдение психологов. Это было где-то в поле, на пустыре, in the middle of nowhere[85], но перед ним стояли толпы, как на стадионе перед решающим матчем. Подъехала за мной тачка, новенькая, только из салона, я приспустил стекло, и они все вкладывали персты свои в разверзшееся пространство, дабы прикоснуться ко мне. Не is alive[86]! Жив их любимый Вальдек Мандаринка, а в Интернете написали, что умер, что он гей и из-за любви к какому-то там Петреку вскрыл себе вены. На Пудельке[87] дали опровержение. Охранники стерегли, чтобы меня толпа не растерзала, а шофер Крушина все давил на клаксон, чтобы дали проехать. Толпа не желала расступаться, как это в свое время сделало Красное море, а наше море замерзло, и мы попали в ледовый плен.

Глава пятая: интриги и новые замыслы

Ладно. Теперь самое время закурить и как можно быстрее обдумать, как все это использовать, чтобы не просыпалось песком сквозь пальцы, чтобы пар не ушел в свисток. Петь — не петь, это уже вопрос не первостепенной важности, хороший импресарио как-нибудь все устроит, но прежде всего у меня самого что-то должно постоянно происходить. Я должен или разводиться, или сходиться, или оставаться геем, или умирать. Такого шума, как в эти три дня, мне хватит, и если в эти три дня, да под этот шумок я не сделаю собственную программу на телевидении или не запою, то потом будет совсем трудно. Поэтому я и сказал шоферу: в Варшаву, в «Между Нами», улица Брацка. Вся рука в бинтах, на которые я разные рекламы понавешал, потому что с самого утра мне звонили и к размещению рекламы на медийной руке склоняли, например, логотип «Nike’a», за что пообещали кроссовки, массу других приятных вещей, ну и бабло. Я рукав куртки подвернул, вхожу в «Между». Достаю мобилу, календарь и жду звонка от импресарио. Наконец он позвонил, приехал на такси, и мы сразу решаем, что надо ковать железо пока горячо. И тут все закрутилось!

Я сразу выступил в рекламе нержавеющих ножей в плане, что если чего себе вскрывать-резать, то уж лучше этими ножами, такие они острые. Потом мы поехали на одну такую фирму по вопросу собственного ток-шоу. Потом на пресс-конференцию. Потом — к мэйджорсам[88] на подписание договора по вопросу диска «I can’t dance». Потом на обед в суши-бар «Рисовые Поля», где мной, не умеющим есть палочками, все восхищались: ах, какой милашка органичненький, рыбу ловит, а есть ее не умеет, ну просто остановкер прямо с остановки! А Лещинский мне предложил мороженое из зеленого чая и японское сливовое вино. И тогда я понял, что шампанское из «Лидля» отодвигается в неопределенное будущее.

Глава шестая: эксклюзивная сессия для журнала «Viva!»

Сразу сессия для «Viva!», должны были снимать на остановке, у меня дома. Боже мой! В такой грязи! Я объясняю этой милой женщине, что живу я далеко, что у меня беспорядок, а здесь — высший свет, на соседней странице будет материал о квартире известной модели. Мой быт для показа не годится. Нет, ничего, щебечет она в трубку, поскольку мы нашли самые модные лофты. Лифты? Лофты, это такие оставшиеся после фабрик здания, которые теперь переделывают в модные галереи искусства. Яга Хупало & Томас Вольфф устроили там парикмахерский салон, то на Бураковской, на бывшей кружевной фабрике нашли для меня пустой зал с ржавыми лампами дневного света и обшарпанной кушеткой на колесиках. Я? Да ни за что! Что люди скажут? Что я в больнице живу? Рафал Милях приедет, поснимает, он тоже по-силезски говорит, и вы обязательно найдете с ним общий язык, тем временем в «Между Нами» будет совещание по вопросам костюма и прически. Да, да, вы правы, волосы — самое важное. А мы это, пане Вальдечку, прекрасно знаем, сами это и придумали задолго до вас. Томас Вольфф милейший человек, и такую очаровашку сделает из вашей головки, пальчики оближешь. Потом мы прошвырнулись по разным дорогим шоу-румам (те же магазины, только получше) на Гроховскую, посреди пражской[89] грязи эти магазины получше вырастают, как фиалки на, с позволения сказать, говне, но и они надавали напрокат разных вещей, «DeSquarted» и так далее. Потом в «Сефору» — подбирать к цвету моего лица цвет подкладки, чтобы гармонировало. Потом со стилистками снова на кофе, и всегда — в «Между Нами».

Легко сказать, но пусть тот, кто не знает Варшавы, попадет на Бураковскую, на кружевную фабрику, если даже таксист не знал, где это. Скажу прямо: разочаровало меня это место. Какое-то занюханное, пролетарское. Для меня трэнди это вовсе не когда с потолка свисает голая лампочка, тем более дневного света. Должно быть по крайней мере как в дискотеке «Замковая» в Сувалках, где волшебное настроение создают красные огоньки, где висят картины в золотых рамах… В парикмахерской «Парикмахерская» в Сувалках все покрашено, побелено, а лампочка — под абажуром, красиво. А тут написали «туалет гигиенический», ну кто так пишет?

На разной высоте в этой якобы моей квартире (а в действительности в фабричной развалюхе) поставили какие-то пробирки, а в них и ирис, и лилия, и увядшая роза, на старом столе ботинок и бутылка черного «Johnny Walker’a». А должна бы там быть, по моему разумению, конская подкова, которая у меня в гербе, и паста для подков. Ну, да уж ладно, видать, так у них выглядит быт, которого не было у меня в реалити-шоу, не будет его и в «Viva!». А остановка моя стала подваршавской, потому что снимали мы ее в Анине, ну, так уж выглядит варшавское фотографирование Польши X, Y, Z. Всё для всего снимают в Варшаве, поэтому обычный человек в провинции считает, что именно так выглядит вся Польша, что такие красные трамваи ездят в Быдгощи и в Ольштыне, во Вроцлаве и в Шчебжешине.

Слишком красивая получилась. Вынесли решение и культурненько расписали остановочку нецензурщиной, семечками заплевали, расписание живописно содрали, рекламу сити лайтов позавесили объявлениями о продаже живых кур («продаю несушку в хорошем состоянии»), что мы типа в польской деревне, только кто бы таким красивым, с вавилонами, под старину почерком в деревне писал? А рядом стилистки все в наколках, с зелеными ирокезами, всё что-то во мне подкрашивали. Добро пожаловать в деревню.

Стилистки спрашивают: глазки закапать не желаете? Я спрашиваю: я что, у врача? Нет, это чтобы белки не были с красными прожилками. А, ну тогда конечно, закапать. Рафал Милях приехал на велосипеде с клеткой, набитой живыми курями (что потом сыграло свою знаменательную роль), вручил ее мне и фоток нащелкал, где я голый, на обшарпанной остановке, точно на помойке, а холодно, где я с курицей в объятьях, где я так засыпан мандаринами, что только задница и голова наружу. Йо, йо, йо — по-силезски подбивал меня на более тесное сотрудничество, а я, поскольку он мне тоже сразу понравился, ему тоже — йо, йо, йо — отвечал. В смысле из-под этой кожуры апельсиновой, а может, и мандариновой.

Боже! С пяти утра до двенадцати ночи вкалывал я в этой Варшаве, такси «Грошик» только и возило меня из одного места в другое, с одной сессии на другую. Мои волосы уже не казались мне моими волосами, мои руки, хоть и были моими, но все же известные по биллбордам, глаза мои, а (все же) этого известного господина, которого можно было встретить повсюду в городе, в киосках… В программе, шедшей в прямом эфире, я в студии из-под стола сам послал эсэмэску с вопросом к себе, приписав: «Люблю Вальдека! Илона из Освенцима». Мир вертелся, как на карусели! Дода[90] дала мне пощечину на представлении, что в итоге вышло мне на пользу, потому что все приняли мою сторону. Какие-то левацкие девки из «Le Madame» хотели, чтобы я подписался под разными петициями, против всего, что свято, но мой импресарио мне запретил. Я все нажимал на то, чтобы поскорее начать петь. Но прежде, чем это произошло, вышла «Viva!», и медийный проект «курица» попал в яблочко. Мой менеджер немедленно послал в деревню под Пясечно за пятью такими же и отправил меня в «Утопию» с курицей в руках, как Пэрис Хилтон ходит с собачкой. Еще этой курице надо было что-то дать, чтобы во время представления она как бы непроизвольно в нужный момент снесла розовое яйцо, но у бедняжки случился запор, о чем потом писали в газетах.

Я ввел новую моду, потому что после меня уже кто-то заявился с петухом, а как только его увидели, так все члены жюри телешоу превратили студию в зоопарк: одна певичка со змеей пришла, вторая — вся в черном с черным котярой на плече, а еще одна с ящерицей, а та, что должна быть всегда лучше всех и в центре внимания — с розовым хамелеоном на розовом поводке. Вся варшавская богема обшарила зоомагазины, в которые до сих пор, может, только робкие школьники, любители рыбок гупи, заглядывали.

Глава седьмая, в которой появляется хоть и Стареющая, но Элегантно Стареющая Звезда

Вдруг — др-р-р! Звонит телефон, знакомая мелодия, хеллоу, могу я с Вальди Бакарди, это… О боже! Очень Известная Стареющая Звезда, имени которой я здесь не назову, но та самая, что на остановке в Рудке агитировала за потребление чрезмерных количеств «Киндер-Буэно». Она единственная сохранила лицо и не перекинулась с собачек на рептилий и птицу. Говорят, видели даже таких, кто утку на поводке выгуливал. К себе в гости сегодня вечером меня пригласила на проростки и соевое молоко, на всевозможные зеленые чаи. Ну как не пойти, если я ее еще в ремеслухе слушал?! Звоню, пожалуйста, такси на фамилию Есёнка, да, Есёнка. На когда? Да на сейчас! На через двадцать минут годится? Годится. Угол Иерусалимских Аллей и Кручей, у цветочного магазина «Тюльпан».

Сажусь в такси «Грошик», еду на Ломянки. Таксист сообразил:

— Вам, стало быть, к резиденции Очень Важной, Но Элегантно Стареющей Звезды? Да? Вы как бы тоже такой… Вальди! Это ты? Ох, Вальди! Я ж самого Вальди вез! Блин, подпиши мне здесь, Вальди дорогой, что я тебя вез и к кому!! — Достал мобильник и стал фоткать меня в своем такси, с собой, с выражением лица типа «посмотрите, кого я вожу!». — Подпиши мне здесь, боже, золотую карточку постоянного клиен…

Резиденция очень культурненькая, современная, ассиметрично в разных местах повыгнутая, с садом. Звоню. Она открывает. Но, видать, с утра должна была сидеть в ванне, в соевом молоке и в проростках. На голове только что сделанная прическа, тонкий макияж, тонкий аромат, крема вклепаны везде, где надо, похудела, зато грудь и губы — наоборот — накачаны. «Вальди! — кричит. — Вальди, входи дорогой!» Уводит меня в сад под зонтик. Боже, как же меня все вдруг полюбили, а еще вчера хромой пес рядом со мной не пернул бы. Самолет пролетает над Ломянками, фонтан из шланга брызжет во все стороны, собачки носятся и нежно так покусывают, но поскольку несильно, то я и не протестую. Как-то не по себе мне в такой роскоши; я, можно сказать, прямо из кузницы, а она тут вносит фарфор делюкс, зеленый чай (невкусный) в черном металлическом чайничке, подает салат из креветок, а я, точно бедный родственник из провинции, чувствую потребность поковырять в носу, чешется, да и вообще знаю, что там, внутри носа, у меня большая сухая козявка, которая колышется при дыхании, точно калитка при входе в ковбойский салун. А еще елдан у меня в штанах страшно искривился, а поправить неудобно. А все потому, что слишком тесные джинсы, лучшие изо всех моих, только ведь с тряпками дело такое: чем они хуже, тем удобнее в носке. Стало быть, спрашиваю, где туалет. Пять было этих туалетов, блин, скандинавский дизайн, с подсветкой и с фонтаном, Банда Ольсена или Олафсена все это спроектировала. Всё, что нужно, сделал, козявку… короче, избавился от нее, свой прибор номер один сориентировал, как мне нравится, головкой вверх, под мышками понюхал, все ли в порядке, на всякий случай звездным дезодорантом в шаре марки «АА» себе прыснул, глаза перед зеркалом кокетливо прищурил — ну и назад, к Звезде. Что-то мне подсказывало, что это скорее она, сегодня уже довольно passé[91], имеет виды на меня, чем я на нее. В конце концов, это я сейчас на топе. Ее рейтинг падает, диски не расходятся, увядание, песни больше не попадают в ритм времени, и только в ареале ретро, на концертах мастодонтов ее еще как-то воспринимают. И давай мне рассказывать, плакаться, как ты, Вальди, знаешь, в Варшаве, в этом Вавилоне, где бабы всем заправляют, надо быть очень осторожным, следить за тем, что ты говоришь, потому что здесь каждый для каждого бывшая жена, бывший сын или муж разведенный, у каждого психоаналитик или психиатр, каждого давным-давно рассорившийся или уже пятьдесят раз помирившийся друг, сообщающиеся сосуды, раз скажешь — и все знают. Если скажешь плохо про А, то сразу все его бывшие матери-жены-любовницы и сосуды, с ними сообщающиеся, становятся за или против, примерно половина на половину. Только про тех, кто достиг самого большого успеха, можно говорить, сколько хочешь, потому что им все завидуют и все их ненавидят. Я теперь только животных люблю, только им доверяю, как Виолета[92], а люди нас подвели! В природе, в пророщенных семенах ищу я теперь исцеления. Как хотела бы я, Вальди, прикоснуться к тебе волшебной палочкой и превратить тебя в маленькую беленькую собачку и носить тебя с собой везде, я бы тебе все потихоньку объяснила, все показала. Кто с кем, почему и за сколько, до седьмого колена. Я бы доставала тебя из золотой сумочки и шептала тебе: вон та зараза уже разлагается, но на телевидении еще много может сказать этой и этой, потому что питается только проростками и медийной спермой медийных боссов. А там — дантист, который всегда за нее заступится, потому что сначала сделал ей отбеливание, а потом имплантанты в Констанчине, а вон тот, доктор Котт, известный психотерапевт, знает обо всех ее проблемах с медикаментами. К этой старухе обратись обязательно, потому что она — дочка этого и жена того, в Нью-Йорке живет и здесь, в Варшаве, а в Сопоте у нее хорошие связи и с бургомистром путается… Ты хочешь петь, Вальди? В тебе есть такая дикая потенция польской деревни, что аж страшно становится, столько энергии, ты — вулкан, вулкан, Вальди, честно, когда ты на остановке стоял и плевался. Ты ждал? Ты меня ждал? Прямо от коней мальчик, ох, Вальди! Есть в тебе какой-то порыв, топот, я чувствую в тебе галоп, ты пахнешь конским седлом, табаком и травой, ох! Моя жизнь была пустой без тебя, она состояла в том, что раз в два года бывает в Ополе концерт мастодонтов, после которого мне нечем заняться, кроме как втирать в себя кремы и делать подтяжки, так что главным образом мои горизонты сузились до косметики и, признайся сам, что два года для того, чтобы придумать себе платье на один вечер — слегка многовато. А может, вместо меня они Сосницкую[93] пригласят через два года? И тогда у меня на это платье четыре года… Я богата. Но одинока и несчастна. Как в золотой клетке. А так приходится даже для фирм петь; если фирма богатая и устраивает курсы переподготовки или десятилетие своей деятельности хочет отметить, а на новых звезд денег не хватает, она берет старых… В Миланувке, в Дзялдове, или для Опочнинского Кафеля должна петь, украшать! Страшное дело, Вальди! Для Окон и Дверей, для Тротуарной Плитки, для комбината ритуальных услуг «Смертэкс» пою, чуть ли не за котлету… А потом меня спрашивают:

— Сколько стоит автограф?

— Как это? Автограф? Бесплатно!

— А тогда пять автографов попрошу. «Для девушек сбоку».

Написала. Для девушек сбоку. Пять раз.

Опять кто-то:

— «Для девушек сбоку».

— С какого такого боку?

— Ну, из Бюро Обслуживания Клиентов.

И это я, которая пела для Терека, которую в Москве цветами завалили, брильянты от могильщиков нашей системы, в США от настоящих могильщиков, которая пела вместе с Аллой Пугачевой, с Юрием Шатуновым, с Геленой Вондрачковой, с Жанной Бичевской, боже! На Кубу летала. На Карибском море загорала, а теперь для Оптовой Базы Лампадок…

Заплакала она горько над своим положением, а слезы капали на ее грудь, высокую и пышную…

Тут как бы сама собой слегка сползла у нее с плеча бретелька, а у меня кутак снова искривился, снова влез в брючину и стал выпрямляться.

— Могу ли я, Вальди, задать тебе необязательный, но прямой вопрос? Ты — гей? Ты не обязан отвечать, Вальди…

Глава восьмая: любовь Вальдека и Звезды в саду

Небо нависло над Ломянками, запах гриля доносился из соседнего сада, а мы на траве, на одеяльце не теряли времени. Медийная насыщенность момента была такова, что страшно подумать, что было бы, если бы за живой изгородью стояли репортеры… Ее дыхание пахло мятным освежителем воздуха, сама она пахла клиникой пластической хирургии и телеэкраном; мне казалось, что я вступил в половой контакт с биллбордом, с сити лайтом, с остановкой, я боялся, что наткнусь в ней на обоссанное расписание автобусов, что с другой стороны лица у нее не окажется ни волос, ни головы, а только бумажная бумага. Потому что весь год она на нашей остановке что-то рекламировала из-за стекла. Шоколадки «Киндер-Буэно». А Лысый дорисовал ей на стекле клыки, член и еврейскую звезду на лбу. Мне все казалось, что схвачу ее за лицо и прорву плакат, а на губах у меня останется лишь вкус бумаги и запах типографской краски. Что, когда она будет у меня отсасывать, вдруг вырастут у нее те самые клыки, что когда-то Лысый ей нарисовал. (Этого я боялся больше всего, потому что она, к сожалению, зубы применяла, и я чувствовал ее нарисованные черным маркером клыки на моем бедном воробушке.) А еще я боялся, что как только войду в нее, то наткнусь на этот Лысым нарисованный большой член. Так оно и бывает с известными людьми, много раз мне потом говорили то друг, то подружка (потому что я на би- переориентировался): Вальди, я чувствую, будто я в постели с плазменным телевизором из «Медиа Маркт», это прекрасно! Это не для идиотов! Вальди, у тебя зубы в фотошопе отбелены, ты состоишь из пикселей! Это поры кожи, счастье мое, но кровь уж больше не течет во мне, только деньги, и вообще я больше не кровоточу.

— Слушай, — говорю я Звезде, — ты хоть, сука, знаешь, что мы с такими, как ты, на нашей остановке делали?

— О, так! Говори мне, что я сука! — она на это. — Говори, что бы ты со мной сделал, что они, эти злодеи, сделали бы со мной в Польше класса Z, если бы я в их грязные, табаком смердящие лапы вся такая чистенькая попалась!..

— Ничего, только садись в свою золотую «Феррари» и едем в Рудку на автобусную остановку, — шепчу я ей в обработанные фотошопом волосы. — Увидишь, что Лысый и Толстый с тобой сделают, ты ведь у нас на остановке шоколад «Киндер-Буэно» рекламировала… Рекламировала? Говори, подстилка, признавайся, что рекламировала!

— Рекламировала! Хоть о том не знала, но рекламировала! О, да, вымажи всю меня шоколадом, говном вымажи! Рекламировала!

— Вот видишь, рекламировала! А мы шампанское из «Лидля» пили, ногти грызли и этим плевались. А Толстый раз принес клубничную наливку и все облевал. Ты на это смотрела отсутствующим взглядом, но смотрела и как Толстый балду гонял, и как капсюли под колеса бросал. Раз тебе у нас на остановке сигарету о лоб загасили, потому что ты за стеклом была, как дорогие часы на витрине, а мы такую ароматную еще никогда не трогали. Только Модеста Пентаграм каждый раз, как проходила мимо остановки, плевалась — тьфу! какая испорченность! Потому что ты там в недвусмысленной (а может, как раз в двусмысленной?) позе лежала и шоколадку в рот себе вводила! И вот что еще тебе скажу: я пообещал себе тогда, там, на остановке, две вещи. Во-первых, что тоже там за стеклом окажусь, чтобы люди могли по крайней мере помечтать. Во-вторых, что я тебя как бурую суку отхарю у тебя же на траве, что как раз и произошло, а если быть точным — как раз происходит!!!

— Вальди, Вальди, ты… ты — динамит!

— Хорош болтать, девка, сколько на этом своем пении для коммуняк огребла?

— О, нет, для коммуняк я никогда не пела, колбасу с ними не ела, эта пела, та пела и гэбисткой была, достаточно посмотреть, которая из них тогда во дворце жила, а я жила скромно и едва концы с концами сводила. Но с коммуняками — ничего общего! Оно конечно, под большой капитал ложилась, для поляков из Чикаго «Не жаль ли, горец, тебе?» и песни о Папе Римском и «Красный пояс» пела. Цветы, бриллианты от могильщиков получала. Другие от конвертов и от бриллиантов отказывались, а я — чмок-чмок! — брала, спасибо, очень пригодится. А через двадцать лет, когда уже всем захотелось брать, начали завидовать мне, что я все эти двадцать лет брала, брала, потому что знала принцип шоу-бизнеса: то, что сегодня кажется непристойным, завтра будет востребовано и весь вопрос в том, кто опередит других, а то потом тесно сделается.

— Я тоже обязательно стану певцом, таким певцом, что, случись мне ненароком вниз, в зрительный зал, со сцены упасть, разорвут меня на мелкие кусочки — такая смерть по мне.

И мы катаемся по траве, только бы не под шланг с фонтаном. Вау! Холодно! А эякуляция все ближе, ближе, и тут как рванет динамит: це-е-лы-ый зал нам подпевает![94]

Глава девятая: самый большой успех в Ополе

Сразу после кучумбы она поднимается с газона, собирает силикон с живота, обратно отгоняет его в грудь, приводит в порядок подрезанные уши и шебуршит бумажками в ящике стола в поисках гарантии на шею. О, видишь, написано, что меня можно кусать за шею и материал выдержит, а посмотри, что стало. Дорогой, подай мне крем «La Prairre» со столика. Я и тебя помажу немножко. Давай, мальчик! Кофе тебе не предлагаю, потому что кофе это смерть, а вот экстракт из имбиря с медом и лимоном женщина сейчас принесет.

Ну и тогда я излагаю ей мое дело, что я ищу молодую (подчеркиваю: молодую) звезду, какую-нибудь Доду или другую с модельной внешностью, на которой можно было бы жениться и чтобы медийность каждого преумножалась медийностью партнера, чтобы вместе на тусовках обозначаться сделанной в фотошопе улыбкой, чтобы постоянно сходиться и расходиться, ссориться и ездить в жаркие страны, потому что только это гарантирует постоянную прописку на первых страницах желтой пессы. Ну и попал в яблочко, потому что Стареющая и Только в Свое Время Известная Звезда коварно мимо ушей пропустила слово «молодая» и себя мне предлагает.

Ах, как я неосмотрительно раскрылся перед ней, очень неосмотрительно… Я ж ее еще в ремеслухе слушал. Что Лысый подумает, что на остановке скажут? Что я с остановкой трахаюсь? Докатился! Но вместо того, чтобы отказать и сказать «нет, нет, пани, вы уже passé, а я товар, пользующийся спросом, и вы рядом со мной пиарить себя не будете, потому что вам о хорошеньком местечке на Повонзках[95] самое время задуматься», я согласился. Вот геморрой…

Вот так Стареющая Звезда стала ходить на тусовки, повиснув на моей руке, давала репортерам светской хроники делать фотографии, до сих пор храню вырезки: она — натужно ощерившись, что у нее аж туго натянутая на лицо кожа выгибается, а я в лучах славы, еще молодой, стройный и красивый. И так — из постели в постель, из Констанчина в Подкову, из Подковы в Милянувек, из Милянувека в Вилянув — я стал звездой — жиголо под специальным патронатом стареющих Очень Важных Варшавских Графинь, которые теперь не очень многое могли, как в шоу-бизнесе, так и в постели, но висли на мне и попадали на какие-то тусовки по случаю выпуска красок «Декораль», организованных Евой Минге, какого-то там летия Дермики и показа моды Аркадиуса. Входили, чмокали, что у тебя? А то: я лечу в Нью-Йорк. Я из Израиля вернулся. Фильм снимаю. Каждый уверял, что у него что-то, потому что хуже всего, если ничего. Что у тебя? Ничего. Это был бы конец. Кто стоит на месте, тот отстает!

А в свободное от хождения время я записывал диск, который должен был побить всех и всё, гигантский бюджет на рекламу, окончательное уничтожение Доды, «Их Трое», выйдет в топы на Козачке, Пудельке и Плотке[96], все это в плотно закрытой банке еще бурлило.

Мой менеджер, такой безумный парень с бородкой и пейсами, в золотых кроссовках и в ермолке с логотипом «Nike», пророчил огромный успех альбома «I can’t dance». Ну и был этот самый успех. Мы записывались под Варшавой, где я танцевал, как умел, а вернее как не умел, среди тысячи компьютерно-симулированных прекраснейших пар, которые только в царстве фотошопа и могли родиться. На Суперединице[97] у Доды я выграл в интернет-голосовании, у Филов[98], у «Их Трое»! Под грунтовкой и пудрой весь то красным, то зеленым делался, когда эти результаты эсэмэсок суммировали! Дода: десять примерно тысяч эсэмэмок, Филы тоже, а Вальдек — восемьдесят тысяч грёбаных эсэмэсок!!! Почему? Потому, что она танцевала, попеременно переодеваясь то в ангелочка, то в черта, Филы подпрыгивали аж до неба, а я въезжал на инвалидной коляске, под зонтиком, среди голых моделей обоего полу, у которых из одежды только трусики, да и те нарисованные, а вернее — слегка красочкой обозначенные. Это мы так придумали, чтобы они танцевали голые, а что: год две тысячи девятый на дворе, все позволено, большой кризис и большое потепление в отношениях с Москвой, в мире творятся чудеса, а моя инвалидная коляска, наполненная мною и политкорректностью, возносится над залом на, понятное дело, специальном тросе и парит над зрителями, а я пою, пою в воздухе, а внизу ждет каскадер, под меня загримированный, с моими волосами, в моем прикиде, моего роста, с прилепленным моим лицом, танцует, как я никогда бы не смог, потому что под меня загримировали мастера танго. И микропорт при нем, так что он делает вид, что поет вместе со мной, а публика перед экранами телевизоров уж и сама не знает, где здесь я, а где подставной мужик. Улет! Я взмываю над Планетой Ополе, на которой правит реклама и Польское Телевидение АО, кажись, государственное, и тогда большие красные ворота распахиваются — и выходит вся в черном, под свет лампочек накаливания, Стареющая Звезда, и танцует танго с этим мастером танго, а я все выше и выше, и вижу выходящие из берегов моря, повышающийся уровень океанов заливает Мальдивы, СПИД в России, Индии и на Бали, мальчиков, отдающихся за дезодорант «Fa» на Кубе, богатство Аравии… Циклон из Скандинавии, супервулкан и элементарные частицы, побивающие превосходящие силы противника. Голые нимфы танцуют над одним из сувальских озер. Под конец я (который на сцене) ритуально вскрываю себе вены — это из моей биографии, — а я (который я) исчезаю за горизонтом и меня опускают на засранную голубями крышу опольских бараков, гаражей, где уже ждет мой менеджер с шампанским и кричит:

— Победили! Вальди, мы УЖЕ победили!

Глава десятая: интриги на телевидении

В Пудельке написали, что я пел под фонограмму, что там, наверху, я чуть не обосрался со страху, что в итоге Суперединицу выиграли каскадер и Стареющая (Хоть и Элегантно, но Тем не Менее Стареющая) Звезда, что теперь у меня совсем чердак снесло, потому что я дал в «Варшавском Вкусе» сто злотых на чай, чего в нормальном состоянии я себе никогда бы не позволил… Да кто теперь станет обращать на это внимание! Я был великим, и потом могло быть уже только хуже, но на момент стало лучше. Я рекламировал все, купил у Доды дом в Ломянках, я был на всех программах, Воевудского после ложки пасты смехом убил, Маевского[99] после двух ложек легко на лопатки положил, и тогда ко мне пришли два качка в черных костюмах из «Польсата», чтобы ехать с ними. Стою я с ними перед станцией, вот Вишневский идет и делает вид, что меня не видит, опять же злая на меня Иола Рутович[100]. Стою, жую жвачку с никотином, потому что охренительно хочется курить, а боюсь, что сфотографируют и раззвонят: «Вальди курит, о боже! Вальди курит!»

Стало быть, магнитная карточка-пропуск, через лабиринт турникетов, лифт с известными людьми, одиннадцатый этаж, входим. Идет Нина Терентьев[101], благоухающая:

— Здравствуйте, пан Вальдек, наконец-то вы к нам!

Иду в большой зал, где собрание за чашкой кофе из пластмассовых стаканчиков, из автомата, решают, какую бы мне тут дать программу. Потому что «всё уже было», а может, чтобы гость сам жарил в студии котлеты?

— Было. Ну и что с того, что жарит? Разве это интересно?

— Тогда пусть Вальдек переоденется в Веселый Салат, а?

— Тогда, может, о самоубийствах? Пусть Вальдек вскроет себе вены.

— Еще раз? Надоест.

— Да и помилосердствуйте, — добавил я, — с этими моими венами.

Они в смех — ой, какой непосредственный, мальчик с остановки, думает, что у нас кетчупа для симулирования крови нет… Э, не пойдет.

— Может, о каких-нибудь остановкерах, в смысле — аутсайдерах? Может, пусть вместо студии акция происходит на остановке? В Польше Z?

— Блин, точняк! — срывается тут же один в костюме «Boss’a». — Да! Польша Z, обшарпанная остановка, деревня может это смотреть, это наша аудитория; с курами что-то, с коровами, с грибами… В Анине можно снимать, в Констанчине…

(Др-р-р: Я же объяснила ему, я дала все, что могла дать на этой фазе подготовки сценария. Знаю, мне Крых сказал, когда я возвращалась с каратэ, так что чем быстрее я окажусь дома, открою комп и увижу, что они мне там навалили, тем быстрее отошлю. ОК. That’s it. Sorry, важный call[102].)

— Ну нет, нет, нет, это должны быть золотые ручки, золотые писсуары, золотые фонтаны, потому что деревня совсем не хочет смотреть на свою серую скуку, на разбитые мечты, здесь надо бы погламурнее! Пригласим какую-нибудь звезду, которая прежде всего должна быть богатой, надо показать ее жилище, золотые писсуары… — оппонирует какая-то толстая баба в платке на плечах, постоянно поигрывающая ключиками.

— На что бабе писсуар, она что — транс? — срезает ее мужик в костюме.

— Ой, старик, не цепляйся за детали! Для ее мужа, допустим, писсуар. Важно, чтобы Польша Z не обязана была смотреть в ТиВи свои остановки, потому что это единственная легко достижимая для них вещь, достаточно выглянуть из окна.

— Ну конечно, кто же лучше тебя понимает Польшу Z, если у тебя пять домов, десять машин и ни разу в жизни ты не провела отпуск в Польше Z, на Балтике в Лэбе, а только в Ницце, в теплых странах…

— Я, если хочешь знать, понимаю Польшу Z, потому что… Да будет тебе известно, проезжала на машине по ее территории, когда ехала из Варшавы в Гданьск! И все из авто видела! «Божью коровку», «Lieder Price». Причем не раз, скажу я тебе, когда из Варшавы в Краков на экспрессе «Интер-Сити» ехала, то видела! Нужду человеческую и все-все, и кур видела! Всё как в «Газете Выборчей», всё как в «Магазине» было! А в Тлушче бомжей на насыпи видела, как они пили пиво на закате солнца, на куче железнодорожных шпал. «„Бомжи из Тлушча“ — хорошее название для сериала», — записала она в блокноте.

Глава одиннадцатая: роковой новогодний бал во Вроцлаве

Теперь я по-настоящему был на топе, пел, играл, переносился из трущоб в крутейшие апартаменты «Вилянов-1». Я выпустил свои духи, «Suicide» от Вальди Бакарди… То есть продал права на использование имени, а сами духи по-настоящему я только в магазине и понюхал. А как понюхал, то подумал, что убиться можно. Все стало двигаться быстрее и быстрее, топот во мне силился, и не унесет ли он меня куда — в поле, в картошку, в свеклу? Куда он понесет меня, этот галопирующий конь, которым я больше не управляю? Я уже видел фурманку в поле сломанную, и кузнец в комиксовом облачке говорил мне: «Сынок, вспомни мои слова: никогда не известно, куда тебя эта дрянь унесет, может, и в недоброе что…» Последний шанс — гигантский «Новогодний Вечер со Звездами» на Рыночной площади во Вроцлаве. Там я покажу им, на что способен Вальди! Наглотался я психотропов вместо пасты и — фью! — на Запад.

Пленер, будки «toi-toi» улыбаются амфитаминовой улыбкой за эстрадой! Драги, бараки, плазма на бэкстейдже! Деньги летят с потолка, шампанское стреляет! «Новогодний Вечер со Звездами», на «Польсате» или в TVN’e, в итоге — везде, на Первой кнопке и в Сети! Желтая пресса кричит кровавыми заголовками: Вальдек заработает миллион за один вечер, возненавидьте его немедленно! Сто миллионов или, блин, целый миллиард (а на самом-то деле всего каких-то триста тысяч, да и то налог придется заплатить бандитам). Ништяк, всё путем, на крыше рэперы рэпуют, мы получаем люкс-ангары, супер-люкс-бараки за сценой, вечер, вечер со звездами! В Городе Ста Мостов, что всегда должно быть самым лучшим, просто The Meeting Place и вообще Sky Tower[103], в выдумывании, кого бы еще пригласить, всех за пояс заткнет, самые дорогие, самые лучшие: Козидрак! Родович! Дода! Стахурский! Гурняк![104] Вишневский! И самый главный — Мандаринка! Могу Вишневскому сказать: «Знаешь, старик, я стоял три года назад в Сувалках, смотрел на тебя снизу, дождь на меня капал, я даже плакат твой сохранил, а зачем, зачем?»

Ни одна из уважающих себя звезд не любит эти новогодние вечера, потому что всё в прямом эфире, полно накладок, из носа капает, потому что мороз, а как тут вытрешь нос, если фотошопа нет и с морды осыпаются все слои макияжа, из пасти пар валит, к счастью, все пьяные и накладок не заметят.

Стареющая Звезда, которой я неосмотрительно раскрыл секрет моей пасты и которая в связи с этим, к сожалению, очень много этой моей пасты за последнее время выжрала (Вальди, дай лизнуть!), в результате чего паста почти что кончилась, и осталась у меня только отложенная на черный день баночка, — короче, паста дала Звезде почувствовать топот и ощущение третьей молодости. На коленях умоляла меня, чтобы и ее пригласили, чтобы я поставил такое условие, что, дескать, без нее не буду выступать. Весь этот разговор происходил в Ломянках, у нее, в большой ванне с пузырьками и джакузи, щиплющем за задницу. Я пытался объяснить ей на основе собственного опыта жизни в деревне, что она совсем не такая бедная, что у других гораздо хуже, но всё об стенку горох и только «устрой, устрой хоть что-нибудь для легенды своей молодости».

Глава двенадцатая: сетования Звезды. Копия, выход номер один

— Вальди, для тебя это пустяк, а мне каково? Посмотри, какая-то там Козидрак — сколько она уже лет на сцене? То-то. Однако народ ее любит. Но ведь и меня тоже по радио пускают, и я тоже могла бы так вернуться и, вместо того, чтобы под котлету для Плитки из Опочно и Унитазов из Ожарова, новогодние вечера заполнять собою; а что, есть и «Модерн Токинг», и Саманта Фокс, я ведь тоже в восьмидесятые годы (ну ладно, ладно, пусть под конец семидесятых) начинала! — После чего тянется к бокалу шампанского отнюдь не из «Лидля», а из «Мира вин» и: — Выпьем за наш успех!

Интрига следующая. За месяц до новогоднего бала моя Звезда (а сцена снова разыгрывается в подваршавском, скажем так, «городе-саде» Ломянки) стала меня уговаривать, чтобы для более благоприятного для нее фона пригласить одну бедняжку; оно конечно, в «Золотой коллекции» у нее есть свое место, но последний ее хит относится к середине семидесятых, а теперь она не то чтобы не выглядит звездой, она по сути ею не является. Моей Звезды ровесница, всегда соперничали друг с другом, теперь моя победила, потому что пасты, как мы знаем, нажралась и хотела, чтобы ее блеск той ночью, ее великий comeback[105] получил соответствующий фон из дерьма.

— Она даже не знает, что такое микропорт! Она даже не затронула период микрофона без кабеля, просто не представляю, что будет!

Все коммунистическое время бессовестно копировала меня. Я на первой, она на второй программе, я в золотом, она — в серебряном, я себе прядки, она на другой день всю башку в пергидроль, я о семье запою, она тут же что-то о папе сбацает!.. Где она? Пропала, пятнадцать лет уже не показывается. Пригласим ее, а уж я так сделаю, чтобы она, падаль вонючая, раз и навсегда усвоила, кто оригинал, а кто копия. Недавно видела ее в «Сефоре», в торговом центре «Аркадия», выглядит как собственная бабушка, зубы неотбеленные, какую-то дешевку покупала. Меня увидела, как я выложила на кассе крем «La Prairre» за тыщу, она тогда вернулась и какой-то самый дешевый тоже взяла! Надо же так докатиться, чтобы и в «Сефоре» копировать! Пригласим ее — чмок-чмок — а я дам тебе ботинки от «Папроцкого & Бжозовского»[106].

Двадцать лет они так толкались на фестивалях советской песни, что приходилось их разделять, потому что одна другой выхлопную трубу картошкой забила, а вторая первой песку в микрофон насыпала, каблуки подпилила… А что на фестивале солдатской песни делалось, когда солдаты приходили к ним в гостиницу вроде как «с цветами»… Настоящие войны вспыхивали на предмет чей лучше: типа твой — копия моего, только плохая копия, подделка… Нет, вы только посмотрите, кто это говорит! Через нее уже весь военный оркестр Польского радио прошел!

Я, конечно, сделал ей, как она просила, а режиссер даже обрадовался, потому что эта моя на сцене просто динамит, только с поводка спустить, народ балдел. Да и нас уже вместе воспринимал после Ополя. Хуже дело обстояло с копией, потому что она жила где-то то ли в Таргувеке, то ли в Брудно, рядом с самым большим в Европе кладбищем, но в качестве анекдота можно и ее публике продать. Получилось.

Глава тринадцатая: не для него уж этот свет…

В день новогоднего бала каждая звезда, а уж тем более Слегка Стареющая Звезда, с самого утра лежит в ванне, сидит у косметичек, держит масочки на волосах и лице, на руках и груди, делает лазерную депиляцию ног и пьет минеральную воду. Так что в тот день я смог немножко отдохнуть от своей. Скажу честно: мне нравится вся эта предконцертная суматоха, что я там, а они внизу, на морозе, Гражина Торбицкая[107] в манто из чернобурок ведет передачу, пар изо рта, микропорт прилеплен пластырем к макияжу… Звездочки, конфетти, парча в волосах, шампанское вокруг, на фоне Рыночной площади… И я все это вижу, лежа в ванне, в отеле «Панорама II». Врубил телек на полную катушку, вроцлавский канал, чтобы проверить. Действительно, ни о чем другом не говорили, только про новогодний бал на Рыночной площади и кто должен быть, моя дает интервью в кафе «ПНР». А я курю в номере запрещенные СМИ сигареты, скоро стилист придет на консультацию. А тут — упс! — кончилась паста, и все у меня упало. Нет, не то, что вы подумали. Баночку, что оставил на черный день, пока не хочу начинать, потому что знаю, что черный день, черный час, он все ближе и ближе.

Одеваюсь как обычно: джинсы и темные очки, шуба и шапка, чтобы меня никто не узнал, шарф до самого носа, и иду, кузницу ищу. Выясняется, что если кто-то зимой напялит солнечные очки, то каждый норовит проверить: может, это кто известный. «Где здесь кузница?» — спрашиваю я, а молодежь думает, что я про какой-то новомодный клуб спрашиваю, и сразу вопли: «Вальдек! Боже! Вальдек на Доминиканской площади!» Хватают меня за шубу, мобильники щелкают, не знаю, бывает ли ситуация более идиотской, чем когда тебя узнают, а ты как раз не хочешь, чтобы тебя узнавали. Другое дело, когда ты официально едешь на открытой машине, как какой-нибудь Папа Римский, и толпа орет, тогда всё ОК.

Холодно сделалось, да и отлить захотелось. Вижу: какая-то забегаловка, называется «Café de France». Соединенная с курсами французского, сортир в ней там, где и курсы, на втором этаже. Тут же меня попросили поставить автограф на стене, кофе я получил бесплатно, иду отлить. А Вроцлав по сравнению с этой сломанной русской чудо-печкой Варшавой — просто ФРГ. И теперь такой мотив: вхожу я в кабинку, достаю своего дружка, делаю свое дело, ну и пора выходить. А там уж собралась группка парней, человек шесть, пописать хотят и ждут перед этой кабинкой, когда она освободится. А я чувствую весь идиотизм момента, как это будет выглядеть с их перспективы, когда дверь кабинки откроется и из нее выйдет остановка, плакат, телевизор, их SIM-карта, уличная реклама и биллборд, словом — выйдет Вальдек Мандаринка. Вот и не мог я выйти. Меня как заклинило, замуровало: не подарю я им этот сюр, откажу им в этой травме, а то еще нормальным хорошим пацанам после урока французского покажется, что сошли с ума. А тем временем я сам начинал сходить с ума. Дождался я того момента, пока они не сочли, что кабинка не работает, на что ушло добрых двадцать минут. Я выскочил на улицу через другую дверь и влетел прямо в биллборд с моим рылом, что, дескать, новогодний бал в Городе Встреч! Меня аж трясет — только бы не узнали — вернулся в отель окольными путями, ныряя в подворотни, когда кто-нибудь проходил рядом. Хоть и морозно было, я запыхался, ноги от снега мокрые, тут же пошел в номер, бросился на кровать, достал из мини-бара свой опознавательный знак — «Baccardi Brizzer». Знал я, что обычное хождение по улицам — не для меня. Слишком много нервов. Так что я в этом номере заключен как в золотой клетке. Да и вообще расхотелось мне участвовать в этом новогоднем шоу. Больше всего я радовался бы, если бы смог там стоять, внизу, мерзнуть и наворачивать колбаски, пить на остановке игристое вино из «Лидля» с двусмысленным названием «Шампанское» и чтобы никто на меня не обращал внимания.

Но случилось нечто противоположное: в закрытом по этому случаю кафе происходила моя встреча с режиссером и продюсером, их ассистентами; Гражина — воплощение красоты и культуры, Томаш Каммель[108] — воплощение галантности, пьем кофе, курим сигареты, атмосфера весьма куртуазная, обговариваем подробности, кто какую шутку когда скажет в конферансе, что будем делать, если кто-то будет петь под фонограмму, а в этот момент начнет бить двенадцать, как это уже раз с нашей Додой случилось; радуемся, что есть у нас теплый поддув на сцену, что у нас бараки-люкс, или такие контейнеры за сценой, с большим плазменным экраном, с кейтерингом, со всеми чудесами. В Цифровом Польсате и на Первой кнопке мы в прямом эфире, зрители из так называемой «провинции» должны выслать дорогущие эсэмэски с пожеланиями для бегущих строкой внизу экрана, типа приветы для всей семьи Витьков из деревни Помяновице; у них на кону сто тысяч выигрыша, а у нас — триста, причем без игры, самое дорогое рекламное время, а поскольку я принимаю участие в этих рекламах, то буду и в перерывах программы.

Все уже приехали и уже распаковывают свои луи-вюиттоновские[109] чемоданы, «Модерн Токинг» и Беата Козидрак придут с минуты на минуту, Данута Лято[110] как реликт, президент Дуткевич[111] и прочие знаменитости. Гурняк в углу подправляет макияж. Репетировать, само собой, на Рыночной площади мы не сможем во всей этой конструкции, потому что там с полудня толпится частично уже принявший на грудь народ и занимает лучшие места. Ни пожрать в этом бардаке, ни выпить, хоть у каждого в загашнике припрятана мерзавочка и в сортирчике каждый прикладывается, сейчас только капли в глаза и работа с микрофонами последнего поколения, которые вообще ничего не весят, к уху крепятся, без проводочков. Я должен петь «I can’t dance» и новый хит «Самоубийца», еще даже слова не до конца выучил, может, раз десять сыграли мы его в Ва-ве[112], потому что специально к этому новогоднему балу приурочена премьера, большая рекламная акция моего парфюма «Suicide». Сейчас я отсюда смоюсь в номер, все зазубрю, пропою перед зеркалом, фонограмма у меня на I-Pode записана, самое главное, когда мне вступать с голосом. Быстро записываемся в памятную книгу, мобильниками делаем снимки со знаменитостями и всё — одни одеваться, а я в номер. Через два часа я уже был в нужном месте. Один только момент меня слегка беспокоит: режиссер мне говорил, я должен выныривать из какого-то люка, вроде как из-под земли, в бокале шампанского гигантских размеров, и еще говорил, что я упаду. Собрался я к выходу, подхожу к двери…

Глава четырнадцатая, из которой мы много чего узнаём о Городе Встреч

И тут звонит телефон. Я, разумеется, сказал, чтобы не соединяли город с моим номером.

— Здравствуйте, пан Вальдек, мы чувствуем себя на самом деле польщенными, что вы своим пребыванием почтили наш Город Встреч Meeting Place Ста Мостов, но к делу. Я — журналистка местной газеты очень важной очень читаемой во всем Вроцлаве потому что у нас печатается телепрограмма и каждый сразу покупает чтобы знать что будет пан Вальдек а что вы думаете о Вроцлаве разве это не город в котором переплетаются культуры и границы не существуют разве не так что молодые хотят тут остаться и остаются? Ведь это такой крутой cool город! Я совсем не стыжусь, что я из Вроцлава! Теперь народ возвращается. Проводится акция «останьтесь с нами»! Молодежь делает ставку на Вроцлав!

И продолжает. Так что прежде всего она делает ставку на в хорошем смысле локальность, региональность, Европу не государств, а Европу отчизн. И что для нее малая родина это Нижняя Силезия. Уже не пястовская[113], уже можно открыто говорить, что немецкая, ну и хорошо, что немецкая. Посетите после-немецкий Вроцлав, Бреслау, читайте роман «Призраки Бреслау»[114]! Художники у нас получают от города квартиры и виллы, только одному никогда не дадим, потому что в своей прозе он упорно порочит наш город! Впрочем, слава богу, это пятно уже поблекло и, покрытое бесславием, убежало в Варшаву, где как раз место для таких, как оно. Это уже конченый тип, по его мнению, Вроцлав — это пикеты и пидоры[115]. Вроцлав лежит между Прагой, Веной и Берлином, между Россией и Германией, между Швецией и Чехией, какие же противоположности собрались в этом городе и взорвались на Доминиканской площади! Сегодня новогодняя ночь, что вы пожелали бы вроцлавянам в эту единственную ночь?

О да, она была из Вроцлава! Всем сердцем и всею душой она была из Вроцлава, как и «Нижнесилезская Газета», как Ратуша, она была Вокзалом и Музыкальным Театром «Капитоль»! Она была как прянично-реставрированная под китчеватый вкус немцев Рыночная площадь, «кормушка для немцев», потому что такого сажают в пряничном садике, по завышенной цене, а потом его пасут, впихивают в него шашлыки и пиво.

Потому что как раз молодежь возвращается, я тоже была какое-то время на клубнике в Ирландии, но вернулась и выбрала Вроцек! Оставайтесь с нами! Тут перед молодежью открываются все возможности, дотации Евросоюза!

Земля становится все дороже в этом нашем Городе Встреч, совсем как в Германии, и совсем как в Германии цветы растут в горшках и ящиках под окнами, а окна эти закрывают на ставенки веселой пряничной расцветки с дырочками-сердечками!

На реставрированной Рыночной площади сидят хорошо одетые люди и пьют пиво из больших кружек, как в Германии, у нас Октоберфест круглый год!

Мы столько лет стремились, чтобы у нас было «как в ФРГ», и — пожалуйста! — всё есть!

Есть даже свой пивоваренный завод с пивом, чтобы все могли пить пиво и сидеть на пивных террасах под зонтиками в кремовых цветах. На мостовой. Реставрированной, подсвеченной.

Люди работают целую неделю, так почему бы им не пойти в воскресенье на Рыночную площадь и не выпить пива, съесть пиццу.

Запах сытости и благополучия наполняет пространство среди реставрированных стен, но особенно запах рульки.

А это в жизни главное.

А что еще может быть? Ну, чтобы выбоин на дорогах не было, чтобы было красиво и чисто, чтобы в будние дни была работа. А в уикенд пиво на террасе, пицца, в дискотеку можно сходить — у нас прекрасные дискотеки, даже для геев есть, потому что мы на Западе, мы открыты и толерантны! Мы — западный регион и не имеем ничего общего с этой дождливой, католической, закрытой и нетолерантной страной с характерным названием Польша, которая лежит на северо-востоке.

— Извините, — напоминаю о себе покашливанием, — мне сейчас на репетицию. Так что я пожелаю вроцлавянам в эту новогоднюю ночь много любви! Люби, люби, люби! Потому что любовь — это самое главное!

— Какое прекрасное послание! Так и сделаем, на первой же полосе: «Вроцлавяне, любите друг друга! Послание Вальдека Мандаринки». Да, пан Вальдек, кстати, а это правда, что вы… хм, как бы это сказать… что у вас любовь со Стареющей Звездой?

Я положил трубку.

Глава пятнадцатая: совещание

И тут же ко мне приходит сценарист с режиссером и с тем, который по эффектам, — обговорить детали.

— Медийная рука (правая) забинтована золотым бинтом по локоть, под бинтом делаем муляжи ран, ты сорвешь бинты в эффектном месте, после припева «Самоубийство, самоубийство — и темнота в туннеле!». А вот тебе, Вальди, золотой плащ, я тебе скажу, когда его сбросить, а под ним у тебя будет золотой такой…

И почему эти из СМИ никогда не обратятся на «вы»? Видит он меня первый раз в жизни, но он со звездами каждый день, и все друг на друга похожи, так что вроде как со всеми лично знаком:

— Вальди, приятель, расслабься, в случае чего мой телефон 606……. соберись, сделай ресет и рестарт.

Стук в дверь, входят еще три чувака из Варшавы с ноутбуками, я по телефону заказываю для всех для них кофе за мой счет, и они начинают совещание.

— Значит так, там сначала пойдет войсовер, что, дескать, Вроцлав такое магическое место, место взаимопроникновения культур и преодоления границ…

— Чтобы только был виден контент всего этого, а то если не будет контента, мы не вбрифуемся, старик, окажемся в пролете.

— Заметано. Одна баба по анимации прилетает из Гонконга на Страховице в семнадцать ноль-ноль.

— Дело за малым: перезагружаемся, но так, чтобы был контент.

— Я бы конкретно перезагрузился на то, чтобы войсовером шел какой-нибудь известный артист. Допустим, Линда.

— Приятель, все записано уже сто лет назад! А кроме того, у этих с Первой кнопки мы перестаем быть в топе.

— А почему? Ё ризон? Джастифай пли-и-и-из![116]

— А потому что если новогодний бал будет идти пять часов, пятерка плюс полчаса брейков на адверты…

— Нет, нет, это нет, это будет такой контент, что они смогут вбрифоваться в самое начало и всё! Из эсэмэсок будет несколько лимонов, из рекламы столько же, есть спонсоры, так что надо будет уговорить ведущих, чтобы они всё время повторяли, кто у нас спонсоры. А это… Унитазы из Ожарова и Керамическая Плитка Опочно, АО «Сбербанк» и еще что-то там.

— Это, блин, важно, а ты: «еще что-то там»! Идет пост, визуалка, потом анимация с льющимся шампанским, а потом адверт, потом первый брейк, войсовер и входит Гражина! Только пусть будет повнимательнее с кабелями. А ты, Вальди, сидишь на дне большого бокала шампанского внизу под сценой и аппаратная тебя миксует. Так что можешь спокойно сделать рестарт, позволить себе чилл-аут, спокойно лежать и пердеть в бокал. Он из такого пластика, а там есть еще анимация, что пузырьки идут. И еще запомни: Каммель объявляет тебя, аплодисменты, бокал начинает выныривать из-под земли, а ты поёшь под фонограмму в бокале вплоть до момента, пока бокал не остановится.

Стареющая Звезда будет падать сверху на тросе, но только под припев «I can’t dance, I can love», как это было в Ополе, и вы вместе поете припев, у вас будут обычные микрофоны, но все равно будет под фонограмму, так что не удивляйтесь, что они будут отключены. И как следует раскрывай рот! В кульминационный момент на ней загорается надпись из лампочек «Пиво такое-то и такое поздравляет с Новым Годом». Зато «Самоубийцу» ты поешь сам. При словах «любовь — это поэзия жизни» откидывается часть твоего бокала, получается лестница, и ты поёшь и медленно, с достоинством (нет перил, так что не упади!) спускаешься вниз с этого десятиметрового бокала (но только, Вальдек, медленно, одна ступенька в минуту), ты улыбаешься во весь рот, а народ балдеет, хлопает, свистит, ревет, лижет экран, гоняет балду и исходит дерьмом. Мы сделаем из тебя такого идола, что девушки, только увидят тебя в телевизоре, сразу хвать бутылку от шампанского и горлышком себе под юбку. Так что ты не сутулься. Ты должен так рассчитать, чтобы выйти на сцену как раз в тот момент, когда начнется припев. Встаешь — и самая широкая (на какую только способен) улыбка, отбеленные зубы, живот втянут… и не сутулься ты, ядрён корень, как в Ополе! Стоишь на подмостках, улыбка чтоб была с зубами, самое малое три секунды, чтобы верхние и нижние зубы показать, потому что снимают. Тогда они сильнее всего орут, уже кипятком ссут, а ты своим знаменитым голосом в микрофон: «Приветствую Вроцлав! Я люблю вас! Оставайтесь с нами!» (только ничего не перепутай, не то головы полетят). Потом своим знаменитым широким жестом набрасываешь золотую накидку, обшитую серебряным мехом, и после слова «dance» срываешь бинты, а там у тебя красным написано: «Любите друг друга» и маленькими буковками: «Кафельная Плитка Опочно»… ну, потому что уперлись и всё тут, ни в какую… Только здесь тоже задержись, потому что будут снимать. Умоляю тебя, не завали нам эту сцену! Не строй глупые рожи, потому что ты на телеби-мах и тебе делают наезды, то же самое в прямом эфире. Сейчас придет тетка и что-нибудь придумает с этим твоим прыщем. Слева от тебя на сцене стоит автомобиль-приз, но это только бутафория, только показать людям, что, мол, есть на самом деле. Не опирайся!!! Справа от тебя — привлекательные охранницы, которые показывают чемодан с деньгами — тоже приз в теле-радио-конкурсе, их там всего сто тысяч, тоже бутафория, но народу это надо: он верит только собственным глазам, чек ни на кого не производит впечатления. А как запоешь «Самоубийцу», то на словах «Топот, бег в вечность» бежишь в сторону публики и останавливаешься на самом краю, можешь даже кому-нибудь подать лапу, только смотри внимательно, кому подаешь. Задержись, зафиксируй момент.

Только умоляю тебя, заклинаю всем, чем только можно, не пытайся танцевать, даже не думай об этом, даже не дергайся в такт музыки, иначе будет КАТАСТРОФА! Ты должен не выпускать из поля зрения Старуху (так он за глаза называет Звезду), потому что у нее какие-то старосветские тенденции с концертов прошлых лет: нести какую-то отсебятину, пиздеть, что, дескать, любит, что, дескать, любовь, что цветы, что весна, а зимой — что зима, а еще она любит показать свою независимость и что она не подчиняется общему сценарию, а года теперь не те, когда можно было позволить себе быть женщиной-цветком, теперь все просчитано до секунды, потому что, например, реклама опочнинской керамической плитки и унитазов идет за пять минут до полуночи, в самый что ни на есть прайм-тайм! И только она начнет разводить канитель, ты ее сразу за фалды и со сцены! Или еще хуже, наследие конкурсов советской песни, подсмотренное у Аллы Пугачевой: идет сольная партия, она опускает микрофон на уровень груди, опускает голову и пятнадцать минут делает «серьезное задумчивое лицо». Если дело дойдет до этого, позволяю тебе даже танцевать, лишь бы вывести ее из этого состояния. До скорого, господа, не прощаемся, но покамест сваливаем. Однако самое главное — как ты кончишь. В конце песни «Самоубийца», автобиографичной, в полном соответствии с названием, раздается выстрел. Типа того, как открывают новогоднее шампанское. У тебя будет (сейчас тебе стилист принесет) такой аппаратик, и только ты услышишь выстрел, в ту же самую секунду нажимаешь скрытую в рукаве кнопку и тут же заливаешься кровью, в смысле красной краской. Падаешь на землю, считаешь до трех, но не быстро считаешь, и тогда входят три качка, одетых под санитаров, и выносят тебя.

Возвращаешься только после того, как тебя окончательно вынесут. У тебя не будет времени на бисы, возвращаешься весь в крови, прощаешься, люблю, мол, Вроцлав, Город Встреч и т. д., и весело бежишь к левой кулисе, а Старуха — к правой. Не перепутайте стороны! Можешь даже весело подпрыгнуть, весело повисеть на трубе, есть там такая, в подскоках на прощанье можешь еще ручкой махнуть — и все, исчезаешь. После тебя выходит Марыля Родович, так что не столкнись с ней в кулисе. Ну, чао, бай-бай, сейчас придет тетка, мордочку тебе сделает, вот тебе мой телефон. А тут все пропечатано в брифе. Ну, идите, парни. Закурить даже некогда. Все время гости.

Глава шестнадцатая: парикмахер

Стук в дверь. Парикмахер, тетка[117] из Ва-вы, одет в черную шляпку набекрень и с проколотыми бровями, разумеется, сросшимися. Разумеется, небрит.

— Привет, Вальди. Ка-а-ак? Ударим по волосам? Очаруем? Хайр, они же макароны — самое важное, как без макаронников — «Дольче Вита», «Дольче Габана», — так и без макарон вообще нет гламура, ка-а-ак? Петь без хайра можно в какой-нибудь опере, но в шоу-бизнесе хайр и гламур — сладкая парочка, самое то! So. What we have here? Волосы скорее с тенденцией к жирности? No problem! First: we wash and condish your hair. Как надо вымоем, a потом я сделаю massage с маслом. You want oil? We have oil![118] Чилл-аут, пли-и-из!

И начал мне макароны раскатывать пальцами по скальпу. Приятно.

— Ну и волосы у тебя, Вальди, Вальди Бакарди, я могу так обращаться к тебе, ка-а-ак? Длинные. Красивые. Охренительный ты пацан, знаешь? Можно один такой волос вырвать себе на память? Или лучше так: когда у тебя сам какой-нибудь выпадет, я тогда из раковины возьму. Буду чтить как святую реликвию! А можно два? Потому что я, Вальди, в моем эксклюзивном салоне в Ва-ве, рядышком с Бураковской, рядышком с Аркадией («И с Повонзками», — пробурчал я иронично), я в этом моем чуть ли не самом дорогом в Варшаве салоне, с тенденцией не дешеветь, основал, понимаешь, такую галерею волос великих людей. У меня там в золотых рамочках волосы Иоли Рутович, Кубы Воеводского, Каси Фигуры, Богуся Линды, Кристины Янды, Миши Пирога, Миши Вишневского, Миши Витковского, Миши Котерского, причем, с тенденцией на новые экземпляры… Твои в самой лучшей рамке будут, в центре над конторкой, где я веду запись. Хорошо, теперь так: у тебя волосы скорее с тенденцией сечься на концах? Тогда я наложу маску такую-то и такую. Кася Фигура, еще перед своим знаменитым бритьем под лысого, короче, раз пришла ко мне Кэти, а теперь ходит к Яге, это рядом со мной.

Тут он намазал меня, обмотал голову целлофаном и под сушилку, что с собой притащил.

— А у вас на этой вашей кнопке что, пиписьки, ка-а-ак? Я, конечно, больше всего люблю ТVN с тенденцией на TVN Style. Рубика[119], но волосы у него — это что-то с чем-то! У Виллас, кажется, парик. А теперь расслабься на пятнадцать минут с тенденцией на двадцать, я тебе спинку помассирую.

Массирует, массирует, приятно, приятно. Фул чилл-аут. Потом снял с меня целлофан, смыл маску, расчесал и говорит: легкая филировочка, чуть-чуть проредим, ничего не укорачиваем и выпрямляем. Выпрямление — это основа. Проредил, высушил, наложил сыворотку и еще что-то очень, наверное, дорогое, потому что страшно разволновался, что у него есть даже такое. Волосы поскалывал такими скрепочками, зажимчиками, чтобы всегда только одна прядка была в работе, и эту прядку так проглаживал разогретым утюжком, что она становилась как проволока и пар из нее валил. А цвет платиновый блонд. А как волосы выпрямил, то их сразу стало в три раза больше против того, что изначально было.

— Видишь? Утюжок — это основа. Глянь, какие у тебя волосы, Вальди Бакарди. Они там внизу дали бы себя убить за такие волосы. Что аж ходят сплетни на Козачке, что на тебе парик. Если понадобится тебе парик, милости просим ко мне, у меня много волос. Я вообще хочу сделать один большой парик из всех моих волос всех великих людей, ка-а-ак, нормально? И назову его «медийным париком» и выставлю на аукцион в «Аллегро». Представляешь, сколько бы такой стоил?

Нанес пенку с золотым брокатом и сразу волосы стали совсем золотыми, окраска за минуту.

Смоется после трех помывок — сказал, лаком закрепил, потому что на улице ветер, взял у меня с десяток волосков, запаковал в мешочек, я буду там с тобой, Вальди, если что надо будет поправить, а теперь пока, чао, бай-бай, я живу в Ва-ве в «Шуха Резиденс», так что встретимся на кофе с тенденцией на больше, ты где живешь? А, «Вилянов-1», у меня там масса знакомых!

В ухо не стал целовать, чтобы не разрушить прическу.

— Лечу к Доде, к Марыльке, о боже, вот у этой волос-то, что у меня в…

И исчез.

Сразу пришел тетка-визажистка, со свисающими с задницы дырявыми портками, в золотой бейсболке, в расшнурованных, ясно дело, найках. Спрашивает, есть ли у меня на что-нибудь аллергия. Нет. Кроме как на теток из Варшавы — говорю я про себя. Повязочку мне на волосы наложил, весь лоб открыт, и начинает с бритья. И говорит, как на автоответчике:

— Сейчас я сбрею вашу щетину, она у вас скорее жесткая, с тенденцией к очень жесткой, поэтому я применю для смягчения специальные масла, потом наложу…

Глава семнадцатая: последняя баночка

Едва я успел осмотреться и затянуться сигаретой, а с блеском на губах никакого удовольствия, как входит новый стилист и дает мне костюм переодеться.

— Только осторожно, не через голову, чтобы не повредить! Ботинки не будут жать? ОК. Теперь аппаратик с краской. Здесь я у тебя на груди спрячу мешочек с краской, здесь у тебя кнопочка. Помещаем ее в рукав — не перепутай с микропортом! Нажмешь на нее. Только сейчас не нажимай, потому что нет у нас запасных костюмов!

И ушел.

Стук в дверь. Звезда. Звезда с маской на лице, в чалме из полотенца на голове, но узнаю по голосу.

— Милый, миленький, дай лизуть.

— Нет, всё. Осталось ложечка, только перед концертом.

— Но ведь у тебя было на черный день, на черный час! Black hour!

— О нет, прочь!

И тогда она так посмотрела на меня, а была ведь в ней какая-то сила гипнотизировать как толпу, так и отдельно взятых субъектов, что открыл я эту свою последнюю баночку, и мы столько выжрали этой дряни, что уж дно в банке показалось. Натрескались, как жабы.

— Не переживай, Вальди, я читала в Интернете, что продают по тыще за баночку на Бураковской, в такой баночке, стилизованной под старину, и с силуэтом кузнеца с молотом. Будет день — будет пища, завтра само как-нибудь утрясется, должна же быть в конце концов еще какая-то кузница на свете, скинемся и купим мегастаканчик. Ой, что-то меня уже понесло, пойду-ка я в свою комнату что-нибудь разнести в пух и прах.

И ушла.

Затишье перед бурей. Стою, курю, попиваю, пробежался по каналам, присутствую на двух станциях, что-то там бубню в одной рекламе продукта, который я даже палкой не стал бы ковырять… А сам думаю о том, как я одинок и несчастен, хоть и богат.

Девять часов, сейчас мы все пойдем.

Глава восемнадцатая: Чучело

Что за гомон, что за гвалт, вокруг слова только на «г», неужели на Город Встреч налетели превосходящие силы вражеских элементарных гамма-частиц? За кулисами, на бэкстейдже, везде крики, предательское нагромождение кабелей, световые миражи, техники, тетки допудривают, стилисты завязывают шнурки, а Роберт Лещинский преспокойненько диджействует. Я спрашиваю его, не знает ли он, где еще в Польше есть настоящая кузница, не модный бар, а такая, где коней подковывают. А он, парень простой, сердечно так мне:

— Да хоть у нас, в Олецке, где я родился. Воздух кристальный, молоко прямо из-под коровы. Ну и кузница огромная.

В это время на сцене разные мелкие ансамбли, а зал орет: «Вальди, Вальди! Дода, Дода! Марыля, Марыля! Беата, Беата! Эдита!» Атмосфера накаляется. Звезда — в прикиде будто в костел собралась, намазанная до невозможности, красивая, худая и снова молодая — порхает то туда, то сюда, потому что паста гонит ее. А где она, там сразу и ее Верная Копия вырастает.

А сценаристы как всегда в своем амплуа, для прикола и ради смеха чего только не сделают. В результате та старуха, которая копировала, приехала на Новогодний бал во Вроцлав поездом, эконом-классом, с сеткой еды, в лучшем своем платье со времен, когда концертировала в братской ГДР, и с теплым свитерочком, с чаем в термосе. А уж сколько переживаний было у нее дома, «тетя, тетя, бабуля, бабуля, только опозоришься, бабуля», ничего не помогло, она едет, наконец-то меня оценили, лучше поздно, чем никогда, для карьеры я никогда не стара. «Тетя, теперь ведь такую сечку поют, тексты такие двусмысленные и немелодичные, лица некрасивые, рэпы, поэтому когда ты выйдешь со своим о Варшаве, да о любви и о строительстве столицы, то только смеяться будут». — «Я, дитя мое, являюсь — и запомни это хорошенько на всю оставшуюся жизнь — классиком польской музыки, что было подтверждено хотя бы тем, что меня поместили в эксклюзивной коллекции польской музыки».

Приглашение той, кого мы за глаза называли Чучелом (только потому, что она ела бутерброды с зельцем, а не суши на кейтеринге), выслали я и Звезда, а руководство программы вообще не предусматривало ее участия. Но поскольку царил всеобщий бардак, то на ее, Чучела, шатание за кулисами никто не обращал ни малейшего внимания, во-первых, потому что она сильно постарела и никто ее не узнавал, а даже если бы узнал, то все равно никто не знал всей программы и отвечал только за свой кусок, так что люди наверняка думали, что где-то кого-то она будет объявлять. Вот и Виола Виллас тоже должна была кого-то объявлять. Тем временем наше Чучело, женщина под шестьдесят, слава которой некогда гремела, как слава Рены Рольской[120], а то и самой Аллы Пугачевой, нервно крутилась за кулисами и все пыталась с кем-нибудь переговорить. С кем-нибудь из ее молодости…

— Все меня здесь шпыняют, толкают, кофе из пластикового стаканчика на праздничную белую блузку выливают, задевают, вот и проливается, в конце концов, есть здесь программа выступлений? Когда мой выход? Какую песню я буду петь? О Родине, о восстановлении Варшавы или о соловьях? А может, «Очи черные»? Или что-то из испанского репертуара? Молодой человек, — хватает она за фалды какого-то типа из Варшавы, — немедленно объясните мне, что и как!

— А как ваша фамилия?

Она побледнела.

— Как это — как моя фамилия? — И напела самую известную свою песню. — Вот как моя фамилия! Достаточно?

— Прошу прощения, ошибочка вышла, потому что, к сожалению, ансамбль «Мазовше»[121] сегодня не выступает, кто-то ввел вас в заблуждение…

А мы со Звездой летим, что есть мочи, прячемся за динамиками, нас душит смех, мы заходимся от хохота. В жизни так не смеялись. То и дело прыскали смехом. Ансамбль песни и танца «Мазовше», я не могу! Помру со смеха! «Кукует кукушка, где моя подружка»!

— Это она с коммуняками колбасу на гриле жарила, — язвит моя Звезда. — Она как-то раз и для Терека пела, у нее были апартаменты такие и такие, дачу получила на море в районе Злодеево, а теперь… Ха-ха-ха. Умоляю тебя, Вальди, скажи им, что это специальный гость, прямо из Варшавы, и что если она не выступит, то мы тоже не будем выступать, она должна с этими своими двумя бородавками на лице, которые у Чучела выскочили за время медийного отсутствия, с этим изуродованным подбородком пойти туда и спеть! Умоляю тебя, я тебе потом сделаю за это то, что ты просил, помнишь… Я тебя познакомлю… ну, сам знаешь с кем. И дам тебе ботинки от Папроцкого. Лишь бы она сегодня выступила! Тунайт!

Иду к самому главному режиссеру и сценаристу. Говорю, что так, мол, и так, что пани X приехала к нам из Варшавы, из Брудно или из Таргувека, кошмарная, дескать, ошибка, что-то там на Воронича[122] перепутали, ну и теперь негоже отступать, пусть уж в самом конце, когда все упьются и вообще выйдут из эфира, она споет что-нибудь из репертуара Ирены Сантор[123] или Славы Пшибыльской[124]… «Помнишь, была осень». Он согласился, а нам со Звездой вот-вот выходить. Уже «Стакан воды» Беаты Козидрак разносится над Городом Встреч.

Тем временем моя Звезда сталкивается лицом к лицу с Чучелом и спрашивает куда-то поверх ее головы:

— Неужели таких сюда еще приглашают? Не знала я, что сегодня у них еще и концерт динозавров. Я-то думала, что это чучело давно уже на По-вонзках, и это еще в лучшем случае, а то, если по заслугам, то скорее на Угольной Вольке[125], в этих кладбищенских трущобах, где никого приличного не похоронят.

Чучело так обалдело, что просто расплакалось, и на него напал приступ икоты. Если бы у него была паста, оно не полезло бы за словом в карман, но достаточно было взглянуть на меня и на Звезду, как мы лучезарили молодостью, один первой, вторая какой-то там очередной, осетрина, хоть и второй свежести, но ведь все-таки свежести, едрёнть, и как чудесно мы выглядели, чтобы оно радикально лишилось дара речи.

— Вот, — гремела за кулисами моя Звезда, — вот как кончают копии, и как держится оригинал, пожалте — ни следа варикоза! Клиника доктора Альвареса в Испании. Посмотрите, как все отсосано (дон Педро в Аргентине)! Посмотрите, какая шея (пан Владя, Анин)!

А Моя на самом деле выглядела прекрасно. На ней был плотно облегающий избавленное от лишнего жира тело черный костюм, утыканный елочными лампочками, красными, белыми и желтыми, которые должны были в нужный момент на ней загореться надписью «Пиво такое-то и такое приветствует вас в Новом Году». Надпись длинная, так что вся она была облеплена лампочками, точно елка. Сапоги в белых лампочках, имитирующих бриллианты, выше колен, очень развратные. Так что если бы отключили электричество, то вся бы эта электрическая звезда в прямом смысле слова погасла бы. На ней было боа из птичьих перьев («Галерея Мокотув», три тысячи), волосы прилизаны, покрыты лаком и посыпаны брокатом, зубы словно жемчуг, щеки как коллаген, лоб как ботокс, губы как пол-Варшавы, по крайней мере как улица Пулавская, глаза сияли, как Оксигенатор[126] в солнечный день, а в ушах ничего, ноль украшений. Она сама была украшением и выглядела (издалека) как прекрасно сохранившаяся тридцатипятилетняя женщина, так что спокойно могла бы выступать в рекламе «Ирены Эрис 35+»[127].

Со сцены до нас доходят вой и крик, слова благодарности, произносимые с иностранным акцентом: я люблю вас, я люблю нас, я всех люблю!

Подходит ко мне кто-то из группы, подключает микропорты, чипы, суфлера вставляет мне в ухо, в котором я буду слушать замечания сценаристов, поправляет аппарат с кровью, еще раз показывает, где нажимать, чтобы расхуячило на все стороны света как бомба. Я там в нашей палатке за кулисами только летаю по орбите, которая отмечена: туалетом, потому что от нервов меня пронесло, кофе на кейтеринге в углу палатки из пластиковых — а то как же! — стаканчиков, потому что пластик это фамильный фарфор нашего времени, это останется после нас. Ну и большое зеркало, перед которым я сажусь и все меня постоянно поправляют, что у меня все это уже на морде наслаивается и трескается, как земля в засуху. Слышу, как другие стараются быть здесь самыми важными, самыми остроумными, растормошить зрителя, к каким примитивным приемчикам они прибегают, как подлизываются к этим мещанам.

Идем в направлении сцены, откуда долетают крики: «Пойте с нами! Вроцлав, только на это тебя хватает?!» Под сцену ведет винтовая лестница, я спускаюсь, а там стоит этот кошмарный бокал, спонсированный Окнами и Дверями, Кирпичем и что там у них еще. Дверцы бокала раскрываются. Я влезаю, и тут же микропорт на заднице задевает за створку, отрывается, я должен его снова зацепить. Звукорежиссер проверяет фоны, раз-два, раз-два, как меня слышно? Оглохну, не ори так! Тетки еще по лесенке входят ко мне наверх и поправляют лачком, пудрой, потому что всё в прямом эфире. Бокал закрывается надо мной, как тюльпан.

Тем временем с контрольного монитора до меня доходят крики, а это моя Звезда, как особа уже — как ни говори — в пожилом возрасте боится быть подвешенной наверху. Что меня, однако, больше не волнует, потому как что-то меня давит в зад. То плоская бутылочка лежит на дне бокала, какой-то гуманный техник мне подсунул ее. Принимаю приличную порцию и тогда мне начинает казаться, что представление отменят, а я так и останусь лежать на дне, Звезда будет висеть надо мной, ибо сказано в священных книгах, что звезды должны быть на небе. И я напророчил, потому что висеть ей предстояло, ой, висеть!

На мониторчике вижу, как Томаш Каммель с Гражиной Торбицкой жмут теперь на педаль пафоса, становится жарко, полдвенадцатого, теперь пойдут самые крупные звезды, безумие, шампанское, самое дорогое рекламное время, сырки, плитка и чипсы. Оставайтесь с нами!

Глава девятнадцатая: падение

На контрольном мониторе вижу, что Звезда, висевшая где-то там высоко, наверху, то ли на Ясе, то ли на Малгосе[128], начала нервно крутиться, трепыхаться, а поскольку на ней было боа из птичьих перьев, она выглядела, как пойманная птица. Тогда я услышал, как меня объявляют, что, дескать, вот он, наш гвоздь программы, громкие аплодисменты, включилась музыка, я в бокале шевелю губами, пердя от нервов что есть сил, потому что бокал стал тревожно подрагивать и подаваться вверх. О боже! Какие аплодисменты! Действует-таки паста! Легко привстаю и делаю вид, что пою, лесенка открывается, моя улыбка, их аплодисменты, я тихонечко схожу и точнехонько в нужный момент ставлю ногу на пол, а передо мною операторы с камерами идут назад. Свет бьет мне в глаза, и куда ни глянь — везде лес голов и Город Встреч, в котором год 2009-й встречается сегодня с годом 2010-м.

— Приветствую любимый Вроцлав, пястовский, немецкий и польский, и европейский — любой! — (Кто-то орет: «Вальди!») — Это ты, вроцлавская публика, лучшая из всех! В эту одну-единственную ночь я желаю всем вам быть еще богаче, чтобы у вас было еще больше торговых галерей, «ИКЕЙ», чтобы ваши дома стали еще красивей, чтобы вы оснастили их еще более современным оборудованием, и чтобы исчезли некоторые районы. И вообще — любите друг друга!

Потом местные СМИ углядели в моем пожелании много намеков, взбешенные официальные лица и Ратуша говорили, что районы, которые я упомянул, вообще не принадлежали Городу Встреч, вообще не существовали. Потому что самые плохие дома — это не мы, это нам противные немцы построили.

Тем временем оказывается, что Звезду, которая вертелась на тросе над Вроцлавом точно Вифлеемская звезда, так от верчения в этой машинерии заклинило, и так она запуталась и замерзла, что не может спуститься. Ей уже пора съезжать, а она никак не съезжает, а ведь баба должна петь со мной припев, фонограмма-то с ней записана! Моей Звезде наверху гораздо холоднее, вихри веют такие, что она почти не шевелится, а зрителям снизу не видно, и думают они, что это какая-то реклама или декорация, которая загорится огонечками, когда пробьет двенадцать.

В суфлере, в собственном ухе слышу голос сценариста, что, блин, ничего не остается, кроме как той, второй, что мою Звезду всегда копировала, выйти на сцену и спеть. Текст она знает, рот синхронно открывать умеет… Боже! Мою, там наверху, должно быть, кондратий хватил, если и она в суфлере это слышала!

И тогда с личиком невинного младенца из-за кулис выходит Наша Любимая Копия, слегка ковыляя, искусственно улыбаясь в стиле концерта по заявкам. Всегда третье место или почетный приз. Всегда расселение в самом плохом отеле или вообще в студенческом общежитии. Всегда на телевидении в самое плохое эфирное время. А тут — прайм-тайм, без пяти двенадцать. С полиэтиленовым пакетом, в этом своем свитерочке, с такой бабеттой на голове, какие были модны в шестидесятые на деревенских вечеринках. Ее приветствуют громкими аплодисментами и свистом, потому что нынешняя публика знает толк и спеть может каждый, халтуру всегда учует, мало что ли баб пело в «Шансе на успех»? Копия думает, что микрофоны типа «с проводом» работают, а не только для антуража, поет вместе с фонограммой, а операторы вдруг фонограмму отключают — и слышится не усиленный техникой ее хриповатый старческий голос: «Ай кент дэнс! Ай кент дэнс! Ай кен лаф…»

— Громче! громче! — неистовствует публика. — Не слышно, ближе к микропорту!

Копия в замешательстве, думает, что микрофон не работает, говорит в него, будто поет в концертной ракушке по случаю Дня Печеной Картошки: «Раз-два, раз-два, проба микрофона, раз-два, проба микрофона» — и, повернувшись к кулисам, кричит старческим голосом:

— Опять рот затыкают!

В конце концов поняла, что тот проводок, который ей пластырем к уху прикрепили и который она на лоб отвела, как солнечные очки, работает как микрофон. Она его срывает, потому что он вплетен был в искусно начесанный парик, парик съезжает набок, а она этот самый микропорт последнего поколения подносит, словно коротковолновый передатчик, ко рту и говорит:

— Приветствую зрителей в этом счастливом для нас году, и чтобы новый, две тысячи десятый год был еще счастливее. Я — хоть и Стареющая, но Элегантно Стареющая Музыкальная Звезда…

Я окаменел. Мне было не до смеха.

А сверху странная, черная, утыканная лампочками птица в боа из птичьих перьев кидается в нее обгрызенными накладными ногтями, которые летят на нее кровавым дождем, летит на нее и снег с ощипываемого птичьего боа… Короче, ничего тяжелого типа молотка Моя Звезда, к сожалению, не захватила, чтобы убить свое непрошенное альтер эго. А самый длинный ноготь торчит, словно перо на польской шапке-конфедератке, из сильно уже перекошенного парика Копии, о чем та даже не догадывается, потому что попала в свою колею и копирует:

— Люблю! Люблю пястовский Вроцлав! Хей-хо! — Что должно означать, что публика должна за ней повторять, кричать, и ведь на самом деле кричит: «Хей-хо! Вроцлав!», и что: «Кукует кукушка, где моя подружка».

Ну, думаю, чем завтра откликнутся YouTube, Pudelek, Kozaczek, Plotek, что будет на первых полосах бульварных изданий, «где моя подружка»… А, видать, упорно стареющую Мою Звезду, на которую впустую ушло столько масок от Диора, столько лифтингов, заклинило там вверху основательно, и трепыхается она безумно. Правда, все меньше и меньше, поскольку замерзает. Но все более нервно, потому что не знает, выдержит ли этот трос или веревка, и не упадет ли она.

А поскольку зрителям было объявлено, что со мной будет петь Моя, то по всей вроцлавской Рыночной площади пошел недоуменный шепоток — что это с до сих пор Элегантно Стареющей Звездой сделалось?! Понятное дело, стареет, но почему так неэлегантно? А тем временем оригинал, прекрасный и отполированный, с новым лифтингом, с новым ботоксом, после липосакции, с новыми волосами, зубами и ногтями, с новым, специально придуманным для этого новогоднего вечера выражением лица типа «я — вечная и никто меня не спихнет», печально болтался наверху, никем не замечаемый. Вот уж и снежком ее припорошило, но, вися над Ясем и Малгосей, двумя самыми старыми каменными домами, она не имела возможности прикрыться зонтом.

Но тут, в пылу вдохновения, на волне прежних лет, Копия начинает петь популярную когда-то песню из репертуара Ежи Поломского «Зал поет сегодня с нами». Здесь-то и крылась западня, потому что в припеве («в вальсе кружатся, кружатся пары») она просто по логике текста должна была бы меня, стоявшего до сих пор, как тот робкий господин из песни, «что совсем не пьет, не курит, лишь стоит и брови хмурит», заключить в объятия и пройтись со мной в танце. Ее никто ни о чем не предупреждал, никто с ней никаких собраний не проводил.

И в этот момент вдруг как загорятся все лампочки на Стареющей (наверху, но тем не менее) Звезде! Здравствуй, Новый Год, Пиво такое-то и такое приветствует тебя! Браво! Все-таки блеснула она в этот вечер, хоть, к сожалению, в слишком буквальном значении этого слова.

Короче, Чучело тащит меня танцевать. А я не танцую, I can’t dance! Техники трансляции включают заставку: «Приносим извинения за технические помехи, желаем счастливого Нового 2010 Года», потом снег, зерно и заставка «через минуту продолжение программы», и сразу вид вроцлавской Ратуши. Я путаюсь в платье Чучела и падаю.

Тем временем, тем временем, тем временем… Моя Настоящая Звезда наверху от тепла своих лампочек размораживается, начинает двигаться, все орут, дескать, живая декорация, да-а-а-а, действительно, Вроцек, ты the best! Звезда как-то поворачивается, выворачивается и, наконец, ее спускают на помост, окруженный тепловыми пушками, ее ресницы тают, она предоставляет массу, хотя уже ощипанных и обгрызенных, доказательств элегантности своего старения, элегантности и все еще сохраняемой моложавости. Аккуратно, но решительно забирает у Чучела микропорт, берет ее за руку и говорит:

— Иногда бывает даже очень смешно, когда кто-нибудь из зала попадает на сцену, большое вам спасибо, мы народ открытый, аплодисменты для этой пани! — И сама первая лицемерно захлопала, а потом элегантно, но сильно хватает ее и сводит по ступеням в море черни под сценой. Вроде как неловким движением, но тем не менее срывает с нее начесанный парик, шепча охране, что это буйная сумасшедшая, бросает еще ей вслед ее пакет с зельцем и всяким барахлом. После чего, свободная, объявляет себя и меня, а потом еще раз себя, вполне профессионально и с той элегантностью, которую дает ей стоящий самое малое пять миллионов дом с бассейном в Ломянках, примерно пять «мерседесов», инвестированных в лицо, нос, грудь и губы, но прежде всего сценическое обаяние, с которым человек рождается. Спонсируют нас (известно кто), аплодисменты для спонсоров!

А сама, идеально вписываясь в снова пущенную фонограмму известного хита «I can’t dance», выдает из себя все, всю экспрессию. Подходит к зрителям, подает людям микрофон. И вот только теперь вся Рыночная площадь поет с нами. А потом идет второй куплет, и я пою так же прекрасно, нам хорошо, мы созданы друг для друга! Копия ругается с охраной, доказывает, что зовут ее Анна Янтар или Рена Рольска или Ханка Ордонка, о, как же хорошо, что прошлое уже прошло, а коммуна миновала! Танцуем, влетают обнаженные (все нормально: на сцене тепловые пушки) танцоры, все в позолоте, окружают нас и демонстрируют телесные выгибоны, номер старый и проверенный, бокал как будто сошел с ума, вертится и меняет цвета. Я тоже схожу с ума! И тогда — шквал аплодисментов! Звезда то и дело поздравляет своих старых знакомых, унитазы из Ожарова и плитку из Опочно, девочек с БОКа, Смертэкс:

— Это только благодаря вам наши ванные, наши окна и двери такие польские, такие герметичные и такие пластиковые!

После чего неохотно выбегает за кулисы.

Выходит диджей Роби Лещинский (видимо, конферансье привели в чувство) и говорит:

— А теперь этот человек, наш любимый Вальди Бакарди, который только что неопровержимо доказал нам, что «Танцев со звездами» он скорее всего не выиграет — (смех!) — споет и — внимание! — станцует специально для вас, для Вроцка, чтобы потом ему осталось только покончить с собой, как это он уже раз сделал в реалити-шоу… Вальди, без десяти двенадцать!

Не по сценарию, я только сейчас снимаю золотые бинты, показываю, что там кровью написано, все эти плитки и что я люблю, камеры на телеби-ме делают наезд.

— Перед вами снова божественный, божественный, божественный Вальди Бакарди!

И теперь пошла музыка, под которую я пою «Самоубийцу», и начинается все это дурацкое представление с краской, кровью, сложный сценарий. Обстановка нервозная, едва помню текст. Помню только, что слова «Топот, бег в будущее» я должен петь как можно дальше от зрителей, чтобы было место хорошенько разбежаться и бежать, бежать, бежать.

Слишком много времени ушло у меня на рукопожатия, и вдруг чувствую на лице что-то мокрое, это кто-то из враждебно настроенных ко мне чем-то белым облил меня, а может, бросил баллончик с краской. Проще говоря, стою я весь облитый белой масляной краской. Тут Звезда хвать меня за рукав и оттаскивает от спровоцированного прыжка в пропасть черни, только вот сценаристы не успели ей сказать, что в рукаве у меня спрятан аппарат, который стреляет красной краской. Сжала она меня изо всех сил, а эта фигня как брызнет ей в лицо, да как окрасит всего меня в национальные цвета, сделав красно-белым! Охранники бросились на нас, повалили, потому что как раз в этот момент раздался выстрел шампанского, а они подумали, что покушение.

Встаю, разбегаюсь, бегу. Бегу, и есть во мне этот топот. В пол сцены вмонтированы плитки, из-под которых бьет свет. Меня ослепляют рефлекторы, и только когда я оказываюсь у самой рампы, вижу внизу лес вытянутых ко мне рук, будто просящих: возьми меня, возьми меня к себе, возвысь, я тоже так сумею петь, а танцевать даже лучше тебя, хоть я тоже на «Танцы со звездами» не прошел! Возьми меня! Вот так же и на Страшном Суде люди будут к Богу руки тянуть.

Я — Бог!

И тогда во мне топот берет верх надо всем остальным, я не могу остановиться, бросаюсь в людскую массу, и — по головам, бег, бег, бег в небытие! Бегу через Рыночную площадь, потом по Свидницкой, Силезских Повстанцев, полями, лесами, красно-белый Вальди Бакарди, не знаю, был ли еще когда такой день, когда столько фильмиков появилось на одну тему на YouTube. Толпа неистовствовала, Звезда со сцены кричала: «Вернись! Вальди!» Сразу все поняли, что между нами было что-то большее, а может, мое исчезновение предрекало скорый конец ее возобновленной карьеры. А вслед за ней кричала ее верная Копия, но уже из гущи народных масс: «Вальди, вернись!» Кричала со сце ны вся варшавская элита, Роберт Лещинский кричал: «Вальди, вернись!» Дома Ясь и Малгося, превратившись в своих сказочных прототипов, кричали: «Вальди, вернись!»

А я, весь бело-красный, добежал до Рудки и изо всех сил стучал к негостеприимной экономке ксендза, которая, увидев меня, крикнула только: «Вальди Бакарди к националистам присоединился!», перекрестилась, и тогда уже ксендз вплотную мною занялся. Сейчас мы обдумываем мое великое возвращение.

Глава двадцатая: и снова в деревне! Разговор с кузнецом

А оказавшись у себя, в своей деревне, решил я навестить старинных приятелей. Купил по дешевке крыжовенную наливку и бессмертное шампанское из «Лидля», сигареты «Перекур» и пошел на остановку, переодетый в шапку-ушанку и мужицкий прикид. Вместо Звезды, рекламирующей «Киндер-Буэно», — я сам, улыбающийся, в костюме Деда Мороза, расхваливаю льготные минуты под новогоднюю елочку во всех сетях.

На остановке никого, дымится мусорка. Закурил я, темно сделалось, грустно сделалось, дождь со снегом, хорошо, что наша остановка под навесом. Сам то шампанское я и выпил. Вспомнил, сколько кошек мы на этой мусорке подпалили, и вдруг мне стало так жаль всех этих кошек, зверски зажаренных на нашей мусорке, безумно жаль. Стал замерзать, и так крыжовинной наливкой наразогревался, что меня блевать потянуло, не надо было мешать. Как раз в этот момент проезжал мимо на велосипеде кузнец, пан Казимеж. Остановил я человека и выпытываю, где тот, где этот, а он мне:

— Вся эта гоп-компания, пан Вальдек, разъехалась: кто в Лондон, кто в Эдинбург, кто в Белфаст. Никого не осталось. Там работают. Старикам задницы подтирают.

Повеяло пустотой.

Мы закурили. Помолчали. Кузнец буркнул:

— Сегодня на Сувалки, наверное, уже ничего не пойдет.

Пять минут молчания.

— Снова расписание содрали, черти.

Пар изо рта. Сигарета. Две минуты молчания.

— На Будзиску только будет.

Молчание.

— Двадцать три пятьдесят пять… если будет.

Молчание.

— Снова, суки, мусорку подожгли.

Тишина. И протяжно:

— Да, дорогой мой, если будет…

Тишина.

Вьюга. Молча подал кузнецу крыжевинную наливку. Ее горлышко пропадает под его усами. Проехала машина. Прошла баба с коровой.

И ничего. Ничего и ничего.

— А вы, пан Есёнка, на самом деле могли бы уже перестать строить из себя чудака, пугало гороховое, идиотом прикидываться, деревню срамить… Вы что же думаете, мы тут ничего не знаем? Что у нас — телевизора нет? Да хоть бы и это… — Он показал рукой на навес и на меня, рекламного, в костюме Деда Мороза.

Мертвая тишина. В окне на первом этаже зажегся свет, заиндевевшее стекло, телевизор… Телевизор!

— А что с кузницей, пан Казя, стоит?

Он только пожал плечами, оседлал велосипед, пнул землю ногой, и поминай как звали: метельная завеса скрыла его фигуру. Подул я себе на руки, сигарета выпала у меня из толстой варежки, ушанку набекрень надвинул и, как эмигрант какой, сам уж и не знаю: здесь мое место с тенденцией (как говорили тетки-стилистки) на денатурат и «Популярные»[129] или там, где суши и сливовое вино, Роби Лещ., и макияж рук с тенденцией на нервный срыв, и наркотики на золотом подносе в бараке-люкс, в ангаре за сценой.

Посмотрел я на себя в шапочке Деда Мороза, рекламирующего коды, льготные минуты на Новый год. Выпил сам с собой эту наливку за три злотых. И где все те, кто завидовал тебе, где зрители? Ты так себе представлял: подъезжает лимузин к самой остановке, шофер открывает двери, все тебя обступают… Мы были одни — я и мой ангел, который у противоположной обочины играл на скрипке. Ах, как же хорошо он играл!

И тогда зазвонил мобильник. Я принял, хоть сеть здесь не очень ловит. Голос как через тысячу океанов рвется от ветра:

— Хеллоу, Вальди! Боже, все нас любят, а ты в самый момент пропадаешь? У меня есть паста! Роби Лещинский мне из Олецка привез, прилетай первым же самолетом, я знаю, что ты на Кубе, все об этом пишут, была статья на первой полосе… снимок, как ты загораешь с какой-то телкой, что еще там за таинственная дама, в общест… я тебе дам, ты… разты… ате… ава…

Тут связь оборвалась.

От кузницы ни следа, на ее месте теперь гостиница на тысячу номеров, заправочная станция для железных коней. А там, где когда-то стояла на полочке баночка с пастой, точно в том же месте, теперь надпись, выложенная тротуарной плиткой, иронически всю ситуацию подытоживающая: «Anno Domini 2009».

Метаморфозы Марго

Конец споров и раздоров между Марго и Черной Гретой

Что там было дальше, этого я не знаю, потому что при словах «железные кони» я вспоминаю, что в начале стоянки я поставила новую шайбу и как раз наступает время девятки, девяти часов положенной по инструкции остановки, а теперь мы, к сожалению, должны отваливать. Какое мне дело до какого-то там ксендза, ведь я всегда была неверующей. Эмиль! Сваливаем отсюда! Одним движением кладу конец клизме, которая была у меня в заднице, одеваюсь. Мою руки. И только потом, чистой рукой, хватаю Эмиля за рукав и тяну его рослое тело в сторону паркинга, на котором мы застаем то, что я сейчас спешу описать.

Пейзаж после извержения супервулкана. Всех куда-то сдуло, пустота. В потоках элементарных частиц радиоактивный ветер гонит по улице неактуальную рекламную газетку. Спокойно, никем не собираемые, вырастают странных форм радиоактивные грибы. Под синим светом фонарей.

Ни Греты, ни Юрия, ни даже персонала на автозаправке, в торговом комплексе, а в обменном пункте записка «скоро вернусь» перечеркнута и приписка «ушла на базу». Нет дежурной писуарессы в туалете, нет и девушки в супермаркете, так что, соберись я делать гриль, то не купила бы ни желтого мешка с древесным углем, ни упаковки «Живца», ни дежурного набора приправ. Женщина в закусочной не кричит «суп — 80», «картошка — 120». Я залезла на крышу моей фуры, как вчера, осматриваю территорию. И куда не кинь взгляд, везде простирается прекрасная северо-восточная Польша, вижу Августовское озеро, где бакланы, вижу Калининградскую область, но значительно ближе вижу всех, собравшихся в большой круг, посредине костер, значит, они там, лечу.

А там большой вечер авторской песни святой Аси от Дальнобойщиков, ведение и конферанс — Черная Грета, специалистка по поэзии и прозе, редактор литературного журнала «Твой Резиновый Хуй». Уже одета в черное, значит, будет носить траур по Хромой. Бомжи вокруг гужуются, как положено у костра, узнаю кое-кого: Познаняка, Цыцу, Капусту и Того Что От (Царство Ей Небесное) Хромой. А Ася в шапке с помпоном, в очках в толстой роговой оправе, раскрыла розовую тетрадочку с феей на обложке, читает. Позажигала свечечки, все свое шмотье пораскидала вокруг, ароматические палочки и ароматизированный чай раздает в чайничках. А Грета пиво пьет, глазами буравит и всё «schon, schon» повторяет, «das ist toll, das ist heiss!»[130] A когда Ася поет, то Гретхен смотрит куда-то вдаль, за озеро.

Простые тексты о том, что жизнь прожить — не поле перейти, находят слушателей среди дальнобойщиков, которые честно отбывают свою девятку[131], так что все равно вынуждены тут сидеть. «Люблю Тебя, Отче», — поет Ася под гитару известную песню-молитву, и даже дегенераты, которые так жарят плечевых, что аж спальник трясется, что аж прицеп отваливается от башки[132], — и те поднимают к небу одухотворенные и масляные от пива глаза. А при этом очень культурно все обжираются колбасками с гриля на бумажных тарелочках, с горчицей и большой булкой, рулькой и пивом, потому что если девятку мотаешь, то первые три часа можно пить, за шесть оставшихся все выйдет. Снимают Асю (а заодно и греющуюся в лучах ее славы Грету) на мобильники, делают фильмики, потом все это появится на YouTube: «Ася среди дальнобойщиков, повесил Цыца, 15 июля 2010 года».

Тут меня эта прошмандовка замечает, на подиум просит, остальные в ладоши хлопают. А я объясняю Черной Грете, что она, будучи мелкой сошкой, не имеет морального права вести авторские вечера. А она на меня зенки вылупила. Я тогда кланяюсь вежливо направо, налево, и что… Стихов своих сказать не смею, самое большее, что могу себе позволить — сделать женщину-змею. Просим, просим! Пришлось мне вспомнить свои спортивные достижения, вывернуться наизнанку и завязаться узлом. Браво! А Грета тогда — подковы гнуть и, приободренная аплодисментами, спрашивает, нет ли желающих потягаться с ней на руках. Тогда и я осмелела и кое-что из моей поэзии и золотых мыслей (сама святая Ася меня попросила) представила. «Шайбу долой — едем домой» и другие произведения. Самые большие аплодисменты я сорвала у сундуков и мешков-пекаэсов. А Грета взялась тягаться на руках с голландцем и проиграла. (А не вчерашний ли это волосатик?) Ну конечно, куда ей! Это ж не человек — медведь. Поджала хвост. Подошла я к ней и об этой больной руке спросила. Ну и бросились мы друг другу в объятья! Конец споров, конец вечных раздоров! Это, наверное, самое большое чудо святой. Самое большое, но не единственное…

Тогда же принесли больное животное: чайку с перебитым крылом, завернутую в одеяло, а она очень из него вырывалась, но только оказалась в ближайшем окружении святой, успокоилась и просто-таки прильнула к ней.

Тогда на середину вышел водитель с кликухой Тот Что От Хромой. Типичный полячишка, в жизни не прочитал ни одной книжки, даже инструкции по обслуживанию домкрата. Любит попить пивка, когда можно, бутылочек этак с десять, любит покурить самые дешевые украинские сигареты, любит девочек потискать на спальнике, есть у него многочисленная семья под Пётрковом и дом он строит из пористого кирпича. Лысый, с заметным животиком, повышенная моторная возбудимость, в том числе повышенная возбудимость нижней челюсти, в результате чего он постоянно говорит и шутит. Но не сейчас. Потому что убили его Хромую. Хлопает, просит слова, а Грета всхлипывает в платочек, оплакивая покойную любовницу.

— Слышь, мужики! Ну я этого сукина сына, что Хромую уделал, достану, пусть он лучше на пароме не ночует, со мною на одной палубе, в одной каюте. Какая уж Хромая ни была, а такой смерти не заслужила. Хочу прочесть вам стих, то есть, поэтическое… ну это… произведение в память Хромой.

Я собственным глазам не поверила, потому что этот бомж, который в жизни ничего не читал, достает из кармана куртки помятый потребительский талон, расправляет его и читает нечто, начинающееся такими словами:

— Таскал волк овечек в лесок, но утащили и волка разок…

— Волк — это Хромая, — пояснил он театральным шепотом «в сторону», а Грета начала шепотом объяснять Асе, кто такая Хромая, но быстро выяснилось, что она и так лучше всех знает.

Цыгане, явление третье

Ладно, думаю, не стану слушать я эту элегию в честь Хромой. Пора отправляться в ночь. Как это там ксендз говорил: «По-за леском, по-над озерком». Еще раз забираюсь на крышу и вижу, что от этой стоянки лесок и озерко на приличном отдалении. Вон они! Лагерь, где живут цыгане вообще и мой Дезидер в частности… беру кое-что из кабины, закрываю, иду. По противопаводковому валу, потом лугом, который оказывается топью, в которой я увязаю по щиколотки. Только после лугов начинается низкорослый лесок и подернутая рябью суровая гладь озера, укрытого за прибрежными зарослями, а около него не один, а, наверное, сто прицепов и бараков из рифленой жести. Носятся куры, мокнет постель на заборах. Шлепают по лужам дети, играют с собаками, воняет горящей пластмассой, горящими волосами, резиной, ногтями, кожей. Они жгут всё, что воняет и может гореть, все кроме дерева. Бросают в огонь свои тряпки и розовые заколки-бабочки, зеленую краску, содранную с лавок.

И, хоть ночь на дворе, сидят целыми семьями у пластмассовых столов. Один играет на расческе. Принесли с паркинга, из «Макдональдса» громадные количества неорганической жратвы в домиках-коробках хэппи-мил. Перед ними на газете разодранные жареные цыплята, множество стопочек водки, колбаса, кремовые пирожные, громадные количества в большом беспорядке и грязи. А за каждым столом самая главная — старая мать-цыганка, мать рода, с седым начесом и с такими большими золотыми серьгами, что аж уши вытягиваются. С никотиновой кожей. Рядом всегда сидит Старый Толстый Цыган, позванивающий мобильником и позвякивающий ключиками от автомобиля, потому что во всей этой грязи есть какая-то роскошь, богатство, стоят запаркованные самые новые модели автомобилей, родственные тому мерсу наших старых цыган с паркинга, какие-то бумера, золотые, серебряные и красные с открывающейся крышей. Рядом со Старым Цыганом с ключиками всегда сидит женщина средних лет и кормит грудью одного, двух, а то и трех маленьких сладеньких цыганяток с черными головками. И, кормя, не перестает с кем-то разговаривать — ашрабахрамаш котлета циту чауческу — по сотовому.

Дальше помоложе, совсем почти дитя, но уже с золотыми зубами, в платочке с люрексом, тоже кормит цыганенка детской своей грудью, а рядом с ней с набриолиненными волосами всегда-превсегда сидит Прекрасный Половозрелый Цыган! Бугай. Играет на расческе, пьет водку, скалит зубы. За другим столиком его копия рвет меха на гармошке. Потом масса детей в колясках новейшей модели, розовых, из «Hello Kitty». И все это в луже, играющей бензиновыми цветами радуги, в кислотном дожде, а на краю леска, по щиколотку в воде, цыганский ангел играет на скрипке.

Вдруг одна Старая Цыганка замечает меня и приглашает, а другие радуются, как дети, что кто-то нормальный к ним пришел. Видимо, здесь их обходят по кривой. А я все расчитываю, как бы оказаться поближе к моему Дезидеру. Ох, и угостила бы я тебя любистоком[133], прекрасный мой, любчика бы тебе дала, а эти очи черные покорили меня, что так пялишься, околдовать хочешь? Покажи руку, я погадаю тебе, о, большие чувства придут к тебе этой ночью, так что поторопись, а то ночь уже кончается… О, ашрабахрамаш! о, котлета! «Питу, питу чауческу…» — бормочу я цыгану, вытягиваю руку и обнимаю его. Ощущаю запах потного, молодого и немытого тела, ой, тела, пробивающийся через дезодоранты «Чауческу» производства двух бедных румын, говорящих по-польски. А с другого боку от меня молодая цыганка с ребенком, вытаращилась угрюмо из-под фиолетовых ресниц.

Запускаю руку в штаны Дезидера сзади и закрываю глаза. Цыганка хватает кусок серой курицы или цыпленка, хватает котлету.

Я целую цыгана, моего цыганенка, моего грязного зверька, в шею, худую, грязную. Цыганка замахивается на меня сырым серым мясом.

Я целую цыгана в губы, пахнущие табаком, переплетаемся с ним языками. Курица мокрой тряпкой шлепается мне на лицо.

Я шепчу цыгану на ушко: «Пошли на озеро». А эта как мокрой тряпкой охаживает меня по шее:

— Ах ты, качу пу цып тебе, лип тебе котлета, ашрабахрамаш котлета, чауческу и батонеску, будет мне здесь еще устраивать борделеску, польская суческу! Мы-то думали, она к нам из европейской какой-нибудь организации, «Клён-Явор» типа, которые цыганам помогают, а она, себе на уме, из «Газеты Выборчей» — репортаж о нас делает!

И теперь я стала яблоком раздора для всей семьи: толстые мужики с томбаковыми печатками и томбаковыми зубами на стороне цыгана и автоматически на моей, на стороне нашего счастья, а цыганки с начесами и с ключами от автомобилей — на стороне патриархально-матриархальных семейных ценностей, то есть никакое не батонеску, а Дезидер бессовестно изменяет жене при детях. И тут мой Дезидер достает пружинный нож, сталь которого отражается в его глазах.

Мой прекрасный Дезидер выиграл, и мы удаляемся от обильного стола в направлении озера, одного из бесконечного множества озер на земле сувальской. Он обнимает меня, и я уже знаю, что циклон из Скандинавии ушел в синюю даль. Орут в честь нашего счастья сверчки, квакают лягушки, вылеченная чайка парит над нашими головами, на паркинге мир, единение и братание… А вокруг озера танцуют голые нимфы, мы снимаем их на мобильник, но мобильник выскальзывает из моей руки в воду вместе с табличкой «Margot», которая плюхается в прибрежный песок, а мы целуемся. Камера наезжает, видны два лица — мужчины и женщины, на фоне озера, потому что нет рас, любовь соединяет все, лица увеличиваются, музыка лягушек и сверчков звучит патетически, дальнобойщики где-то далеко хлопают в ладоши. Какой-то цыганский ребенок в рубашонке с надписью «Hugo Boss» прибежал за нами, я глажу его, а Дезидер гонит, чтобы уходил, целует меня, и тогда появляется надпись:

THE END

Anno Domini 2008/2009

Благодарности для друзей с трассы:

Пауле

Анке Янтар

Анджейке, моему брату

Марысиной Маме

Павлу Олесеюку за путешествие на дальнобойной фуре

Марте Дымек

Семейству Инглот за рацию

Родителям за стипендию и Гайкув

Кубе Мазуркевичу

Агате Пенёнжек

Семейству Пшыбыляк за дом

Роберту Ярошу

Роберту Лещинскому

Богдану Штабе

Мишке Жаку

Марианне Соколовской

Специальная благодарность переводчика:

Агате Пенёнжек

Семейству Пшыбыляк за дом

Саше Котову, bazilio, obedanet и всем реальным парням-дальнобойщикам за помощь Михалу Витковскому за книгу

Господу Богу за все

AMEN

Примечания

1

Выйти в канал — выйти на связь по рации.

2

«Эра» — оператор мобильной связи в Польше.

3

Пекаэс — PKS Multispedytor — польское транспортное предприятие по дальним перевозкам. Ближайший аналог — советское Совтрансавто.

4

Мешок — тентованный грузовик.

5

Реф — рефрижератор.

6

Снимать кино — направлять радар на участок дороги; показывать платное кино — предъявлять водителю претензии, допустим, за превышение скорости через пару сотен метров от того места, где «снималось кино».

7

Шайба — бумажный диск тахографа. Идти по шайбе — ехать с работающим тахографом.

8

Скворечник — надстройка кабины, оборудованная спальным местом.

9

Сорокапятка — положенные польской инструкцией сорок пять минут отдыха после четырех с половиной часов езды (фиксируется тахографом).

10

Пойдем, малышка (искаж, англ.).

11

Эдвард Мунк (1863–1944) — норвежский живописец, автор полотна «Крик» (1893).

12

Игра слов: на американском водительском слэнге Джонни Уолкер — обозначение дальнобойщика; «Johnny Walker» — марка дешевого виски, популярная именно в этой категории работяг.

13

TIR (фр. Transport International Routiers) — надпись на машине, обозначающая принадлежность данного рейса к системе «Международных дорожных перевозок».

14

MAN — тягач от Maschinenfabrik Augsburg-Nurnberg.

15

Вебасто — обогреватель (по названию производителя).

16

Бочки — цистерны.

17

Марка минеральной воды.

18

Сундуки — морские контейнеры.

19

Скелет — пустой полуприцеп для перевозки контейнеров.

20

Колейка — святое для дальнобойщиков понятие, означает очередь, порядок, иногда пробку.

21

«Каргилл» — Cargill Inc., одна из крупнейших частных компаний, инвестирующих в пищевое производство. В Белянах Вроцлавских у нее есть завод по производству этанола.

22

Большую (нем.).

23

«Запрещено» (нем.).

24

Я — Черная Гретхен,

У меня маленькое сердечко (нем.).

25

Дутик — магазин дьюти-фри.

26

Какая (нем.).

27

Цифровой Польсат — польское спутниковое телевидение.

28

«Божья коровка» и далее «Теско», «Лидль», «Leader Price» — сети дешевых суперсамов с товарами повседневного спроса.

29

Польша класса Z — журналистская метафора, обозначающая самые бедные слои населения Польши (в отличие от других букв, более высоко стоящих в алфавите).

30

Кличка главного героя одноименного романа (1978) американского писателя Уильяма Уортона (1925–2008).

31

Ольга Токарчук (р. 1962) — польская писательница.

32

«Аллегро» — интернет-магазин аукционной торговли.

33

Строка из песни «С ним тебе будет лучше» польского поэта, барда Эдварда Стахуры (1937–1979).

34

Название книги О. Токарчук.

35

«Старая Добрая Супружеская Пара» (Stare Dobre Maizenstwo) — появившийся в 1984 г. как дуэт, ансамбль теперь насчитывает шесть участников.

36

Бернат из Люблина (1460–1529) — польский ренессансный поэт, переводчик, сказочник.

37

Радио «Мария», телеканал «Существую» — католические СМИ.

38

Магдалена (Мадя) Бучек (р. 1988) — из-за врожденного заболевания прикована к инвалидной коляске, основательница Детских дворовых кружков молитвенного времяпрепровождения, ведущая Радио «Марыя» и телеканала «Существую».

39

«Неполна» — интернет-портал, возник в марте 2002 года; интренет-пространство, где поэты делятся стихами и мнениями о стихах.

40

«Мерлин» — книжный интернет-магазин.

41

Персонаж книги У. Уортона.

42

Персонажи книг О. Токарчук.

43

Популярная детская колядка.

44

Нет проблем (нем.).

45

Персонаж книги О. Токарчук.

46

Энтони де Мелло (1931–1987) — индийский католик, автор сборников притч.

47

Сработать вместе — одновременно выйти в канал; ничего кроме шума в этот момент услышать невозможно.

48

Герек Эдвард (1913–2001) — в 1970–1980 гг. глава коммунистического режима в Польше.

49

Книга Мишеля Фуко (1926–1984), французского теоретика культуры, историка. Рус. пер. 1999.

50

Кантор Тадеуш (1915–1990) — польский режиссер и театральный деятель.

51

«История безумия в классическую эпоху» (1972) — книга М. Фуко. Рус. пер. 1997.

52

Роман (1962) американского писателя Кена Кизи (1935–2001).

53

Роман (1782) французского писателя П. Шодерло де Лакло (1741–1803).

54

Имеется в виду либидо, половое влечение.

55

Роман (1924) С. Жеромского (1864–1925).

56

Поэма (1823–1832) А. Мицкевича (1798–1855).

57

Здесь: звезда, появившаяся на интернет-портале о звездах шоу-бизнеса plejada.pl.

58

Скоростное железнодорожное сообщение.

59

Пошел, пошел (нем.).

60

Полицейские патрули в Польше состоят из двух человек.

61

Приобретение лесных участков и их огораживание — одна из примет новой эпохи.

62

«Куда это хвост подевался?» (нем.)

63

Беата Узе — немецкая порно-актриса, ставшая владелицей фирмы по производству эротической параферналии. Здесь: нарицательное обозначение данной продукции.

64

Немецкая жопа (нем.).

65

Трабант — простейший легковой автомобиль гэдээровского производства; малюх — самый популярный польский «фиат».

66

Оставайтесь (нем.).

67

«Привет, солнечный мальчик, ты похож на» (англ.).

68

Гокарт — рама с колесами и с сидениями, приводится в движение как педалями, так и мотором; первый аппарат начинающего автогонщика и любимое средство передвижения ленивых туристов.

69

«Комнаты внаем» (нем.).

70

Строка из песни Анджея Домбровского.

71

«Я не умею танцевать» (англ.).

72

Жаргонное название барсетки.

73

От англ. tonight — сегодня ночью.

74

Папа Римский.

75

Один из первых рыцарских орденов, с 312 г. — Золотал Милиция, с 1190 г. — Константиновский орден св. Георгия.

76

Строго конфиденциально (англ.).

77

Парафия — церковный приход.

78

Essen — есть, schlafen — спать (нем.).

79

Глухонемой — дальнобойщик без рации.

80

Между прочим (англ.).

81

Песня группы «Маанам».

82

Поп-группа, созданная М. Вишневским в 1995 г.

83

Остановкеры — одна из молодежных субкультур. Основную часть жизни ее участники поводят на автобусных остановках, в том числе и там, где уже давно отменены автобусные рейсы. Основные занятия: плевать под ноги, поджигать урны и объявления, бить стекла на остановке.

84

От англ. city lights — здесь: богемная столичная жизнь.

85

In the middle of nowhere — здесь: в центре Польши (англ.). «В Польше, то есть нигде» — так обозначено место действия драмы «Убю-король» (1896) французского писателя Альфреда Жарри (1873–1907).

86

Он жив (англ.).

87

Пуделек — pudelek.pl — социальный интернет-портал.

88

От англ. majors — заправилы; здесь: крупнейшие фирмы звукозаписи в Польше.

89

Здесь: правобережный варшавский район Прага.

90

Дода (Дорота Рабчевская, р. 1984) — популярная исполнительница, на сцене с 2000 г.

91

Здесь: потасканная (фр.).

92

Виолета Виллас (р. 1938) — звезда польской эстрады 1960-х гг.

93

Сосницкая Здислава (р. 1945) — популярная в 1970-е-1980-е гг. польская эстрадная исполнительница, на фестивале песни в Ополе получила Гран-при в 1998 г.

94

Песня из репертуара Ежи Поломского.

95

Кладбище в Варшаве.

96

Kozaczek.pl, pudelek.pl, plotek.pl — социальные интернет-сайты.

97

Суперединица — польский музыкальный плебисцит в Ополе, организуемый Первым каналом польского телевидения и радиостанцией RMF.

98

«Фил» («Feel») — польский поп-ансамбль (трио), на сцене с 2005 г.

99

Куба Воевудский, Шимон Маевский — шоумены, телеведущие.

100

Иола Рутович — одна из участниц программы «Большой Брат» (наш аналог — «За стеклом»).

101

Нина Терентьев — польская журналистка, телеведущая, многолетняя руководительница TVP2, программный директор «Польсата».

102

О’кей. Пока. Простите, важный звонок (англ.).

103

The Meeting Place — «Вроцлав — город встреч» — один из лозунгов Вроцлава; Sky Tower — высотка (222 м) на улице Силезских повстанцев — один из символов города.

104

Беата Козидрак (р. 1960) — поп-певица, вокалистка группы «Байм»; Марыля Родович (р. 1945) и Эдита Гурняк (р. 1972) — поп-певицы.

105

Возвращение на эстраду (англ.).

106

Дом моды, основан в 2000 г.

107

Гражина Торбицкая (р. 1959) — польская журналистка, телеведущая, конферансье.

108

Томаш Каммель (р. 1971) — польский журналист и телеведущий.

109

«Луи Вюиттон» — торговая марка, в ее рекламе снимался Михаил Горбачев.

110

Данута Лято (р. 1963, возможно и в 1965) — модель, исполнительница песен, персонаж польского гламура.

111

Рафал Ф. Дуткевич (р. 1959) — мэр (президент) Вроцлава с 2002 г.

112

Сленговое название Варшавы.

113

Здесь: очень давняя. Пясты — первая династия польских королей.

114

Роман М. Краевского.

115

Имеется в виду сам М. Витковский; о Вроцлаве и том, что там называется «пикетами», он пишет в романе «Любиево» (М., 2007).

116

Ваши аргументы? Разъясните, пожалуйста! (искаж. англ.)

117

Здесь: гей.

118

Итак. Что мы здесь имеем? Никаких проблем! Первое: мы моем твои волосы и ублажаем их. Ты хочешь масло? У нас есть масло! (англ.)

119

Петр Рубик (р. 1968) — польский поп-композитор, виолончелист.

120

Рена Рольска (р. 1932) — певица, выступавшая на польской эстраде с 1954 по 1981 годы.

121

«Мазовше» — ансамбль народной песни и танца; «Кукушка» — народная песня.

122

На улице Воронича в Варшаве находится дирекция Польского телевидения.

123

Ирена Сантор (р. 1934) — в 1951–1959 гг. — солистка ансамбля «Мазовше», с 1959 г. — сольная эстрадная карьера, исполнительница шлягеров 1960-х-1970-х годов.

124

Слава Пшибыльская (р. 1932) — на польской эстраде с 1957 года по сей день.

125

Угольная Волька — варшавское кладбище, менее престижное, чем Повонзки.

126

Оксигенатор — инсталляция архитектора и дизайнера Иоанны Райковской (р. 1968), устроенная в 2007 г. на площади Гжибовской в Варшаве.

127

«Ирена Эрис» — известная косметическая лаборатория, названная по имени владелицы, доктора медицины.

128

Ясь и Малгося — дома XIV–XV веков на Рыночной площади Вроцлава, пересечение улиц св. Николая и Оджанской.

129

Марка дешевых сигарет.

130

«Schon» — хорошо (нем.); «das ist toll, das ist heiss!» — здорово, клёво! (нем.)

131

Девять часов предписанного правилами отдыха в пути.

132

Башка, голова — седельный тягач без полуприцепа.

133

Любисток — популярная в Европе приправа; у простонародья, называющего его также любчиком, считается приворотным средством.

Content

Михал Витковский
Марго

Ни гвоздя, ни жезла!

Метаморфозы Марго

Марго

Хромая

Черная Грета

Метаморфоза святой Аси от Дальнобойщиков

Из стихов святой Аси от Дальнобойщиков

Одинокие игрушки Аси

Первое искушение святой Аси от Дальнобойщиков

Метаморфозы Марго

Капралиха

Сочинение

Рецензия на мое сочинение

Фуко

Бай-бай, Капралиха

Марго, заправляйся и иди в ночь

Мировая война

Немцы наступают!

Лебединое озеро

Лиса, явление первое

Змея

Метаморфоза зверушек

Постой

Цыгане, явление первое

Дед и ксендз Марек

Ксендз Марек

Цыгане, явление второе

Святая Ася от Дальнобойщиков

Бурлеск Черной Греты

Первое чудо святой Аси от Дальнобойщиков

Метаморфозы святого Вальдека Мандаринки

Вальди Бакарди Мандаринка

История взлета и падения святого Вальдемара Бакарди Мандаринки, мученика раннего польского шоу-бизнеса

Глава первая, из которой мы узнаём, кем был святой в отрочестве

Глава вторая: попытка самоубийства. Великая метаморфоза Вальдека Мандаринки

Глава третья, из которой мы узнаём о первых шагах Вальдека на мировой арене

Глава четвертая: первый успех — реалити-шоу, вторая попытка самоубийства

Глава пятая: интриги и новые замыслы

Глава шестая: эксклюзивная сессия для журнала «Viva!»

Глава седьмая, в которой появляется хоть и Стареющая, но Элегантно Стареющая Звезда

Глава восьмая: любовь Вальдека и Звезды в саду

Глава девятая: самый большой успех в Ополе

Глава десятая: интриги на телевидении

Глава одиннадцатая: роковой новогодний бал во Вроцлаве

Глава двенадцатая: сетования Звезды. Копия, выход номер один

Глава тринадцатая: не для него уж этот свет…

Глава четырнадцатая, из которой мы много чего узнаём о Городе Встреч

Глава пятнадцатая: совещание

Глава шестнадцатая: парикмахер

Глава семнадцатая: последняя баночка

Глава восемнадцатая: Чучело

Глава девятнадцатая: падение

Глава двадцатая: и снова в деревне! Разговор с кузнецом

Метаморфозы Марго

Конец споров и раздоров между Марго и Черной Гретой

Цыгане, явление третье

Благодарности для друзей с трассы:

Примечания