Куликов Николай

Хоть в СМЕРШ, хоть в штрафбат! Оружие Возмездия

Николай Куликов

Хоть в СМЕРШ, хоть в штрафбат! Оружие Возмездия

Часть 1 Атомная бомба для Гитлера

Глава 1 «Волшебный стрелок»: секретная операция Скорцени

16 февраля 1945 года, Западная Белоруссия

За толстыми стеклами кабины самолета стояла глубокая ночь: лица пилотов освещал лишь слабый свет луны да зеленоватый отблеск фосфоресцирующих циферблатов многочисленных приборов.

– Через десять минут расчетное время подлета к старой литовской границе! – повысив голос, доложил сквозь мерный шум работающих двигателей сидящий в глубине кабины штурман.

– Начинай снижение! – отдал команду второму пилоту командир. – Пойду предупрежу наших «пассажиров».

Слегка накренившись на нос, четырехмоторный «Арадо-332» вошел в толстый слой рваных снеговых облаков. В кабине стало еще темнее. Поднявшись с командирского кресла, майор Герц одернул кожаную меховую куртку и, немного наклонившись – он был достаточно высок для тесноватой пилотской кабины, – прошел к задней дверце, ведущей в грузовой отсек. Там, посередине просторного помещения объемом с товарный вагон, был закреплен на специальных расчалках советский мотоцикл М-72 с коляской. Скудный электрический свет, падающий с матового плафона на потолке, освещал две длинные откидные скамьи по бортам фюзеляжа: на каждой сидели по два человека. Весь центральный проход вокруг мотоцикла был завален большими брезентовыми тюками и заставлен ящиками с грузом.

Увидев вошедшего командира экипажа, сидящие на скамьях невольно подобрались, освобождаясь от охватившей их ночной полудремы. Все они были опытными немецкими диверсантами и без слов поняли: скоро посадка. Один из них встал и подошел к летчику.

– Скажите своим, чтобы приготовились! Через двадцать минут «сядем»! – почти прокричал ему Герц.

Шум от авиационных двигателей в грузовом отсеке был намного сильнее, чем в кабине самолета. Помимо куртки на майоре были кожаные меховые штаны, утепленный шлем и меховые унты – на борту «Арадо» температура держалась не выше трех-четырех градусов. Из-под распахнутого ворота кожанки виднелся Рыцарский Крест: сорокадвухлетний майор люфтваффе был опытным воздушным асом, а этот ночной полет в дальний советский тыл в его боевой биографии был далеко не первым…

– С посадкой не спешите! Предварительно пройдитесь над поляной на бреющем! – заметил собеседник, наклонившись к майору.

Как и командир экипажа, это был высокий и плотный мужчина. На вид двадцати семи-двадцати восьми лет. В отличие от узколицего майора, у него было чуть полноватое открытое приятное лицо славянского типа, с немного широковатыми скулами; из-под советской армейской шапки-ушанки со звездочкой выбивались на лоб русые чуть вьющиеся волосы. На нем ладно сидел белого цвета потертый полушубок с погонами капитана Красной армии, подпоясанный коричневым хромовым офицерским ремнем с портупеей и кобурой. На ногах блестели начищенные до блеска яловые сапоги. В зимнюю советскую форму были обмундированы и остальные «пассажиры»: у одного тускло отсвечивали полевые майорские погоны, у двух других – старшего лейтенанта и сержанта. Все были в белых полушубках и светло-серых шапках-ушанках.

Герц вернулся в кабину и занял свое кресло рядом со вторым пилотом.

– Беру управление на себя! – сообщил он напарнику, сосредоточенно вглядываясь в ночную темноту за бортом самолета.

Теперь экипажу предстоял самый ответственный момент полета: найти внизу среди огромного лесного массива нужную поляну с сигнальными кострами и совершить на нее посадку. Учитывая, что садиться предстояло в глубоком советском тылу – за пятьсот километров от линии фронта, – задачка была не из легких. Мало того что приземление в ночном лесу на плохо подготовленную площадку чревато серьезными поломками и даже катастрофой – еще не известно, кто их там ждет…

– Через две-три минуты достигнем расчетной точки! – громко сообщил штурман. – Наши координаты…

Пока он перечислял градусы, минуты и секунды, командир тревожно размышлял: «Проклятая работенка! На фронтовом бомбардировщике было проще. Каждый раз, отправляясь к русским в тыл, поневоле прощаешься с жизнью. К такому не привыкнешь!..»

– Прямо по курсу вижу внизу светящиеся точки! – возбужденно крикнул второй пилот.

Как и штурман, он был лет на пятнадцать моложе командира. Приглядевшись, теперь и Герц увидел вдалеке крохотные огоньки сигнальных костров: они располагались в две длинные цепочки, образующие широкий коридор – по четыре с каждой стороны. Таким образом была обозначена та самая посадочная полоса, на которую предстояло приземлиться.

– Внимание! – скомандовал экипажу по внутренней связи командир. – Захожу на цель! Первый заход на бреющем: следить за опознавательными сигналами с земли!

Команда относилась и к двум стрелкам-пулеметчикам, которые располагались в прозрачных полусферах – одна над кабиной, другая – в хвостовой части самолета.

Когда «Арадо» на малой высоте, едва не касаясь верхушек вековых елей, пролетел над вытянутой с севера на юг полукилометровой лесной поляной, на ней вспыхнули еще два костра – в начале и конце светящейся дорожки. Это были специальные сигналы для немецких летчиков: можно садиться, на земле «свои». Со второго захода самолет пошел на посадку, подпрыгивая на ухабах и неровностях почвы, пробежал по расчищенной от снега полосе около четырехсот метров, постепенно замедляя ход. Двенадцать пар широких катков-гусениц на каучуковом покрытии позволяли «Арадо-332» успешно приземляться даже на таких малопригодных для обычных самолетов площадках с укороченной длиной пробега. Этот четырехмоторный моноплан с дальностью полета свыше четырех тысяч километров был сконструирован и построен по заказу Главного управления имперской безопасности (РСХА) специально для диверсионных и разведывательных полетов в дальний тыл противника.

Не заглушая работающих двигателей, самолет практически на месте развернулся на краю поляны на 180 градусов и остановился, готовый к немедленному взлету. Винты продолжали вращаться, дула бортовых пулеметов настороженно уткнулись в темнеющий со всех сторон глухой и враждебный февральский лес. Майор Герц, откинувшись в кресле, взглянул на фосфоресцирующие стрелки авиационных часов на приборной доске: два ночи ровно. Пока все шло строго по графику, но расслабляться было рано. Удачная посадка – это только полдела.

– Отлично, майор! – произнес за спиной летчика вошедший в кабину человек. – Ювелирная посадка! Вы свою работу пока сделали!

Это был тот самый «капитан», с которым Герц разговаривал в грузовом отсеке незадолго до приземления. На аэродроме под Кенигсбергом, откуда они вылетели полтора часа назад, командиру экипажа представили его как старшего четверки диверсантов, при этом сообщили только агентурную кличку – Феликс.

– Теперь наша очередь действовать, – задумчиво добавил Феликс, внимательно осматриваясь по сторонам: из кабины летчиков был хороший обзор.

В лунном свете отчетливо просматривалось белое пространство снежного поля, а дальше – темная стена деревьев, на которых отражались отблески все еще горевших костров. Поначалу не было видно ни души: очевидно те, кто ждал самолет, настороженно приглядываются к нему из чащи леса. Но это длилось недолго; примерно через полминуты из-за деревьев по левому борту «Арадо» показалось несколько темных фигур. Идущий впереди зажег яркий керосиновый фонарь, которым помахал над головой в определенной последовательности: три раза в правую сторону и дважды – влево. При этом встречающие остановились недалеко от опушки, не доходя до самолета метров сорок, – осторожничали. Во время подобных рандеву такое поведение вполне оправданно: «подстава» могла быть как с одной, так и с другой стороны…

Командир экипажа вопросительно посмотрел на Феликса, тот удовлетворенно кивнул:

– Пока все нормально! Световой пароль они подали верно.

Он достал из кармана плоский электрический фонарик, поднес его к стеклу кабины и просигнализировал обусловленный ответ. Затем приоткрыл дверь в грузовой отсек и громко крикнул по-русски:

– Швецов, ко мне!

На пороге кабины тотчас выросла невысокая коренастая фигура с сержантскими погонами поверх полушубка. На вид ему было не больше двадцати, на груди висел советский автомат «ППШ».

– Он выходит, – кивнул Феликс на подчиненного, обращаясь к Герцу.

Майор отдал короткую команду, и штурман, поднявшись с кресла, открыл наружу небольшую боковую дверь. По легкой алюминиевой приставной лесенке на заснеженную поляну сноровисто спустился Швецов – предварительно он обменялся с Феликсом парой-тройкой лаконичных фраз. Чувствовалось: действия диверсантов отработаны до автоматизма, и они понимают друг друга с полуслова.

В кабине летчиков пахнуло свежим лесным морозным воздухом с примесью дыма от костров, потом штурман снова захлопнул толстую герметичную дверь. Свет внутри не включали, и из самолета был хорошо виден темный силуэт Швецова: он подошел к группе людей у опушки, по всей видимости, обменялся с ними условными фразами – затем поднял левую руку.

– Порядок, герр майор! – повеселевшим голосом констатировал Феликс. – Можно глушить двигатели. И открывайте задний люк – разгрузку начнем немедленно!

Спустя всего три-четыре минуты лесная поляна ожила: к разгрузке самолета приступили не меньше двух десятков разношерстно одетых вооруженных людей – все они, как оказалось, укрывались за густыми елями вокруг места посадки. Причем брезентовые тюки и ящики из вместительного чрева «Арадо» укладывали на обычные крестьянские сани-волокуши – в каждые было запряжено по одной лошади. Всего перед специальным трапом-настилом в задней части самолета выстроились полукругом несколько таких саней: в одни из них, дружно обхватив со всех сторон, затащили и поставили боком мотоцикл с коляской – тот самый М-72, ранее закрепленный в грузовом отсеке. Все происходило почти в полной темноте: чтобы не демаскировать посадочную площадку, костры немедленно потушили. Лишь слабый лунный свет, пробивающийся через редкие просветы в облаках, да еще тусклое освещение внутри самолета – вот и вся «иллюминация». Впрочем, лежащий вокруг снег своей первозданной белизной служил естественным фоном, на котором отчетливо выделялись окружающие предметы и снующие между самолетом и санями фигуры. Стояла необычная при таком скоплении работающих людей тишина, изредка прерываемая негромкими командами на русском и немецком и всхрапами понуро дремлющих лошадей. Где-то в верхушках темных елей прошелестел легкий ветерок. Несмотря на редкий для здешних мест двадцатиградусный мороз, неожиданно пошел снег.

– Ферфлюкт! – выругался Герц. – Как бы не занесло взлетную полосу!

– Ну, это вряд ли, майор, – заметил стоящий рядом худой невысокий человек в длинной серо-зеленой немецкой офицерской шинели. – Слишком холодно. Этот легкий снежок скоро прекратится.

На плечах говорившего можно было разглядеть витые погоны подполковника вермахта. Однако шапка-ушанка была явно советского образца – так же как и старые с высокими галошами валенки. Он, Герц, Феликс и совсем юный офицер из встречавших в звании обер-лейтенанта курили чуть в сторонке от основной группы, торопливо заканчивающей выгрузку теплого обмундирования, медикаментов, оружия, боеприпасов и продовольствия.

Весь этот груз предназначался для крупной немецкой воинской части, попавшей в окружение еще летом сорок четвертого во время стремительного наступления советских войск на Белорусском направлении. Командовал окруженцами подполковник Шерхорн – именно он высказался по поводу так некстати начавшегося снегопада. Рядом находился его заместитель – обер-лейтенант Штерн.

Здесь необходимо дать некоторые пояснения, совершив небольшой экскурс в прошлое…

22 июня 1944 г. Красная армия мощными фланговыми ударами атаковала позиции группы армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя – началась крупнейшая наступательная операция «Багратион». 27 июня советские войска освободили Витебск, 28 июня – Могилев, 29 июня – Бобруйск; 4 июля была освобождена столица Белоруссии Минск. В результате летних боевых действий группа армий «Центр» потеряла более трехсот тысяч убитыми и ранеными и практически была уничтожена. К середине июля Красная армия освободила Белоруссию и вступила на территорию Восточной Литвы, взяв 12 июля Вильнюс, а 30 июля – Каунас. Затем наступающие вошли в Восточную Польшу, дойдя до берегов Вислы и освободив 31 июля восточную часть Варшавы. После чего советские войска остановились для пополнения живой силы и техники.

Немецкие солдаты, оказавшись после поражения центральной группировки в окружении, неделями скитались по лесам на занятых русскими территориях. Те немногие, которым удалось пробиться к своим через линию фронта, сообщали о крупных подразделениях, заблокированных в тылу советских войск. Один из агентов-парашютистов, заброшенных германской фронтовой разведкой специально для налаживания связи с окруженными частями, вскоре прислал в центр следующую радиограмму:

«Марку. В лесных массивах к северо-западу от Минска сосредоточилась большая группа солдат и офицеров численностью до 1800 человек под командой подполковника Шерхорна. Ральф».

Из последующего радиообмена командование вермахта узнало, что группировка Шерхорна имеет в своем составе до двух сотен больных и раненых – при этом испытывает большую нужду в оружии, боеприпасах, обмундировании, продовольствии и медикаментах. Было решено организовать «воздушный мост» для удовлетворения наиболее насущных потребностей окруженцев с тем, чтобы в дальнейшем они могли прорваться на немецкую территорию. О реальности существования группы Шерхорна свидетельствовала и радиограмма, полученная 18 августа от особо доверенного агента немецкой военной разведки Александра Демьянова – он подтверждал наличие в Белорусских лесах севернее Минска почти двухтысячной германской военной части. Последнее обстоятельство окончательно развеяло все сомнения, и к операции был привлечен шеф эсэсовских диверсантов оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени.

С присущей ему энергией Скорцени и его команда приступили к разработке и последующему осуществлению плана, названного «Волшебный стрелок». В своей штаб-квартире в замке Фриденталь «диверсант № 1» Третьего рейха приказал срочно подготовить две группы парашютистов для заброски в район дислокации отряда Шерхорна. Они должны были передать окруженным необходимые указания и скоординировать совместные действия – в том числе по сооружению в лесу взлетно-посадочной полосы. Тогда можно было бы постепенно эвакуировать на самолетах хотя бы больных и раненых, остальным следовало пробираться к линии фронта пешим порядком через малонаселенные лесные массивы, получая снабжение с воздуха. Таковы были основные контуры разработанного во Фридентале плана. На его заключительном этапе предполагалось, что непосредственно к линии фронта отряд Шерхорна подойдет уже под видом рабочего батальона военнопленных – с тем, чтобы ударить в тыл советским войскам. Пробитая «брешь», по замыслу разработчиков «Волшебного стрелка», могла быть использована для крупного контрнаступления вермахта. Таким образом, на маленькую «армию» Шерхорна Скорцени возлагал большие надежды. Однако им не суждено было оправдаться: жизнь внесла свои коррективы, и в реальности все пошло совсем по иному сценарию.

В конце августа «Хенкель-111» из состава 200-й эскадрильи люфтваффе доставил к месту предполагаемой дислокации окруженной группировки первую группу парашютистов. Выброску производили в темное время суток – в ту же ночь во Фридентале от них была получена первая и единственная радиограмма:

«Попали под пулеметный огонь противника. Пробуем разделиться и прорываться двумя мелкими группами по четыре человека…»

На этом связь оборвалась и больше не возобновлялась. Возможно, парашютистам пришлось отступить, бросив рацию. Но не исключено, что они были уничтожены.

– Неудачная высадка! – констатировал Скорцени.

Он был явно раздражен подобным скверным началом операции, однако через трое суток приказал произвести выброску второй группы. В ту же ночь от нее поступило уже более оптимистическое сообщение:

«Центру. Приземлились точно в намеченный район. Нас встретили военнослужащие из отряда Шерхорна. Начинаем движение к основному лагерю, который располагается в двадцати километрах на северо-запад от места выброски. Густав».

Однако и здесь не обошлось без потерь. В следующем более подробном донесении от группы Густава сообщалось, что прыгнувший с ними врач штабс-артц (капитан медицинской службы) Вильд при приземлении в темноте сломал обе ноги. Через несколько дней он скончался.

В течение двух-трех недель 200-я эскадрилья выслала не менее десяти самолетов для снабжения затерянного в лесу отряда. Шерхорн просил в первую очередь побольше медицинских препаратов, перевязочных средств и собственно врача. Кроме того, в спускаемых на парашютах контейнерах находилось продовольствие, одежда и оружие. Выброска производилась в ночное время; с одним из транспортных «Юнкерсов» в лесной лагерь приземлился взамен погибшего новый медик. Из его донесений следовало, что состояние многих раненых крайне тяжелое, и Шерхорну было приказано готовиться к их эвакуации.

Прибывшие с группой Густава специалисты по развертыванию взлетно-посадочных полос начали готовить под аэродром обширную поляну, обнаруженную в нескольких километрах от лагеря. Эвакуацию решено было провести в октябре – в период наиболее темных безлунных ночей. Вслед за больными и ранеными планировали вывезти не менее половины здоровых солдат.

Но вскоре произошло непредвиденное. Когда основные работы по подготовке полевого аэродрома были закончены, от Шерхорна пришла тревожная радиограмма:

«Русские мощным ударом с воздуха превратили намеченную площадку в абсолютно непригодную для посадки. Необходимо изыскать другой способ эвакуации. Ждем дальнейших указаний».

В штабе Скорцени решили: отряду следует немедленно покинуть обнаруженный лагерь и совершить двухсотпятидесятикилометровый переход на север. Там, возле старой русско-литовской границы, раскинулось несколько озер, которые замерзали в начале декабря. Когда лед окрепнет, их можно будет использовать как естественные аэродромы для тренировок транспортных самолетов.

Но, как говорится в русской пословице: «Гладко было на бумаге…» Проделать такой длинный путь в тылу врага – дело крайне сложное. К тому же предварительно следовало снабдить окруженцев теплой одеждой и прочим снаряжением для нахождения в глухих лесах теперь уже в зимних условиях. Для 2000 человек это потребовало большого количества самолето-вылетов.

Лишь позднее, осенью 1944 года, колонны Шерхорна медленно потянулись в северном направлении. Весь отряд был разбит на несколько подразделений: передние выполняли роль разведки и воинского авангарда; позади двигался арьергард – все в традициях и по правилам германских воинских уставов. Впрочем, такие меры предосторожности оказались далеко не лишними: очень скоро начались кровопролитные боестолкновения с мобильными группами НКВД по охране тыла. Число погибших, а также раненых и больных росло с каждым днем – их с трудом размещали на крестьянских телегах, которых было очень мало. Кто еще был способен двигаться, шел пешком. Таким образом, темпы продвижения постоянно снижались: в среднем за день колонны преодолевали не более десяти километров – учитывая, что отряд периодически останавливался на сутки, а то и двое для отдыха и оказания помощи раненым. Постепенно людьми начало овладевать отчаяние: шансы на возвращение в Германию казались слишком призрачными. Тем более что линия фронта под мощными ударами Красной армии удалялась все дальше на запад…

Только к февралю 45-го измотанная, обмороженная и почти потерявшая надежду «армия» Шерхорна сумела подойти к тем самым озерам, однако и здесь окруженных ожидало жестокое разочарование. По-видимому, русские сумели разгадать их планы и заранее провели усиленное бомбометание по льду водоемов, сделав их поверхность непригодной для посадки самолетов. Но, в конце концов, удача улыбнулась находящимся на грани отчаяния людям: в близлежащих лесных массивах удалось найти и подготовить вполне «приличную» взлетно-посадочную полосу для приема монопланов типа «Арадо».
Как раз сегодня ночью наконец-то совершил посадку первый долгожданный самолет с «той» стороны…
Шерхорн и его заместитель держались более сдержанно, а вот их подчиненные не скрывали радостных чувств. Кое-кто из солдат даже полез обниматься с экипажем «Арадо», едва те сошли на землю. Впрочем, обстановка не позволяла даже на короткое время расслабиться, предаваясь радостным излияниям: подполковник приказал немедленно приступать к разгрузке самолета.

Даже летчики не остались в стороне, и теперь, спустя всего двадцать минут после посадки, из грузового отсека вытаскивали и укладывали в сани последние тюки. Майор Герц обратил внимание, что часть людей Шерхорна, одетых в гражданскую одежду, общается по-русски.

– Это местные полицейские, – пояснил обер-лейтенант Штерн. – Спасаясь от Советов, прятались по окрестным лесам, потом примкнули к нам.

– И много таких? – поинтересовался Феликс.

– Человек шестьдесят-семьдесят.

– Они оказались крайне полезны, – вступил в разговор Шерхорн. – Знают здешние леса и все мало-мальски пригодные для передвижения дороги. Без них русские давно бы загнали нас в ловушку и перебили, как зайцев.

– Но где же обоз с ранеными? – обеспокоенно спросил Герц. – Вылететь необходимо хотя бы за три часа до рассвета!

В этот момент из-за ближайших елей показался человек в камуфляжной утепленной куртке с наброшенным на голову капюшоном – на груди у него висел «шмайссер» с откидным прикладом, а передвигался он на коротких охотничьих лыжах без палок. Торопливо приблизившись к Шерхорну, он отдал честь и начал что-то негромко докладывать, склонившись почти к самому уху командира. При этом оба отошли чуть в сторону – отчего присутствующие улавливали лишь отдельные обрывки немецких фраз, из которых невозможно было понять содержание разговора. Однако по тревожному выражению лица подполковника все поняли: что-то произошло. Впрочем, Шерхорн, отпустив подчиненного (тот снова бесшумно исчез за деревьями), не стал скрывать причины своей озабоченности. Он хмуро заметил, обращаясь к Герцу:

– Мне очень жаль, майор, но эвакуацию раненых придется провести следующей ночью. Вам придется задержаться!

– Это невозможно! – возмущенно воскликнул летчик. – У меня приказ вернуться этой же ночью! Что будет с самолетом, если днем нас засекут с воздуха русские?!

– Успокойтесь, господин майор, – вмешался заместитель Шерхорна. – Не засекут! Мы накроем самолет маскировочной сеткой и закидаем еловыми ветками. Не то что с воздуха – с пяти метров на земле не заметят!

– Обер-лейтенант прав! – веско заметил Шерхорн. – К тому же мы выставим по периметру поляны оцепление.

– Но что случилось, черт побери?! – обеспокоенно спросил Герц. – Почему такая задержка с отправкой раненых?

– В самом деле, герр подполковник, почему изменился заранее утвержденный план? – задал вопрос молчаливый до сих пор Феликс.

Из пояснений Шерхорна открылась крайне тревожная картина. Ожидалось, что обоз с ранеными доберется сюда с минуты на минуту (до этого их укрывали в глухой лесной деревушке километрах в двадцати). Дорога оттуда частично пролегала по берегу одного из местных озер. Как раз на этом участке немецкий дозор, посланный впереди санитарного обоза, неожиданно столкнулся с небольшим (вероятнее всего, разведывательным) подразделением русских – по-видимому, те пришли на лыжах с противоположного берега замерзшего водоема. Произошло это около двух часов назад. Завязался бой, и раненых пришлось завернуть назад: дорога оказалась перерезанной. Об этом Шерхорну доложил прибежавший на лыжах связной. (Рацией пользовались лишь в исключительных случаях – главным образом для связи с Центром – опасались пеленгаторных установок русских.)

– Ввиду изменившейся обстановки завтра вечером отправим обоз по объездному пути. Это дольше, но безопаснее, – закончил свое сообщение подполковник. – Соответственно, вылет переносится на следующую ночь! Надеюсь, теперь вам все ясно, майор?

– Но у меня приказ вернуться на базу этой ночью! – все еще пытался возражать Герц, которому пришлась явно не по вкусу перспектива задерживаться в советском тылу на целые сутки.

– Как старший воинский начальник, приказы здесь отдаю я! – решительно отрезал Шерхорн.

– В таком случае, я обязан радировать о задержке, – обреченно констатировал летчик и направился к самолету.

– Только покороче, майор, чтобы не запеленговали русские! – бросил ему вслед подполковник.

– Этот русский отряд у озера – откуда он взялся? – с тревогой в голосе спросил Феликс. – Нам не отрежут дорогу на Минск?

– Не беспокойтесь, герр Феликс, некоторое время отсидитесь с вашими людьми на лесном хуторе. Потом отправитесь дальше на восток.

– Долго мы у вас не засидимся – наше задание предусматривает максимально быстрое проникновение в дальний советский тыл.

– Да мы и так уже в их дальнем тылу! Дальше не бывает!..
Произнося последнюю фразу, Шерхорн недобро и, как показалось Феликсу, с какой-то глубоко скрытой душевной болью горько усмехнулся.

Глава 2 Приказ Лаврентия Берии

Тремя днями ранее. Москва, Народный комиссариат внутренних дел (НКВД)

1

Проходя по широким коридорам Лубянки, Громов задержался у стенной газеты «Чекист» и среди прочего материала с удовольствием прочитал короткую заметку:

«Коллектив Наркомата сердечно поздравляет нашего старейшего работника, ныне чекиста-смершевца Громова Василия Петровича с присвоением ему воинского звания «генерал-майор»…

…И впредь высоко держи знамя великой партии Сталина – Ленина, будь беспощаден к врагу…»

Не задерживая взгляд на обычных в таких случаях штампах, новоиспеченный генерал дважды перечитал стихотворные строки какого-то местного поэта, помещенные в конце статейки:

«Товарищ Громов, так держать! Грядет Победы час: пора фашиста добивать!»

«Действительно, пора», – усмехнулся и последовал дальше по казенной красной дорожке вдоль обитых черной кожей дверей с белыми оваликами номеров. Ему было приятно, что здесь о нем помнили, хотя прошло уже почти два года как Громова перевели в военную контрразведку «Смерш». Впрочем, в ведомстве Лаврентия Павловича Берии ему приходилось бывать довольно часто – этого требовали интересы службы. Вот и сегодня он прибыл сюда по приказу своего шефа, генерал-полковника Абакумова, для обсуждения некой сверхсекретной операции, о деталях которой ему ничего не сообщили. «Узнаешь на месте от полковника Эйтингера, – загадочно сообщил Абакумов во время короткого телефонного разговора час назад. Многозначительно помолчав, добавил: – Возможно, вас примет сам нарком».

Подойдя к нужной двери, Громов машинально глянул на наручные часы: два пополудни – как и было условлено. Он любил точность во всем, справедливо полагая, что в их специфической службе мелочей не бывает. Постучав для порядка и не дожидаясь приглашения, решительно вошел в кабинет.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – с лукавой улыбкой громко поприветствовал его хозяин кабинета, поднимаясь из-за письменного стола и выходя навстречу.

– Да ладно тебе, Наум Исаакович! Что за официоз? С каких это пор ты стал обращаться ко мне по званию – тем более когда мы одни?

– Так ведь то было раньше! А теперь ты у нас генерал, важная шишка!

– Да ну тебя к черту! – Громов бесцеремонно хлопнул старого приятеля по плечу, и оба рассмеялись.

Обменявшись рукопожатием, офицеры расположились в черных кожаных креслах, стоящих перед письменным столом. Несмотря на то что по возрасту Эйтингер был на полтора года старше Громова (в декабре тому исполнилось сорок три), внешне он выглядел значительно моложе. Генерала старили рано поседевшие волосы, к тому же при своем высоком росте был он чересчур худ и имел нездоровый землистый цвет лица – мучила застарелая язва желудка. Хозяин кабинета, среднего роста и телосложения, с аккуратно зачесанными назад темными волнистыми волосами запоминался, прежде всего, цепким, словно пронизывающим собеседника насквозь, внимательным взглядом близко посаженных темно-карих глаз. На обоих ладно сидели тщательно отутюженные темно-зеленые мундиры, отливающие позолотой пуговиц и погон. На левой стороне генеральского кителя Громова, чуть повыше внушительной колодки орденских планок, эффектно выделялась Золотая Звезда Героя Советского Союза.

Интересно, что служебные биографии этих таких не похожих друг на друга внешне (да и внутренне) людей были во многом почти идентичны: в девятнадцатом году оба вступили в большевистскую партию; в начале двадцатых с интервалом в несколько месяцев влились по партмобилизации в ряды ВЧК-ОГПУ. Но познакомились лично Громов и Эйтингер только в июле 40-го, в период подготовки легендарной операции «Утка» – убийства Льва Троцкого. В августе того года в числе нескольких секретных сотрудников НКВД они лично выезжали в Мексику, где и была осуществлена руками некоего Меркадера эта громкая акция. Именно с той поры между чекистами установились приятельские, почти дружеские отношения…

– Давненько мы с тобой не виделись, наверное, не меньше полугода, – заметил Громов.

– Ничего не поделаешь, Василий Петрович, – война, дел невпроворот. Да и ведомства, как ни крути, у нас теперь разные. Раз уж встретились – от всей души поздравляю с генеральской звездой!

При этом Эйтингер кивнул на погоны собеседника, где красовалось по большой генерал-майорской звезде.

– Значит, так, – категорично заявил Громов. – Сегодня вечером жду у себя дома – «обмоем» звание! На той неделе я собирал ближайших сотрудников в «Праге», начальство позвал – сам понимаешь. Хотел и тебя пригласить, звонил, но мне сказали – ты в командировке.

– И как прошел банкет?

– Ну, банкет – это громко сказано! А в целом ничего, на уровне – сам Абакумов зашел поздравить. Так ты понял насчет вечера?

– Постараюсь…

– Никаких «постараюсь»! Буду ждать. А теперь докладывай: зачем «скромный» смершевский генерал вдруг понадобился вашей конторе?!

Эйтингер многозначительно посмотрел на коллегу и, понизив голос, спросил:

– Ты что-нибудь слышал о так называемой урановой бомбе – иногда ее называют атомной?

– Конечно, – спокойно отреагировал Громов. – Из донесений нашей агентуры с «той стороны» мы знаем, что немцы якобы работают над какой-то чудо-бомбой. Геббельсовская пропаганда хвастливо называет ее оружием возмездия – по-другому, атомным. Сведения довольно противоречивые: возможно, обычная пропагандистская шумиха.

– Да нет, не шумиха… Немцы действительно разрабатывают такое оружие: в местечке Куммерсдорф, недалеко от Берлина, по нашим сведениям у них целая подземная лаборатория – завод. Там они сосредоточили немалые запасы урановой руды – все, что в свое время вывезли с горных месторождений Болгарии. Природный уран, чтоб ты знал – основное сырье для этой самой бомбы.

– Значит, все это серьезно?..

– Более чем серьезно, – кивнул Эйтингер. – Тем более нам неизвестно, насколько далеко гитлеровские ученые продвинулись в своих разработках…

– Ну а мы?! – нетерпеливо перебил Громов. – Мы-то как? Наверняка и наши академики не зря свой хлеб едят!

– Верно, Василий Петрович, не зря. Работают наши академики. Кроме того, есть сведения, что серьезных успехов по атомной бомбе добились американцы.

– Она что, действительно может обладать большой разрушительной силой?

– Огромной! Это подтверждается теоретическими выкладками наших крупнейших ученых.

Офицеры помолчали. Затем Громов с полуутвердительной интонацией спросил:

– Как я уже понял, разговор о бомбе ты завел не случайно – ведь так?!

– Так. По роду службы мне приходится заниматься рядом вопросов, связанных с атомной проблематикой…

– Погоди, Наум, не гони лошадей! – протестующе воскликнул генерал. – Ты меня знаешь: люблю точность и ясность! Поэтому, не обессудь, просвети военную контрразведку: с каких это пор твоя контора влезла в сферу деятельности госбезопасности? До сих пор, насколько я знаю, атомной разведкой занималось 1-е Управление НКГБ. По крайней мере, все агентурные донесения и прочие оперативные материалы по сверхбомбе мы направляем туда.

– Все правильно. Но с недавних пор кое-что изменилось. С начала нынешнего года проект по созданию атомной бомбы вместо Молотова возглавил наш нарком. В составе НКВД образована специальная группа «С» во главе с генерал-лейтенантом Судоплатовым, моим непосредственным начальником. Задача группы: сбор, перевод и обработка информации по атомному проекту, полученной оперативно-агентурным путем за границей – в том числе в Англии, США и Канаде.

– С этим все понятно. Другой вопрос: я-то зачем вам понадобился?

– Сейчас узнаешь, Василий Петрович!

Эйтингер энергично встал и прошел к массивному сейфу, стоящему в углу кабинета – около входной двери. (Письменный стол и кресла, в которых расположились офицеры, находились на противоположной стороне – у окна.) Скромную казенную обстановку дополнял шкаф для одежды. Черная тарелка репродуктора на стене, рядом портрет Сталина – вот и все инвентарное имущество. Плюс два черных телефонных аппарата на столе – для внутренней и наружной связи. По полу протянулась та же, что и в коридоре, красная ковровая дорожка.

Вернувшись на место, полковник протянул Громову два небольших листка синей бумаги из картонной папки, которую достал из сейфа. Генерал бегло просмотрел текст, удивленно взглянул на коллегу, потом внимательно перечитал еще раз. Это были дешифровки радиограмм, переданных в Центр из-за линии фронта:

...

«Сов. секретно.

Экз. №…(копия).

Радиограмма № 038/45 от 09.02.45 г.

Из Берлина Генриху.

Источник Фишер сообщает, что 6-м Управлением РСХА готовится заброска в дальний советский тыл спецагента, имя которого ему не известно. Цель заброски: обнаружение и доставка в Берлин особой тетради, имеющей огромную практическую ценность для успешного завершения работ по урановой сверхбомбе. Фамилия автора научных записок: профессор Зайцев, до войны проживал в г. Энске.

Зигмунд»

...

«Сов. секретно.

Экз. №…

Радиограмма № …от …

Из Берлина Генриху.

…Из сообщения Фишера следует, что предполагаемая дата заброски по оперативной разработке «Тетрадь»: 20–22 февраля.

Способ заброски, маршрут и его конечную точку на советской территории выяснить не удалось; так же как и местонахождение «тетради Зайцева». Фамилия кандидата, отобранного для выполнения данной акции: Яковлев, он же Розовский (агентурная кличка «Крот»).

Зигмунд»

– Остается только повторить расхожую фразу литературного классика: «Ба!.. Знакомые все лица!» – воскликнул Громов, откладывая радиограммы на стол. – Теперь начинаю догадываться, зачем понадобилась моя «скромная персона»! Яковлев – Крот?!

– Верно догадываешься!

– Но в последнее время разработкой этого фигуранта занимался полковник Фролов из 4-го Управления Смерша.

– Три дня назад его положили в госпиталь и, похоже, выпишут еще не скоро.

– Иван Ильич заболел? – вскинул брови генерал. – Вот не знал! Что с ним?

– Что-то с легкими. Как будто крупозное воспаление – так я слышал. Как обычно, в подобных случаях наше начальство связалось с вашим, и вот – рекомендовали тебя. Ты знаешь этого Яковлева, ты с ним уже работал, пусть заочно…

– Ну, это громко сказано! – перебил коллегу Громов. – «Знаешь Яковлева!» А что это за тетрадь, которую должен добыть этот самый Крот! Она что, действительно так ценна? И кто такой профессор Зайцев?

Вместо ответа Эйтингер, не вставая с кресла, достал из папки и протянул генералу еще один лист, с убористым машинописным текстом. Тот углубился в чтение, а полковник пересел за письменный стол и взял трубку внутреннего телефона:

– Иванов? Да, я. Распорядись насчет чая – два стакана – покрепче! Нет, больше ничего не надо.

Откинувшись на стуле, улыбнулся чему-то своему, потом негромко заметил:

– Чай у нас в буфете сейчас замечательный – английский. Союзнички по ленд-лизу поставляют.

– Что? – рассеянно оторвался от текста Громов. – Какой чай?

– Я говорю, чай у нас замечательный, какой-то особо ценный сорт из Цейлона. Сейчас посыльный принесет: у себя на спецдаче в Малаховке ты такого не пробовал!

Генерал ничего не ответил и снова углубился в чтение автобиографической справки, по давней чекистской привычке фиксируя внимание на ключевых моментах:

«Зайцев Иван Григорьевич, 1890 года рождения, выпускник Петербургского технологического института (1912 года), ученик знаменитого Розинга (изобретателя электронно-лучевой трубки – «отца» телевидения).

…В 1927–1937 годах преподаватель Энского политехнического института, доцент, затем профессор и заведующий кафедрой физики…

…В 1937 году арестован по обвинению в антисоветской деятельности. Умер от сердечного приступа 12 января 1938 года, находясь под следствием во Владимирской спецтюрьме НКВД…»

– Так что за тетрадь оставил после себя этот профессор? – спросил Громов, дочитав текст.

– Да черт ее знает! – в сердцах бросил Эйтингер. – Но по всему выходит, что она действительно существует и содержит нечто важное!

Из дальнейших пояснений Громов узнал, что после той радиограммы с упоминанием Зайцева и его тетради группа сотрудников НКГБ-НКВД немедленно выехала в город Энск (это на полпути между Смоленском и Москвой). Там они провели обыск на квартире вдовы ученого, а также на кафедре в институте, изъяв оставшиеся после него записи. Затем бумаги были привезены в Москву (все они уместились в портфеле) и переданы для изучения ученым-атомщикам.

– Так, может быть, все уже изъято, и немцам больше нечем поживиться? – заметил Громов. – Бумаги проверили?

– Вот в том-то и дело, что проверили! По предварительному заключению наших специалистов, в них содержатся черновые расчеты по теории цепной ядерной реакции и прочим мудреным штукам, в которых мы с тобой все равно ничего не смыслим. Причем сделанные на высочайшем уровне!

– Непризнанный гений, умерший в тюрьме, – с нехарактерной для него печальной интонацией заметил Громов. – Как это на нас похоже… Кстати, вспомнил: этот Розинг, упоминаемый в справке, он ведь тоже умер в ссылке в начале тридцатых – осужден по громкому делу спецов-вредителей. Сколько же таких, подумать страшно…

– А ты все тот же неисправимый философ-идеалист, как я погляжу! Всегда удивлялся, как в тебе уживаются чекистская твердость и принципиальность с этакой интеллигентской склонностью к пустому самокопанию.

– Может, нам как раз не мешает лишний раз заглянуть к себе в душу?

– Да ну тебя! – махнул рукой Эйтингер. – Словечки-то какие: «душа»!.. Ты еще бога вспомни!

– Все, молчу! – рассмеялся Громов. – Знаю, не любишь ты, Наум, всех этих философских рассуждений.

– Вот именно! А что касается ареста в 37-м этого Зайцева – так сам знаешь, какое было время! Лес рубят, щепки летят! Ну, так вот, насчет бумаг этого профессора. Оказалось, изъяли наши оперативники не все.

Поймав на себе удивленный взгляд генерала, Эйтингер встал и, заложив руки за спину, начал расхаживать по кабинету, что выдавало его волнение, и уже громче повторил:

– Да, не все! Черт бы побрал этого теоретика: насочинял на нашу голову! Как рассказала его вдова, незадолго до ареста к Зайцеву приезжал из Москвы его младший брат, Федор. Вот ему-то наш профессор и передал на хранение часть своих архивов – видимо, что-то предчувствовал.

– Брата нашли?

– Если бы! В начале войны он был призван рядовым в действующую армию, а летом 42-го пропал без вести на Волховском фронте: воевал там во 2-й ударной…

– У Власова? – уточнил Громов, и в его голосе послышались тревожные нотки.

– То-то и оно! Многие власовцы оказались в плену – да ты сам знаешь…

– Думаешь, этот Федор рассказал немцам о тетради, которую спрятал где-то здесь? Допустим. Но почему они спохватились только сейчас?

– Да потому, что Гитлер до последнего времени не верил в атомную бомбу, и все исследования в этой области были практически заморожены. Надеялись выиграть войну обычными вооружениями, а теперь вот спохватились!

– Когда жареный петух в одно место клюнул! – усмехнулся Громов; выдержав короткую паузу, спросил:

– А что это за «источник Фишер»? Ему можно доверять?

– Да. Тебе могу сказать: под этим псевдонимом скрывается полковник абвера. Завербован спецгруппой НКВД полгода назад, в Кракове. До сих пор он нас не подводил.

– Еще бы! Сейчас они все становятся антифашистами – по мере продвижения наших войск к Берлину! – с неожиданной злостью заметил Громов; хотел еще что-то добавить, но в это время в дверь осторожно постучали.

Эйтингер открыл, пропуская рослого ефрейтора с небольшим круглым металлическим подносом с двумя стаканами темно-коричневого напитка в мельхиоровых подстаканниках и сахарницей.

– Ну вот, сейчас чайку погоняем! – удовлетворенно потер руки полковник, отпустив солдата. – Давай, Василий Петрович, не стесняйся!

Но только офицеры потянулись за чаем (посыльный выставил его на письменный стол), как громко зазвенел телефон внутренней связи. Эйтингер молча выслушал, произнес уставное «Так точно!» и, аккуратно положив трубку, разочарованно констатировал:

– С чаепитием придется повременить: вызывают к наркому. Тебя предупреждали?

– Да. Абакумов предупредил. Это связано все с той же тетрадью?

– Наверняка – будь она неладна!

Полковник сунул документы по «делу» профессора Зайцева обратно в сейф и запер его на ключ. Не забыл запереть и дверь в кабинет, после чего оба направились на третий этаж, где находились апартаменты всесильного шефа НКВД Лаврентия Берии.

2

На исходе 1944 года научный руководитель советского атомного проекта академик Игорь Васильевич Курчатов написал Берии письмо, в котором недвусмысленно отмечал: возглавляющий проект Молотов медлителен, неповоротлив и, возможно, не до конца отдает себе отчет в крайней важности для страны поставленной задачи по скорейшему созданию урановой бомбы. Например, он до сих пор не организовал широкомасштабных геологических изысканий месторождений урановых руд. Лаврентий Павлович и раньше опекал Курчатова, теперь же доложил о его письме с жалобами на Молотова непосредственно Сталину. В результате Верховный назначил ответственным за урановую бомбу самого Берию: в начале 1945 года он стал курировать атомный проект.

Нарком НКВД знал, что делает. Возглавив столь важнейшее для страны дело, он сразу становился самым влиятельным и самым необходимым для Сталина человеком.

В просторной приемной Громова и Эйтингера встретил молодой лощеный подполковник с безукоризненной выправкой, который незамедлительно проводил обоих к «высокому» начальству.

Застыв по стойке «смирно» на пороге внушительного по размерам кабинета, офицеры почтительно поздоровались с его хозяином – тот стоял у окна и задумчиво смотрел куда-то вдаль. Невысокий, несколько тучноватый Берия был в генеральской форме (звание Маршала Советского Союза он получил чуть позже – в июле 45-го): над орденскими планками на левой стороне мундира выделялась Золотая Звезда Героя Социалистического Труда. Это почетное звание он получил за успехи в области производства боеприпасов и вооружения. (Как заместитель Председателя Государственного Комитета Обороны, Берия курировал оборонную промышленность.) Обширная плешь и тронутые сединой виски старили наркома – ему можно было дать больше своих сорока пяти.

Отвернувшись от окна и блеснув стеклами пенсне (очки не признавал), Берия негромко произнес с характерным кавказским акцентом:

– Садитэсь и слушайте, что нам тут акадэмики пишут.

Он указал на стулья вокруг длинного, покрытого зеленым сукном стола для заседаний, в середине которого уже сидел невзрачный маленький человек в сером штатском костюме, белой рубашке и при галстуке – перед ним на сукне лежала какая-то бумага. Оперативники разместились рядом, ближе к выходу – при этом Эйтингер быстро шепнул Громову, кивнув на штатского: «Профессор Терлецкий, заместитель Судоплатова по науке». Тот между тем достал из нагрудного кармана очки, не спеша их надел, так же неспешно начал монотонное чтение: «Комиссия в составе… изучив записки и расчеты покойного профессора Зайцева И.Г… на основании… пришла к следующим выводам: в бумагах ученого содержатся предварительные наброски по расчету критической массы расщепляемых элементов – урана-235 и плутония; конструктивные разработки для создания сверхскоростной центрифуги для разделения изотопов урана; некоторые предложения по проблеме приведения в действие урановой бомбы…»

Пока Терлецкий зачитывал документ, на что ушло не менее шести-семи минут (принимая во внимание медлительную манеру чтения), Берия расположился за массивным письменным столом, что стоял у противоположной от входа стены. Таким образом, стол для заседаний теперь находился от него по левую руку. Над головой наркома висел большой портрет Сталина.

«…следовательно, данные материалы, хотя и представляют всего лишь отдельные фрагментарные черновые наброски – имеют несомненную научную и практическую ценность», – закончил, наконец, профессор и выжидательно посмотрел на Берию.

– Это все? – властным голосом спросил тот, откинувшись на спинку кресла.

– Не совсем, товарищ Берия, – ответил Терлецкий и достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист обычной тетрадной бумаги в клеточку, развернув его, пояснил:

– Я разговаривал с академиком Харитоном – по поводу этого Зайцева. Оказывается, они были знакомы.

– Вот как?! – подался вперед нарком. – Это уже интерэсно! Продолжайте, Тэрлэцкий!

– Оказывается, у них там в Энске с середины тридцатых годов велись серьезные исследования в области ядерной физики. Зайцев, будучи зав. кафедрой, вел научную переписку и лично встречался с нашими корифеями – в частности, с Иоффе и Харитоном. В разговоре со мной Юлий Борисович очень высоко отзывался о Зайцеве применительно к ядерным разработкам того времени.

Терлецкий поднес ближе к лицу листок и пояснил:

– Я тут записал некоторые из тем, которые обсуждал Зайцев с московскими коллегами-учеными…

В этот момент в дверь вежливо постучали, и на пороге вытянулся все тот же лощеный подполковник:

– Извините, товарищ нарком! Срочная телефонограмма. Товарищ Поскребышев просил передать, что совещание Политбюро переносится на более раннее время.

Офицер подошел и положил перед Берией синий бланк. Небрежным жестом отослав адъютанта, нарком поднялся из-за стола. Встали и присутствующие.

– Думаю, вам вполнэ достаточно и того, что здэсь уже сказано, – повернулся Лаврентий Павлович к Громову и Эйтингеру. – Нэ так ли?

– Так точно, товарищ нарком! – почти одновременно ответили те.

– Та тэтрадь, о которой упоминается в шифровках из Бэрлина, – Берия выдержал короткую паузу и веско прихлопнул пухлой ладошкой по столу, – она должна быть здэсь!
При этом он взглянул на офицеров тем особым взглядом, который (они знали) не предвещал ничего хорошего – конечно, в случае невыполнения приказа.

Глава 3 Встреча на лесном хуторе

16 февраля 1945 года, Западная Белоруссия

1

Восемь вооруженных людей вот уже второй час безостановочно брели по колено в снегу по темному предрассветному лесу. Шли молча: высокий темп движения явно не располагал к пустопорожней болтовне – надо было экономить дыхание. Зато энергичная ходьба спасала от мороза, который к утру только усилился.

Метрах в пятидесяти впереди основной группы, настороженно осматриваясь по сторонам, шли двое бородатых мужчин со «шмайссерами» на изготовку. На них была поношенная, но еще добротная зимняя одежда, какую обычно носят местные крестьяне: серые короткие овчинные полушубки, шапки-треухи из волчьего меха и незаменимые в сильные морозы валенки. В основной группе находились Феликс, Швецов и еще двое диверсантов – на всех то же, что и в самолете, советское зимнее обмундирование, через плечо автоматы (советские ППШ). Каждый из этой четверки нес на спине по туго набитому армейскому вещмешку. Тут же шли двое из экипажа «Арадо»: командир, майор Герц, и один из бортстрелков – молодой ефрейтор по фамилии Краузе. Летчики были в меховых летных куртках, унтах и кожаных утепленных шлемах. Оба шли налегке, вооруженные одними пистолетами в поясной кобуре. Герц при этом тяжело дышал: воздушный ас явно не привык к подобным пешим «прогулкам». Он уже ругал себя за то, что легкомысленно согласился на это сомнительное мероприятие и не остался в самолете: «Слушал бы сейчас музыку по радио, сидя в удобном пилотском кресле и попивая крепкий ром из бортпайка. Это все подполковник – соблазнил русской баней, да еще у русских же в тылу!»

…Около двух часов назад, когда закончилась разгрузка «Арадо», Шерхорн отправил санный обоз по заброшенной просеке в основной лагерь – там, вокруг глухой лесной деревеньки, расположились в специально вырытых землянках до полутора тысяч бойцов его «армии». Феликсу и его людям подполковник предложил отсидеться пару дней на лесном хуторе неподалеку. Затем они должны были попарно разделиться: Феликс со Швецовым отправляются к железной дороге – их задача попутным эшелоном выехать в восточном направлении. Двое других на мотоцикле (его позже доставят ближе к шоссе) направятся в Минск. Обе «пары» агентов имели важные задания разведывательно-диверсионного характера.

После того как все неотложные организационные вопросы были решены, Шерхорн неожиданно предложил:

– А почему бы и вам, Герц, днем не отдохнуть на хуторе? Попаритесь в настоящей русской баньке. Уверяю вас, не пожалеете!

– А как же самолет? – растерянно спросил летчик, который поначалу опешил от такого неожиданного предложения. – Я имею в виду экстренную эвакуацию: вдруг придется срочно взлетать?..

– Раньше следующей ночи вы все равно не улетите. Во-первых, надо ждать раненых. Кроме того, днем вас перехватят и собьют русские истребители – да вам это известно не хуже меня!

– Так-то оно так… Но, как командир экипажа, надолго отлучаться от самолета в данных обстоятельствах считаю неразумным!

– Да тут недалеко, чуть больше часа ходьбы. Впрочем, если вы чего-то опасаетесь…

В последней фразе Шерхорна, как показалось майору, промелькнула если не явная насмешка, то уж точно покровительственная интонация с оттенком некоторого превосходства. «Конечно, – вдруг разозлился Герц, – вы тут все герои – полгода в тылу врага и прочее… А мы, выходит, воздушными круизами развлекаемся!» После чего он неожиданно легко согласился на предложение подполковника…

И вот теперь Герц корил себя за столь необдуманное решение. «Впрочем, а почему бы и нет? – свернули его мысли в несколько иное русло. – По крайней мере, похвастаться подобными приключениями за линией фронта может далеко не каждый летчик – будет что рассказать друзьям в Берлине!» Сам Шерхорн обещал прибыть на хутор чуть позже: сначала надо было решить вопрос с новым маршрутом для перевозки раненых.

Между тем один из идущих в авангарде бородачей (оба были из местных полицейских) поднял левую руку, что означало: «Отряду остановиться!» Второй в это время бесшумно растворился среди растущих впереди молоденьких елочек, щедро обсыпанных снегом. Вскоре в той стороне раздался приглушенный расстоянием собачий лай, а минут через пять вернулся из разведки сам полицай. Уже не таясь, он крикнул на плохом немецком в сторону ожидавшей в отдалении шестерки:

– Сюда, господа! Все в порядке!

2

Майор Герц был доволен: нет, не зря он согласился посетить этот заброшенный в первобытной полесской глуши маленький лесной хуторок! Конечно, покосившаяся от старости, полузасыпанная снегом грязная бревенчатая изба с земляным полом и низким закопченным потолком поначалу произвела на летчика тягостное впечатление. Особенно сильно чистоплотного немца поразили полчища огромных усатых тараканов, свободно разгуливающих по полутемному тесному помещению, скупо освещенному керосиновой лампой «летучая мышь» – она стояла в середине длинного стола из неструганых досок, по бокам которого тянулись две широкие деревянные лавки. В углу прилепилась перемазанная сажей жарко топившая белорусская печь-каменка. Единственное окно было завешено какой-то мешковиной. Однако вся эта убогая обстановка вскоре отошла для майора на второй план – после того, как Герц всласть попарился в крохотной баньке, скромно притулившейся на задворках, метрах в пятидесяти от жилой избы. Воздушный ас понимал толк в парных: по роду службы, во время специальных перелетов, ему приходилось бывать и в настоящих турецких банях Стамбула, и в знаменитых саунах страны Суоми. Что касается этой, ни с чем не сравнимой дикарской баньки «по-черному» (как называли ее русские) – она оказалась просто великолепной! Феликс так умело «отделал» летчиков пахучим березовым веником, что теперь оба – командир и бортстрелок почти без сил отдыхали на лавке, с видимым удовольствием потягивая из железных армейских кружек пенистый «квасок» местного изготовления, больше напоминающий обычную бражку.

Помимо немцев за столом в избе расположились и четверо русских во главе с Феликсом – они тоже недавно вернулись из баньки. Все сидели в галифе и белых нательных рубахах, потные и распаренные. Время приближалось к девяти, и через затянутое полупрозрачным целлулоидом оконце пробивался тусклый зимний рассвет. «Керосинку» потушили и убрали со стола.

– Вот, панове, отведайте нашего кваску! – с угодливой улыбкой прошепелявил низкорослый старик со всклокоченной седой бородой и растрепанными длинными седыми волосами. Прихрамывая, он нес из холодных сеней вновь наполненные кружки – по паре в каждой руке – и поставил перед людьми Феликса. Те, как и немцы, в очередной раз с жадностью припали к терпкому прохладному напитку.

В углу у печки молча возилась с чугунками маленькая неприметная старушонка с иссохшим морщинистым личиком в мешковатом черном платье и белом ситцевом платочке. На старике-хозяине топорщился поношенный немецкий китель грязно-серого цвета со споротыми погонами и знаками различия; солдатские галифе и короткие черные валенки, подшитые резиной от автомобильных покрышек, дополняли пестрый гардероб.

– Зер гут! – удовлетворенно воскликнул Герц, отставив пустую кружку. – Карашо!

– Кар-рашо, – повторил за шефом ефрейтор Краузе, также опустошивший свою порцию.

В отличие от немецких летчиков, у старшего «четверки» было не столь радужное настроение. Феликс пока не мог конкретно сформулировать неясные и смутные подозрения, но что-то во всей этой «благостной» обстановке ему явно не нравилось. Этот почти «сказочный» лесной хуторок с милейшими старичками-хозяевами и чудо-банькой, эта умиротворяющая тишина, даже пенный хмельной напиток – все это казалось опытному диверсанту нарочито показным, каким-то опереточным – словно невидимый режиссер пытался усыпить их бдительность. «Впрочем, возможно, я ошибаюсь, – подумал он. – Но в любом случае надо быть настороже…»

В этот момент за окном раздался собачий лай. Диверсанты, в отличие от летчиков, прореагировали незамедлительно: у каждого в руке оказался автомат. С оружием они не расставались даже в баньке, и сейчас держали свои «ППШ» «под рукой» – прислоненными к стенке рядом с лавкой. Тревога оказалась ложной: в дверь постучали условным стуком, и на пороге возник запорошенный снегом бородач – один из тех ночных провожатых. Сейчас эти двое попеременно несли дежурство на улице.

– Все в порядке! Свои, – оповестил полицай по-русски. – Герр подполковник приехали!

Феликс перевел его слова обеспокоенно встрепенувшимся немцам.

С улицы донеслось негромкое ржание, и присутствующие догадались, что Шерхорн прибыл, скорее всего, на таких же крестьянских санях, что вывозили снабжение с самолета. Не прошло и минуты, как он вошел в сопровождении своего зама, обер-лейтенанта Штерна, и невысокого плотного господина средних лет в черном длинном зимнем пальто с каракулевым воротником и серой кроличьей шапке. Офицеры были в тех же, что и ночью, серо-зеленых шинелях и советских ушанках. Присутствующие встали: подполковник взмахом руки снова «усадил» всех на место.

– Знакомьтесь, господа, – это герр Фунтиков, начальник волостной полиции! – представил штатского Шерхорн. – Ну а мой заместитель вам уже известен.

– Бывший начальник полиции, – откашлявшись, низким басом уточнил на довольно приличном немецком языке коренастый господин.

(С прибытием подполковника дальнейший разговор продолжался исключительно по-немецки.)

– Ничего, Фунтиков, еще не все потеряно! – покровительственно похлопал его по плечу Шерхорн.

Засуетившийся хозяин, торопливо путая польские и немецкие слова, помог «панам-официрам» снять и повесить на гвозди у входа верхнюю одежду, потом, подобострастно кланяясь, предложил присесть к столу. Морщинистая старушонка, не говоря ни слова, принялась расставлять оловянные миски, ложки и прочую нехитрую утварь, которую сноровисто доставала с настенных полок. Посередине стола она водрузила большой чугунный котел со сваренной в печи горячей картошкой. Тем временем старик принес из сеней пару мисок с квашеной капустой и солеными огурцами, выставил пол-литровую бутылку с мутноватой жидкостью – местной самогонкой. Буквально через пять минут после прихода подполковника стол был собран, если приплюсовать сюда банку тушенки и пачку галет вместо хлеба – довольно приличный по меркам военного времени, да еще в тылу врага.

– Не думайте, господа, что мы тут всегда так роскошно питаемся, – заметил Шерхорн. – Просто день сегодня, не побоюсь этого слова, исторический! Первый самолет из рейха, сумевший приземлиться в расположении нашей окруженной группировки! За это стоит выпить, господа!

Присутствующие разлили по кружкам самогонку и встали вслед за подполковником.

– Прозит! – провозгласил тот; все выпили.

Стариков-хозяев за стол не пригласили, они скромно удалились в соседнюю комнатушку-закуток, отделенную ситцевой занавеской.

Как-то само собой вышло, что по одну сторону стола оказались русские: Феликс, трое его подчиненных и рядом с ним Фунтиков. Напротив расположились два летчика, Штерн и сам Шерхорн. Прежде чем приступить к трапезе, набожные немцы, сложив руки перед собой, произнесли каждый сам про себя короткую молитву. Из русских же только Фунтиков и один из диверсантов – тот, на котором была форма с майорскими погонами, – перекрестились на темный лик какого-то святого, висевший в закопченном углу. Разговор во время еды вели тот же, что завязался с приходом Шерхорна: обсуждали дальнейшие действия по эвакуации людей – прежде всего больных и раненых. Из спиртного (кроме той, первой и единственной бутылки самогона) больше ничего не пили – не до того было. Однако бессонная ночь, похоже, не прошла даром: после ядреной баньки и достаточно сытного обеда, да еще в жарко протопленной избе, прибывших из самолета «гостей» стало неудержимо клонить ко сну. Первыми задремали, свесив голову на грудь, самые молодые: Швецов и бортстрелок Краузе.

– Нашей молодежи пора «на боковую», – усмехнувшись, пробасил бывший волостной полицмейстер.

Но вслед за ними совсем уже неожиданно «отключились» и лжемайор со «старшим лейтенантом», и командир экипажа Герц.

Изумленный Феликс с тревогой наблюдал, как его подчиненные, здоровенные мужики, а заодно и летчики – все уснули в считаные секунды, словно малые дети: кто уткнувшись в столешницу, а кто привалившись к плечу соседа. Это казалось настолько неправдоподобным, что в первые мгновения он даже растерялся, но затем выучка опытного абверовского агента взяла свое – сознание заработало с лихорадочной быстротой: «Я был прав, что-то тут не то… их попросту усыпили… А со мной, похоже, осечка вышла. Не рассчитали дозу?.. Тогда кто же они, эти так называемые «окруженцы»? Подстава?.. – Стараясь не делать резких движений и не меняя позы, Феликс осторожно опустил правую руку под стол: еще мгновение, и он выхватит из брючного кармана компактный «Браунинг». – А там посмотрим, кто есть кто, господа «окруженцы», или как вас там величать, черт подери!..»

В этот драматический момент ему на плечо опустилась чья-то тяжелая рука – повернув голову, Феликс встретился взглядом со своим соседом, Фунтиковым. Тот негромко произнес, подчеркнуто медленно и внятно выговаривая каждое слово:

– Не торопитесь, герр Феликс. Куранты пробьют через шесть с половиной часов.

– Как?! – враз осипшим от волнения голосом выдохнул Феликс.

Глядя ему прямо в глаза, Фунтиков твердо повторил:

– Куранты пробьют через шесть с половиной часов!

Глава 4 Яковлев Александр Николаевич, агент абвера «Крот»

16 февраля 1945 г., м. Фриденталь,

80 км от Берлина

– Быстрее, еще быстрее! Шнель! – с плохо скрываемым раздражением покрикивал Ганс Фогель, наш инструктор по джиу-джитсу. – Пятьдесят восемь, пятьдесят девять – финиш!

«Выложившись до конца, я в полном изнеможении разлегся на деревянном полу спортзала – при этом обессиленно перевернулся на спину и картинно раскинул руки в разные стороны.

Весь мой взмыленный вид красноречиво говорил: «Все, больше не могу!» Шутка ли – три часа «форсированной» (по выражению Фогеля) тренировки! А в довершение – 60 скоростных отжиманий на «кулачках», да чтоб ноги на скамейке высотой не менее фута!

«Вот такие пироги», – как любил приговаривать один мой «заклятый» знакомый, некто Дубовцев…

– Я вами недоволен, лейтенант! – навис надо мною коренастый тридцатилетний крепыш. – Чересчур себя жалеете. Оттого и работаете не в полную силу!

Слова Фогеля громко отдавались в полупустом спортзале, где, кроме нас, никого не было: прочих курсантов тренер отпустил еще час назад. Со мной же он занимался по особой индивидуальной программе – по личному приказу самого Скорцени, как пояснил словоохотливый Ганс. Не доверять его словам не было ни малейших оснований: в последнее время я и сам почувствовал особый интерес, который начали проявлять к моей «скромной персоне» некоторые руководители германской разведки. Неужели это связано с порученным мне заданием – в сущности, ничем особенным не выделявшимся? Конечно, найти в тайнике в глубоком советском тылу некую тетрадь, а затем доставить ее назад – дело весьма опасное и далеко не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Однако в моей богатой абверовской «практике» и не такое бывало…

– Завтра в то же время жду вас в спортзале, – сообщил в заключение Фогель и, насвистывая что-то из Вагнера, направился к выходу.

– Но, господин тренер! – закричал я вслед. – По графику у меня ночные стрельбы, а днем я должен отдыхать!

– Это приказ капитана Шмидта! – безапелляционно заявил немец, прежде чем закрыл за собой дверь.

Чертыхаясь, я сел, обругав про себя Фогеля последними словами. Хотя, в сущности, он был ни в чем не виноват: приказ есть приказ. По большому счету я всегда уважал Ганса – тренер-то он был классный, про таких говорят: «От бога!» Искусством восточной борьбы джиу-джитсу он овладел в детстве и юности в далеком Китае, где проживал до 36-го года вместе с отцом, практикующим врачом.

Снова скрипнула дверь, и на пороге полутемного зала (электричество повсеместно экономили) возникла запыхавшаяся фигура в шинели и каске: молоденький солдатик-вестовой сбивчиво доложил, что «господину лейтенанту приказано через тридцать минут явиться в канцелярию штаба». Отпустив рядового, я устало поднялся («Зря Фогель меня попрекнул, что выкладываюсь не в полную силу!») и прошел в раздевалку. Здесь первым делом глянул на часы: одиннадцать тридцать. В штабе меня ждут ровно в полдень – интересно, с какой целью? Пока наскоро принимал душ, в голову лезли сумбурные и отнюдь не веселые мысли.

…Итак, мой «крестовый поход» в союзе с Германией против большевиков и сталинского режима потерпел полный крах. Я давно это понял и, по сути, продолжал воевать на стороне немцев просто по инерции. Да и куда мне было деваться. Тем более сын-то здесь, у них. А мать, между прочим, – там! Как сказал этот Дубовцев? «О ней позаботятся…» Успокоил, «благодетель»! Встреча с этим человеком, оказавшимся советским разведчиком, всколыхнула в моей мятущейся душе целый пласт самых противоречивых мыслей и чувств. Да, я ему помог – спас вместе с напарником-смершевцем. Но помог не коммунисту Дубовцеву – повторял я, как заклинание, – помог русскому человеку, моему соплеменнику по имени Иван. Впрочем, какая разница?!..

Или все-таки разница есть? Общаясь на «той» стороне с солдатами и офицерами Красной армии, да и здесь – внимательно приглядевшись к тому же Дубовцеву, – я все чаще задавал себе один и тот же неутешительный (а, может быть, наоборот – внушающий оптимизм?) сакраментальный вопрос: «Не ошибся ли я, скопом записав весь русский народ в колхозные рабы, удел которых – вечно быть в ярме, под властью всяких там «ежовых – берий – сталиных» и прочей сволочи?» Ведь именно сейчас, казалось бы, на веки вечные забитые, запуганные и затюканные простые русские люди начали расправлять плечи: в их глазах появились немыслимые ранее чувства духовной свободы и внутреннего достоинства. Это были чувства Победителей! Такое не может пройти бесследно, и я вдруг начал подспудно осознавать: рано или поздно диктатуре коммунистов в России придет конец. Не может не прийти! Так что же, штык в землю?! Простите, люди русские, «бедную заблудшую овечку» – лейтенанта абвера Яковлева! Допустим… А дальше-то что? Во-первых, не простят. Во-вторых, у кого просить прощения, если у власти в Кремле по-прежнему большевики – те самые, которым я объявил войну, а будущая свободная Россия без коммунистов, о которой я мечтал, пока лишь плод моего воспаленного воображения?..

Впрочем, постепенно я начал понимать: если на первое место ставить не свои «комплексы» и личные обиды, а благо Родины (как бы громко это ни звучало), то ответы на многие вопросы становятся очевидны.

Без пяти двенадцать я подходил к приземистому одноэтажному дому из красного кирпича с островерхой черепичной крышей, где теперь размещалась канцелярия «специальных курсов» – так в официальных документах именовались диверсионные подразделения под командованием оберштурмбанфюрера СС Отто Скорцени.
Сам Скорцени вот уже третью неделю как отбыл на передовые позиции в районе так называемого «шведского плацдарма». В последний день января он получил телеграфное сообщение следующего содержания:

...

«Фригенталь. Скорцени.

Приказ № 831.

Истребительным батальонам со всеми имеющимися диверсионными подразделениями сегодня же выступить к Шведту-на-Одере и создать плацдарм севернее Одера, достаточно большой, чтобы в дальнейшем перейти оттуда в наступление и нанести удар противнику.

Командующий группой армий «Висла» Гиммлер»

Таким образом, «курсы» во Фридентале значительно обезлюдели: Скорцени бросил на берлинское направление, где стремительно развивалось наступление советских войск, почти все имеющиеся в его подчинении людские резервы. Исключение составили лишь особо доверенные и ценные агенты – видимо, к таким причисляли и меня.

Ответив на приветствие часового у крыльца, я толкнул тяжелую дубовую дверь и оказался в просторном помещении – нечто вроде вестибюля – с истертым от времени паркетным полом и единственным маленьким круглым окном над входом. После улицы (день был солнечный, к тому же с утра выпал снег) здесь было чересчур сумрачно.

За столом дежурного справа от входа пожилой обершарфюрер СС в черной униформе перебирал при свете настольной лампы какие-то бумаги: при моем появлении он встал. Мы были знакомы, и я машинально вспомнил его редкую «смешную» фамилию: Хольцаугель – что в переводе с немецкого означает «деревянный глаз», или, попросту, «сучок».

– Похоже, лейтенант, по вашу душу прибыли важные боссы из Берлина, – на правах старого знакомого несколько фамильярно заметил эсэсовец, понизив голос и скосив глаза в сторону кабинета начальника.

– Давно они здесь?

– Минут десять. Штандартенфюрер и еще один в штатском.

Недалеко от канцелярии я заметил черный «Мерседес» с берлинскими номерами – вероятно, на нем эти двое и прибыли.

Повесив шинель и фуражку на длинную металлическую вешалку напротив стола дежурного, я бросил взгляд в большое зеркало, что висело тут же. Из «зазеркалья» на меня внимательно смотрел подтянутый русоволосый «двойник» чуть выше среднего роста в серо-зеленом офицерском кителе – вполне обычное лицо (некоторые женщины считали его даже симпатичным): прямой с небольшой горбинкой нос, чуть прищуренный взгляд темно-карих глаз; единственное, что бросалось в глаза, – «роскошные» усы. Их я отпустил недавно, по совету специалиста-гримера: перед очередной заброской необходимо было максимально изменить внешность – ведь мои приметы чекистам уже были известны. Впрочем, в ориентировках на таких, как я, в конце обычно добавляют: особых примет не имеется. Ничем не выделяться, быть «как все» – в моем тайном ремесле это, пожалуй, самое главное.

Одернув мундир и пригладив волосы, я направился по короткому полутемному коридору в левое крыло – к кабинету начальника канцелярии капитана Шмидта. (В отсутствие Скорцени именно он остался в опустевшем Фридентале за старшего.) Тишину в здании нарушал лишь отдаленный стрекот пишущей машинки где-то на противоположном конце коридора. Кстати, канцелярия переехала сюда совсем недавно – после ожесточенных бомбежек, частично разрушивших старинный охотничий замок, где размещался штаб эсэсовских подразделений.

Постучавшись, я вытянулся на пороге кабинета и, следуя введенным в прошлом году изменениям в армейском уставе, вскинул руку в нацистском приветствии. Присутствующие (все трое стояли около большой карты на стене) отсалютовали в ответ, после чего среднего роста плотный брюнет лет тридцати в таком же, как на мне, серо-зеленом армейском мундире с погонами капитана – это и был Шмидт – подошел и крепко пожал мне руку:

– Знакомьтесь, господа, один из лучших наших разведчиков «дальнего тыла» лейтенант Яковлефф!

Я обменялся вялыми рукопожатиями с толстым немолодым коротышкой с обрюзгшим лицом в черной униформе полковника СС, а также со штатским – высоким представительным мужчиной среднего возраста в круглых очках с позолоченной оправой и в дорогом коричневом костюме.

– Штандартенфюрер Вайс, доктор Бергман, – поочередно представил их Шмидт.

Обе фамилии мне были неизвестны, да и самих «гостей» я видел впервые – поэтому невольно задал себе вопрос: «Что за «гуси» и что им от меня понадобилось?» Впрочем, я уже догадывался: их визит наверняка связан с предыдущим заданием. Конечно, мелькали и тревожные мыслишки: «А вдруг немцы узнали о моем кратковременном контакте с советской разведкой или даже о вербовке к американцам?» Но интуиция подсказывала – это вряд ли. И в том, и другом случае моя «преступная связь» с Дубовцевым в Латвии и с американским резидентом здесь, во Фридентале, носила эпизодический характер – почти невероятно, что на этой стадии я мог попасть в поле зрения гестапо. Хотя, если они следили за «другой стороной»?.. Да и вообще, мне ли не знать, что всяческих «если» в разведке может быть столько – самый изощренный ум даже десятой доли не сумеет предугадать…

– Я являюсь специальным уполномоченным бригаденфюрера СС Шеленберга, – обращаясь ко мне, вступил в разговор полковник Вайс. – Доктор Бергман возглавляет в 6-м Управлении специальный отдел VIG.

– Мы занимаемся сбором научно-технической информации, – мягким баритоном добавил штатский.

– Прошу садиться, господа! – На правах старшего по званию штандартенфюрер первым занял место за небольшим полированным столиком на четверых, вплотную придвинутым к письменному столу в центре просторного кабинета. – Как говорят русские: «На ногах правды нет!»

– В ногах правды нет, – поправил я Вайса и сел рядом с капитаном Шмидтом напротив берлинского начальства.

– Насчет русских пословиц вам виднее, герр Яковлев, – скупо улыбнулся уголками рта эсэсовец. – Однако приступим к делу!

Он приказал Шмидту подробно доложить о подготовке операции «Золотое руно» – так не без пафоса окрестили в Берлине мой будущий вояж за загадочной тетрадью, о содержании которой мне пока ничего не сообщили. «Как аргонавты в старину…» – вспомнилась когда-то слышанная фраза о древних греках, которые отправились в дальний и опасный поход за тем самым легендарным руном. При этом я никак не мог вспомнить: справились они со своим «спецзаданием» или нет!

– …Таким образом, – энергично продолжал гауптман Шмидт, – за истекшие две недели мы максимально уплотнили график спецтренировок, подготовили для Яковлева необходимую экипировку и вполне надежные личные документы советского офицера…

– Документы придется заменить! – властно перебил его эсэсовский полковник.

– Но, господин штандартенфюрер! – удивленно отреагировал Шмидт. – Что значит заменить? Это же целый комплект! Удостоверение личности, расчетная книжка, вещевые и продовольственные аттестаты, справка из госпиталя, командировочное предписание, партбилет, орденские книжки и еще ворох всяких бумаг – включая письма от «матери» и «любимой жены»! К тому же…

– Я вас понял, капитан! – повысил голос Вайс. – Поверьте, мы не хуже вас разбираемся во всей этой «кухне»! Тем не менее для такой замены появились веские причины. Соответственно, придется разработать и новую «легенду».

Он достал из стоящего у ног портфеля и выложил на стол большой толстый пакет из плотной серой бумаги, опечатанный сургучной печатью:

– Здесь тот самый «комплект», Шмидт, о котором вы только что упомянули – включая письма от невесты и ее фото!

Последнюю фразу насчет писем полковник произнес с еле уловимой иронией. Затем, погасив скупую то ли улыбку, то ли усмешку – уточнил:

– Вчера прямо с фронта нам доставили личные документы русского подполковника – его захватили в плен наши армейские коллеги…

Далее Вайс поведал весьма любопытную историю. Буквально сутки назад разведчики одной из фронтовых абвергрупп во время вылазки по ближним тылам противника (действие происходило в Восточной Пруссии) захватили в плен советского офицера. К сожалению, дотащить его живым до немецких окопов не удалось: во время начавшегося артобстрела уже на нейтральной полосе русского смертельно ранило осколком снаряда. Тем не менее с этим подполковником фронтовым разведчикам невероятно повезло. Офицера захватили, подорвав гранатой «Виллис» на лесной дороге, как раз в момент убытия с передовой, где тот находился в командировке. Таким образом, при нем оказались не только все необходимые документы, но даже личные письма и фотографии. Мало того, подполковник служил старшим оперуполномоченным управления контрразведки «Смерш» Московского военного округа!

– В Берлине принято решение легендировать вас под этого русского контрразведчика, – сообщил мне штандартенфюрер, открывая пакет.

Он выложил на стол и подвинул нам пухлую стопку документов. Я с любопытством раскрыл небольшого формата красную книжечку – служебное удостоверение с тисненой «позолоченной» надписью на обложке «контрразведка Смерш». С маленькой фотографии на меня внимательно смотрел молодой мужчина в гимнастерке с подполковничьими погонами: короткая армейская стрижка, чуть широковатый нос и слегка оттопыренные уши – вполне заурядное лицо, каких тысячи. «Особых примет не наблюдается, – отметил я. – Уже хорошо… Как его? Коваленко Виктор Петрович. И фамилия «неброская»…»

– Год рождения – девятьсот тринадцатый, ноябрь месяц. Всего на два с половиной года старше! – удовлетворенно воскликнул Шмидт, подвинув ко мне удостоверение личности. – Вы с ним почти ровесники!

– Мало того, – заметил полковник, – обрати внимание на записи в вещевой книжке.

Я сразу понял, к чему он клонит, и быстро отыскал нужную страничку. Ага!.. Вот. Шинель – пятьдесят второй, шапка – пятьдесят восьмой, сапоги – сорок второй…

– Этот Коваленко немного крупнее, но разница незначительная. Сапоги – те вообще «мои»…

– Все верно, герр Яковлев. Наши специалисты сразу обратили внимание на все эти удачные совпадения, – кивнул Вайс. – По сути, нам остается заменить фотографии и подкорректировать дату убытия в командировочном предписании.

– Еще один нюанс, господа, – вступил в разговор молчаливый до сих пор «штатский». – Конечный пункт маршрута, город Энск, входит в Московский военный округ – где, собственно, и служит этот русский офицер. Вернее, служил.

«Если Бергман действительно из научно-технического отдела, то для «технаря» очень неплохо разбирается в чисто оперативных вопросах», – подумал я вскользь. В этот момент в дверь осторожно постучали, и на пороге замер по стойке «смирно» обершарфюрер Хольцаугель.

– Что вам? – раздраженно спросил Шмидт. – Не видите, мы заняты?!

– Извините, господин капитан! – вытянулся дежурный. – Вы приказали накрыть стол. Сейчас ровно тринадцать ноль-ноль – обед доставлен!

– Ах, да… Хорошо, идите!

Начальник канцелярии встал:

– Господин штандартенфюрер! С вашего разрешения, позвольте сделать небольшой перерыв. Приглашаю присутствующих отобедать: в соседней комнате накрыт стол.

– Что ж, я не против, – охотно согласился Вайс. – Думаю, доктор Бергман тоже!

«Ну вот, – подумал я, – немцы есть немцы. Война – войной, а обед – обедом!»

Минут через сорок, вернувшись в кабинет, мы продолжили обсуждение – при этом все тот же Хольцаугель подал всем по чашке неплохо заваренного кофе, а капитан любезно предложил настоящие гаванские сигары из своих «стратегических» запасов. Он же и задымил на пару с полковником – доктор, как и я, оказался некурящим.

– Вас, наверное, мучает вопрос: что это за тетрадь, из-за которой, рискуя жизнью, надо совершать такой дальний вояж? – обратился ко мне Бергман.

– Ничего себе вояж! – хохотнул штандартенфюрер, выпуская клубы дыма.
– Хорошо, пусть будет заброска, – поморщился доктор. – Теперь я точно выразился?

– Абсолютно! – благодушно отреагировал полковник (похоже, обед с последующим десертом значительно улучшил настроение толстяка). – Что скажете, Яковлев?

– Профессия разведчика приучила не задавать лишних вопросов, – заметил я. – Но мне, конечно, небезынтересно содержание документа, из-за которого – как верно заметил господин Бергман – предстоит рисковать жизнью.

– Мы удовлетворим ваше любопытство! – блеснул очками доктор. – В тетради, насколько нам известно, теоретические выкладки и научные гипотезы из области строения атома. Возможно, приводятся какие-то формулы…

Минут десять он скучно рассказывал о некоем профессоре по фамилии Зайцев – авторе этих заметок – и объяснял, почему они вдруг понадобились немецким физикам. Объяснения получились довольно путаными и туманными.

Одно было очевидно: зайцевская тетрадь для немцев крайне важна. (Иначе, зачем бы тогда затевалась вся эта операция?) Но, со слов Бергмана, выходило, что записи имеют скорее теоретический, нежели практический интерес.

«О чем-то он явно недоговаривает, – подумал я, выслушав доктора. – Германия сейчас не в том положении, чтобы позволить ученым заниматься отвлеченными теоретическими изысканиями». Впрочем, никаких вопросов я не задавал, потому как твердо усвоил: разведчик не должен обладать «лишней» информацией. Ему сообщается только то, что необходимо для выполнения задания – в данном случае немцы могли вообще ничего не говорить о содержании тетради. Но ведь сказали! Зачем? Да просто понимали: когда тетрадь окажется в моих руках, я, имея техническое образование, и сам разберусь, что речь идет об атомных исследованиях. Стоп!.. А не связано ли это с разработкой новейшего чудо-оружия, о котором в последнее время трубит геббельсовская пропаганда? Не наводит ли Бергман «тень на плетень», рассуждая о теоретических аспектах – на самом же деле интерес к работам Зайцева у них сугубо практический?..

…Только к шести вечера мы закончили обсуждение различных аспектов предстоящего задания. Единственное, что мне пока не сообщили, – так это точное место нахождения тайника с тетрадью. Об этом я узнаю перед самой заброской. Пока же мне было заявлено: конечная цель маршрута в советском тылу – город Энск.

На прощание все выпили по рюмочке французского коньяка (столичное начальство в тот же вечер отбывало в Берлин), и штандартенфюрер произнес цветистый тост за мое успешное возвращение из русского тыла. Затем он «по-отечески» похлопал меня по плечу и с самодовольной улыбкой сообщил:
– Кстати, герр Яковлев, ваш рапорт по поводу посещения детского приюта, где находится ваш сын, удовлетворен. Вам предоставляется краткосрочный отпуск ровно на сутки – больше, увы, не позволяет обстановка.

...

Приложение 4.1. Аналитическая информация

СД, Служба безопасности (SD, Sicher-heitsdienst): особое ведомство, осуществляющее в Третьем рейхе тотальный контроль за настроениями в обществе. Входит в состав Главного управления имперской безопасности (РСХА), где состоит из двух управлений: 3-е – Служба безопасности / Германия и 6-е – Служба безопасности / Заграница.

3-е управление осуществляет политическую разведку внутри Германии;

6-е – разведку на территории зарубежных государств («внешнюю» разведку).

(С февраля 1944 г. в состав 6-го управления РСХА вошла и большая часть военной разведки – абвера, ранее подчинявшейся Верховному командованию вермахта.) Начальник 6-го управления: бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг.

...

Приложение 4.2. Досье

Краткая биографическая справка.

Шелленберг (Schellenberg) Вальтер (род. 16.01. 1910, Саабрюккен), один из руководителей разведки в гитлеровской Германии, бригаденфюрер СС и генерал-майор войск СС (21.06.1944). В 1933 году окончил юридический факультет Боннского университета. Член НСДАП (билет № 3504508). Весной 1933-го вступил в СС (билет № 124817). Служил в Имперском министерстве внутренних дел, одновременно являясь секретным агентом СД. Вскоре был переведен в центральный аппарат СД. С 1939-го начальник группы IV Е 4-го управления РСХА (гестапо), которая занималась вопросами контрразведки, борьбы со шпионажем в Германии и оккупированных странах. 22.06.1942 г. возглавил 6-е управление РСХА.

Глава 5 Встреча на лесном хуторе (продолжение)

16 февраля 1945 года, Западная Белоруссия

1

– Куранты пробьют через шесть с половиной часов! – твердо повторил Фунтиков, выжидательно глядя Феликсу в глаза.

Одновременно в избу вошли с улицы оба бородача-полицая – те самые сопровождающие – и направили в сторону «гостей» дула своих автоматов. Поскольку из всей шестерки не спал только Феликс, он сразу почувствовал – основное внимание приковано к нему. Стараясь унять вмиг охватившее волнение, старший группы диверсантов хрипло произнес в установившейся напряженной тишине:

– Вы ошиблись. Это произойдет на полтора часа раньше.

После чего он почти физически ощутил, как мгновенно разрядилась словно наэлектризованная тревожным ожиданием окружающая атмосфера. Фунтиков с видимым облегчением ослабил свою «медвежью» хватку и убрал руку с плеча Феликса – при этом кивнул бородачам со «шмайссерами». Те опустили оружие, но с места не сдвинулись, оставаясь по обе стороны двери. Бывший начальник волостной полиции поднялся из-за стола и негромко сказал:

– Пойдемте, герр Феликс, нас ждут. Оденьтесь и набросьте полушубок – здесь рядом.

Выходя вслед за Фунтиковым в темные сени, диверсант оглянулся: его «коллеги», навалившись на стол, продолжали мирно спать – как и оба немецких летчика (командир Герц даже начал похрапывать). Подполковник Шерхорн и обер-лейтенант с нескрываемым интересом смотрели ему вслед.

Пока шел через заснеженный двор все к той же баньке, где недавно парились, Феликс несколько раз глубоко вдохнул освежающий морозный воздух, чтобы хоть немного успокоиться. Захватив на ходу горсть снега, приложил к горячему лбу, потом растер лицо. Безумно хотелось догнать идущего впереди Фунтикова, схватить за плечи, развернуть – спросить напрямую: «Что все это значит? Я снова среди своих?!» Но Феликс знал: всему свое время – профессия разведчика приучила быть сдержанным и не форсировать события без крайней на то необходимости.

В тесном полутемном предбаннике было тепло, приятно пахло травами и распаренными березовыми вениками. На крохотном столике у завешенного мешковиной оконца неярко горела керосиновая лампа, рядом на широкой деревянной скамье сидел высокий и худой человек в расстегнутой немецкой офицерской шинели без погон.

– Отзыв на пароль дан верно, – с порога доложил Фунтиков. – Это он, товарищ генерал!

– Я сам вижу, что он! – широко улыбнулся Громов (а это был именно он), поднимаясь и делая шаг навстречу вошедшим. – Почти не изменился за полтора года: такой же орел, как на фотографиях в личном деле!

– Почему же только на фотографиях? – лукаво прищурился Феликс. – Мы с вами один раз лично встречались – если не ошибаюсь, в конце лета 43-го в спецлагере под Москвой.

– Ты смотри, узнал-таки! – воскликнул Громов. – А ведь я тогда строй курсантов с целой свитой обходил!

– Тем не менее я вас хорошо запомнил, товарищ полковник… виноват, товарищ генерал.

– Все верно, капитан, я тогда действительно полковником был!

Громов порывисто обнял разведчика:

– Ну, здравствуй, Валет! Здравствуй, дорогой ты мой товарищ!

Последнюю фразу генерал произнес осевшим от волнения голосом. Феликс, он же разведчик-смершевец Иван Дубовцев, несмотря на всю свою выучку, тем более не мог сдержать радостных чувств. Еще бы! Вернуться к своим через полтора года разведработы в глубоком немецком тылу – это дорогого стоит…

Валет (это был его позывной) справился, наконец, с нахлынувшим волнением и принял уставную стойку:

– Товарищ генерал! Разрешите доложить…

– Отставить доклады! – махнул рукой Громов. – Садись, разговор у нас будет долгий. А вы, майор, действуйте согласно плану!

Когда Фунтиков вышел, генерал сел рядом с разведчиком:

– Для начала, как говорят дипломаты, обменяемся верительными грамотами.

Он предъявил Валету служебное удостоверение:

– Я генерал-майор Громов Василий Петрович – помощник начальника Главного управления контрразведки.

– Что касается меня, могу показать лишь фиктивные документы, выданные в абвере, – улыбнулся Иван.

– О тебе, дорогой товарищ Дубовцев, все необходимое я уже знаю – и не только из личного дела. Поэтому процедуру идентификации «кто есть кто» можно считать состоявшейся – тем более времени у нас в обрез.

– Разрешите вопрос, товарищ генерал! Моих «напарников», а заодно и летчиков – что, усыпили?

– Да. Время действия снотворного около четырех часов. Поэтому нам с тобой надо уложиться в три.

– Еще вопрос. Вы меня здесь специально ждали?

– Еще как ждали, капитан! Если бы был верующим – сказал бы, что тебя нам бог послал! Твою радиограмму из Берлина мы получили позавчера, а уж подготовить встречу и весь этот «маскарад» было «делом техники».

– Выходит, группа Шерхорна – подстава?

– С самого начала, капитан! Эту радиоигру мы начали еще полгода назад, в августе…

Наименование операции по спасению окруженного отряда Шерхорна оберштурмбанфюрер Скорцени взял по названию знаменитой оперы Карла Мариа фон Вебера – «Волшебный стрелок». Однако авторами этой оперативной разработки были отнюдь не он и сотрудники 6-го управления РСХА, а руководитель 4-го (диверсионного) управления НКВД Павел Судоплатов и его коллеги – они еще с 1942 года вели с немцами успешную радиоигру под названием «Монастырь». В результате этой операции разведчик-чекист Александр Демьянов стал одним из лучших и особо доверенных агентов-информаторов абвера на советской территории. С его помощью в германский Генштаб регулярно передавалась различная информация – в том числе и о якобы крупной немецкой воинской части, оказавшейся в августе 44-го в окружении в лесах Белоруссии. Шифровка на эту тему, переданная Демьяновым через радиостанцию «Престол» (так называлась очередная радиоигра советской разведки) – наряду с «дезой», поступавшей от захваченных и перевербованных Смершем агентов-парашютистов, – оказалась решающей. Немцы поверили.

С советской стороны операция получила кодовое наименование «Березино»: так называлась маленькая деревушка, откуда вел радиообмен Демьянов. Командиром окруженцев был назван взятый в плен 9 июля 1944 года под Минском и согласившийся на сотрудничество с советской стороной подполковник Генрих Шерхорн – до пленения командир 36-го охранного полка 286-й дивизии армий «Центр». Его кандидатура была выбрана не случайно: самого Шерхорна и возглавляемый им полк, наспех набранный из резерва, плохо знали в немецких войсках.

За период проведения «Березино» с сентября 44-го по февраль 1945 года немцы совершили в советский тыл свыше тридцати самолето-вылетов. Было выброшено двадцать агентов-парашютистов, тринадцать радиостанций, более двухсот грузовых парашютов с большим количеством оружия, боеприпасов, медикаментов и даже советских денег (на сумму 1 миллион 700 тысяч рублей). Таким образом, деятельность абверкоманды-103 и подразделений Скорцени из «замка Фриденталь», действовавших на направлении удара войск маршалов Жукова и Конева, была существенным образом дестабилизирована…

Когда Громов вкратце проинформировал Дубовцева по лжеокруженцам, тот заметил:

– Немцы считают отряд Шерхорна хорошей базой для заброски своих агентов – моя группа далеко не последняя, в ближайшее время ожидается еще несколько аналогичных перебросок.

– Кстати, – поинтересовался генерал, – тебя надолго к нам забросили? Ты ведь у них старший группы?

– Старший четверки, товарищ генерал.

– Да что ты все «товарищ генерал»! Обращайся по имени-отчеству. Надеюсь, еще не забыл?
– Никак нет. Что касается моего задания, Василий Петрович, оно связано с длительными оседаниями в нашем тылу – поближе к Москве.
– Стратеги, мать твою!.. – выругался Громов. – Они еще и на длительное оседание забрасывают! Не понимают, сволочи, что войне скоро конец?! Что скажете, капитан?

– Есть у меня на этот счет некоторые соображения…

– Вот и отлично! Свои соображения изложишь на бумаге, чуть позже – как и цель своего теперешнего задания. А также все, что «накопал» у немцев и не успел передать в шифровках. Но сначала о главном, Иван Григорьевич: ты должен вернуться к немцам.

– Когда вернуться?

– Уже через несколько часов. Этим же самолетом.

– То есть как вернуться?! – разволновался Дубовцев. – Товарищ генерал, Василий Петрович, я же не могу так просто вернуться назад, не выполнив задания!

– Погоди, капитан, не горячись и не гони лошадей! Мы все продумали. И поверь: решение о твоем возвращении далось руководству очень нелегко. Мы ведь понимаем, полтора года в логове зверя – это больше чем подвиг. Но ты, Иван, нужен сейчас там. Очень нужен.

Помолчали. Генерал прекрасно понимал душевное состояние разведчика. Очутиться среди своих и вдруг узнать, что уже через несколько часов предстоит возвращаться в тыл врага – такие «зигзаги» судьбы явно не для слабонервных!

– Полковник Фролов, твой непосредственный куратор, шлет тебе огромный привет, – первым нарушил молчание Громов. – Он сейчас в госпитале с воспалением легких. Вот, велел передать – сказал, твои любимые.

Генерал достал из кармана шинели и протянул Дубовцеву пачку папирос «Казбек».

– Ну, Иван Ильич! – оживился Валет. – Не забыл мои вкусы! Спасибо ему – пусть побыстрее выздоравливает! Не возражаете, если я закурю?

– Конечно. Кури, Иван Григорьевич. Соскучился по нашему куреву?

– Еще как! С немецким эрцаз-табаком не сравнить. А вы что же, товарищ генерал? Не курите?

– Вроде того… Бросил. Тебе еще один привет – от твоего связного Федора.

– Все хочу спросить – как они со стариком, выбрались? Живы?

Несмотря на острую нехватку времени, Громов минут десять беседовал с разведчиком, казалось бы, на отвлеченные темы: вспоминали общих знакомых, Москву. Генерал понимал – это как воздух необходимо человеку, долгое время оторванному от своих.

– Это тоже тебе, – протянул он Ивану стопку писем-треугольников, – от мамы.

Дубовцев цепким профессиональным взглядом быстро просмотрел письма (их было около двух десятков), отложил в сторону и тихо сказал:

– Спасибо вам, товарищ генерал. Не забываете мою старушку.

– За мать не волнуйся. Ты ей черкни короткое письмецо. Я отправлю.

Громов глянул на часы:

– Ну что – пора приниматься за дело. Первое: относительно твоей недавней поездки в Австрию, в учебно-тренировочный лагерь абвера в местечке… из головы вылетело… Обер…

– Обервальтерсдорф. Это недалеко от Вены.

– Так вот… Руководство в Москве крайне заинтересовали сведения по «Зондерштабу-Р» и «Русской объединенной разведшколе» во главе с генералом Хольмстоном – об этом ты сообщал в последней шифровке из Берлина.

– В Австрии мне удалось склонить к сотрудничеству бывшего резидента «Зондерштаба-Р» в Белоруссии Игоря Соболева…

По ходу беседы Громов достал из стоящего рядом с ним на лавке портфеля тетрадь с вопросами, а также большой блокнот с откидными листами, в котором быстро делал какие-то записи.

– Все это подробно изложишь в отчете, – заметил генерал. – Теперь следующее: расскажи-ка о своей декабрьской командировке в Латвию. Меня интересует твой напарник, лейтенант Хольт – он же Яковлев.

Дубовцев удивленно взглянул на Громова, и тот спросил:

– Не ожидал, что заведу разговор об этом субъекте?

– А знаете, Василий Петрович, как раз наоборот. Ожидал. Тогда, в Лиепае, он нас фактически спас.

– Да, знаю. Твой связной Федор подробно обо всем доложил. Вот поэтому я и начал этот разговор…

Не менее получаса разведчики обсуждали комплекс вопросов, так или иначе связанных с личностью Яковлева. Дубовцев поведал о своих впечатлениях, а генерал рассказал о таинственной тетради профессора Зайцева.

– Я уполномочен принять то или иное решение непосредственно здесь, после беседы с тобой, – задумчиво рассуждал Громов. – Руководство в Москве склоняется к силовому варианту: использовать Яковлева «втемную». Иными словами – выследить и захватить вместе с тетрадью.

– А если упустите? Поверьте, Василий Петрович, он – матерый абверовский волк. Тем более местонахождение тайника с тетрадью неизвестно.

– В том-то и дело… Я внимательно изучил все имеющиеся у нас материалы и пришел к выводу – этот человек обладает уникальными агентурными качествами, умен и находчив. Велика вероятность, что он сумеет обойти все наши самые хитроумные ловушки.

– Согласен.

– Рассуждаем дальше. Допустим, «убираем» Яковлева до заброски, еще в Германии. Как такой вариант?

– Насколько я понял, вопрос риторический, – усмехнулся Валет. – Немцы попросту зашлют другого агента – причем нам неизвестного.

– Вот! Нам неизвестного. Значит, надо «работать» с Яковлевым, причем не «втемную!» – убежденно воскликнул генерал. – В ходе нашей беседы я окончательно решил: надо идти с ним на контакт, и сделать это должен ты.

– Как тогда, в Латвии? Но ведь ситуация сейчас другая. В тот раз у меня не было выбора – надо было спасать связного со стариком.

– Сдается мне, сейчас у нас тоже нет выбора, – покачал головой Громов.

2

Прошло два часа…

Дубовцев сосредоточенно работал в одиночестве все в той же баньке, заканчивая отчет. Периодически он подливал в стакан, отпивая глоток-другой крепчайшего темно-коричневого чая из большого фарфорового чайника, накрытого белым вафельным полотенцем. О чае позаботился генерал – принимая во внимание предыдущую бессонную ночь, он даже предлагал разведчику принять пару таблеток тонизирующего препарата «кола» – но тот предпочел крепчайшую заварку, почти чифир. Тоже не слабый способ отогнать сон и взбодриться, если, конечно, позволяет сердце – у Ивана с этим пока был полный порядок.

Вошел Громов вместе с Фунтиковым, «бывшим начальником волостной полиции».

– Как отчет, успел?

– Заканчиваю, товарищ генерал! – встал Дубовцев.

– Сиди, Иван Григорьевич! Сиди и слушай. Мой помощник введет тебя в курс по дальнейшим действиям. Скоро наши «подопечные» начнут просыпаться. Давай, майор.

Генерал сел с Валетом, майор же докладывал стоя:

– Начну с неприятного момента. Чтобы обосновать ваше экстренное возвращение назад, товарищ капитан, необходима крайне существенная причина. Таковой может быть только ваше ранение.

– Этот момент мы уже обсуждали, – заметил Громов.

– Вы не беспокойтесь, – как бы извиняясь, пробасил майор, – аккуратненько прострелим мягкие ткани плеча. Кость не заденем.

– Спасибо, утешили… – иронично улыбнулся Валет.

– Тот молодой обер-лейтенант, заместитель Шерхорна, он сразу сделает вам перевязку, – продолжал Фунтиков. – Ни о чем не беспокойтесь.

– Да что ты, майор, словно красную девицу успокаиваешь! Давай дальше…

– Этот обер, он «настоящий» или тоже из наших? – спросил Валет.

– «Настоящий» здесь только Шерхорн, – пояснил генерал. – И, естественно, твои «гаврики» с летчиками. Со своими диверсантами ты уже не увидишься, мы их изолировали. Уходить будешь с летчиками.

Когда майор закончил сообщение, Громов глянул на часы и вздохнул:

– Ну, пора прощаться, капитан! Вроде бы ничего не забыли. Присядем на дорожку, товарищи офицеры.

Потом генерал обнял Дубовцева и тихо сказал:

– Береги себя, Иван! Победа не за горами, ты обязательно должен вернуться. Может, просьба есть?

– Есть пожелание, Василий Петрович. Я в отчете указал – по поводу диверсантов из своей группы. Двое из них – отъявленные негодяи, а вот третий, Швецов, самый молодой – он не безнадежный, и крови на нем нет.
– Учтем, капитан. Обязательно учтем…

* * *

Майор Герц испуганно вскинул голову: над ним склонился обер-лейтенант Штерн и с искаженным от страха лицом тряс его за ворот рубахи:

– Просыпайтесь, майор! Просыпайтесь, черт бы вас побрал!! На хутор напали русские!!

При слове «русские» летчик рывком поднялся и сел на лавке, тряхнул головой, отгоняя остатки сна. Теперь он отчетливо слышал близкую стрельбу вперемешку с громкими криками и немецкими ругательствами за окном. Одно из стекол с громким звоном рассыпалось вдребезги – скорее всего, от шальной пули, – внутрь вместе с морозным воздухом ворвались оглушительные звуки жаркого боя. Это окончательно привело майора в чувство, и он начал лихорадочно натягивать меховые унты. В углу с испуганным выражением лица пытался надеть куртку бортстрелок Краузе – он никак не мог попасть в рукав кожанки. Эта деталь вдруг разозлила Герца, одновременно заставив его мобилизоваться и взять себя в руки.

– Ефрейтор, без паники! – крикнул он решительно. – Будем прорываться к самолету!

В этот момент распахнулась наружная дверь: в избу, держась левой рукой за окровавленное плечо, ввалился старший четверки диверсантов. Следом вбежал Шерхорн в сопровождении бородатого полицейского.

– Штерн, займитесь раненым! – крикнул подполковник своему заму.

Но обер-лейтенант и так, бросившись к Феликсу, уже стягивал с того испачканный в крови полушубок. Затем, разорвав на его плече гимнастерку, ловко вскрыл индивидуальный пакет и, обработав рану, быстро перебинтовал.

– Он пойдет с вами, – кивнул Шерхорн на Феликса. – Взлетайте, как только доберетесь до самолета – это приказ, майор Герц!

Летчик молча козырнул, через минуту, уже в дверях, спросил:

– Не хотите с нами, господин подполковник?

– Я остаюсь! – отрезал тот. – Попробуем уйти в глубь лесных массивов!

– Позаботьтесь о моих людях! – крикнул на прощание Феликс.

– О них не беспокойтесь, выведем! – уверенно заявил Шерхорн.

…Через полтора часа, когда «Арадо» благополучно взлетел, командир Герц облегченно откинулся на спинку кресла:

– Даже не верится, что мы в воздухе.

– Однако летим в дневное время, – обеспокоенно заметил второй пилот. – Кругом полно русских истребителей.

– Ты прав, – хмуро кивнул Герц.

Естественно, летчики не могли знать, что в этот раз не стоило бояться советской авиации: их самолету дали «зеленую улицу» – о чем позаботился генерал Громов.

За пилотскими креслами, напротив штурмана, на откидной скамье лежал раненый – он был заботливо укрыт теплым верблюжьим одеялом.

– Как себя чувствуете, герр Феликс? – полуобернулся Герц. – Может, глоток коньяка?

– От коньяка не откажусь.

Штурман протянул вместительную армейскую фляжку, и Феликс, с трудом приподнявшись, сделал большой глоток.

– Похоже, кость не задета, – отметил он.

– Дай-то бог! – откликнулся майор. – Думаете, Шерхорн сумеет вырваться из кольца?

– Уверен. У него отличные проводники из местных: уйдет в глубь лесов – там у них запасной лагерь.

Немного помолчав, Герц задал еще один вопрос:

– Все хотел спросить: тогда, за столом после бани, вы тоже уснули?

– Так, подремал самую малость. Угорели мы – баня-то «черная»! – ответил Феликс.

– Что значит «угорели»? Это опасно? – вдруг забеспокоился Герц.

– Да нет, господин майор, просто немного подышали дымом, да еще смешали бражку с самогоном – вот и «развезло» после бессонной ночи!

– Действительно… За ночь глаз не сомкнули, да еще перенервничали…

– Вас что-то смущает?
– Теперь нет, герр Феликс. Вы развеяли все мои сомнения!

...

Приложение 5.1. Аналитическая информация

а) «Зондерштаб-Р» («Р» – Россия): специальное подразделение абвера для ведения борьбы с партизанским движением на оккупированной советской территории, а также ведения разведывательной и контрразведывательной деятельности. Сформирован при штабе «Валли» в марте 1942 года. Находился в непосредственном подчинении начальника «Валли-1» майора Бауна. Дислоцировался в Варшаве на ул. Хмельная, д.7, позднее на ул. Н.Свят, д.5 под вывеской «Восточная строительная фирма «Гильген»». Полевая почта № 06100В. Начальником «Зондерштаба-Р» был назначен Б-зондерфюрер (майор) Смысловский.

б) Из отчета капитана Дубовцева И.Г. (агентурный псевдоним «Валет»).

16 февраля 1945 г.

«…Соболев сообщил, что в Белоруссии в 1944 г. полицией безопасности и СД на базе резидентур «Зондерштаб-Р» был создан контрразведывательный орган – штаб «Ингвар». Штаб дислоцировался в Минске под прикрытием немецкой строительной фирмы «Эрбауэр». Во главе «Ингвара» стоял бывший резидент «Зондерштаба-Р» в Минске, член НТС эмигрант Игорь Юнг.

Районные резидентуры «Ингвара» действовали помимо Минска в Барановичах, Борисове, Могилеве, Слуцке, Бобруйске, Жлобине, Полоцке. Сообщаю фамилии резидентов и части сотрудников, оставленных немцами «на оседание» в нашем тылу…
…Известно, что летом 44-го, во время разгрома немцев под Минском, значительная часть сотрудников «Ингвара» влилась в крупное антисоветское бандформирование – так называемую бригаду Каминского.
…Установлено, что основной руководящий состав «Зондерштаба-Р» (в основном из русских белоэмигрантов) в августе 1944 г. эвакуировался в район города Вайгельсдорф (Верхняя Силезия). Там Смысловский возглавил «Русскую объединенную разведшколу», где обучались агенты, отчисленные из бывшей Варшавской и других школ немецкой разведки. В этот период люди Смысловского вели активную разведывательную работу против частей Красной армии на территории Польши. В январе 1945 г. штаб Смысловского вместе с «Русской объединенной разведшколой» выбыл в район города Эшенбаха (Бавария), где объединился с контрразведывательной школой РОА, прибывшей из г. Хиршберга (начальник школы – полковник Тарасов, он же Соболев).

…После переговоров с Верховным командованием сухопутных войск (ОКХ) 2.02.44 г. все военно-разведывательные формирования Смысловского объединены в «1-ю Русскую Национальную Армию» со штабом в местечке Бад-Эльстер. Главкомом 1-й РНА назначен Смысловский с присвоением звания «генерал-майор», начальником штаба армии – белоэмигрант полковник Ряснянский. По неподтвержденным данным, в настоящее время Смысловский сменил псевдоним на Артур Хольмстон.

…Общее количество личного состава 1-й РНА насчитывает приблизительно 6 тыс. человек. Ведутся переговоры Хольмстона-Смысловского с генералом фон Лампе о переводе в состав РНА 2500 членов РОВСа и бывших офицеров Генерального штаба. Кроме того, по сообщениям Соболева, предполагается, что в состав армии Хольмстона войдут Русский корпус (до 6 тыс. бойцов) и 3-я дивизия РОА генерал-майора Шаповалова (численностью до 10 тыс. бойцов)…

Резолюция начальника 4-го Управления контрразведки «Смерш»:

…Крайне важно (подчеркнуто дважды), чтобы Валет сумел отследить возможные контакты генерала Хольмстона с представителями американской разведки. Особенно важна информация по агентуре «Зондерштаба-Р», оставленной на длительное оседание в нашем тылу.
…Не исключен вариант, при котором уже в недалеком будущем Хольмстон-Смысловский передаст свою агентуру западным разведслужбам. Не в этом ли цель его контактов с людьми Даллеса?
P.S. По сути, в данном случае мы столкнулись с крупным русским подразделением в системе абвера, в котором нам противостоят махровые идейные враги – что делает формирования Хольмстона крайне опасными (особенно учитывая потенциальную угрозу их использования врагами Советского государства в послевоенный период).

Глава 6 Разговор по душам (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

16 февраля 1945 года, Фриденталь

После отъезда берлинского начальства капитан Шмидт приказал мне отправляться к фотографу: необходимо было срочно изготовить комплект фотографий на новые документы. За сутки, предоставленные мне для посещения сына, во Фридентале должны были «подкорректировать» бумаги подполковника Коваленко. Что касается моей новой оперативной «легенды», то разработать ее, имея на руках подобные трофеи – начиная от офицерского удостоверения личности и кончая личными письмами, – не составляло особого труда. Тем более в этом мне помогал один из лучших знатоков абверовских специалистов – знатоков делопроизводства в советских учреждениях и в Красной армии – пожилой степенный украинец по фамилии Цейко.

Петр Евсеевич Цейко был ярчайшим примером того, как большевистская власть умудрялась превращать вполне законопослушных и мирных тружеников в своих заклятых врагов. Свою нехитрую, но от того не менее трагичную жизненную историю он рассказал мне почти год назад – когда мы познакомились в Варшавской разведшколе, куда меня направили старшим преподавателем. Цейко преподавал там спецкурс «Основы советского военного и гражданского делопроизводства», и на первое время меня подселили к нему в комнату в общежитии. Несмотря на приличную разницу в возрасте (Цейко был вдвое старше), мы с ним на удивление быстро сблизились и даже подружились. Этот рассудительный хохол с усами «а-ля Тарас Шевченко» нравился мне своим незаурядным природным умом и эрудицией: не имея никакого систематического образования (закончил четыре класса начальной церковно-приходской школы и потом, уже в зрелом возрасте, курсы бухгалтеров), он мог на равных общаться с самым что ни на есть начитанным интеллигентом. Все это благодаря его страстной любви к чтению – Петр Евсеевич перечитал огромное количество книг, в том числе и философских.

Так вот, насчет «заклятых врагов», коих Советская власть умудрялась плодить миллионами из своих же граждан. Всю многочисленную семью Цейко во главе с ним самим в начале тридцатых (в то время они жили на юге Украины) записали в так называемые «кулаки». То был страшный период сталинской коллективизации, когда всех более-менее зажиточных и, соответственно, работящих крестьян вместе со стариками-родителями, женами и малыми детьми эшелонами в вагонах для скота отправляли кого за Урал, кого на дальний Север.

– Представляешь, – глухим голосом рассказывал мне Цейко, – декабрь месяц, мороз под двадцать. А нас почти всем хутором – а это, почитай, под тысячу человек (хутор-то большой был) – выгрузили из теплушек где-то на дальнем лесном тупике, на севере Вологодской волости. Прямо в снег! Можешь такое представить?!

Чувствовалось: даже по прошествии почти пятнадцати лет эти воспоминания давались ему крайне нелегко.

– Слава богу, – продолжал Цейко, – мужики захватили с собой нехитрый инструмент. Кинулись землянки рыть…

Из его горестного рассказа мне стало известно, что в ту страшную первую зиму умерло около половины хуторян – в основном стариков и детей. Не миновала беда и семью Петра Евсеевича: из четырех его сыновей померли двое, самые маленькие – двухлетний Илья и шестимесячный Антон. Не пережили зиму и престарелые родители Анны, его супруги.

– А потом вроде как обустроились, деревню новую отстроили. Вернее, колгосп [1] – на ихнем собачьем комиссарском языке. Через несколько лет многих даже как бы «простили» – к примеру, мне с семьей разрешили перебраться в Вологду. Благодетели, мать вашу!..

Сам Цейко Советскую власть так и не простил, хотя его дальнейшая довоенная жизнь выглядела вполне благополучно – по окончании курсов он даже устроился бухгалтером в местный леспромхоз. Когда началась война, Цейко был призван в армию и почти два года прослужил писарем при штабе тыловой бригады ПВО (вот откуда знание различной документации – вкупе с навыками бумажной бухгалтерской работы «на гражданке»). Летом 43-го его часть отправили на фронт, а вскоре в районе Курска Цейко попал в плен. Причем это не была какая-то злонамеренная сдача – захватили его почти в бессознательном состоянии, тяжело контуженного взрывом авиабомбы. Однако позже, уже в лагере, когда с пленными беседовали офицеры абвера, он вполне осознанно пошел на сотрудничество с немецкой разведкой. Как нетрудно было догадаться, для этого имелась только одна, но веская причина: лютая ненависть к большевикам.

– Эти сволочи отняли у меня двух сыновей, крепкое хозяйство, саму Родину – вывезли с Украины в зарешеченных вагонах, словно бешеных псов! – изрядно выпив, с каким-то внутренним надрывом изливал мне душу Цейко еще в начале нашего знакомства. – А мне, что же?! Утереться и забыть? Нет, товарищи комиссары – долг платежом красен! Как говорил мой покойный батька: «Свату в отплату!»

В дальнейшем мы с ним много и откровенно говорили на самые разные темы, и я скоро понял: этот украинский крестьянин (впрочем, украинцем он мог считаться только наполовину – матушка у него была русской) во многом на меня походил. Так, Цейко поначалу наивно полагал, что германская армия, сбросив иго большевизма, поможет как России, так и Украине встать на путь свободного развития. Но, как и я, он быстро разочаровался в немцах как потенциальных «спасителях» русского (да и украинского – какая разница) народа. Мы оба поняли, что гитлеровский фашизм, как и сталинский коммунизм, по сути, две стороны одной медали – название которой: кровавая диктатура…

Около девяти вечера, закончив с делами, мы вышли на улицу, и я предложил вместе отужинать:

– Давайте ко мне, Петр Евсеевич! Выпьем по сотке за мою успешную поездку к сыну.

– Что ж, я не против.

Вскоре мы сидели при свете «керосинки» в моей крохотной комнатушке в небольшом коттедже, расположенном в полукилометре от канцелярии «курсов». Помимо меня здесь квартировали еще два абверовских офицера – пожилой капитан и обер-лейтенант, мой ровесник, – сейчас они, я это знал, находились в командировке на западном фронте. Кстати, Цейко проживал в таком же домишке по соседству, надежно укрытом с воздуха вековыми тополями – вокруг расстилался старинный лесопарк.

– За тебя, хлопче, – поднял стопку Цейко. – Счастливо съездить!

Мы выпили по полстакана дрянного немецкого шпанса, закусили пайковыми консервированными сардинками.

– Еще по стопочке, Петр Евсеевич?

Тот молча кивнул, и мы повторили – только теперь тост произнес я:

– Знаю, Евсеич, что считаешь меня неисправимым оптимистом – но все же, в очередной раз скажу: «За Россию! Чтобы не мы, так хоть наши дети жили в свободной стране. За Россию без коммунистов!»

Цейко недовольно поморщился, а когда выпил, хмуро сказал:

– Не разделяю твоего оптимизма. По-моему, грядущая победа только усилит сталинский режим.

– А я считаю – как раз наоборот! Победа в этой страшной войне будет первым шагом на пути к освобождению от большевизма…

– Бред какой-то! – прервал меня собеседник, в сердцах пристукнув ладонью по столу. – Ты, Сашко, как тот сельский поп…

И он в очередной раз начал излагать свою любимую притчу – но теперь уже я оборвал его на полуслове:

– Да погоди ты, Евсеич, дай договорить!

Не знаю, что на меня нашло, но именно сейчас мне вдруг захотелось поделиться самым сокровенным и выстраданным. Тем более единственным человеком, кому я здесь полностью доверял, был Цейко.

– Никому об этом раньше не рассказывал – тебе первому.

– О чем ты?

– А ты послушай, Петр Евсеич, это к нашему разговору о будущем России. Начну свою историю с декабря сорок первого – незадолго до того, как перешел к немцам… И не морщись, много времени я у тебя не займу!

«…В те дни, будучи старшим сержантом Красной армии, я находился на передовой неподалеку от Слуцко-Колпинского укрепрайона. Наша 237-я стрелковая дивизия в составе других частей 55-й армии обороняла ближние подступы к Ленинграду. В конце декабря 41-го, в самый канун Нового года, наш комбат направил меня в блокадный город с небольшим поручением: надо было передать посылку с продуктами его родственникам.

То, что я увидел в Ленинграде, было не просто страшным – там творилось нечто запредельное. Не буду утомлять тебя описанием всяческих ужасов, скажу лишь, что в городе доходило даже до людоедства – причем такие случаи были отнюдь не единичными.

Позже, вернувшись в часть, я поневоле вспомнил давние беседы с моим покойным дядей Егором. В феврале 17-го года он служил офицером Генерального штаба и оказался свидетелем революционных событий в Петрограде. Представь себе: тоже идет война с Германией, но обстановка в городе совсем другая – по советским меркам, почти сытая. И вдруг, о ужас, в город белого хлебушка не завезли! Какой «кошмар», три дня подряд по рабочим карточкам выдавали один черный! И все – народ не выдержал: сначала всеобщая стачка, потом революция! Это при том, что идет война – как в сорок первом. А народ вроде бы один и тот же…

Но в ту, Первую мировую, беленького хлебушка недополучив – поднялись все как один! Так почему же в эту, Вторую войну, молчали?! Что изменилось? Так любили «родную Советскую власть и дорогого товарища Сталина»? В жизни не поверю! Тем более люди не могли не понимать, что именно из-за преступных ошибок этой самой власти они и оказались в подобном страшном положении. Но никто даже пикнуть не посмел – не то что в семнадцатом! Вот как усатый вождь всех в кулак зажал – это вам не мягкотелый Николашка!

Конечно, я и раньше об этом размышлял – но тут, не поверишь, Евсеич, такая злоба и одновременно тоска навалилась! Думаю, что за «дивный» русский народ-богоносец! Его лишают веры, оскверняют и рушат церкви, а он молчит! Обирают до нитки и загоняют в колхозы – все равно молчит! Гонят миллионами в тюрьмы и лагеря – опять молчит! Морят голодом – молчит! Тупые комиссары вроде Ворошилова с Буденным отправляют на убой с одной винтовкой на троих – и тут молчат!! Неужели мы, русские, способны как быдло подчиняться только «железной руке» – вроде сталинской?!..

В общем, случилось тут еще одно событие, которое и решило окончательно мою дальнейшую службу. Уже в 42-м, в начале января, немцы на левом фланге атаковали позиции нашего полка. Далеко они не продвинулись, но деревеньку небольшую захватили – сейчас уже и названия не помню. Все бы ничего, но в той деревне немцы пленили часть нашего санбатовского лазарета: всего с медперсоналом и ранеными человек тридцать. Мы, конечно, думали все, хана! Расстреляют всех. А вышло по-другому…

Через неделю мы эту деревушку назад отбили. И что же ты думаешь?»

Цейко внимательно слушал, подперев рукой голову, и даже не вставлял своих обычных дурацких реплик, навроде «не кажи гоп» – похоже, мой рассказ его заинтересовал. Я же, словно стараясь побыстрее облегчить душу, с жаром продолжал…

«Наши лазаретовские живы остались! Не все, конечно, несколько тяжелораненых померли – зато остальные каким-то чудом, иначе не скажешь, уцелели. Ты ведь знаешь: немцы никогда не отличались особой гуманностью – но тут у них какой-то сердобольный начальник оказался. Мне потом мой приятель военврач рассказывал (он тоже побывал в плену вместе с лазаретом): пожилой немецкий гауптман даже приказал выдать им какую-то кормежку – дрянную, конечно, но все же с голоду не померли. Вот… А на следующий день приехал наш дивизионный «особист» капитан Ковальчук – редкая сволочь, откровенно говоря; «разборки» начал наводить. Как же: почти неделю у немцев в плену пробыли! А что сказал товарищ Сталин? В Красной армии пленных нет – есть трусы и предатели!

Короче, арестовали весь медперсонал вместе с ранеными, кто на ногах мог держаться, всех, кто у немцев эту неделю пробыл, включая приятеля моего военврача Мишку Соколова. А когда отправляли их скопом в арестантской фуре в Особый отдел, я и не выдержал. Глупо, конечно… Только ведь все прекрасно понимали, куда их везут: из Особого одна дорожка – трибунал. А там или лагеря, или штрафбат – что почти на сто процентов верная смерть. Ну, я и «сорвался»: врезал на виду у всей роты по морде этому Ковальчуку, крысе лагерной. (Говорили, до войны он в охране лагерной служил.) А поскольку я хоть и бывший, но боксер – челюсть особисту сломал. Естественно, меня тоже под арест. Посадили до утра в какой-то сарай недалеко от штаба батальона – до особого распоряжения. Ночью ко мне старлей, мой командир роты, пришел (часовой был тоже из нашей роты) – так и так, говорит, плохи твои дела, Яковлев. Комполка насчет тебя звонили из Особого отдела дивизии. Решили завтра прямо на передовой устроить показательный суд – чтоб другим неповадно было. Тем более ты у них числишься как социально враждебный элемент – как-никак, сын белогвардейского офицера…

Поблагодарил я ротного за предупреждение – для такого поступка тоже немалое мужество требуется. Потом пораскинул мозгами и понял: похоже, выбора у меня уже нет. Показательный суд – это верная смерть. Приговор тут только один: расстрел перед строем.

В ту же ночь я ушел к немцам…»

Закончив рассказ, я налил себе полстакана немецкой водки и залпом выпил, не закусывая. Потом Цейко негромко спросил:

– Ну и к чему ты рассказывал эту историю – да еще с присказкой насчет будущего России?

– Да к тому! Поверишь, я ведь тогда на русском народе вроде как крест поставил – пусть я и сам русский! Взять, к примеру, этого Ковальчука – сколько он безвинных людей под «вышку» подвел, да каких – героев-фронтовиков! И все молчали…

– Тьфу на тебя! – резко оборвал меня собеседник. – Заладил: там молчали, тут молчали! Один ты у нас храбрый восстал против сталинского деспотизма – герой кверху дырой! По-моему, душа у тебя не на месте, и ты просто ищешь себе оправдание…

– Погоди, Евсеич, дай договорить. Я ведь не к тому, что я такой-рассякой – «самый смелый». Я о другом… Я тогда как рассуждал: народ наш окончательно запуган, деморализован и превращен в колхозных рабов – изнутри его уже не расшевелить. Тут внешняя сила нужна – вроде немцев. Думал, скинут они большевиков, а там и надежда появится на возрождение России.

– Как же, эти возродят, дождешься!.. – недобро усмехнулся Цейко, закуривая очередную сигарету. – Хотя, чего греха таить: многие на немцев надеялись… Я одного не пойму: к чему ты клонишь? Насчет победы высказался – как о первом шаге к освобождению от большевизма. Бред!

– Не торопись с выводами. Ты уже третий год как в тылу у немцев безвылазно сидишь. А я, между прочим, не так давно с «той стороны» вернулся.

– Интересно, что там могло измениться? – с ухмылкой спросил Цейко.

– Народ изменился! Те солдаты, офицеры, да и гражданские люди, с которыми я общался там, за линией фронта – это уже не прежние бессловесные «массы». Это будущие Победители, понимаешь?! Сейчас уже все ясно: Россия победила в этой страшной войне. Народ, русский народ победил! А до этого вся Европа, между прочим, под Гитлера легла: французы, поляки, датчане, бельгийцы – все! Все легли!

– Мы с тобой тоже, – вставил реплику Цейко. – Так, что ли?

– Может, и так! Только я не об этом. Я что хочу сказать: победа в этой войне – это как момент истины! Понимаешь?! Рабы никогда не сумели бы подняться до таких высот духа! Люди, наконец, разогнулись, в глазах гордый блеск появился – они Победители! Улавливаешь?!

– Не совсем. Ну, победители – что из того? Коммуняки уже сейчас орут: «Под мудрым руководством дорогого вождя и родной партии!» Они и победу у народа украдут – как все остальное!

– Не скажи. Тут все гораздо глубже… Пойми, Евсеич, народ-победитель – это уже другое состояние нации. Пусть не они, так их дети рано или поздно сбросят эту безбожную власть!

– Твоими бы устами мед пить. Только мне в это плохо верится. Но даже если и сбросят – нам до этого наверняка не дожить. И вообще: к чему ты завел этот разговор? Ты что, каяться собрался? Мол, простите, люди русские, ошибочка вышла! Думал – рабы, а оказались победители! Возьмите назад! Так, что ли?

– Не ерничай! Каяться не собираюсь, да и не простят!

Цейко пристально на меня посмотрел и тихо спросил:

– А если бы простили – тогда как?

Ответа он не дождался. Взглянув на будильник, я озабоченно заметил:

– Ого, уже десять! Заболтались мы с тобой – через полчаса машина в аэропорт.
Допив оставшийся в бутылке шнапс, мы тепло простились – после чего Петр Евсеевич отправился в свой домик по соседству. Я же начал укладывать потертый кожаный чемоданчик. При этом в голове продолжал звучать уже давно мучивший меня вопрос: «А если бы простили – тогда как?..»

...

Приложение 6.1. Аналитическая информация

Из коммюнике Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ). Краткий анализ военных операций на Восточном фронте в январе – феврале 1945 г. (выдержки).

а) Северный фронт; …Группа армии «Курляндия» под командованием генерал-полковника Генриха Фитингофа, взятая в блокаду на балтийском побережье за линией Лиепая – Тукумс, продолжает героическую оборону против превосходящих сил противника…

б) Заполярье; Шести дивизиям 20-й горной армии под командованием генерала горно-стрелковых войск Франца Беме удалось организованно отойти на территорию Норвегии, где они ведут тяжелые оборонительные бои против советских и финских войск… (7.11.44. Финляндия объявила войну Германии.)

в) Центральный фронт;

…12 января Красная армия возобновила наступление, взяв 17 января Варшаву и двинув свои части на территорию Восточной Германии. Достигнув 3 февраля реки Одер, противник остановил свое продвижение на берлинском направлении, захватив к середине февраля бо́льшую часть Восточной Пруссии…

25 января группа армий «Центр» (командующий – генерал-полковник Лотар Рендулич) переименована в группу армий «Север». В ее состав вошли 25 дивизий, обороняющихся в Кенигсбергском «котле» и на Земландском полуострове.
…24 января 1945 года под руководством рейхсфюрера СС Г. Гиммлера сформирована группа армий «Висла» (Weichsel) силой в 47 дивизий, собранная в 3-ю танковую, 2-ю и 9-ю полевые армии, держащие оборону по линии реки Одер и на побережье Померании…
г) Южный фронт;

13 февраля советские войска после двухмесячной осады овладели г. Будапешт. Западная Венгрия продолжает находиться под контролем группы армий «Юг» (под командованием генерала пехоты Отто Велера)…
…На югославском направлении группа армий «F» совместно с хорватскими войсками занимает линию обороны по боснийско-сербской границе…

Глава 7 Поездка к сыну. Эльза (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

16–17 февраля 1945 года, Фриденталь – Аугсбург

1

На военный аэродром в пригороде Берлина меня доставил штабной вездеход, выделенный капитаном Шмидтом. Там я почти сразу пересел на транспортный «Юнкерс», вылетевший ночным рейсом в Мюнхен. (Место в самолете для меня забронировали по распоряжению штандартенфюрера Вайса.) Почти весь полет продремал на боковой откидной скамье; помимо меня в транспортном полутемном салоне расположились десятка два офицеров люфтваффе, а проход был заставлен большими деревянными ящиками, выкрашенными в светло-коричневый цвет. Вскоре после взлета заметно похолодало: я поднял воротник серо-зеленой армейской шинели и поглубже натянул фуражку – хорошо еще, что поддел под китель шерстяной пуловер.

Сразу после приземления прямо на взлетной полосе полевого аэродрома ко мне подошел совсем юный лейтенант СС, безошибочно выделив среди сошедших по трапу самолета летчиков. Козырнув, негромко спросил:

– Лейтенант Яковлев?

Получив утвердительный ответ, представился:

– Унтерштурмфюрер Ланге! Мне поручено вас встретить и обеспечить транспортом. До Аугсбурга и обратно.

Я взглянул на часы: половина второго ночи.

– Обратно полетите этим же самолетом, – сообщил Ланге. – Взлет в восемь тридцать утра.

– Неужели нет более поздних рейсов? Вас что, не предупредили о цели моей поездки?

– Мне сообщили, что вы прибыли повидаться с сыном.

– Тогда какого черта! – не сдержался я. – Как я смогу пообщаться с ребенком ночью?!

– Я все понимаю, господин лейтенант, – примирительным тоном заметил эсэсовец. – Но других авиарейсов на Берлин в течение дня не предвидится. Днем наши аэродромы почти непрерывно бомбит вражеская авиация – полеты возобновляются только в ночное время.

«В моем распоряжении только сутки. Значит, уже сегодня, не позднее двенадцати ночи, обязан вернуться во Фриденталь, – подумалось обреченно. – Похоже, этот долговязый юноша прав – других вариантов у меня нет…»

– Город вообще бомбят круглосуточно, – добавил немец, кивнув в сторону Мюнхена.

Действительно, над одним из городских районов – по всей видимости, в ближайшем пригороде, до которого было километров десять-двенадцать, – поднимались в черное небо гигантские языки пламени. Оттуда же раздавались приглушенные расстоянием взрывы мощных авиабомб и непрерывное уханье скорострельных зенитных установок.

Миновав в полной темноте (режим светомаскировки) открытое пространство, мы подошли к приземистым металлическим ангарам на краю летного поля. Зарядил мокрый снег вперемешку с дождем, под сапогами противно чавкала разбухшая от влаги глинистая почва. «Типичная южногерманская зимняя погодка, мать вашу!.. – выругался я про себя, поскользнувшись и чуть не выронив чемодан. В другой руке я нес объемистый армейский рюкзак с продуктами.

От бессонной ночи в сочетании с выпитым шнапсом у меня к тому же чертовски разболелась голова. Одно радовало и согревало душу: предстоящее свидание с моим мальчиком.

– Прошу садиться, господин лейтенант! – Ланге распахнул дверцу легкового «Опеля», предварительно заняв водительское место.

Выкрашенный в защитный грязно-коричневый с зелеными разводами автомобиль, на стеклах которого отражались отблески отдаленных городских пожаров, незаметно притулился на обочине гравийной грунтовки – сразу за одним из аэродромных ангаров. Бросив на заднее сиденье свой видавший виды походный чемодан и рюкзак, я расположился рядом с унтерштурмфюрером, после чего мы тронулись. В скупом свете из щелей специальных светомаскировочных фар я первое время равнодушно наблюдал за дорогой: беспрепятственно миновав поднятый при нашем приближении шлагбаум, мы еще некоторое время ехали открытым полем. Затем свернули на обсаженное с обеих сторон высокими тополями пустынное в этот час асфальтированное шоссе, и здесь «Опель» резко увеличил скорость.

Головная боль никак не проходила, говорить не хотелось, поэтому в ответ на очередную реплику моего сопровождающего, которому, наоборот, явно хотелось поболтать, я буркнул что-то вроде: «Извините, чертовски устал!» – и демонстративно прикрыл веки, делая вид, что задремал. Ланге обиженно умолк, а через некоторое время начал усиленно вращать рукоятку встроенного в приборную панель радиоприемника – при этом преувеличенно вежливым тоном осведомился: не помешает ли мне музыка? Я был не против, и вскоре в салоне приглушенно зазвучали звуки какой-то веселой мелодии. «Наверняка какая-нибудь англо-американская радиостанция», – подумал я вскользь. И действительно, вскоре из динамика полилась бойкая английская речь. Немец покосился в мою сторону и перенастроил приемник на новую волну: теперь из него раздавался бравурный немецкий марш. «Не рискнул в моем присутствии слушать союзничков – вдруг донесу «куда надо»!» – отметил я не без некоторого злорадства. После чего снова углубился в свои мысли…

Я вспоминал недавний разговор с Цейко и тот непростой вопрос, который он задал в конце нашей беседы. Я-то знал: сам Петр Евсеевич, несмотря на внешнюю браваду и готовность воевать с большевиками «до победного конца» (по его же выражению), на деле испытывал серьезную душевную драму. Помимо разочарования в немцах полгода назад в жизни Цейко произошло серьезное событие, сильно повлиявшее на его прежние «идеологические устои». Как я уже упоминал, помимо умерших младших мальчиков у него были еще два сына. С одним из них он давно порвал всякие отношения: тот еще до войны связался с уголовной шпаной и в конце концов угодил на пять лет в тюрьму за какую-то мелкую кражу. Цейко считал Сергея (так его звали) «отрезанным ломтем», откровенно презирал – тот, видимо, платил отцу той же монетой – даже редкие письма из заключения писал на имя матери.

А вот старшего, Василия, Петр Евсеевич любил, более того – он им гордился. До войны они вместе трудились в одном леспромхозе под Вологдой: Василий руководил там бригадой стропальщиков. К июню 41-го ему «стукнуло» тридцать, имел он жену, двоих детей – в общем, все «как положено». На войну отца и сына призвали почти одновременно, только, в отличие от Цейко-старшего, в тылу Василий не пробыл ни дня: их часть в спешном порядке отправили на фронт. Было это в июле, а уже в августе пришла на рядового минометного взвода Цейко Василия Петровича похоронка: погиб смертью храбрых где-то в районе Смоленска. Безутешная мать, Анна Петровна, отписала об этом мужу, и до последнего времени Петр Евсеевич считал своего сына Василька очередной жертвой бездарной сталинской стратегии – что только усилило его ненависть к большевикам.

Но вот чуть более шести месяцев назад произошло событие из разряда почти невозможных, на грани чуда: оказалось, старший сын Цейко жив! Впрочем, на войне и не такие «чудеса» случаются – испытал на собственной шкуре.

В начале августа 41-го санитарный эшелон, в котором тяжелораненого минометчика Цейко должны были эвакуировать в тыл, был полностью уничтожен «Юнкерсами», даже не успев тронуться с узловой станции, где шло формирование состава. Потом на станцию ворвались немецкие танки, и остатки советских войск спешно отступили. Естественно, всех раненых из этого эшелона скопом списали в графу «невосполнимые потери», ибо выжить в той «мясорубке» было просто невозможно…

А вот Василий выжил. Ночью, услышав слабые стоны, солдата подобрала немолодая женщина из местных: вместе с соседкой она волоком дотащила бойца до своей хаты неподалеку от железнодорожных путей. Здесь он пробыл почти два месяца: с трудом, но выходила Василия простая русская баба, рискуя жизнью, скрывая от немцев и местных полицаев. Она же свела его с подпольщиками, и в октябре Василия переправили в лес к партизанам. Два года он храбро сражался в отряде «Народный мститель», а на исходе 43-го года вновь влился в ряды наступающей Красной армии.

О том, что Василий жив, Цейко узнал случайно летом 44-го. Редкую фамилию с инициалами сына он случайно увидел в распечатке абверовского радиоперехвата фронтового эфира: командир одного из советских стрелковых полков запрашивал в штабе дивизии дополнительные данные на группу вновь прибывших офицеров. Среди них фигурировал младший лейтенант Цейко Василий Петрович, 1911 года рождения, уроженец хутора Степной, что на юге Украины. Сомнений почти не оставалось – по всем данным, это был старший сын – у отца даже дыхание перехватило! Тем не менее тут могло быть и редчайшее совпадение. Никак не афишируя свой личный интерес, Петр Евсеевич в течение последующего месяца скрупулезно, буквально по крупицам собирал из всевозможных источников разведданные по личному составу интересующего его полка, в котором предположительно служил его Василий. И в конце концов окончательно убедился: младший лейтенант Цейко В.П. – действительно его сын! При этом данный факт от немцев он скрыл, что само по себе являлось серьезным должностным преступлением.

Я же узнал эту историю недели полторы назад: не выдержал Петр Евсеевич, поделился со мной своей радостью, а в то же время и болью. «Что же получается, – сказал он тогда с каким-то душевным надрывом, – выходит, теперь я не только с большевиками, но и с собственным сыном воюю…»

– Минут через пятнадцать будем в Аугсбурге! – прервал мои воспоминания унтерштурмфюрер Ланге.

Я молча кивнул. Теперь мои мысли полностью переключились на предстоящее свидание с моим мальчиком. Сколько же мы не виделись? Последний раз я посещал приют в начале января, после возвращения из командировки в Латвию – получается почти полтора месяца назад. Вспомнит ли сынуля своего «блудного» отца. Вряд ли… Уж больно мал: всего-то десять месяцев от роду. А вдруг все-таки не забыл?

Тогда же, в начале января, я побывал на могиле у Евы: жену похоронили в соседнем городке Вюртбурге. «В этот раз даже не успею посетить ее могилку, – подумал я с досадой. – Проклятая война! Когда же все это кончится?..»

Неожиданно раздался скрип тормозов, и я чуть не стукнулся лбом о ветровое стекло: наш «Опель» внезапно остановился.

– Черт бы побрал этих жандармов! – выругался Ланге.

В скупом свете автомобильных фар я увидал стоящего посреди дороги рослого солдата в каске и со «шмайссером» на груди: поверх шинели отчетливо отсвечивала покрытая люминесцентным составом нашейная бляха фельджандармерии. В правой руке он держал, отведя чуть в сторону, специальный жезл регулировщика. Неподалеку на обочине шоссе почти неприметный в темноте припарковался такой же, как наш, пятнистый легковой «Опель». Из него неспешно вышел офицер фельдполиции в длинном кожаном плаще и фуражке с высокой тульей, позади его сопровождал автоматчик. Приблизившись к нам, офицер взял под козырек, но вышедший из автомобиля Ланге возмущенно заговорил первым:

– Вы что, лейтенант, не видите номера «СС» и специальный пропуск?!

Действительно, на ветровом стекле нашего «Опеля», с правой стороны, отчетливо выделялся белый картонный бланк с красной поперечной полосой: такие спецпропуска разрешали беспрепятственный проезд по всем дорогам рейха в любое время суток – в том числе в ночное время, когда действовал комендантский час.

– Прошу прощения, господин унтерштурмфюрер, – спокойно отреагировал полицейский, – но, согласно последнему приказу коменданта укрепрайона, в особых случаях мы имеем право проверять всех без исключения.

– Что за приказ! Я о нем ничего не знаю! – явно «закипая», повысил голос Ланге. – Предъявите ваш мандат на право проверки спецтранспорта!

Чувствовалось, что высокомерный эсэсовский молодчик не привык к подобным проверкам со стороны «каких-то» полевых жандармов. Однако немолодой лейтенант, судя по всему, был настроен вполне дружелюбно. Не вступая в лишние пререкания, он достал из внутреннего кармана плаща какую-то бумагу, развернул и протянул Ланге. Тот бегло просмотрел ее, поднеся к свету фар, затем молча вернул назад.

– Лейтенант жандармерии Вальтер, – представился офицер. – Командир 342-й команды окружной фельдкомендатуры.

– Унтерштурмфюрер Ланге, – буркнул эсэсовец, передавая полицейскому свои документы. – Если не секрет, из-за чего весь этот переполох?

– В лесополосе в десяти километрах к югу от Аугсбурга этим вечером найдены несколько наспех спрятанных парашютов. По всей видимости, прошлой ночью выброшен вражеский десант – скорее всего, диверсанты. Вот, ищем, – охотно пояснил Вальтер.

Во время этого диалога я оставался на своем месте в кабине «Опеля», по профессиональной привычке фиксируя мельчайшие детали окружающей обстановки. В частности, отметил вполне грамотные действия солдат, страхующих своего командира. Один из них – тот, что с жезлом регулировщика, – по-прежнему стоял на шоссе, метрах в пяти от нашего автомобиля. Дуло его автомата было направлено прямо на меня, второй держал под прицелом унтерштурмфюрера.

Вернув бумаги Ланге, лейтенант Вальтер вопросительно посмотрел в мою сторону. Я протянул ему в открытую боковую форточку удостоверение личности и отпускной билет.

– Я лично сопровождаю лейтенанта Яковлева в его поездке в Аугсбург, – пояснил Ланге.

– Все в порядке, – кивнул Вальтер, возвращая мои документы. – Можете следовать дальше, господа.

– Скажите, лейтенант, – спросил я жандарма, – эти диверсанты, которых вы ищете… Есть предположения, откуда они?

– Судя по маркировке на парашютах – это американцы или англичане.

– Я так и думал, – заметил я вполголоса, когда мы снова тронулись в путь.

– Это вы насчет диверсантов? – поинтересовался Ланге. – Но это могли быть и русские.

– Я знаю методику подготовки русских разведгрупп. По крайней мере, свои парашюты они прячут весьма тщательно.

– Вам виднее.

Последняя фраза немца прозвучала несколько двусмысленно – впрочем, наверняка это вышло совсем случайно.

Между тем за окном автомобиля вскоре замелькали аккуратные одноэтажные домики с островерхими черепичными крышами: мы ехали по темным и пустынным узким улочкам небольшого южногерманского городка. Сердце мое забилось сильнее – несмотря на всю свою выдержку кадрового разведчика, я с нарастающим волнением нетерпеливо вглядывался в окружающий городской пейзаж. Ага, вот центральная площадь и темный величественный силуэт старинной лютеранской кирхи: хотя я был в Аугсбурге всего второй раз, многое запомнил. Уже совсем скоро, через два квартала – на Моцарт-штрассе, 20, – тот самый детский приют, где находится сын. Мой сын!

2

Высадив меня около длинного приземистого старинного двухэтажного здания из красного кирпича, Ланге предупредил, что заедет за мной в семь тридцать утра. Пожелав мне «наилучшим образом» (он так буквально и выразился) пообщаться с сыном, эсэсовец укатил.

«Идиот, – подумал я, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. – Какое может быть общение с десятимесячным ребенком в два часа ночи? В лучшем случае, покачать спящего на руках…» Впрочем, одернул я себя, нечего бога гневить – в моем положении даже такое свидание – подарок судьбы.

Подхватив чемодан и вещмешок, я взбежал по мраморным ступенькам на невысокое крыльцо и, подсветив фонариком, решительно вдавил кнопку электрического звонка. Тотчас в одном из темных окон первого этажа на какой-то миг мелькнула узенькая полоса света – наверное, колыхнулась неплотно прилегающая к оконному проему светомаскировочная штора. Затем я услышал негромкие шаги и звук отодвигаемого засова. Наверняка сотрудников приюта предупредили о моем приезде, и меня ждали.

Массивная, украшенная незатейливым орнаментом-резьбой темно-коричневая дверь медленно приоткрылась. В образовавшемся проеме с керосиновой лампой в руке стояла невысокая хрупкая женщина в строгом черном платье и белой накрахмаленной шапочке, какую обычно носят медсестры в немецких госпиталях. В первое мгновение я почти обомлел: женщина была невероятно красива, но, главное – удивительным образом напоминала мою Еву. Такие же лучистые голубые глаза, милый вздернутый носик, ниспадающие на плечи роскошные белокурые волосы… Поначалу я даже не понял ее вопроса, и она с улыбкой повторила, мягко выговаривая мою фамилию на немецкий манер:

– Вы лейтенант Яковлефф?

– Да… Да, конечно, – наконец вымолвил я, затем уже громче добавил: – Лейтенант Яковлев прибыл для свидания с сыном!

– Тише, герр лейтенант, – укоризненно приложила палец к губам очаровательная немка. – Зачем так официально? Я же не ваш командир, да и детей разбудите. Прошу вас, заходите.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь, снова закрыла дверь и негромко сказала:

– Идите за мной, герр лейтенант.

Мы двинулись длинным широким коридором: женщина освещала дорогу, я шел на шаг позади. С правой стороны за длинными черными светомаскировочными шторами угадывались высокие окна; с другой, через равные промежутки, были белые пронумерованные двери.

– Там у нас спальные комнаты, – шепотом пояснила моя сопровождающая.

Наконец коридор повернул налево, и через несколько шагов мы очутились перед обитой коричневой кожей дверью с медной табличкой: «Директор Дома ребенка доктор Э.Шнайдер».

– Прошу вас, – пригласила меня женщина, широко раскрыв двери кабинета.

Войдя вслед за своей спутницей, я почему-то ожидал увидеть некоего солидного господина в пенсне и с золотой цепочкой на жилетке – того самого директора Шнайдера «с таблички». Но внутри никого не было. «Конечно, – подумал я, – что за глупые фантазии. Что здесь делать «высокому» начальству в третьем часу ночи?» Однако я ошибался.

– Эльза Шнайдер, – протянула мне руку женщина и, видя мое легкое недоумение, пояснила. – Директор этого заведения.

– Лейтенант Яковлев, – отчего-то смутившись, я осторожно пожал ее маленькую теплую ладошку.

– А имя у вас есть, лейтенант Яковлефф? – она снова улыбнулась своей очаровательной улыбкой, от которой моя минутная робость моментально исчезла.

– Александр, – представился я и, смело глядя ей в глаза, добавил: – К сожалению, в прошлый свой приезд не имел чести познакомиться с прелестной хозяйкой сего учреждения.

Очевидно, мой бесхитростный комплимент пришелся фрау Шнайдер по вкусу: она даже слегка зарумянилась – насколько позволял рассмотреть неверный колеблющийся свет «керосинки», которую она установила на массивный письменный стол в центре большого кабинета. Из немногочисленной мебели здесь стояли: длинный стол для заседаний, обитый кожей широкий диван у стены, тумбочка, высокий книжный шкаф слева у окна и несколько стульев. На противоположной от входа стене – большой портрет фюрера.

– Прошу вас, оставьте вещи у дверей под вешалкой, герр Александэр, – как и фамилию, она произнесла мое имя на немецкий лад. – Снимайте шинель, фуражку и присаживайтесь на диван. Будьте как дома.

– Благодарю вас, фрау Шнайдер.

Сидя на диване рядом с директрисой, я еще раз отметил ее удивительное сходство с моей покойной супругой. Правда, фрау Шнайдер была значительно старше – на вид я бы дал ей около тридцати, – но от этого не менее очаровательна. Несколько секунд мы молча рассматривали друг друга, потом она заговорила:

– Приезд офицера-фронтовика для нас всегда большая честь, и очень жаль, что вы прибыли только на одну ночь.

«Вот как, – усмехнулся я про себя. – Мое начальство предупредило их даже о времени моего визита». Вслух же я с горечью сказал:

– Конечно, жаль. Я даже не представляю, как мне общаться с моим сыном в три часа ночи. – Наверняка он сейчас крепко спит. Скажите, как он? С ним все в порядке?

– Да, не беспокойтесь, вы его сейчас увидите.

Женщина встала, вслед за ней поднялся и я. Доверительно взяв меня под руку, она неожиданно наклонилась почти к самому моему уху и негромко произнесла:

– У вас просто замечательный мальчик.

Я удивленно взглянул на нее, но фрау Шнайдер отвела взгляд в сторону, увлекая меня за собой к выходу из кабинета. Мы снова шли по пустынному гулкому коридору, освещая путь керосиновой лампой (электричество давали на короткое время утром и вечером – все шло на нужды промышленности). У одной из дверей Эльза, придержав меня за локоть, шепнула:

– Это здесь.

В длинной комнате, куда мы вошли, слева и справа тянулись ряды деревянных детских кроваток с высокими спинками и натянутыми между ними веревочными сетками. В углу, справа от дверей, за маленьким столиком чутко дремала молоденькая девушка в сером платье и белой ситцевой косынке. В слабом свете, такой же, как у нас, «керосинки» перед ней лежала какая-то потрепанная книжка. При нашем появлении сиделка встрепенулась и встала, но директриса жестом велела ей снова сесть – при этом приложила палец к губам. В полной тишине мы осторожно двинулись по проходу. У одной из кроваток в середине ряда фрау Шнайдер остановилась и, наклонившись ко мне, шепнула:

– Вот он.

Хотя с моего последнего приезда малыш заметно изменился (в этом возрасте дети растут невероятно быстро), я его сразу узнал без всяких табличек – они здесь были прикреплены к каждой кроватке. Эльза заботливо достала ребенка вместе с байковым одеяльцем, умело придерживая его головку. Потом показала мне глазами на дверь, и мы вышли в коридор.

– Держите, папаша, свое чадо, – тихо говорила она, передавая мне сына.

Через минуту я снова сидел на том же диване в директорском кабинете, только теперь у меня на руках мирно посапывал розовощекий комочек – Александр Яковлев-младший. Наследник рода, как-никак! Человек я отнюдь не сентиментальный и даже жесткий – война таким сделала, – но сейчас мою израненную душу переполняла нежность, а к горлу подступал тугой комок. Я не раз слышал «избитую» литературную фразу: «скупые мужские слезы». Но только сейчас испытал на себе истинный смысл этих слов. Я молча качал сына, а на моих глазах вдруг выступила влага. Это было невероятно, но, похоже, я беззвучно плакал! Слезы медленно катились по моим щекам, оставляя влажный след, и я со стыдом отвернулся от сидящей рядом Эльзы. Плачущий фронтовик – что она обо мне подумает?!

И тут я почувствовал мягкую руку женщины на своем плече.

– Не стыдитесь своих слез, Александр. Это святые слезы. Я знаю о вашей трагедии, гибели жены – поверьте: вы настоящий мужчина и настоящий отец. Я вас очень понимаю.

«Милая, наивная фрау Шнайдер, – подумал я невесело. – Если бы она только могла представить всю глубину той трагической ситуации, в которой я оказался…» Тем не менее я был благодарен женщине за ее сочувственные слова. Тем более они были сказаны от всей души: фальшь и неискренность я бы уловил сразу – как-никак профессия обязывает.

Не зря говорят, что между родственными душами существует незримая связь – мое душевное состояние каким-то неведомым путем передалось ребенку. Малыш беспокойно заворочался, открыл глаза и вдруг громко, навзрыд, заплакал. Конечно, он меня забыл – ведь мы не виделись больше месяца, – поэтому все мои увещевания и попытки его успокоить только «подливали масла в огонь». Фрау Шнайдер, видя мои безуспешные попытки успокоить сына, решительно взяла малыша в свои руки и тихим голосом запела детскую песенку про веселого зайчика Вили. Ребенок почти сразу затих, доверчиво прижавшись к Эльзе, я же, слушая немецкие слова песни, с грустью отметил, что мой сын ни слова не знает по-русски. «Ничего, это дело поправимое», – подумал я и вдруг поймал себя на мысли, что эта симпатичная женщина нравится мне все больше и больше.

– Ребенок заснул, – тихо шепнула она. – Сейчас будет лучше уложить его в кроватку.

Мне ничего не оставалось, как понуро кивнуть: ведь сразу было ясно, что в три часа ночи – не самое лучшее время для общения с десятимесячным малышом. Конечно, я не мог отказать себе в удовольствии снова принять сына в свои руки и, затаив дыхание, лично отнести и уложить его в постель.

Когда я вернулся в кабинет, то с некоторым удовольствием обнаружил: часть длинного стола была аккуратно накрыта белой скатертью, на которую фрау Шнайдер выставила несколько фарфоровых тарелок с нехитрой снедью – аккуратно нарезанной жирной балтийской сельдью, дымящейся вареной картошкой, хлебом и мелкими малосольными огурчиками вперемежку с колечками репчатого лука. Посередине этого «великолепия» горделиво высилась высокая с длинным горлышком бутылка белого французского вина.

– Госпожа Шнайдер, – произнес я укоризненно, – право же, к чему все эти хлопоты – даже как-то неловко.

Зная скудные тыловые пайки, мне действительно стало не по себе.

– Что вы, господин лейтенант, какие уж тут хлопоты, – печально усмехнулась директриса. – Ведь вы наверняка проголодались в дороге, и накормить героя-фронтовика наш долг. Тем более, если уж честно, – такие гости посещают нас все реже и реже. К сожалению, большинство из наших детей – круглые сироты.

Она ненадолго замолчала, потом, окинув взглядом скромное угощение, тихо добавила:

– Эту нехитрую закуску даже ужином назвать язык не поворачивается – а вы говорите, хлопоты…

– Ну уж нет! – воскликнул я преувеличенно бодрым тоном. – Никаких, как вы изволили выразиться, «нехитрых закусок»! Сейчас мы с вами организуем настоящий «царский» ужин!

Я раскрыл свой вместительный вещмешок и выставил на стол банку консервированных сардин, палку копченой колбасы, внушительный кусок голландского сыра и в довершение еще одну бутылку вина к уже имеющейся – красный рейнвейн довоенной выдержки! Все эти съестные припасы я заготовлял не меньше месяца – специально для поездки к сыну.

– Вот теперь мы с вами вполне прилично поужинаем, фрау Шнайдер!

– Жаль, что к нам не смогут присоединиться дети, – сказала она печально.

– Что касается детей, то продуктов в моем вещмешке килограммов на десять-двенадцать. Конечно, не густо, но побаловать своих воспитанников каким-нибудь вкусным кусочком к завтраку вы сможете.

– Спасибо, господин лейтенант.

– Ну, спасибо не только мне. Зная о моей поездке в детдом, кое-что и сослуживцы подкинули.

Во время нашего «гастрономического» диалога женщина как-то по-особенному быстро и ловко порезала на специальной дощечке часть сыра и колбасы, предоставив мне вскрыть банку сардин, затем разложила все по тарелкам, и вскоре наш стол принял действительно «царский» вид. Тем более что в его центре Эльза установила невесть откуда взявшийся подсвечник с тремя горящими свечами.

Потом мы пили вино, начав с выдержанного рейнвейна, закусывали; я расспрашивал о сыне, она что-то отвечала. Вино оказалось достаточно крепким, и мы неожиданно быстро опьянели. Впрочем, для хрупкой женщины в этом не было ничего удивительного – я же попросту «поплыл» после бессонных суток, к тому же весьма напряженных. Незаметно мы перешли на «ты», при этом Эльза как женщина волновала меня все сильнее и сильнее. Как я уже упоминал, она удивительным образом походила на мою покойную жену, и это обстоятельство, да еще под влиянием выпитого, буквально «смело» все мои сдерживающие психологические барьеры. (А с женщинами, особенно при первых встречах, я обычно бываю весьма сдержан.) Почти задыхаясь от охватившей меня страсти, я подхватил Эльзу на руки и, целуя в лицо, шею, губы, перенес на широкий кожаный диван. Она не сопротивлялась, наоборот: прижавшись ко мне дрожащим телом, страстно отвечала поцелуем на поцелуй. Уже на диване, словно опомнившись, тихо шепнула: «Подожди, я закрою дверь на засов». Застелив диван чистым бельем из тумбочки, Эльза задула свечи на столе, и уже в полной тишине, словно одержимые, мы начали срывать с себя одежду. Потом я погрузился в ее горячее, страстно извивающееся тело – и время будто остановило свой неумолимый бег…

Очнулся я от легких прикосновений чьих-то нежных пальцев, теребящих мое ухо. Еще будучи в полудреме, на грани сна и реальности, я вдруг представил себя дома, в Москве: мама будит меня, семи-восьмилетнего мальчика, в школу, ласково приговаривая: «Пора, милый. Просыпайся…» Только вот голос у нее какой-то странный, не мамин – и говорит она почему-то по-немецки. И еще: лицо у нее тоже какое-то другое, не мамино. Я мучительно пытаюсь вспомнить, где я уже видел это милое и почему-то такое дорогое для меня лицо. Пытаюсь – и никак не могу. Но почти проснувшись, пытаясь удержать обрывки ускользающего сна, я вдруг вспомнил: это же Нина. Та самая Нина Блинова из Смоленска. Но почему она?

С этим вопросом я окончательно проснулся, открыв глаза и почувствовав ласковые прикосновения к своей щеке. Повернув голову, я увидел в предрассветной темноте лицо лежащей рядом женщины. И сразу все вспомнил: свой вчерашний приезд, встречу с сыном, ужин при свечах и прекрасную Эльзу.

По выработанной до автоматизма профессиональной привычке сразу глянул на наручные часы: светящиеся в темноте фосфоресцирующие стрелки показывали шесть утра. Через час тридцать за мной должен заехать Ланге.

Мой взгляд на часы не ускользнул от Эльзы, и, прижавшись ко мне, она с глубокой тоской в голосе прошептала: «Проклятая война. Вот и тебя она забирает в свое ненасытное чрево. Иногда мне кажется, она не оставит нам ни одного мужчину, всех заберет…» Потом она тихо заплакала. Это был даже не плач, а тоскливое подвывание, от которого мне вдруг стало пронзительно жалко эту, в общем-то, чужую мне женщину. Я обнял Эльзу, начал целовать ее мокрое от слез лицо – при этом повторял какие-то ласковые слова, поглаживая белокурые шелковистые волосы. Она на удивление быстро успокоилась и взяла себя в руки, как это умеют делать только немки. Еще минуту назад безутешно рыдающая женщина снова превратилась в «официальное лицо» – директрису детского дома.

– Нам пора вставать, – сказала она уже вполне спокойным тоном. – Через полчаса начнут прибывать сотрудники.

Видимо, почувствовав, что последняя фраза прозвучала несколько суховато, Эльза крепко меня обняла и страстно поцеловала в губы:

– Ты прелесть, Яковлефф. Мне было очень хорошо с тобой, и поверь, тебя я не забуду – в этом не сомневайся.

Ночью, в перерывах между страстными объятиями, она немного рассказала о себе – типичной немке из семьи со средним достатком. Отец ее возглавлял до войны какую-то мелкую контору, мать работала учительницей. Эльза пошла по ее стопам и еще в середине тридцатых закончила педагогический колледж. Преподавала здесь же, в Аугсбурге, в местной гимназии. Год назад Эльзу назначили директором приюта для детей-сирот.

Мне было трудно судить о ее политических пристрастиях, да мы и не касались этой темы. Однако последние сокрушительные поражения вермахта безусловно заставили женщину, как и большинство немцев, пересмотреть свое мировоззрение. Тем более ее отец погиб, брат сгинул в сорок втором где-то на бескрайних просторах России.

Обо мне она не расспрашивала, наверняка имела некоторую информацию от гестапо – касательно особого пригляда за моим сыном, который был для моих шефов лучшей гарантией того, что я не сбегу к большевикам или к тем же американцам.

Уже за завтраком решился высказать фрау Шнайдер мысль, которая пришла мне в голову еще ночью:

– Эльза, я отбываю на фронт, а судьба фронтовика – сама знаешь… Кроме меня, у моего сына никого: родственники жены погибли в той же бомбежке. Родители ее остались в Кенигсберге и тоже, возможно, погибли – по крайней мере, связь с ними я потерял. Понимаешь, если со мной что-то случится…

– Не надо столько слов, Алекс, – прервала меня Эльза. – Ты хочешь, чтобы я присмотрела за твоим мальчиком?

– Да. Притом не безвозмездно.

– Ты, что же, хочешь мне заплатить, словно дешевой шлюхе за проведенную ночь?!

Женщину явно обидела и даже разозлила моя последняя фраза.

– Успокойся. Ты неправильно меня поняла. Неизвестно, что будет со всеми нами завтра – возможно, скоро здесь будут американцы или даже русские. Я хочу, чтобы при необходимости ты взяла ребенка к себе. Тогда я хотя бы буду знать, где его потом искать – если уцелею, конечно.

Я быстро поднялся со стула и раскрыл лежащий на краю дивана свой дорожный чемоданчик. Там, среди пары запасного белья с полотенцем, бритвенных принадлежностей и прочих походных мелочей лежал завернутый в газету сверток с рейхсмарками. Я положил его на край стола.

– Здесь три тысячи, все, что удалось скопить. Мне эти деньги особенно ни к чему, а вам здесь они очень даже пригодятся: подкормишь парня, да и тебе с матерью хоть какая-то поддержка. А насчет платы за проведенную с тобою ночь ты это зря. Вот уж не думал, что наши отношения ты можешь воспринимать в таком свете!

Теперь уже в моем восклицании, абсолютно искреннем, явственно прозвучала неприкрытая обида. Эльза внимательно на меня посмотрела, потом порывисто встала и пересела мне на колени:

– Прости, Алекс, я иногда бываю такой дурой!

Она гладила мои волосы, после чего мы снова начали страстно целоваться. Я не выдержал, начал расстегивать пуговицы на ее строгом платье, но Эльза решительно остановила меня, хотя по ее порывистому дыханию я явственно почувствовал, что и женщину охватило острое желание. С видимым усилием она решительно встала, одернула платье и с тоской в голосе тихо проговорила:

– Проклятая война… Если бы не она, никуда бы я тебя не отпустила, мой лейтенант… – Помолчав, уже решительно добавила: – Я согласна присмотреть за твоим мальчиком. На всякий случай запиши мой домашний адрес. Если со мной что-нибудь случится, ищи его там, у моей матери.

Я записал ее адрес. Затем достал из бокового кармана кителя плоский металлический портсигар, оттуда извлек несколько массивных золотых колец с драгоценными камнями (такие «трофеи» имелись у многих фронтовиков – война есть война). Протянув драгоценности Эльзе, сказал:

– Это тоже возьми, пригодится при любой власти.

Женщина внимательно на меня посмотрела, словно о чем-то раздумывая, потом взяла кольца и вместе с деньгами спрятала с сейф, стоящий в углу кабинета.

– Не знаю, почему я это для тебя делаю, но обещание свое выполню. За сына можешь не беспокоиться. Приглянулся ты мне, лейтенант…

Что касается меня, это был лучший выход: хоть какая-то гарантия, что я не потеряю в военном хаосе своего ребенка. Тем более что доверял его не первому встречному, а вполне достойной фрау – директрисе детского приюта.

Постояв над кроваткой спящего сына минут десять (будить не решился, помня его ночную реакцию на мое появление), я вернулся в кабинет. В этот момент за окном раздался автомобильный гудок – с немецкой пунктуальностью ровно в семь тридцать. Несомненно, это подъехал Ланге. Надев шинель, я крепко прижал к себе Эльзу, и мы застыли в страстном поцелуе.

– Береги себя, – тихо сказала женщина.

А я вдруг вспомнил, что такие же слова произнесла Ева – тогда, в сорок третьем, при нашем прощании на Кенигсбергском вокзале.

Уже сидя в тронувшемся автомобиле, я оглянулся: Эльза стояла на крыльце, сдержанно помахав мне рукой…

Глава 8 Возвращение во Фриденталь (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

17 февраля 1945 г.

Район Аугсбурга – Фриденталь

1

От внимания Ланге не ускользнул прощальный жест фрау Шнайдер, и он с едкой ухмылкой проговорил:

– Вижу, вы не теряли времени даром, господин лейтенант!

Я не стал комментировать его фразу, а унтерштурмфюрер, судя по всему находившийся в превосходном расположении духа, тут же рассказал пару сальных анекдотов на «женскую тему». Вволю насмеявшись над своими же историями, он заговорщицки мне подмигнул:

– А я, между прочим, тоже провел довольно-таки «бурную» ночку!..

«Вот козел, – подумал я со злостью, – совсем еще молокосос, а туда же…» Вслух же холодно заметил:

– С чего вы взяли, лейтенант, что я провел, как вы выразились, «бурную» ночь?

– Да ладно, – хохотнул Ланге, словно не замечая моего недовольства, – знаем мы вас, фронтовиков!

Далее он начал пространные рассуждения о своих многочисленных «мужских победах», потом упомянул какую-то местную вдовушку, у которой провел сегодняшнюю ночь. Я почти не слушал его болтовню, находясь под впечатлением свидания с сыном и, конечно, встречи с Эльзой. Я отдавал себе отчет, что с ее стороны это была, скорее всего, лишь мимолетная страсть «изголодавшейся» по мужской ласке женщины. Да и о себе я мог сказать то же самое. Но, в любом случае, я был благодарен судьбе, подарившей мне встречу с этой очаровательной женщиной. И еще: я снова вспомнил лицо той русской женщины – Нины, пригрезившейся мне перед утренним пробуждением. При этом, в который раз, подумал: «Как странно… Я никак не могу ее забыть – наоборот, в последнее время вспоминаю все чаще и чаще. Что это? Неужели в моей израненной и очерствевшей душе еще способно зародиться какое-то чувство?..»

– Скоро пост, – прервал мои размышления Ланге. – Приготовьте документы, господин лейтенант.

– Интересно, удалось ли им выловить вражеских диверсантов? – поинтересовался я, вспомнив ночной разговор с жандармами.

– Сейчас узнаем.

В предрассветной темноте я разглядел все тот же «Опель» у обочины. Только на этот раз офицер фельдполиции стоял на шоссе рядом с регулировщиком, поблизости находился еще один автоматчик. Подъехав ближе, мы остановились. Ночных постовых сменили, и теперь к нам подошел молодой обер-лейтенант. Заглянув в салон автомобиля, он даже не стал проверять документы – наверняка предыдущая смена проинформировала их о нашем приезде в Аугсбург – лишь молча махнул рукой: «Проезжайте!»

– Господин обер-лейтенант, – поинтересовался я, – как там дела с вражеским десантом? Выловили?

– Практически всех, – охотно пояснил офицер, – двое еще бегают, но и этих скоро отловим – куда они денутся!

– Американцы? – задал я еще один вопрос.

– Так точно, янки.

Козырнув, обер-лейтенант направился к подчиненным, мы же продолжили свой путь к аэродрому.

– А вы были правы, – заметил Ланге. – Десант выбросили союзнички.

Снова погрузившись в свои мысли, я ничего не ответил. Словоохотливый эсэсовец понял, что я не склонен поддерживать беседу, и тоже замолчал, чему я был весьма рад (его пустая болтовня мне изрядно надоела). Несколько минут мы ехали в тишине, которую нарушал только ровный гул мощного форсированного двигателя. Немец явно заскучал и включил радиоприемник – покрутив настройку, поймал какую-то французскую певичку. Из последующей болтовни диктора, совершенно не владея французским языком, я все же уловил ее имя – Эдит Пиаф. Она снова запела какую-то легкомысленную песенку, но Ланге не стал, как накануне, перестраивать приемник – хотя передача велась явно из Парижа, занятого англо-американцами.

Так, под аккомпанемент веселых и легкомысленных мелодий мы проехали больше половины пути: минут через двадцать должен был показаться аэродром. Неожиданно скупой свет фар нашего автомобиля высветил впереди одинокую фигуру военного на обочине шоссе.

Он стоял рядом с дорожным указателем на ответвлении грунтовой дороги, уходящей куда-то вправо. Ланге затормозил как раз около столбика с названием, я напряг зрение и прочитал: «Фольварк Лансдорф. 5 км». Между тем военный подошел к нам ближе: это был рослый офицер, на вид около сорока, в серо-зеленой армейской шинели с погонами капитана. Через левое плечо у него был переброшен объемистый вещмешок. Я приоткрыл дверцу, и он, козырнув, представился:

– Капитан Шейнеман. 186-я пехотная дивизия. Не подбросите до Мюнхена, господа?

Мы тоже представились в ответ на его приветствие, после чего Ланге вышел из автомобиля и подошел к офицеру:

– Какими судьбами в наших краях, господин капитан?

– Находился в двухнедельном отпуске после ранения. Гостил на хуторе у родственников, – кивнул он в сторону грунтовки. – Теперь возвращаюсь в часть.

– В районе идет операция по нейтрализации вражеского десанта, – отчеканил Ланге официальным тоном. – Так что, не обессудьте: попрошу предъявить документы!

«Разумно, – оценил я действия унтерштурмфюрера. – Возможно, не такой уж ты молокосос. То, что «в бегах» двое, ничего не значит. Янки вполне могли разделиться – так проще уйти от погони».

Профессия разведчика-диверсанта наложила на меня неизгладимый отпечаток: приучила никому и ничему не доверять. Не могу сказать, что меня что-то насторожило – обычный армейский капитан. Держался абсолютно спокойно и без лишних слов протянул Ланге свои документы, которые, кстати сказать, оказались в полном ажуре – по крайней мере, унтерштурмфюрер не нашел в них никакого изъяна и вернул со словами: «Все в порядке». Но я все же решил «подстраховаться» и, когда Шейнеман уже собирался сесть на заднее сиденье, с невинным видом спросил:

– А как там поживает дядюшка Карл, господин капитан?

Ланге посмотрел на меня с недоумением, а гауптман, после несколько затянувшейся паузы, неуверенно спросил:

– Какой дядюшка Карл?..

– Ну как же, – вдохновенно импровизировал я, – вы ведь жили на хуторе Лансдорф?

– Да… там… – недобро сузив глаза, исподлобья на меня взглянул Шейнеман.

Теперь он распрямился и отступил на полшага от автомобиля, ближе ко все еще стоящему рядом Ланге, при этом словно невзначай снял с плеча вещмешок и поставил на землю. Это меня сразу насторожило: «Готовит пространство для маневра? Похоже… Причем весьма грамотно: не случайно приблизился к Ланге – в случае огневого контакта есть кем прикрыться…» Эти мысли пронеслись у меня в голове буквально в сотые доли секунды: обстановка принимала опасный оборот. Разумеется, я не знал никакого «дядюшку Карла» – это был нехитрый вопрос-ловушка, и он сработал – капитан явно насторожился. Сейчас у меня почти не оставалось сомнения: встреченный нами человек не тот, за кого себя выдает.

– Так вы, что же, лейтенант, бывали здесь? – удивленно спросил Ланге.

Похоже, этот необстрелянный тыловой болван до сих пор ничего не понял – я явно переоценил его минутой ранее.

– У моей покойной жены на этом хуторе проживают дальние родственники: мы гостили здесь прошлой осенью, – продолжал я свои импровизации, обращаясь к капитану, добавил: – С удовольствием побеседую в дороге на этот счет с господином Шейнеманом.

На какой-то миг повисла напряженная тишина. Потом у лжекапитана попросту не выдержали нервы, и он, наконец, «раскрылся»: тренированным движением сделал молниеносный шаг в сторону, очутившись за спиной Ланге. В правой руке у него оказался пистолет, направленный в мою сторону из-за опешившего унтерштурмфюрера: без сомнения, в следующую секунду он начал бы стрелять. Но, начиная свои байки о несуществующем дядюшке, я был готов к подобному развитию событий: для этого и затеял весь этот «невинный» разговор. В правом кармане шинели я сжимал снятый с предохранителя компактный «Браунинг» – при этом, заранее развернувшись на сиденье, незаметно держал Шейнемана на прицеле, готовый к скоротечному огневому контакту. Несомненно, противник мне попался достойный: мгновенно оценив ситуацию, он решил не рисковать и «убрать» нас немедленно – ведь, скорее всего, ему был нужен только наш автомобиль. И должен признать: у обычных военнослужащих, оказавшихся на нашем месте, не было бы ни единого шанса. Только не у меня.

Я начал стрелять на опережение – прямо сквозь карман. Прием эффективный, но весьма непростой. Однако первую же пулю я уверенно всадил в лоб нападавшему (кровавое пятно «расплылось» у того над правым глазом) – недаром часами отрабатывал этот «экзотический» вид стрельбы.

«Капитан» рухнул как подкошенный, не издав ни единого звука. Ошеломленный Ланге уставился на меня с каким-то идиотским выражением: смесью страха и изумления. Потом он медленно повернулся к убитому: тот лежал на обочине шоссе на спине, почти у самых ног эсэсовца. Руки его были широко раскинуты, в правой он по-прежнему держал пистолет: мощный «Вальтер» калибра 9-мм. Я быстро вышел из автомобиля, склонившись над телом и проверив пульс на шее, констатировал:

– Наповал…

– Он, что же, – наконец выдавил из себя Ланге, – хотел нас убить?

С его почти мальчишеского лица не сходило изумленно-идиотское выражение, да и вопрос был глупейший. Я не выдержал и рассмеялся: отчасти глядя на этого болвана, но главным образом это была реакция на только что перенесенное нервное напряжение. Шутка ли сказать – мы были на волосок от смерти! Понимал ли это Ланге? Похоже, начал понимать. Он наконец-то взял себя в руки и стал действовать: развязал вещмешок, стоящий на обочине рядом с убитым. Выложив лежащие сверху тряпки – что-то из одежды, – он медленно извлек и поставил на землю какой-то аппарат в квадратном металлическом футляре, выкрашенном в защитный цвет. Когда, щелкнув застежкой, эсэсовец открыл верхнюю крышку, у меня не осталось никаких сомнений – это был коротковолновый радиопередатчик.

– Похоже, рация? – сидя на корточках, Ланге с интересом разглядывал неожиданную находку.

Впрочем, такую ли неожиданную? Я склонился над аппаратом и уверенно кивнул:

– Рация английского производства типа АП-4. Судя по маркировке, 44-го года выпуска.

Ланге поднялся и нервно закурил, предложив сигарету мне, но я отказался. Теперь унтерштурмфюрер смотрел на меня с нескрываемым восхищением:

– Ловко вы его! Слышал, что у Скорцени подобраны высококлассные профессионалы, но вот в деле увидел впервые… Вы ведь мне жизнь спасли!

«Дошло, наконец», – усмехнулся я. Вслух же заметил:

– Наверняка это один из тех двоих американцев из выброшенного накануне десанта.

– А где же второй?

– Вопрос… Возможно, они давно разделились. Но не исключено, что второй где-то рядом. Например, окопался вон в том лесочке и держит нас под прицелом.

Ланге нервно покрутил головой, взглянув в сторону небольшой дубовой рощицы метрах в трех от шоссе.

– Думаю, в любом случае надо отсюда уезжать, – посмотрел он на меня полувопросительно.

– Вы правы, лейтенант. Больше нам здесь нечего делать.

Рацию с вещмешком мы положили на заднее сиденье, а мертвое тело не без труда засунули в багажник «Опеля». На всем протяжении оставшегося до аэродрома пути Ланге возбужденно комментировал произошедшее боестолкновение – подозреваю, первое в своей жизни.

Из-за непредвиденной остановки мы едва успели к отлету «Юнкерса». Ланге проводил меня до трапа и, горячо пожимая руку, торжественно заверил:

– Непременно укажу в рапорте на ваши героические действия! Сейчас же вызову оперативную группу СД. А вы ждите награды, господин лейтенант!

«Нужна мне твоя награда», – усмехнулся я, сидя в полупустом холодном салоне самолета. По сути, мне было глубоко плевать на этих беглых янки. Я лишь спасал свою жизнь: оказавшись на заднем сиденье «Опеля», американец непременно всадил бы нам в дороге по пуле в затылок – уж в этом-то, исходя из своего богатого диверсионного опыта, я не сомневался.

2

Прибыл во Фриденталь ближе к полудню; я ненадолго забежал в свой коттедж, где оставил чемодан и побрился, после чего направился в канцелярию – доложиться капитану Шмидту. Рассказывая о поездке, я не счел нужным посвящать его в детали. Зачем? Поэтому о моей стычке с американцем (а убитый мною «капитан», как я потом узнал, действительно оказался янки) Шмидт узнал позже – когда меня действительно представили к медали за сей «подвиг».

Капитан сообщил, что мои фиктивные документы готовы – осталось лишь немного подработать «легенду», – а переброска в тыл к русским намечена через два дня. Из канцелярии я направился в секретный отдел, «святая святых», спецподразделения Скорцени, где в усиленно охраняемом бункере за толстыми стальными дверями изготовляли различные документы, справки, штампы и печати – все, чем снабжали забрасываемых в тыл противника диверсантов. Там я тепло поздоровался с Цейко, пообещав рассказать ему вечерком о свидании с сыном. Он, в свою очередь, разложил передо мной «подкорректированные» бумаги подполковника Смерша Коваленко, только уже с моими фотографиями.

Внимательно вглядевшись в фото, я мысленно отметил правоту гримера: «казацкие» усы и измененная прическа (зачесанные назад длинные волосы) серьезно изменили мою внешность. Позже к нам присоединился майор Штольц, немолодой коротышка с солидным брюшком и обширной плешью. На нем мешковато сидел плохо подогнанный китель – однако, несмотря на свой «невоинственный» вид, это был один из опытнейших абверовских специалистов, знатоков России. Втроем мы досконально проработали мою «легенду», на что ушло не менее трех часов. Таким образом, когда около семи вечера я, наконец, покинул душный бункер, с удовольствием вдохнув полной грудью свежий морозный воздух, было уже темно.

Небо очистилось от облаков, и в окружении тускло мерцающих звезд ярко высветился полный лунный диск. «Полнолуние – не лучшее время для перехода линии фронта, – подумалось тревожно. – Одна надежда, что в ночь переброски небо снова затянут облака». Добравшись, наконец, до своей комнатушки в темном и холодном коттедже, я зажег керосиновую лампу, предварительно опустив светомаскировочную штору. Снял шинель с фуражкой и прямо в сапогах, свесив ноги на пол, рухнул на железную армейскую койку. Я чертовски устал за истекшие сутки, почти не спал, и теперь словно провалился в тяжелую полудрему, из которой меня вскоре вывел громкий телефонный звонок внутренней связи. С закрытыми глазами я на ощупь придвинул стоящий на тумбочке рядом с кроватью телефонный аппарат и услышал в трубке бодрый голос дежурного унтер-офицера Крюгера:

– Алло, лейтенант Яковлефф? Вам тут звонят из городка, из местной пивной – некая фрау Кох! Соединить?

– Какая фрау Кох? – изобразил я крайнее удивление.

– Если я не ошибаюсь, она там работает – такая симпатичная рыжая толстушка!

– Ах, эта… – я постарался придать голосу равнодушно-сонную интонацию, даже зевнул – хотя весь мой сон словно «ветром сдуло». – Припоминаю… по-моему, эта официанточка от меня без ума, влюбилась по уши! Переключай!

Крюгер понимающе хохотнул, потом в трубке щелкнуло, и я услышал приятный женский голос, в котором явственно проскальзывали капризные нотки:

– Алекс, как тебе не стыдно! Совсем забыл свою Урсулу! Надеюсь, мы увидимся сегодня?

– Непременно, дорогая! И, пожалуйста, не сердись: служба есть служба. Жди минут через сорок.

Бросив трубку на рычаг аппарата, я в волнении встал с кровати и, словно загнанный зверь, несколько минут ходил из угла в угол – пытаясь взять себя в руки. Немного успокоившись, сел на табурет к столу у окна и глубоко задумался…

Нет это не была очередная любовная интрижка со смазливой официанткой: дело обстояло гораздо серьезней. Снова дали знать о себе мои новые «хозяева» из американской разведки, черт бы их побрал!

Янки завербовали меня ровно два месяца назад, в середине декабря 44-го. Тогда, в числе других командос из спецподразделений Скорцени, я участвовал в диверсионном рейде по тылам союзников во время знаменитого Арденского наступления. Мне не повезло: возглавляемый мною отряд попал в ловушку, и я оказался в американском плену. Там меня подробно допрашивал некий майор Анненский из УСС («Управления стратегических служб» – американской разведки, руководителем которой в Европе являлся небезызвестный Ален Даллес). Итогом этих «бесед» была поставленная передо мной недвусмысленная альтернатива: расстрел или согласие на вербовку. Таким образом, я стал «двойным агентом»: янки дали мне агентурную кличку «Пилигрим», снабдили устными инструкциями и паролем для связи. Они же оперативно перебросили меня назад через линию фронта. Немцы так ничего и не узнали о моем двухдневном пребывании во вражеском плену.

А в начале января состоялась моя первая и пока единственная встреча с резидентом американской разведки, неким господином Клаусом (так он просил себя называть). Это произошло здесь, во Фридентале – в моей любимой пивной «У дядюшки Эрвина». Теперь меня снова вызывали на тайное рандеву: как и было обусловлено заранее, через местную официантку по имени Урсула, видимо, тоже каким-то образом связанную с американцами…

Предъявив на проходной удостоверение, я перекинулся парой слов с дежурным лейтенантом Зибертом.

– Как всегда, к «дядюшке Эрвину»? – спросил он, даже не заглядывая в документы.

– Боюсь, что скоро у меня уже не будет возможности попить немецкого пивка, – заметил я многозначительно.

Зиберт понимающе кивнул: он знал специфику моих «командировок».

Небольшой городок Фриденталь располагался по соседству с так называемыми «специальными курсами» Скорцени, обнесенными трехметровым забором, поверх которого была пущена колючая проволока под напряжением. Пивная находилась в десяти минутах ходьбы от проходной и была весьма популярна среди сотрудников спецкурсов – частенько посещал ее и я. Поэтому место для конспиративных встреч янки выбрали почти идеальное.

Я зашел в просторное полуподвальное помещение и осмотрелся: некогда многолюдный полутемный пивной зал был заполнен менее чем наполовину. Несомненно, это было связано с тем, что значительные людские резервы спецподразделений Скорцени, да и местного гарнизона, были брошены на защиту берлинского направления – там началось мощное наступление Красной армии. Плюс объявленная Геббельсом тотальная мобилизация, когда почти все мужское население Германии – от шестнадцати до шестидесяти – записывали в «народное ополчение» (фольксштурм) и также отправляли на фронт…

Я занял пустующий угловой столик, и тотчас ко мне подошла несколько полноватая, но от этого не менее симпатичная рыжеволосая официантка «под тридцать» – та самая Урсула. На ней была теплая шерстяная кофта поверх серого фланелевого платья с белым передником (в зале было прохладно, и посетители не раздевались, лишь оставляли головные уборы на вешалке у входа). Играя роль влюбленной девицы, она фамильярно чмокнула меня в щеку и, капризно поджав свои пухлые губки, недовольно произнесла:

– Вы нас совсем забыли, господин лейтенант!

– Ничего не поделаешь, служба, – ответил я солидно. – Неси-ка пивка, в горле совсем пересохло!

При этом, когда Урсула повернулась ко мне спиной, бесцеремонно хлопнул ладошкой по ее оттопыренной попке. В ответ она кокетливо погрозила мне пальцем и, виляя бедрами, отправилась выполнять заказ. Безусловно, наш показной флирт был всего-навсего «игрой на публику», но такое поведение было вполне оправданным: среди немногочисленных клиентов (в основном военнослужащих) вполне могли находиться специально «приставленные» ко мне люди из службы безопасности. Это была обычная практика СД – брать под «плотное» наблюдение агента, которому предстояла заброска через линию фронта, да еще с особо важным заданием.

Поставив передо мной две кружки пива, Урсула приветливо улыбнулась, хотела что-то сказать – но в этот момент ее позвал кто-то из посетителей. Потягивая горьковатый напиток, я периодически поглядывал на входную дверь: господин Клаус пока не появлялся, хотя до закрытия заведения осталось не более получаса. Впрочем, почему именно Клаус? Не факт, что на встречу придет лично он – возможно, это будет совсем другой человек, и он находится здесь, в зале.

Без десяти девять пожилой седовласый хозяин заведения, Эрвин Хефнер, громогласно объявил из-за стойки о скором закрытии, дисциплинированные немцы послушно потянулись к выходу. Урсула снова появилась у моего стола: убирая пустые кружки, посмотрела на меня влюбленным взглядом. «Из нее вышла бы прекрасная актриса», – подумалось вскользь. И, наклонившись к моему уху, шепнула: «Задержись…»

Когда хозяин закрыл дверь за последним посетителем, она поманила меня за собой. Спустившись в плохо освещенный и пыльный подвал, заставленный пустыми ящиками и бочками из-под пива, официантка подвела меня к обитой жестью двери и, постучавшись, молча удалилась. «Ну вот, игра во влюбленных закончилась», – усмехнулся я, глядя ей вслед. Послышался звук отодвигающегося засова, и передо мной в дверном проеме предстал господин Клаус. Как и во время нашей прошлой встречи, этот сорокалетний высокий, несколько полноватый мужчина с гладко выбритым холеным лицом был в дорогом черном полушерстяном пальто и серой фетровой шляпе.

Он первый произнес обусловленный пароль, хотя, уверен, узнал меня с первого взгляда. Услышав отзыв, резидент посторонился, пропуская меня внутрь небольшой комнатушки без окон с кирпичными неоштукатуренными стенами. Посередине, на бетонном полу, стоял грубо сколоченный стол, на котором неярко горела керосиновая лампа. Рядом две неказистые табуретки – вот и вся нехитрая обстановка.

Клаус предложил мне присесть, сам расположился напротив, по другую сторону стола. В тесной комнатушке, несмотря на наличие вентиляционной решетки под потолком, было несколько душновато, и я расстегнул шинель – фуражку положил перед собой на стол. Мой американский шеф последовал моему примеру: под пальто у него оказался прекрасно сшитый серый габардиновый костюм; впрочем, шляпу он снимать не стал.

Внимательно на меня посмотрев, негромко отметил:

– Вижу, вы изменили прическу и отпустили усы. Это связано с предстоящим заданием?

– Вы очень проницательны.

Уже при первой нашей встрече я догадался по отдельным репликам Клауса, что он знает обо мне намного больше того, что я сам рассказывал о себе на допросах в американском плену – хотя я был тогда довольно откровенен. Нетрудно было сделать элементарный вывод: в спецподразделении Скорцени у американцев имелись помимо меня и другие агенты (или агент). Так что, врать господину Клаусу не только не имело смысла – в конце концов, это было смертельно опасно.

Разведка вещь жестокая: если резидент начинал сомневаться в своем агенте, того «убирали» без всякой жалости. «На войне как на войне». Тем более сам-то я практически ничего не знал о сидящем напротив меня человеке, ни о его возможностях. Даже безликое «господин Клаус» наверняка было вымышленной фамилией…

Докладывая о предстоящей заброске, я интуитивно ощущал по реакции и отдельным репликам собеседника, что он (по крайней мере, в общих чертах) осведомлен о цели моего задания. «Я был прав: у американцев в системе СД есть осведомители, и, судя по всему, весьма высокопоставленные – ведь о моем задании знает очень ограниченный круг лиц…» Удивляться тут было нечему: на пороге неминуемого поражения Германии многие нацисты стремились спасти свою «шкуру» любой ценой. «Впрочем, я-то чем лучше?» – подумалось с горькой иронией.

Между тем, как только я упомянул о тетради профессора Зайцева, Клаус оборвал меня на полуслове и без обиняков заявил, глядя в упор своим тяжелым, пронизывающим взглядом:
– Нам нужна эта тетрадь. Вы меня поняли, Пилигрим, очень нужна!

Глава 9 «Секретные» физики

1

В декабре 1944 года в Берлине в обстановке строжайшей секретности был осуществлен эксперимент с ядерным реактором, получившем кодовое название В-VII. Этот урановый «котел» собирали под руководством немецкого физика-ядерщика Карла Виртца. Впервые в немецких реакторах в котле В-VII применили в качестве отражателя графит (ранее использовали обычную воду).

В общей сложности в реактор заложили десять тонн графитовых брикетов, свыше тонны урана и залили полторы тонны тяжелой воды. (В молекуле тяжелой воды D##2###O вместо двух атомов обычного водорода содержится два атома тяжелого водорода – дейтерия.) Собранный котел установили на деревянном основании, уложенном на дне бетонного бассейна, в который залили обычную воду. Сам бассейн находился в подземном бункере в центре Берлина, недалеко от института Кайзера Вильгельма.

В отчете группы Виртца от 3 января 1945 года указывалось, что в результате экспериментов с В-VII удалось окончательно уточнить теорию. Ученые полагали, что теперь сумеют в кратчайшие сроки построить так называемый «критический» реактор для поддержания цепной реакции деления атомов урана. Это, в свою очередь, позволит получить в подобном котле плутоний – основной компонент атомной бомбы. Таким образом, германский «урановый проект» вступал в решающую фазу.

Инженеры и техники из группы Виртца уже к концу января, работая в две смены круглосуточно, в рекордные сроки завершили сборку самого большого из всех ранее созданных в Германии тяжеловодных реакторов, названного В-VIII. Он был начинен несколькими сотнями урановых кубиков, и в него планировалось залить полторы тонны тяжелой воды. Практически все было готово, чтобы через неделю, а именно 29 января, провести решающий эксперимент: запустить в работу «адский» котел, создав в нем критические условия. В столицу рейха из Мюнхена прибыл один из руководителей работ по созданию сверхбомбы – профессор Герлах.

Однако провести задуманный эксперимент с B-VIII в Берлине так и не удалось: свои коррективы в планы немецких ученых внесла Красная армия. Стало ясно, что вскоре Берлин будет осажден – в городе нарастала паника, начался массовый исход гражданского населения. Столица подвергалась ночным воздушным налетам, телефонная связь и водопровод почти не работали, постоянно отключали электроэнергию.

30 января Герлах отдал приказ демонтировать реактор для эвакуации в Южную Германию, в небольшой городок Хайгерлох – там уже находился ведущий ядерный физик, профессор Вернер Гейзенберг. Через несколько дней от берлинского бункера отъехала колонна из нескольких тяжелых грузовиков с ураном, оборудованием, тяжелой водой и другими компонентами ядерного реактора. Ехать приходилось в основном в ночное время, с частыми остановками, укрываясь от вражеской авиации.

Дороги были разбиты авиабомбами и запружены толпами беженцев. Но, несмотря на столь драматические обстоятельства, все необходимые материалы к концу февраля оказались в Хайгерлохе. Там, в глубокой подземной пещере, началась повторная сборка В-VIII – теперь под руководством Гейзерберга.

Чтобы остановить цепную реакцию, если она начнет выходить из-под контроля, приготовили специальный стержень из кадмия (опустив его в «котел», можно было бы прервать реакцию). Для бесперебойного питания лаборатории электроэнергией установили мощный дизель-генератор…

2

Тем не менее первый в мире ядерный реактор был запущен отнюдь не немцами. Еще 2 декабря 1942 года генерал Гроувз, назначенный административным руководителем американского атомного проекта (так называемого «Манхэттенского»), получил на первый взгляд странную телеграмму из Чикаго:

«Итальянский мореплаватель (Энрико Ферми) только что высадился в Новом Свете. Туземцы дружелюбны».

На самом деле это означало, что в экспериментальном урановом котле, построенном под трибунами стадиона Чикагского университета, впервые в мире удалось осуществить цепную реакцию деления урана. В первый действующий котел было заложено более шести с половиной тонн урана и почти тридцать семь тонн окиси урана, а также триста пятьдесят тонн очищенного графита (тяжелую воду американцы не использовали).

Уже к концу 1942 года началось проектирование мощного плутониевого завода в Ханфорде (США), где планировалось строительство четырех ядерных котлов с водяным охлаждением. Мало того, одновременно с плутониевой, американцы развернули масштабные работы по созданию еще одного типа атомной бомбы, снаряженной ураном-235 (именно «урановая» бомба была позднее сброшена на Хиросиму; в Нагасаки янки применили плутониевую атомную бомбу). Для получения чистого урана-235 в 1943 году началось строительство двух заводов в Оак Ридже (штат Теннеси) – в долинах, находящихся в семнадцати милях друг от друга.

Таким образом, к февралю 44-го Соединенные Штаты вплотную приблизились к созданию атомного оружия, оставив далеко позади как Германию, так и Советский Союз. Но даже перед американскими учеными-ядерщиками стояло огромное количество проблем – не говоря уже о немцах и русских. Неудивительно, что тетрадь профессора Зайцева была нужна всем!

Часть 2 «Моменты истины»

Глава 1 Неожиданный визит

18 февраля, Фриденталь

1

Капитан Шмидт аккуратно положил телефонную трубку, встал из-за письменного стола и подошел к окну кабинета. В помещении пока царил полумрак, но скупое февральское утреннее солнце робко проглядывало сквозь разрывы в серых облаках, освещая верхушки вековых тополей, надежно прикрывающих с воздуха приземистое здание канцелярии. Офицер расстегнул верхнюю пуговицу мундира и открыл форточку – подставив лицо под освежающий ветерок, устало помассировал виски, потом вернулся к столу. Подвинув аппарат внутренней связи, набрал номер секретного отдела:

– Здесь Шмидт. Мне только что звонили из Берлина, лично штандартенфюрер Вайс из 6-го Управления.

Выслушав собеседника на том конце провода, удовлетворенно заметил:

– Всегда поражался вашей интуиции, майор. Да, именно по «Кроту». У вас все готово к переброске?

В ответ Штольц подробно доложил о мерах, связанных с подготовкой «легенды», фиктивных документов, разработанном маршруте перехода через линию фронта и других оперативных мероприятиях по операции «Золотое руно».

Выслушав доклад, капитан дал отбой и откинулся на высокую спинку кожаного кресла. Он чертовски устал за последние три недели – с тех пор, как Скорцени оставил его старшим во Фридентале и отбыл на фронт. Конечно, работы хватало и раньше, но сейчас круг обязанностей вкупе с ответственностью выросли многократно. Шмидт нажал на кнопку электрического звонка под столешницей, и почти тотчас на пороге вытянулся обершарфюрер Хольцаугель:

– Заварите мне кофе, Ганс, да покрепче!

– Яволь, герр гауптман! – Эсэсовец бесшумно прикрыл дверь.

Через десять минут он внес небольшой поднос с дымящимся кофейником, сахарницей и фарфоровой чашкой, которые сноровисто выставил на стол перед начальником, предварительно постелив белую салфетку. Шмидт небрежно махнул рукой, и Хольцаугель молча удалился.

Выпив две чашки крепчайшего кофе, капитан почувствовал прилив бодрости и с удовольствием выкурил первую за сегодняшнее утро сигарету: в последнее время он чересчур много дымил, и теперь решил себя ограничить – не больше десяти сигарет в сутки. Затем, включив настольную лампу, раскрыл лежащую на столе зеленую папку и углубился в чтение.

Естественно, в своей теперешней должности, помимо «Золотого руна», Шмидту приходилось заниматься массой других оперативных разработок и текущих дел – включая вопросы снабжения и прочей, как он выражался, «хозяйственной дребедени». Но, как кадровый абверовский офицер, Шмидт сосредоточился в первую очередь на агентурных вопросах – прочие дела, насколько это было возможно, он переложил на плечи заместителя, обер-лейтенанта Вагнера, а также коменданта «специальных курсов» Кребса. Сейчас капитан читал показания командира моноплана «Арадо-332» майора Герца – по поводу неудачной попытки эвакуации раненых из отряда подполковника Шерхорна. Следователь гестапо уже опросил всех членов экипажа и старшего группы диверсантов Феликса – тому пришлось вернуться в связи с ранением. Ничего подозрительного в этом эпизоде следователь не обнаружил: о чем имелся подшитый к делу протокол.

Подвинув телефонный аппарат, Шмидт связался с лазаретом, который располагался неподалеку – метрах в трехстах от канцелярии.

– Как обстоят дела с агентом Феликсом? – спросил он старшего врача, доктора Кремера, весьма кстати оказавшегося у телефона.

– Это тот русский, которого позавчера вывезли из-за линии фронта?

– Да, тот самый.

– С ним ничего серьезного, господин капитан. Пуля прошла навылет через мягкие ткани левого плеча…

– Мне это известно, – нетерпеливо перебил врача Шмидт. – Как быстро сумеете поставить его на ноги?

– Если в буквальном смысле, то уже сегодня я разрешил ему вставать с кровати и передвигаться в пределах палаты – естественно, недолго. Он еще слаб, потерял много крови. Однако дней через десять-двенадцать…

– Я все понял, Кремер. Не жалейте препаратов крови для переливания, лекарств – ну, в общем, вам виднее. Плюс усиленное питание! Мне нужен этот агент!

– Сделаем все возможное, господин капитан, для его скорейшего выздоровления!

– Очень на это надеюсь.

Шмидт положил телефонную трубку и, откинувшись на спинку кресла, закинул руки за голову. Это была его любимая поза для размышлений. Через несколько минут, очевидно, придя к определенным умозаключениям, он энергично подошел к стоящему в углу массивному стальному сейфу – там хранились личные дела некоторых из особо ценных агентов, задействованных в настоящее время в ряде важнейших операций. К таковым относился и Дубовцев Иван Григорьевич, имеющий оперативный псевдоним Феликс.

Достав его «дело», капитан вернулся к столу и, закурив вторую за утро сигарету, начал неспешно перелистывать страницу за страницей. Собственно, Шмидт не раз знакомился с биографией Феликса, в том числе в личных беседах, но сейчас ему захотелось еще раз уточнить некоторые детали – на то были особые причины.

2

В то время как Шмидт перелистывал его «Личное дело», Дубовцев лежал на покрытой синим полушерстяным одеялом панцирной койке в небольшой двухместной палате – соседняя аккуратно заправленная кровать пустовала. Пара невзрачных тумбочек, крохотный столик у окна и стул составляли все казенное убранство помещения – еще металлический умывальник справа от двери. Иван только что вернулся с перевязки: на нем была коричневая больничная пижама, под полурасстегнутой курткой (в палате было тепло) белели свежие бинты на левой стороне груди. Опершись здоровой рукой о край кровати, Дубовцев встал – при этом поморщился от боли в раненом плече. Придерживая за локоть левую руку, которая была подвязана широкой черной лентой, перекинутой через шею, сделал несколько неуверенных шагов. Дойдя до двери, он медленно вернулся к столику, что находился рядом с кроватью, и тяжело опустился на стоящий тут же стул. Хотя Иван прошел не больше четырех-пяти метров, он почувствовал головокружение и слабость в ногах: учащенно билось сердце, на лбу выступили капельки пота.

«Нельзя раскисать! – упрямо подумал Дубовцев. – Именно сейчас нельзя!» Он прекрасно осознавал, что Центр организовал его непростое возвращение к немцам с главной целью: встреча и решающий разговор с Яковлевым-Кротом. Генерал Громов был убежден, что тот пойдет на сотрудничество с советской разведкой – Иван поддержал мнение генерала в их беседе на лесном хуторе. Сейчас Дубовцев должен был как можно быстрее встретиться с Яковлевым – Громов сообщил, что, по имеющимся в Москве данным, того перебросят через линию фронта в самое ближайшее время. «Может быть, переброска состоится уже завтра или даже сегодня!.. – с тревогой рассуждал Иван. – Первым делом надо выяснить: здесь Крот или нет. Если бы не эта проклятая слабость…» При этом разведчик понимал: другого способа вернуться во Фриденталь, кроме как получить ранение, в создавшейся ситуации попросту не существовало.

Поразмыслив, Иван достал из тумбочки авторучку и лист бумаги: он решил написать записку, передав ее через солдата-санитара. Коттедж, в котором проживал Крот, находился неподалеку, но ковылять туда самому при такой слабости было глупо и даже подозрительно – Дубовцев решил вызвать Яковлева к себе. Это не могло вызвать подозрений: после совместной командировки в Латвию в декабре, когда их направил для выполнения особо важного задания лично Скорцени, напарники считались если не друзьями, то уж точно добрыми приятелями. Конечно, это была лишь видимость. Тем не менее факт оставался фактом: тогда, в Латвии, абверовский агент Крот спас от неминуемого ареста и гибели советского разведчика Валета-Дубовцева и его связного.

Ивану невольно вспомнились те недавние события: полицейская засада в доме, где проживал связной, и, казалось бы, необъяснимое поведение Яковлева – тот поддержал в спонтанном огневом контакте именно его, Дубовцева, виртуозно (иначе не скажешь) отправив на тот свет четырех из семи латвийских полицаев. Позже, анализируя поведение Крота, Иван пришел к однозначному выводу: этот человек не потерян для Родины. Да, он совершил роковой шаг, перейдя на сторону врага – но, похоже, очень многое переоценил за три года войны…

Размышления разведчика прервал деликатный стук в дверь, и на пороге возникла сутуловатая фигура Цейко в наброшенном поверх армейского кителя белом халате. В руке он держал завернутый в газету пакет. Откашлявшись в седые усы, вошедший смущенно произнес:

– Вот… Иван Григорьевич, узнал, что вы здесь… Решил проведать.

– Проходите, Петр Евсеевич, – Дубовцев присел на кровать и указал на освободившийся стул, – присаживайтесь.

Приход этого человека не то чтобы насторожил Ивана – скорее удивил. Конечно, по службе они частенько контактировали – но не более. В Москве личность Цейко считали весьма одиозной: бывший кулак, добровольно согласившийся сотрудничать с абвером; служит немцам верой и правдой; яро ненавидит Советскую власть. Дубовцев был согласен с подобной оценкой Центра и уже давно сделал однозначный вывод: никакие контакты по линии советской разведки с подобным типом невозможны. Но, разумеется, своих антипатий внешне Иван не высказывал, и между ними сложились ровные служебные отношения.

Присев, гость выложил пакет на стол.

– Тут несколько банок рыбных консервов, тушенка – вам сейчас требуется усиленное питание.

– Право же, Петр Евсеевич, это лишнее. Здесь меня прекрасно кормят.

– Вы человек молодой, лишние калории вам не повредят – так что берите.

– Ну, спасибо. Хотя, честно говоря, не ожидал вашего визита.

– Отчего же, Иван Григорьевич? Нас, русских, во Фридентале совсем мало осталось – грех не поддержать друг друга в трудную минуту.

«К черту такую поддержку, – неприязненно подумал Дубовцев. – Однако правильно говорят: «Нет худа без добра!» Теперь отпадает надобность в записке».

Посетитель пробыл недолго: они поболтали минут десять о каких-то малозначительных вещах – потом Цейко собрался уходить. Дубовцев знал, что он был дружен с Яковлевым и, как бы между прочим, спросил:

– А как поживает лейтенант Яковлев? Кстати, он здесь?

– Пока да, – Цейко многозначительно посмотрел на Ивана и, понизив голос, добавил: – Но, сами знаете, как у вас бывает: сегодня здесь, завтра там – совсем как в песне.

– Это верно…

– Может, что-нибудь передать?

«Своевременное предложение, – ухмыльнулся про себя Иван. – Обязательно передай, дорогой ты мой!»

– Скажите ему, пусть заглянет. Давненько мы не виделись!

– Непременно передам.

Цейко встал и, по-старомодному откланявшись, удалился – пожелав на прощание скорейшего выздоровления. Дубовцев прилег, размышляя об этом неожиданном визите. Он знал, что старик отличается некоторой сентиментальностью – поэтому такой поступок, как посещение лазарета, вполне вписывался в его характер – тем более Цейко и раньше посещал раненых агентов. «Своих питомцев», – как он любил выражаться. Отсюда Иван пришел к однозначному выводу: беспокоиться тут не о чем. Главное было впереди – предстоящий нелегкий разговор с Яковлевым, последствия которого могли быть непредсказуемыми…

Глава 2 Через линию фронта (Яковлев Александр Николаевич)

20 февраля 1945 г. Восточная Пруссия,

район м. Зоммерфельд

Совершив полуторачасовой ночной перелет, наш самолет приземлился на авиабазе в местечке Нойкирхен – в десяти милях от Кенигсберга. Перегрузив багаж в ожидавший на аэродроме легковой «Хольх», мы сразу же отправились к линии фронта (теперь она проходила в какой-то сотне километров от столицы Восточной Пруссии). Мы – это я и майор Штольц, а также приданный нам унтер-офицер Грубер. Почти всю дорогу ехали молча: унтер «клевал носом» рядом с пожилым угрюмого вида водителем-ефрейтором, толстяк Штольц уютно похрапывал по соседству на заднем сиденье легковушки.

Прикрыв глаза, я невольно возвращался к позавчерашнему, крайне взволновавшему меня разговору с Дубовцевым. Фактически он предложил мне работать на Москву. А как иначе можно было истолковать его почти ультимативное требование передать профессорскую тетрадь (если, конечно, она будет найдена) в руки советской разведки, а еще лучше сразу сдаться, как только я перейду линию фронта – с тем, чтобы указать ее местонахождение? Конечно, со стороны Ивана это был дерзкий, но вполне предсказуемый шаг – после той перестрелки с латышскими полицаями, зная, кто он на самом деле, я давно ожидал нечто подобное. Меня удивило другое: получалось, чекистам было известно о зайцевской тетради. При этом они явно не представляли, где она находится – иначе Дубовцеву не дали бы добро на столь рискованный контакт.

Слушая его тихий голос в полутемной палате лазарета (было около пяти вечера), я лихорадочно думал: «Как быть?» Этим вопросом я задавался давно, но однозначного ответа в своей мятущейся душе до последнего времени не находил… Хотя понимал: пора определяться, с кем я. То, что не с немцами и не с американцами – это я уже знал. И тем и другим было глубоко плевать как на Россию, так и на русский народ. Значит, признать свою фатальную ошибку? Но где гарантии, что смершевцы не поставят меня к «стенке»? Заверение Дубовцева? Возможно… Должен признать, говорил он убедительно, и, странное дело, я ему верил – хотя, казалось бы, служба в разведке приучила никому и ничему не доверять. А, может быть, мне попросту хотелось верить? Себя не обманешь: после тех памятных декабрьских событий в Латвии, до основания всколыхнувших мою душу, у меня все сильнее крепло убеждение – я обязан служить Родине, какой бы она ни была – сталинской, царской, президентской!.. Не в этом дело!! Главное: нельзя бороться за будущую свободную Россию, будучи холуем у ее врагов! Вот чего я не понимал тогда, в 42-м – да и позже…

Теперь, похоже, мне выпадал реальный шанс, если не искупить – то хотя бы на малую долю загладить свою вину за предательство. Об этом мне недвусмысленно дал понять Иван. Да я и сам все прекрасно понимал! И твердо решил: если уж сдаваться, то прийти в «Смерш» не «с пустыми руками»! Я сам должен добыть эту загадочную, но такую нужную всем тетрадь – тем более о ее местонахождении мне должны были сообщить непосредственно перед самым переходом через линию фронта.

В конце разговора я сказал Дубовцеву: подумаю над его словами, крепко подумаю. В ответ, протянув на прощание руку, он назвал мне номер телефона, которым я мог воспользоваться на «той стороне». Спросить надо было генерала Громова, произнеся условную фразу – операция «Тетрадь»…

Предаваясь воспоминаниям, я и не заметил, как задремал. Два раза нас останавливали для проверки документов: сквозь чуткий полусон я различал хрипловатый простуженный голос Грубера, шелест сопроводительных бумаг, которые он предъявлял жандармам. Документы за подписью бригаденфюрера СС Шелленберга производили должное впечатление, и нас без лишних слов пропускали. Наконец, когда мы остановились в третий раз, унтер громогласно объявил:

– Мы на месте, господа офицеры!

Я открыл глаза и глянул на фосфоресцирующие стрелки наручных часов: пять утра – значит, в дороге мы были два часа. Учитывая, что ехали не напрямик, а в объезд Кенигсберга (так было безопаснее – город подвергался постоянным ночным авианалетам), получалось, что до линии фронта отсюда километров тридцать – по крайней мере, по моим прикидкам. Вскоре мои предположения подтвердились; ну а пока, выйдя из машины, я напряженно вглядывался в окружающую темноту. Луну закрыли облака, к тому же вокруг не было видно ни малейшего огонька – по всей Германии, включая прифронтовые районы, действовал строжайший режим светомаскировки, – поэтому мне с трудом удалось разглядеть небольшой одноэтажный дом за деревьями, метрах в пятидесяти от дороги.

– Бреслау, – послышался негромкий окрик, и от придорожных кустов отделились две темные фигуры.

– Берлин, – произнес в ответ Грубер.

К нам приблизились автоматчики в камуфляже и полевых кепи – знаков различия я не разглядел. Козырнув, тот, что повыше, доложил:

– Вас ждут, нам звонили с аэродрома. Прошу следовать за мной!
Все двинулись по узкой асфальтовой дорожке к дому: мы с майором вслед за провожатым; позади наш унтер на пару с шофером несли багаж – два объемистых чемодана, армейский рюкзак с моей экипировкой советского подполковника, включая личное оружие и сухой паек на несколько дней. Портфель с документами я не выпускал из рук на протяжении всего пути. Я знал, что мы прибыли на передовой пункт спецподразделения «Цезарь», входящего в состав Абвергруппы-111 (АГ-111) – об этом мне сообщили во Фридентале. Именно это подразделение должно было обеспечить мой переход на «ту сторону».

...

Краткая справка

«АГ-111 создана в 1940 году в Кенигсберге, тогда же придана 16-й армии. Группа осуществляла заброску агентуры в Англию (при подготовке операции «Морской лев» – плана по форсированию Ла-Манша и вторжению на Британские острова).

Начальниками органа последовательно были: подполковник Гофмайер, обер-лейтенант Липперт, майор Майер, капитан Шульц-Бруно.

С началом войны против Советского Союза АГ-111 вела разведдеятельность против войск Ленинградского, затем 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов. До сентября 1941 г. группа состояла из белоэмигрантов, прибывающих из Мишенской, Брайтенфуртской разведшкол; частично из выпускников Белградского кадетского корпуса, завербованных лично подполковником Гофмайером.

Осенью 41-го при АГ-111 созданы специальные курсы для подготовки агентов из числа военнослужащих Красной армии, оказавшихся в плену – их возглавил бывший советский офицер, майор А. Рисс. С января 1942 г. часть агентуры бывших военнопленных начала прибывать из разведшколы в м. Валга (Латвия).

Маршрут движения абвергруппы по советской территории: Каунас (Литовская ССР) – Даугавпилс – Зилупе (Латвийская ССР) – Пустошка – дер. Скутры (близ г. Дно) – Сольцы – Резекне (Латвийская ССР – январь 1944 г.).

В январе 1944 г. часть личного состава группы направлена в качестве ост-батальона под командованием Рисса на Запад. Остальная часть АГ-111, получив кодовое наименование «Штаб Александр», продолжала разведработу на территории Прибалтики. Тогда же началась активная вербовка агентов из числа уголовников-латышей, содержащихся в тюрьмах Риги, Вентспилса и Виндавы, а также из литовцев, дезертировавших из Литовского легиона СС и задержанных фельджандармерией. Для этого контингента были созданы курсы во главе с лейтенантом Вагнером, на которых обучались одновременно до ста человек – разведчиков и радистов.

В феврале 1945 г. Абвергруппа-111 передислоцирована в район г. Штеттин (на территории Германии)».

Когда вошли в дом, нетрудно было догадаться: раньше здесь жил какой-нибудь зажиточный бюргер – возможно, сельский врач или пастор (гражданское население подлежало обязательной эвакуации из прифронтовой полосы). В центре просторного холла, скупо освещенного отблесками пламени из камина, стоял массивный круглый стол, вокруг которого – старомодные стулья с высокими резными спинками; над камином обязательный портрет фюрера, вдоль стен – шкафы с фарфоровой посудой за стеклом; два больших окна задернуты плотными светомаскировочными шторами. В углу – раскладной столик с полевым телефоном; на полу рядом – рация «Телефункен».

В кожаном кресле перед камином расположился военный в серо-зеленом армейском мундире, на вид лет тридцати или около того – при нашем появлении он вытянулся и четко отрапортовал:

– Командир передового поста обер-лейтенант Крюгер!

Я отметил, что белокурый лощеный абвер-офицер высок, его худощавую спортивную фигуру плотно облегал тщательно отутюженный китель с нашивкой Железного креста 2-го класса и серебряным знаком «За атаку» на левом нагрудном кармане. Мы со Штольцем обменялись с ним рукопожатиями, представившись и предъявив спецпредписания.

– Думаю, господа, первым делом вам надо отдохнуть с дороги, – продолжал Крюгер, внимательно изучив наши сопроводительные бумаги, – а ближе к полудню, скажем, в одиннадцать ноль-ноль, проведем совещание – конечно, если не возражает герр майор.

– Согласен, – кивнул Штольц, вытирая носовым платком свою обширную плешь.

– Вот и отлично! В таком случае снимайте шинели, господа – здесь жарко. Вам отведены комнаты на втором этаже. Ганс, – обратился обер-лейтенант к сопровождавшему нас долговязому автоматчику, – отведи унтер-офицера и ефрейтора во флигель!

– Багаж оставьте здесь, – добавил я.

Когда все трое вышли, Крюгер на правах радушного хозяина предложил по рюмке коньяка – как он выразился: «Для лучшего сна!» Однако мы с майором отказались – он не стал настаивать и без лишних слов проводил нас по скрипучей лестнице в спальные помещения – две небольшие чистенькие комнатушки, расположенные по соседству. Почтительно постучавшись, молоденький веснушчатый солдатик, почти мальчишка, внес мой багаж. Отпустив его, я быстро разделся, аккуратно повесив мундир на стул у кровати, прикрутил фитилек «керосинки» на небольшом столе перед окном и с удовольствием вытянулся на белоснежной накрахмаленной простыне. Несмотря на близость фронта, здесь стояла удивительная тишина, и я почти сразу уснул – крепко, без сновидений, – словно в черный омут провалился…

Разбудил меня все тот же мальчишка-вестовой – осторожно дотронувшись до моего плеча, он негромко произнес:

– Просыпайтесь, господин лейтенант!

Я уже достаточно преуспел в немецком, поэтому без труда уловил сильный баварский акцент.

– Ты из Баварии?

– Так точно! – вытянулся парень, смущенно покраснев.

– Расслабься, – улыбнулся я. – Тебя как зовут?

– Вернер…

– Прекрасно. Принеси-ка мне теплой воды для бритья, Вернер.

– Яволь, герр лейтенант!

Солдат вышел, осторожно прикрыв дверь. Я же глянул на ручные часы – начало одиннадцатого. Светомаскировка на окне была поднята – видимо, это сделал вестовой, и в комнату проникали скупые солнечные февральские лучи. «Давненько так крепко не спал», – подумал я и, откинув одеяло, решительно поднялся с постели.

Через полчаса бодрый и свежевыбритый я спустился вниз: круглый стол в холле был накрыт к завтраку; обер-лейтенант Крюгер, заложив руки за спину, прохаживался рядом. Он любезно поздоровался со мной и майором, который сошел следом. Во время сытного завтрака (яичница с беконом, консервированная колбаса, кофе, сыр) мы обсудили дальнейшие действия: Крюгер пояснил, что его помощник, лейтенант Залевски, позавчера отбыл в район боевых действий – для подготовки моего перехода непосредственно на месте. Он еще не прибыл, и Крюгер предложил перенести совещание на более поздний час – пока же провести предварительное обсуждение маршрута по крупномасштабной карте. Все тот же молоденький вестовой споро убрал со стола – кроме него, никто в дом не заходил, все распоряжения обер-лейтенант отдавал по беспрерывно звонившему телефону. Ничего удивительного: меня должны были видеть как можно меньше людей. Конспирация.

...

Приложение 2.1. Оперативная информация

Совершенно секретно.

Начальнику 4-го отделаГлавного управления контрразведки (ГУКР) «Смерш» генералу Утехину.

Радиограмма № 1420/02 от 10.02.45 г.

Экз. № …. (копия)

«По сообщению источника Фишер, в рамках оперативной разработки «Тетрадь»: переброска Яковлева (он же Розовский – агентурная кличка «Крот») состоится не позднее 22.02 наземным способом. Предполагаемое место перехода через линию фронта – восточнее или северо-восточнее Кенигсберга. Дальнейший маршрут по советской территории неизвестен. Местонахождение «тетради» установить не удалось.
Зигмунд»
Резолюция:

Громову.

Немедленно подготовить и разослать «Спецсообщение» Управлениям «Смерш» фронтов и военных округов по предполагаемому маршруту Яковлева.

Об исполнении доложить.
Утехин

Глава 3 Через линию фронта (продолжение) (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

22 февраля 1945 г., 32 км восточнее м. Зоммерфельд, передовая линия обороны 236-го гренадерского полка

1

На полковом наблюдательном пункте, так называемом НП, в этот промозглый предрассветный час находились трое: помимо меня лейтенант Залевски – коренастый рыжеволосый австриец, мой ровесник; рядом – фельдфебель Рюдер, неразговорчивый двадцатилетний молодчик с тяжелым подбородком и перебитым боксерским носом, из бывших спортсменов. Оба служили в спецподразделении «Цезарь» и непосредственно обеспечивали мой переход; иными словами – должны были сопровождать меня на глубину до 10 км в ближний советский тыл. Далее я действовал самостоятельно.

Всю ночь мы пробыли на переднем крае: поначалу, кроме этих двоих, меня сопровождали майор Штольц, Крюгер и командир танкового разведывательного батальона подполковник Херманн – проведя рекогносцировку, они покинули НП три часа назад.

Что касается нашего трио, то, дождавшись хмурого февральского рассвета, мы напоследок еще раз внимательно осмотрели через окуляры стереотрубы русские позиции – теперь уж окончательно наметив будущий маршрут. На этом участке фронта передовые части Красной армии несколько дней назад довольно далеко вклинились в немецкую оборону, и сплошной линии окопов у русских пока не существовало. Было решено пройти у них «под носом», на стыке двух батальонов через заросший кустарником овраг. С наступлением темноты сюда выдвигалось боевое охранение: двое с пулеметом «максим» – но мы их засекли с помощью прибора ночного видения. Минных полей, по нашим наблюдениям, здесь не было – хотя, черт его знает. План предложил Залевски: он мне понравился и был утвержден Штольцем и Крюгером. Предусматривалось, что разведбатальон под командованием Херманна проведет следующей ночью отвлекающую контратаку на левом фланге…

Шел мокрый снег, земляные стены открытого НП сочились влагой, а под ногами чавкала липкая «каша». Хотелось спать, все изрядно устали и замерзли, хотя оделись достаточно добротно – в утепленный «болотного» цвета камуфляж (снег во многих местах уже сошел, образовав многочисленные проталины, и я принял решение отказаться от белых маскхалатов). Кроме того, на нас были обтянутые кожей зимние фетровые сапоги; под касками, замазанными тонким слоем грязи для маскировки, – круглые шерстяные шапочки.

У лейтенанта висел на плече пистолет-пулемет МП-40 с откидным прикладом, в просторечье именуемый «шмайссером». Рюдер был вооружен недавно принятой в войсках штурмовой винтовкой «Штурмгевер-44», снабженной оптическим прицелом – у обоих закреплены на поясном ремне по два комплекта парусиновых подсумков для магазинов.

Я знал, что мои напарники бывалые фронтовые разведчики: читал их личные послужные списки, предоставленные мне обер-лейтенантом Крюгером. «С такими не пропадешь!» Но в реальной боевой обстановке случается всякое – как любит повторять Скорцени: «На войне как на войне!»

– Возвращаемся! – скомандовал я, протягивая им фляжку с коньяком для «сугрева». – И не дай боже кому-то простудиться и чихнуть перед русскими окопами!

– Обижаете, герр лейтенант, – процедил сквозь зубы неразговорчивый Рюдер.

– «Береженого Бог бережет» – есть такая мудрая русская пословица, – заметил я в ответ.

А вскользь подумал: «Что-то я стал слишком часто Господа поминать. Нехорошо это – всуе. Нехорошо…

2

– Желаю успеха! – полушепотом пожелал майор Штольц, пожимая мне руку.

– Успеха, лейтенант, – добавил Крюгер.

– Берите выше, теперь уже подполковник, – уточнил я.

Действительно, под просторным зеленым с желтыми пятнами маскхалатом из специальной водоотталкивающей ткани на мне была полная форма советского офицера – включая шинель, полы которой для более свободного передвижения я подогнул. Взглянув на светящиеся стрелки наручных часов (ровно два ночи), я поглубже натянул шапку-ушанку со звездочкой и набросил сверху капюшон: «Пора…» В этот момент примерно в полукилометре левее, раздался грохот артподготовки, затем шум танковых двигателей – это начал отвлекающий маневр разведбатальон. Саперы, проделавшие проход в минном поле и проволочном заграждении перед НП – том самом, где мы находились прошлой ночью, – уже вернулись. Таким образом, все было готово к рейду на «ту сторону».

Я приказал Залевски и Рюдеру попрыгать, несколько раз подпрыгнул сам: все в порядке, никакого постороннего постукивания – разведчики, держа автоматы, двигались абсолютно бесшумно. Они были в том же камуфляже, что и накануне – только теперь вместо касок теплые фетровые кепи под капюшонами.

Мы поползли: впереди командир саперного взвода, за ним мои сопровождающие, замыкал цепочку я. К спине фельдфебеля был привязан мой чемодан (так обычно закрепляют рацию), Залевски нес вещмешок. Я пока двигался налегке: личные документы, тщательно упакованные в целлофан, покоились во внутреннем кармане шинели; оружие – советский пистолет «ТТ» в кобуре – закрепил на поясном ремне.

За «колючкой» сапер развернулся в обратную сторону, мы же по-пластунски двинулись к оврагу – в обход огневой точки русских. Завязавшийся бой помогал ориентироваться: от «максима» четким пунктиром уходили во тьму короткие очереди трассирующими. Луну, к счастью, закрыли облака, но небо периодически расцвечивалось яркими шариками осветительных ракет – на этом участке их запускал неприятель. В такие минуты мы приникали к земле, затем упорно ползли дальше: так продолжалось около часа. Оказавшись по другую сторону лощины, в небольшой дубовой роще, передвигались от дерева к дереву короткими перебежками. Теперь я ориентировался по компасу: надо было двигаться строго на северо-восток. Стрельба за спиной постепенно стихала – бой прекратился.

На краю рощи шедший впереди фельдфебель неожиданно остановился и поднял руку: все без единого звука тут же распластались на сырой прошлогодней листве. Рюдер дал отмашку вправо, но я уже и без него понял: оттуда, из темноты, слабый ветерок доносил тихий говор – «боксер» (так я про себя назвал бывшего спортсмена) имел феноменальный слух и раньше нас уловил подозрительный шум. Я напрягся, уловив едва слышное шуршание листвы: несомненно, в нашу сторону кто-то шел; я даже начал различать отдельные слова – говорили по-русски. Нетрудно было догадаться, что, скорее всего, это патрульные – по данным немецкой разведки, в соседний квадрат недавно выдвинулась танковая бригада Советов.

В руке Залевски (он лежал рядом со мной) появился штык-нож. Положение становилось угрожающим: шаги приближались, причем стало ясно – идут несколько человек. «Боестолкновение в прифронтовой полосе – почти верный провал, – подумалось с тревогой. – Вряд ли мы успеем «убрать» всех «по-тихому»: нажать на спусковой крючок секундное дело. А тогда все… Не уйдем… Господи, помилуй мя, грешного…»

Не знаю, помогла ли молитва, или мой час еще не пришел, но в этот раз, похоже, пронесло. Русские прошли буквально в нескольких шагах, я даже различал их темные силуэты: «Человек пять, не меньше… Определенно патруль». Выждав несколько минут, мы двинулись в противоположную сторону. Только сейчас, когда опасность миновала, я ощутил неприятный холодный пот на теле…

«А что, если бы я прикончил этих? – покосился я в сторону сопровождающих. – А что? Прикончил бы и сдался «нашим»?.. Телефон Дубовцев дал, связался бы с этим генералом… как его… Громовым. Местонахождение профессорской тетради Штольц сообщил накануне вечером – вот и «сдал» бы ее смершевцам. Кстати, этот профессоришка, похоже, отличался богатой фантазией: так заныкал свои записи – попробуйте отыщите, господа чекисты! Так что же, «лапки» кверху и в «Смерш», на милость победителей?.. Нет… Это было бы слишком просто, а простые решения не всегда самые лучшие. Сначала я должен сам заполучить эту тетрадочку – это будет неслабый козырь в той опасной игре, которую я затеял…»

Рассуждая подобным образом, я не забывал отслеживать по компасу направление. Впрочем, Рюдер, по-прежнему шедший впереди, был безупречен: через полтора часа мы вышли в исходную точку, где наши пути расходились. Стрелки часов показывали пять двадцать. Здесь, на краю болотистой низины в густых зарослях прошлогодней осоки, состоялось наше расставание. Хотя расставание – громко сказано. В рейде по тылам противника не до сантиментов. Разведчики поставили на землю чемодан и вещмешок, фельдфебель отстегнул от пояса и протянул короткую саперную лопатку. Потом они по очереди пожали мне руку – Рюдер молча, Залевски пожелав удачи – и, словно привидения, бесшумно растворились во тьме. Я знал, что до рассвета им не успеть вернуться назад, поэтому световой день они будут отсиживаться неподалеку, на поросшем сухим камышом островке среди болота. Тоже не сахар… Но за них можно не переживать – справятся. Классные разведчики. Крюгер говорил одни из лучших в абвергруппе. Можно не сомневаться… Немцы вообще отличные солдаты; впрочем, русские не хуже – не раз убеждался. Жаль, что проклятая идеология разделила наши народы – много об этом думал. Но не вечно же у них и у нас будут править полубезумные диктаторы! А там посмотрим…

Мысли мыслями, а руки делали свое. Не прошло и десяти минут с ухода немцев, как я выкопал приличную ямку – благо земля здесь была мягкая, болотистая. Только сейчас я снял маскхалат: в форме полковника «Смерша» меня не должны были видеть даже сопровождающие через линию фронта разведчики. Свернув ненужный теперь уже балахон в тугой узел, бросил его в яму, уже на треть наполнившуюся водой, туда же отправил пустой целлофановый пакет, в который были завернуты документы, и камуфляжный чехол для чемодана. Заровняв землю, посыпал место раскопок прошлогодней листвой; лопатку зашвырнул подальше от берега, где среди редких кочек проступали незамерзающие лужицы болотной жижи.
В небольшой канавке с водой я тщательно вымыл сапоги от налипшей грязи; одернув шинель, поправил ремень с портупеей, погоны – кобуру с пистолетом сместил со спины (так было удобнее ползти) на бок. Ну, вроде все… Взглянув на компас, я решительным движением перебросил вещмешок через плечо, подхватил чемодан и энергичной походкой отправился в неизвестность.

...

Приложение 2.2./3.1. Ориентировка по розыску

Спецсообщение по «ВЧ»

(выдержки)

«Чрезвычайно срочно!

Управлениям контрразведки Смерш

фронтов и военных округов
Европейской части страны.
Главным управлением (ГУКР Смерш) разыскивается агент немецкой разведки Яковлев Александр Николаевич, он же Розовский, он же Хольт Эрих, агентурная кличка «Крот», 1916 г. рожд., русский, уроженец г. Москвы… Отец… Мать… Имеет звание лейтенанта германской армии…

Словесный портрет…

Особые приметы…

Особенности поведения…

…имеет 1-й спортивный разряд по боксу; в совершенстве владеет приемами рукопашного боя (джиу-джитсу), холодным и стрелковым оружием. Одинаково хорошо стреляет с обеих рук, при необходимости – сквозь карманы…

Особо опасен при задержании.

…Предполагаемая конечная точка маршрута на советской территории: города Энск (Смоленская область), Москва или ближайшие пригороды.

Специальные указания органам контрразведки МВО [2] , а также по г. Смоленску и Смоленской области, будут переданы дополнительной шифротелеграммой.
Особые указания: агент Крот обладает чрезвычайно ценной информацией. Необходимо взять живым! Громов».

Глава 4 Совещание в контрразведке

24 февраля 1945 г., г. Смоленск

Оперативно-розыскной отдел контрразведки «Смерш»

1

Генерал Громов. Полковник Горобец

– Как же, прекрасно помню, товарищ генерал!

Начальник отдела полковник Горобец встал из-за письменного стола и быстро пересек просторный кабинет. Щелкнув замком массивного сейфа в углу, достал с нижней полки объемистую папку:

– Вот оно, то самое «Дело»…

– «Парашютисты», если не изменяет память, – уточнил Громов.

– Так точно, Василий Петрович! Не забыли – хотя почти полгода прошло.

– Вижу, ты тоже не забыл, Юрий Иванович: вон, папочку до сих пор держишь, в архив сдавать не собираешься…

– Интуиция. Я был уверен: рано или поздно мы вновь столкнемся с этим Яковлевым.

– Что ж, ты оказался прав, полковник. Интуиция в нашей службе дело не последнее. Молодец, «растешь»!

Коренастый, несколько полноватый Горобец внешне казался полной противоположностью высокому худощавому Громову – к тому же был старше того на десять лет. Однако их объединяла фантастическая преданность своему делу – несмотря на то, что, в отличие от генерала, чекиста еще с двадцатых годов, бывший парторг Горобец оказался в «органах» лишь в начале войны. Не одну «шишку набил», пока по праву не стал считаться высокопрофессиональным розыскником – похвала легендарного Громова дорогого стоила…

Взглянув на часы-маятник над письменным столом, рядом с портретом Сталина, полковник поднял плотные светомаскировочные шторы и щелкнул выключателем настольной лампы. Было начало девятого: в высокие окна по обе стороны стола робко заглядывали первые утренние лучи.

– Весна скоро… – мечтательно произнес генерал.

Он встал с кресла и подошел к окну; зажмурившись, подставил скупому февральскому солнцу бледное лицо – усталым голосом негромко добавил:

– Победная весна!..

– Думаете, добьем фашиста до лета?

– Уверен!

Громов повернулся к стоящему рядом коллеге:

– Скажу тебе по большому секрету: готовится решающее наступление на Берлин.

– Скорее бы… Как насчет чайку, Василий Петрович?

– Вообще-то, я перекусил час назад в самолете.

– Но чайку мы все-таки выпьем, не пожалеете! Мне тут недавно посылочку домашние из Москвы прислали – малиновое варенье пальчики оближешь! Жена сама варила.

– Ладно, уговорил, – улыбнулся генерал. – И вот что, Юрий Иванович, мы с тобой сколько знакомы?

– Около двух лет, – удивленно посмотрел на начальника Горобец.

– Да… Немало уже. Думаю, вполне достаточно, чтобы перейти на «ты» – тем более я и так тебе тыкаю, хоть и помладше буду. Что скажешь, полковник?

– Даже не знаю, товарищ генерал…

– Зато я знаю: сейчас выпьем чаю на брудершафт – за неимением шампанского – и впредь попрошу не «выкать»!

Произнеся эту фразу, обычно сдержанный Громов рассмеялся: это было так на него не похоже, что Горобец лишь рассеянно кивнул. Затем он направился в угловой закуток, отгороженный шкафом. Там, за простенькой ситцевой занавеской стояла узкая койка, покрытая синим казенным одеялом, и небольшой столик с электроплиткой – на ней большой пятилитровый чайник «под парами». Свою знаменитую на весь отдел крепкую «бодрящую» заварку полковник приготовлял исключительно сам, не доверяя сию процедуру даже ординарцу – многоопытному немолодому хохлу по фамилии Галушко, с которым не расставался вот уже два с половиной года.

В полуразрушенном после немецкой оккупации Смоленске было крайне трудно с жильем (гражданское население ютилось даже в землянках); тем не менее интендантская служба, несмотря на протесты самого Горобца, сумела подобрать ему вполне приличную квартиру в «частном секторе». На этом категорически настоял начальник окружного Управления контрразведки генерал-майор Орлов. «Негоже руководителю твоего уровня не иметь внеслужебного жилья. Несолидно!» – заметил он год назад, в очередной раз застав полковника, ночующим в кабинетном «закутке». С тех пор, шутил Юрий Петрович, он жил «на два дома»: частенько засиживаясь в кабинете допоздна, ночевал тут же; иногда вызывал служебную «эмку» и ехал на квартиру, где его всегда с нетерпением поджидала одинокая старушка – милейшая (как он ее называл) Евлампия Ивановна.

Что касается основной части офицерского состава «оперативно-розыскного» отдела – все они проживали в расположенном неподалеку общежитии НКВД…

Пока Горобец «колдовал» над заварным чайником, генерал неспешно прохаживался по кабинету, вполголоса напевая известный довоенный шлягер из «Веселых ребят». Темно-зеленый мундир, как обычно, сидел на нем безукоризненно – ни единой складочки; над орденскими планками отсвечивала Золотая Звезда Героя. Хромовые сапоги блестели, как на параде, несмотря на то, что Громов совсем недавно прибыл с полевого аэродрома под Смоленском, куда военный «транспортник» доставил его из столицы. Генерал пребывал в приподнятом расположении духа: уже вторые сутки его не мучила застарелая язва желудка – а то, хоть караул кричи! Это было похоже на чудо: знакомый военврач привез из командировки в Иран какую-то особенную восточную травку с труднопроизносимым названием, Громов без всякой надежды начал пить специальный отвар – и вот, пожалуйте! Через неделю полегчало, а сейчас боль практически исчезла! «Тьфу три раза через левое плечо, чтоб не сглазить…» Главное, он снова был в строю, а то врачи уже госпитализацией грозились.

Этого генерал допустить не мог – особенно сейчас, когда оперативная разработка вступила в главную, если не решающую, фазу!

– Василий Петрович, прошу к столу! – послышалось из «закутка», который ближайшие сотрудники Горобца не без иронии окрестили «чайной комнатой».

По случаю приезда московского начальства Юрий Иванович позаимствовал у своей милейшей домохозяйки чудом уцелевший в военное лихолетье фарфоровый сервиз, распорядился постелить новую белоснежную скатерть – так что, с учетом вкуснейшего домашнего варенья, чаепитие удалось на славу!

Позже офицеры разместились в потертых кожаных креслах, стоящих друг против друга перед письменным столом. Горобец, как и гость, был в отутюженном парадном кителе (в обычные дни он предпочитал полевую гимнастерку). Оба не курили, поэтому Громов сразу приступил к делу:

– Будем считать неофициальную часть законченной! Надеюсь, ты догадываешься о цели моего приезда?

– Так точно! Спецсообщение и дополнительную шифровку по операции «Тетрадь» мы получили.

– Какие будут соображения?

– Я тут проанализировал прежний материал по Яковлеву, – полковник задумчиво кивнул на пухлое «Дело» на столе. – Что тебе сказать, Василий Петрович?..

– Давай, полковник, не тяни!

– Сначала разрешите вопрос: судя по сообщениям нашего источника, Яковлев уже вполне может быть на нашей стороне – так?

– Не исключено.

– При этом никаких спецсообщений по поводу Крота от фронтовых Управлений «Смерша» мы пока не получали, а это значит…

– Сам знаю, что это может значить! – досадливо поморщился Громов. – Наш план «Заслон», скорее всего, не сработал, и Яковлев благополучно «просочился» через прифронтовую полосу.

Реплика подчиненного, по-видимому, задела генерала: он встал с кресла и в волнении начал «мерить» красную ковровую дорожку – от дверей к письменному столу и обратно.

– Примерно три часа назад, перед вылетом из Москвы, я имел беседу с генерал-полковником Абакумовым. Представь себе, он высказал ту же мысль: диверсант этот хренов, похоже, уже «у нас»! Да еще добавил парочку крепких выражений – как это он умеет! А попробуй-ка перехватить этого матерого волчару, если не известен ни точный способ заброски, ни маршрут – только приблизительное время перехода.

– Насчет перехода – тоже не факт. Немцы вполне могли выбросить его с парашютом где-нибудь в брянских лесах.

– От чего нам не легче! – чертыхнулся Громов.

Во время беседы офицеров никто не тревожил, даже телефоны были переключены на дежурного – так приказал Горобец: не каждый день его кабинет посещает помощник начальника Главного управления контрразведки! Лишь один раз сработал аппарат спецсвязи.

– Генерал Орлов, – прошептал Горобец, передавая трубку. – Вас, Василий Петрович…

– Здравия желаю, Юрий Сергеевич, – отчеканил Громов. – Да. Так точно, прибыл самолетом час тому назад. К вам? Разумеется. До встречи!

Генерал бережно опустил трубку на рычаги и некоторое время молчал, словно что-то обдумывая.

– План оперативно-розыскных мероприятий по Яковлеву у тебя готов? – обратился он к подчиненному.

– Готов, товарищ генерал! Как получили шифровку, трудились почти всю ночь – с привлечением лучших оперативников отдела.

– Прекрасно. В одиннадцать утра Орлов проводит расширенное совещание – там все подробно доложишь. А пока обсудим общие соображения. С чего думаешь начать розыск?

Горобец встал и, одернув китель, подошел к свисающей на стене крупномасштабной карте Смоленской области:

– Согласно полученной информации, ждать Яковлева надо в Москве или у нас – в Смоленской области. Конкретно: в областном центре или Энске.

– Наши аналитики проанализировали все передвижения и поездки профессора Зайцева за полгода до ареста, – вмешался Громов. – По показаниям его супруги, вернее, теперь уже вдовы, еще за два месяца до ареста та самая тетрадь была у них на квартире в Энске. Далее Зайцев выезжал в Москву, к брату, сюда в Смоленск – в служебную командировку в Главк. Потом его арестовали. Обыски у него на квартире, у брата в Москве и здесь, где он останавливался у дальних родственников, – ничего не дали. Тетрадь исчезла.

– Тем не менее ее наиболее вероятное место нахождения: Москва, Смоленск или Энск?

– Логично. В столице поисками занимаются оперативник МВО. Ты, Юрий Иванович, по территориальной принадлежности возьмешь на себя Смоленскую область – непосредственно Смоленск и Энск. Докладывай, что уже предпринято и собираешься предпринять в ближайшие сутки. Учти, в нашем распоряжении времени почти нет: не сегодня завтра Яковлев может появиться в одном из вышеназванных городов или их окрестностях.

– Товарищ генерал, – Горобец пригладил изрядно поредевшие волосы, – я убежден: наш единственный шанс заполучить тетрадь – это выйти на Яковлева! Обнаружим Яковлева, выйдем и на тайник.

– Тут ты, пожалуй, прав! Сам знаешь, как осуществляются подобные закладки: контейнер может быть закопан в парке под деревом, спрятан в лесу в старое дупло, засунут под половицу в каком-нибудь полуразрушенном доме – в общем, искать-не-переискать – даже если закладку осуществил такой дилетант, как Зайцев.

– Василий Петрович, а может, этот профессоришка никакой не дилетант? Не был ли он связан с немцами уже тогда, в 37-м?

– Исключено. Мы проверяли. В конце концов, ничто не мешало ему передать свои записи уже тогда, и абверу не пришлось бы посылать Крота сейчас – в феврале 45-го.

– Но зачем он вообще спрятал эту тетрадь?

– Ты помнишь, полковник, те ежовские времена. Зайцев же, по отзывам коллег, был фанатом физики. Эта тетрадь, возможно, была целью его жизни. Теперь представь: начались аресты, обыски – возможно, вот-вот придут и за ним. А как у нас порой проводят обыски, ты знаешь не хуже меня: какой-нибудь полуграмотный бывший вертухай втопчет тетрадочку в грязь немытыми сапожищами – а потом свезут и уничтожат с грудой другой «макулатуры».

– Пожалуй, ты прав, Василий Петрович.

– Однако, полковник, мы несколько отвлеклись. Ну, так как же ты собираешься выйти на Яковлева? Учти, он прекрасно меняет внешность, экипировку, наверняка имеет превосходные фиктивные документы.

– Есть у меня, товарищ генерал, одна мыслишка…

– Свои мыслишки выскажешь позже. А пока вот, почитай: то, что ты сейчас узнаешь, является важнейшей государственной тайной. Учти.

Генерал поставил на стол коричневый портфель из прекрасной хромированной кожи, достал из него бордовую папку с грифом «Совершенно секретно!» и молча протянул Горобцу.

По мере чтения, полковник все чаще кидал на генерала удивленные взгляды – тот же молча стоял у окна, с безучастным видом наблюдая какую-то уличную сценку.

Дочитав, Горобец снял очки и, вернув генералу папку, с напускным безразличием спросил:

– Абакумов в курсе?

– Зная характер генерал-полковника, уверен: он наверняка получил санкции самого Верховного.

Полковник неожиданно резко поднялся из-за письменного стола и, подойдя к шефу, эмоционально воскликнул:

– А о себе ты подумал?! В случае провала этой твоей сомнительной разработки отвечать придется не только погонами! И не Абакумову – тебе!! Фактически ты раскрыл перед Яковлевым нашего разведчика!

– Не забывай, что Крот у нас «на крючке», да еще каком! Убийство гаупштурмфюрера и латышских полицейских; помощь в побеге капитана Дубовцева – такое гестапо не прощает! И еще не забывай его восьмимесячного ребенка и престарелую мать!

– Да все я понимаю! Только не верю всей этой «перекрестившейся» сволочи!

– Придется поверить. Выхода у нас нет. На, читай! Получили от нашего агента из Берлина. Срочная радиограмма от полковника абвера под агентурной кличкой «Фишер»:

«Из достоверных источников стало известно, что группа немецких ученых под руководством профессора Гейзенберга приступила к окончательной сборке критического ядерного реактора под кодовым названием В-VIII. Точное место реактора установить не удалось.

Фишер».

– Тот же Фишер сообщает, – продолжал Громов, – что для окончательного ввода в строй VIII серии Гейзенбергу не хватает каких-то расчетов из тетради профессора Зайцева.

– Так это что же получается: Гитлер на пороге создания атомной бомбы?!

– Верно понимаешь, полковник! Поэтому тетрадь должна быть в наших руках любой ценой! Любой! В наших – но не у немцев, – иначе последствия могут быть непредсказуемы!

– Да что ты меня агитируешь, словно гимназистку! Сам все понимаю!

В это время в очередной раз зазвонил телефон. На этот раз трубку взял сам Громов. Разговор продолжался минут пятнадцать, после чего генерал устало опустился в кресло.

– Ну вот, чего и следовало ожидать… Звонил по «ВЧ» сам Абакумов. Если в течение двух суток тетрадь не будет найдена, объявят «чрезвычайный розыск» – со всеми вытекающими последствиями. В первую очередь для нас. Меня назначили руководителем группы поиска – тебя моим заместителем.

В кабинете повисла тревожная тишина. Первым ее нарушил Горобец:

– Ты говорил, что сообщил через Дубовцева свой телефон. Как думаешь, позвонит?

– Яковлев-то? А черт его знает! По крайней мере, мы не можем пассивно сидеть и ждать: позвонит – не позвонит! Через час нам к генералу Орлову. Так о каком запасном варианте ты собирался мне доложить?

Глава 5 Путь в Смоленск (Яковлев Александр Николаевич)

22–26 февраля 1945 г.,

м. Зоммерфельд – Смоленск

1

– Просыпайся, милок: тут к тебе начальство медицинское пожаловало!

Еще не открывая глаз, я почувствовал легкое постукивание железнодорожных колес и характерное покачивание идущего на малой скорости вагона. Нетрудно было догадаться, что я находился в поезде. Вот только в каком? Куда я ехал и как вообще здесь оказался?

Сделав вид, что все еще нахожусь без сознания, я мучительно застонал: прежде чем «приходить в себя», надо было обязательно вспомнить события последних дней («или часов – черт его знает!»).

– Видимо, еще не пришел в сознание после контузии, – раздался густой мужской бас. – Валечка, сделайте полковнику еще пару уколов пенициллина.

Говорили по-русски, и это меня несколько успокоило – значит, линию фронта я все-таки прошел. Но почему оказался в этом, судя по всему, медицинском эшелоне?

И в этот момент я вспомнил все. Накануне в лесу произошел тот почти невероятный случай, которые, впрочем, случаются на войне не так уж и редко: «А ля герр, ком, а ля герр!» – любил повторять мой шеф Скорцени. Так что особо редким этот «инцидент» можно было назвать лишь с большой натяжкой…

Итак, приведя себя в «божеский вид», я перебросил через плечо вещмешок, подхватил чемодан и бодрым шагом направился в Зоммерфельд. Немецкие разведчики выяснили, что там расположилась крупная русская воинская часть – какая-то артиллерийская бригада, – поэтому мне проще было выбраться оттуда до ближайшей железнодорожной станции на какой-нибудь «попутке».

Уже начинало светать. Узкая лесная тропинка, по которой я шел, покрылась слоем инея – впрочем, как и окружающий жиденький лесок. Еще на немецкой стороне, в штабе абвергруппы, меня предупредили, чтобы был настороже: в окрестных лесах полно остаточных групп немецких солдат, отбившихся от своих частей и теперь фактически оказавшихся в окружении. «Накаркали!»

Я увидел их сразу, пройдя не более полукилометра – впрочем, они и не скрывались. Судя по оборванным мундирам, эти четверо служили в какой-то недобитой танковой эсэсовской части. Двое укрылись за толстыми соснами по обеим сторонам тропинки; двое же других с ухмылкой стояли посередине: рослые, небритые, с недобро сузившимися глазами – они смотрели на меня как на потенциального покойника. Да так оно и было. Что мог сделать одиноко идущий советский полковник (а для них я таковым и являлся) с четырьмя вооруженными «шмайссерами» мордоворотами? Заявить им: «Не стреляйте! Я «свой»!» Так бы они и поверили!

Учитывая близость русских позиций, они решили «убрать» меня без шума – я это сразу понял. Когда двое на тропинке двинулись в мою сторону, один из них держал руку за спиной. То, что в ней штык-нож, не могло вызвать ни малейших сомнений. Конечно, без боя я сдаваться не собирался, но, откровенно говоря, рассматривал свои шансы как «нулевые».

Не делая преждевременно резких движений, я медленно снял с плеча вещмешок – рядом поставил на землю чемодан. Когда до эсэсовцев оставалось не более полуметра, откуда-то сзади вдруг прозвучали три негромких хлопка: те, что за соснами, начали медленно оседать на землю, а у одного из подошедших ко мне эсэсовцев я отчетливо увидел красное пятно прямо над правым глазом. Не издав ни звука, он повалился прямо к моим ногам.

Его товарищ оказался хорошим солдатом: еще не понимая, в чем дело, он резко выхватил руку с ножом из-за спины. Пытаясь ударить меня в шею – прямо в сонную артерию. Прием коварный и гарантированно смертельный. Я «выставил блок», отбив удар – затем резким движением отбросил парня ногой, одновременно всадив в него несколько пуль из «браунинга», который всегда держал в левом кармане шинели.

Оглянувшись, я увидел позади в кустах своих «ангелов-хранителей»: как и следовало ожидать – это были Залевски и Рюдер. До них было метров триста, поэтому услышать их было невозможно, хотя, как я понял, они крались за мной весь путь от болота. Лейтенант Залевски подбежал ко мне и вполголоса рапортовал:

– Извините, что не предупредили: обер-лейтенант Крюгер приказал негласно сопровождать вас до самого Зоммерфельда.

– И, как видно, не зря…

Вот тут-то и произошел взрыв гранаты: обычной немецкой М-24 с длинной деревянной ручкой. Мы просчитались. Немцев-окруженцев оказалось пятеро: один из них затаился за сосной, позади одного из своих товарищей, и теперь швырнул в меня и Залевски свой смертоносный заряд. Рюдер, стоявший чуть поодаль, моментально всадил в гранатометчика почти весь диск своего автомата, ну а нас с Залевски спасло чудо – иначе не скажешь. Граната спружинила о растущий рядом с нами куст и откатилась на несколько метров в сторону. За те три-четыре секунды до взрыва, пока не сработал замедлитель, мы с лейтенантом распластались в придорожной канавке, которая и спасла нас от осколков.

А дальше, уже после взрыва, все поплыло, как в тумане. На какое-то время я оглох и совершенно не слышал стоящего рядом и энергично жестикулирующего Рюдера. Оба разведчика, к счастью, уцелели и знаками показывали (поняли, что меня контузило, и я их не слышу), что им пора срочно уходить. Через минуту они исчезли, словно привидения, за ближайшими соснами. А еще через три-четыре минуты по тропинке со стороны Зоммерфельда, настороженно поводя по сторонам автоматами, показались красноармейцы.

Старшим у них был совсем молоденький лейтенант. Увидев картину только что прошедшего здесь боя, он удивленно присвистнул:

– Ай да полковник – один четверых немцев грохнул!

– Он их гранатой, – подал реплику кто-то из солдат.

Больше я ничего не помнил: словно в кровавый туман провалился. Почувствовал, как меня бережно укладывают на плащ-палатку и куда-то несут – потом окончательно потерял сознание…

2

– Ну что, герой-полковник, очухиваешься помаленьку? – подмигнул мне полный жизнерадостный майор средних лет, лежащий на койке по соседству.

Всего в «офицерском» тупичке санитарного вагона, отгороженном желтоватой от частых стирок простыней, лежало четверо: кроме меня и весельчака-майора – молчаливый пожилой полковник с простреленной ногой и молодой капитан с тяжелой контузией, почти все время находившийся без сознания. За неделю пути я окончательно пришел в себя: слух восстановился, шум в голове почти прошел. Помимо лечащего врача, которого за седую клинообразную бороденку прозвали «Айболит» (впрочем, специалистом, несмотря на молодость, он оказался превосходным), меня пару раз посетил местный особист. Поскольку мои документы вкупе с легендой были в полном порядке, он от меня быстро отвязался. Почти все свободное время, за исключением медицинских процедур, мы до одури играли в карты или читали – кстати, здесь оказалась довольно приличная библиотечка.

Когда до Смоленска, куда я следовал, оставались сутки пути, я направился к нашему «Айболиту» (на самом деле доктора звали Ян Карлович). Хирург занимал отдельное купе: постучавшись, я застал его в одиночестве – за утренним чаем. Военврач имел чин капитана и даже попытался встать, но я любезно усадил его на место, придержав за плечи. Потом без обиняков, стоя на пороге купе, заявил:

– Ян Карлович, я должен покинуть ваш эшелон уже завтра, в Смоленске.

Мое заявление явно повергло его в замешательство. Замахав руками, он с легким прибалтийским акцентом почти прокричал:

– Об этом не может быть даже речи! Вы недолечились, а посему обязаны следовать до конца маршрута эшелона – в Пермь! Там вас осмотрит специальная медицинская комиссия!

Честно говоря, я ожидал подобной реакции и не стал вступать с эскулапом в пустые и бесполезные дискуссии. Тем более решал не он. Я приказал срочно вызвать комиссара (он исполнял обязанности начальника эшелона) и начальника особого отдела. Через несколько минут все сидели на жестких боковых лавках «столыпинского» вагона.

– Я должен доставить с фронта и вручить лично в руки генералу Орлову из смоленского Управления «Смерша» пакет особой государственной важности, – заявил я, прикрыв дверь купе.

– Но ваше ранение, – попытался вставить доктор…

– Мое ранение абсолютно ничего не меняет! – перебил его я властным тоном. – Тем более долечиться можно и в Смоленске! Попрошу завтра к утру подготовить все необходимые документы. Вопросы есть?

Как и следовало ожидать, вопросов не было. Оба майора и капитан-военврач молча смотрели на пробегающие за окном пейзажи: связываться с полковником «Смерша» – себе дороже! Тут немцы рассчитали верно.

* * *

«Все возвращается на круги своя!» – вспомнил я библейского мудреца Экклезиаста. Как и полгода назад, я снова шагал по железнодорожным путям заснеженной станции Смоленск-1. Было темно, около семи утра, и я решил для начала посетить привокзальную комендатуру. По настоянию «Айболита» мне сделали свежую перевязку: тогда, в прусском лесу, сильно повредило осколком гранаты бровь и частично порвало левое ухо (пришлось зашивать). Так что теперь добрая половина моей физиономии была замотана свежим бинтом. В таком виде меня не то что «Смерш» – родная мать не узнает! Кроме безупречных документов я к тому же получил свежую справку о ранении из санитарного поезда. Казалось бы, все складывалось превосходно – но это меня почему-то совсем не радовало.

Наоборот. Выйдя от военного коменданта, я проследовал в полупустой холодный зал ожидания и в каком-то опустошении сел на одну из деревянных лавок.

Я и до этого не был «наивным мальчиком», по физике всегда имел твердую пятерку. Но молчаливый полковник с простреленной ногой, с которым мы вели в пути долгие беседы и который по иронии судьбы оказался преподавателем физики одного из столичных вузов, буквально перевернул мою душу!

Я, наконец, понял, о каком оружии возмездия все время вещает Геббельс – и что это за страшная «штука» – атомная бомба! Атомная бомба для Гитлера!

Что же теперь? Я должен доставить немцам дьявольские расчеты, которые помогут создать им это адское оружие? Оружие, которое может стереть с лица земли мою страну, мой народ, за будущее которого я якобы так рьяно пекусь?! Нет уж, дудки, господа! Права была мама, когда говорила: «Есть Бог на земле!» Возможно, Господь и подослал мне этого невзрачного полковника с простреленной ногой!..

Решительно поднявшись, я направился к одному из телефонов-автоматов. Набрав данный мне Дубовцевым номер, я сказал лишь одно слово: «Тетрадь».

– Где вы сейчас находитесь? – услышал я взволнованный голос дежурного офицера на том конце провода.

– На вокзале Смоленск-1, в зале ожидания.

– Оставайтесь на месте, сейчас за вами приедут!

«Ну, вот и все… – подумал я. – Кончились мои «приключения». Однако я жестоко ошибался! И тут оказалась права моя мудрая матушка: «Человек предполагает, а Господь Бог располагает!»

Глава 6 Допрос в контрразведке. Побег (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

26 февраля, г. Смоленск

Я узнал его сразу – впрочем, как и он меня. До этого мне пришлось «поскучать» в подвальной комнате в сопровождении молоденького офицера, который представился: «Лейтенант Горохов».

Нетрудно было догадаться, что меня доставили (причем весьма быстро) в оперативно-розыскной отдел местного Смерша. Буквально через десять минут обитая железом дверь с грохотом распахнулась, и в подвал почти «влетел» дородный полковник в роскошной каракулевой папахе; сзади его сопровождал рослый и широкоплечий сержант с автоматом. Как я упомянул, мы были старыми знакомыми – это был тот самый Ковальчук, тогда еще оперуполномоченный Особого отдела, которому я всенародно «посчитал» зубы за его всевозможные подлости в январе 42-го.

– Горохов, выйдите! – властным голосом приказал он сопровождающему меня лейтенанту.

Однако парень, судя по всему, оказался не из «робкого десятка». Стоя по стойке «смирно», он твердо отчеканил:

– Генерал Громов приказал до его прибытия к задержанному никого не допускать. Ему уже доложили: вместе с полковником Горобцом генерал прибудет из Энска минут через сорок!

Ковальчук побагровел, сорвавшись на крик:

– Вам приказывает парторг Управления! Вас что, Горохов, вывести с автоматчиком?!

Лейтенант побледнел, но приказу подчинился – при этом заметил:

– Я буду вынужден подать генералу соответствующий рапорт…

– Вон отсюда! – перебил лейтенанта Ковальчук.

Молодой офицер был вынужден подчиниться, и я услышал в коридоре его быстро удаляющиеся шаги.

«Все такая же сволочь, – подумал я о хамоватом полковнике. – Ничему тебя война не научила!..»

Между тем Ковальчук, плотоядно усмехнувшись, «переключился» на меня:

– Добегался, фашистская сволочь?! Встать, когда с тобой полковник Красной армии разговаривает!

Я медленно поднялся с табуретки, привинченной к полу посередине кабинета; оружие у меня, конечно, изъяли – но вот руки связывать не стали, посчитали излишним. Действительно, куда может деться невооруженный диверсант-одиночка в тщательно охраняемом здании контрразведки, окруженном высоким каменным забором с проволокой наверху и зарешеченными окнами?

Полковник снял трубку настенного телефона и, как я понял, связался с дежурным офицером на первом этаже, где у меня изъяли рюкзак с чемоданом:

– Ну, что там? Посмотрели его «барахло»? Точно нет?

Со злостью бросив трубку на рычаги аппарата, парторг подошел ко мне вплотную и зловещим голосом произнес:

– Где тетрадь, ублюдок?

«Хитрая бестия, – усмехнулся я про себя. – Первым заполучив профессорские бумаги, хочешь приписать весь успех операции себе?!»

– На эту тему буду разговаривать с генералом Громовым. Вы же слышали, что передал лейтенант Горохов.

Мой ответ окончательно вывел Ковальчука из себя. Побагровев еще больше, он почти в истерике закричал:

– Не хочешь по-хорошему – пеняй на себя! Фролов, научи это фашистское отродье «Родину любить!»

Я предвидел подобный поворот событий и сразу догадался, какую роль играл при парторге этот дюжий крепыш. Во время нашего разговора он, якобы равнодушно, прохаживался у меня за спиной; я же старался, насколько это возможно, фиксировать его передвижения боковым зрением.

Меня спас весь мой богатый диверсионный опыт: после фразы насчет Родины, «которую надо любить», я интуитивно понял, что в следующую секунду получу прикладом автомата в затылок. Ну а дальше этот Фролов со своими сапожищами 45-го размера превратит меня в «мешок с костями». Причем впоследствии Ковальчук напишет в докладной стандартную фразу: «Оказал сопротивление при попытке к бегству…»

Резко развернувшись и вложив всю силу корпуса, я нанес мощный удар локтем точно в печень сержанту. Тихо ойкнув, он начал медленно оседать. Не дожидаясь, пока он усядется на пол, я нанес «бедолаге» второй удар: каблуком в лоб. Теперь я гарантированно отключил его не меньше чем на полчаса (бил с «расчетом» – убивать солдата у меня не было ни малейшего желания).

Все произошло за какие-то мгновения: испуганный Ковальчук даже не успел расстегнуть кобуру, где у него находился «ТТ». Впрочем, боевым офицером он никогда не был, поэтому за его реакцию я практически не опасался – знал, с кем имею дело. Я даже не стал его бить. («Может быть потом, не знаю».) В данный же момент он, наоборот, нужен был мне «свеженьким, как огурчик».

Я сам достал из кобуры Ковальчука, руки которого заметно «ходили ходуном», и переложил в карман своей шинели его служебный пистолет. Я видел, что полковник практически парализован от страха (у него даже дряблые щеки тряслись), а в глазах стоял невыразимый ужас. Это был ярко выраженный трус, поэтому вступать с ним в длительные переговоры не имело смысла. Я попросту спросил:

– Жить хочешь, товарищ Ковальчук?

Он молча кивнул головой, но потом не выдержал:

– Вы с ума сошли, Яковлев!

– В чем же выражается мое сумасшествие?

– Вам отсюда не выйти! Лучше сдавайтесь сразу – военный трибунал это обязательно зачтет. Вам даже уменьшат срок…

– Заткнись, гнида! – не выдержал я. – Лучше подумай о себе! Мы выйдем отсюда вместе, товарищ парторг!

При этом я с силой ткнул в бок его же «тэтэшником»:

– Учти, стрелять буду без предупреждения – только дернись!

– Но что я объясню дежурному?

– Не строй из себя идиота: скажешь, повез меня на допрос в Управление. Давай, двигай!

Все получилось как я и предвидел. Дежурный офицер у входа не посмел остановить парторга окружного Управления «Смерша». Тем более до приезда Громова никто не трогал моей экипировки (разумеется, за исключением изъятого оружия) – поэтому у меня был вполне «респектабельный» вид старшего офицера контрразведки.

– Ты на машине? – спросил я уныло бредущего парторга.

– Разумеется. Вон та «эмка» у ворот.

– Шофера оставь здесь, пусть поскучает в «караулке». За руль сядешь сам.

– Но…

– Никаких но, – ткнул я его в левый бок спрятанным в кармане «ТТ».

Уже через минуту мы неслись по булыжным мостовым старой части Смоленска: Ковальчук за рулем, я на заднем сиденье «видавшего виды» автомобиля.

– Вы меня убьете? – вдруг спросил парторг.

– Зависит от твоего поведения. А пока не отвлекайся от дороги – аварии нам еще не хватало! И помолчи, мне надо подумать…

Насчет подумать я не лукавил: минимум через полчаса по городу объявят широкомасштабный розыск, а я даже не знал – куда ехать. В Берлине решили не рисковать: почти все явки в Смоленске были «провалены», а оставшиеся вызывали сильные сомнения в их надежности. Поэтому немцы порекомендовали мне доехать ночным поездом «Смоленск – Энск» (где и находилась тетрадь), а оттуда сразу же возвращаться в Западном направлении. Там, к востоку от Риги, меня должна была взять на борт подводная лодка.

Поразмыслив, я приказал Ковальчуку двигаться в район Деповской улицы, где останавливался осенью у Совы. Блуждая с ним по местным развалинам, я неплохо запомнил маршрут и теперь велел загнать «эмку» в одну из полуразрушенных четырехэтажек, где никто не жил. Когда полковник заглушил мотор, я с силой ударил его рукояткой пистолета по шее – но убивать не стал, только «вырубил».

«Живи, сволочь», – подумал я брезгливо и вышел из машины. Но предварительно не отказал себе в удовольствии сорвать с этого надутого индюка погоны, зашвырнув их как можно дальше в развалины. Побрызгав подошвы сапог антисабакином, который всегда держал под подкладкой шинели, быстро двинулся в сторону Деповской – времени у меня было в обрез. Этот порошок – все, что осталось у меня после обыска в «Смерше»: остальное, включая документы, изъяли – так что положение мое можно было назвать одной фразой: «полнейшее дерьмо». Тем более та «горячая» встреча, которую оказал мне Ковальчук, явно не придавала оптимизма относительно моей дальнейшей судьбы. А что, если и генерал Громов, которого я совсем не знал, окажется такой же сволочью? Ведь я же фактически явился с повинной и, хотя не ожидал оркестра с цветами, рассчитывал совсем на другой прием…

Пошел густой сырой снег, и я подумал, что это совсем неплохо: быстрее заметет следы. Минут через тридцать я вышел к дому Нины Блиновой – той женщины, с которой провел день в ожидании Совы – соседа напротив. На этот раз я подобрался к ее дому «с тыла», огородами, и с досадой обнаружил на ее веранде большой навесной замок. К счастью, из соседей, по-моему, меня никто не заметил, и я, отогнув проволоку, зашел в сарай рядом с домом, где хранился различный хозяйственный инвентарь: грабли, лопаты и прочая «дребедень».

«Наверняка она на работе», – подумал я, вспомнив, что моя «подруга», с которой я был знаком всего один день (правда, проведенный в хозяйкиной постели), работает в местной пекарне.

Сидя в холодном сарае на перевернутом ящике, я мучительно рассуждал: «Что же дальше? Зачем я здесь? Как вообще примет меня эта почти незнакомая мне женщина, у которой я оказался, в общем-то, от полнейшей безысходности?»

Однако странное дело, все эти полгода (даже когда был женат), я постоянно с теплотой в душе вспоминал эту румяную русоволосую красавицу с милым вздернутым носиком, которая несколько раз даже «приходила» ко мне во сне…

Часы у меня изъяли при обыске, поэтому о времени я мог судить по сгустившимся сумеркам. Наконец, по моим прикидкам где-то около семи вечера, хлопнула калитка, и я заметил в щель между досками одинокую фигуру женщины с кошелкой в руках: несомненно, это была та, которую я ждал. Когда женщина вошла в дом, минут через сорок я тихо постучал в окно веранды.

– Кто? – тревожно спросила она в полной темноте (режим светомаскировки пока не отменили).

– Это я, Николай (так я представился осенью).

– Какой Николай?

– Старший лейтенант Лемешев. Я был у вас в октябре. А вы Нина Блинова – ведь так?

Потом произошло нечто непредвиденное: подобной бурной реакции я даже представить не мог. Щеколда входной двери откинулась, и ко мне на грудь буквально бросилась хозяйка дома:

– Я так тебя ждала! Так ждала! Я знала – ты вернешься! Обязательно вернешься! Коленька ты мой милый!

Поначалу я даже растерялся, почувствовав солоноватый привкус слез на щеках Нины. Но потом и меня охватило всепоглощающее чувство страсти: я вдруг понял, что всегда любил эту женщину – с первой же нашей встречи, – еще даже этого не осознавая. Подхватив на руки, я внес ее в дом, ласково приговаривая:

– Дурочка ты моя любимая! Да разве я мог не вернуться?!

Глава 7 «Возвращение»

27 февраля 1945 г., г. Смоленск

1

В контрразведке

– Молчать, мать вашу! Под трибунал пойдешь!

Начальник окружного Управления генерал Орлов «распалялся» все сильнее, прохаживаясь перед стоящим перед ним по стойке «смирно» полковником Ковальчуком:

– И правильно он сорвал твои погоны – уверен, они тебе больше не понадобятся! В штрафбат отправлю, сукин сын!

Действие происходило около пополудни в оперативно-розыскном отделе, где, кроме Орлова и Ковальчука, находились генерал Громов и полковник Горобец. Настроение у всех было подавленное. Еще бы! Упустить вражеского агента, да к тому же явившегося с повинной с ценнейшей информацией! Такие вещи Москва не прощала!

– В общем так, товарищи офицеры! – резюмировал Орлов. – Час назад я разговаривал с генерал-полковником Абакумовым. Если не найдете Яковлева до утра, будет объявлен чрезвычайный розыск – со всеми вытекающими для вас последствиями! Вам понятно?!

Уже в дверях Орлов оглянулся:

– Докладывать о ходе розыска каждый час. А этого, – он кивнул на понуро стоящего Ковальчука, – под арест! Вплоть до особого распоряжения! Поиск возглавляет генерал Громов! Все! Я в Управление!

Когда Громов и Горобец остались одни, неожиданно раздался телефонный звонок. Докладывал капитан Земцов: он сообщил, что угнанная «эмка» найдена, но собака след не взяла.

– Чего и следовало ожидать, – заметил посеревший за последние сутки Громов.

– У меня тут имеются кое-какие соображения, товарищ генерал, – продолжал Земцов. – Разрешите доложить?

– Не по телефону. Жду тебя в отделе, да поживее – раскачиваться нет времени!

– Один из наших лучших оперативников-поисковиков, – заметил Горобец, когда генерал положил трубку.

– Твой «запасной вариант»?

– Можно сказать и так. Парень явно что-то надумал.

Через полчаса, постучавшись, в кабинет вошел среднего роста офицер лет двадцати пяти с отменной выправкой кадрового военного. На его гимнастерке выделялся орден Боевого Красного Знамени.

– Капитан Земцов по вашему приказанию… – начал он, но генерал только рукой махнул:

– Не до «сантиментов»: садись и рассказывай, что ты тут надумал. Тебя ведь Виктор зовут? Можешь курить, а Юрий Иванович приготовит нам своего «фирменного» чая.

Покосившись на некурящего полковника, который демонстративно открыл форточку, капитан подошел к висевшей на стене подробной карте Смоленска:

– Помните, осенью мы отрабатывали план «Парашютисты» по поимке этого Яковлева?

– Да ты не тяни, капитан, – заметил Горобец. – Генерал полностью в курсе!

– Так вот, тогда мы установили, что ночь Яковлев провел у своего резидента Совы. Но пришел он к нему поздно вечером; я и подумал: «А где Крот провел день?»

– Ну, мало ли где, – вставил Громов. – Посидел в привокзальном буфете, погулял по городу. В кино сходил, наконец!

– Так-то оно так, – продолжал Земцов. – Если бы не один любопытный фактик. Одна вездесущая старушенция из местных поведала мне интересную деталь. Оказывается, этот Яковлев заходил в дом напротив, якобы попить водички.

– Проверяли, – махнул рукой Горобец. – Я даже посылал к этой Блиновой майора Миронова.

– Ну, был наш субъект у нее – так что из этого?

– А то, товарищ полковник, что никто не видел, когда Яковлев от нее вышел!

– Постой, – встрепенулся Громов. – Не хочешь ли ты сказать, что он провел у нее весь день?

– Именно. Более того, уверен, что и сейчас он там. Больше ему все равно деваться некуда – город «закрыт».

Капитан указал на карту:

– Обратите внимание, где он оставил машину. Как раз не очень далеко от Деповской. Кроме того, собака поначалу взяла след именно в сторону этой улицы!

Офицеры молча переглянулись.

– Как только стемнеет, проверим эту гражданку Блинову, – заключил генерал. – Чем черт не шутит: может, ты прав, капитан.

2

Яковлев А.Н., агент «Крот»

Рядом со мной мирно спала женщина, доверчиво положив голову мне на плечо. За окном стояла глубокая ночь, но сон ко мне упорно не шел: слишком бурными и насыщенными были события предыдущего дня. Главное: я рассказал Нине все. Не упомянул только о своей предыдущей женитьбе и о том, что в Германии у меня сын. Решил отложить этот разговор на потом – я и так наговорил ей многое. Рассказал даже о сегодняшнем побеге.

Она слушала меня на удивление спокойно, почти ни о чем не спрашивая. Да и о чем было спрашивать, если и так все было ясно: перед ней не бравый герой-фронтовик, которого она так ждала, а обычная сволочь, предатель и изменник Родины.

По окончании моего рассказа Нина долго молчала, а я с волнением думал: «Вот сейчас встанет и укажет на дверь. Зачем я ей такой, ненавидящий даже сам себя?» Но все получилось совсем по-другому. Она медленно подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза, потом тихо сказала: «Ты должен сдаться. Не все же такие сволочи, как этот Ковальчук. А я буду ждать тебя: десять, двадцать лет…»

Недоговорив, женщина вдруг громко разрыдалась – по-бабьи, навзрыд. Немного успокоившись и утерев глаза кончиком платка, вдруг улыбнулась какой-то странной внутренней улыбкой и взяла мои руки в свои: «Ведь у нас ребеночек будет. В ту нашу встречу и зачали – на шестом месяце уже. Бабка Мария сказала, что мальчик родится. Такой же красивый, как ты…»

Я посмотрел в ее большие лучистые глаза, к горлу подступил комок, и теперь уже я заплакал скупыми мужскими слезами, уткнувшись в ее теплые колени. Нина же гладила меня по голове и повторяла: «Все будет хорошо, касатик ты мой. Все будет хорошо… Поутру соберемся и пойдем в этот самый «Смерч» – или как там его…»

Но пришли за мной уже ночью. В дверь громко забарабанили, и я сразу догадался: «Они».

– Сейчас открою! – крикнул как можно громче.

Нина встрепенулась, и я тихо зашептал ей на ухо: «Запомни. Для тебя я обычный советский офицер – больше ты ничего не знаешь. То, о чем я тебе сегодня рассказал, забудь начисто. Иначе погубишь и себя, и ребенка. В лагере вам не выжить!..» Стук в дверь повторился; со словами «Иду!» я зажег керосиновую лампу и пошел открывать.

Первым вошел молодой капитан с пистолетом в руках. Бегло взглянув на меня (я был в трусах и майке), он профессионально быстро осмотрел квартиру и крикнул:

– Все чисто! Входите, товарищ генерал!

Предварительно проворный капитан забрал у меня пистолет – тот самый, парторговский, еще спросил:

– Надеюсь, больше оружия в доме нет?

Я лишь отрицательно покрутил головой.

Вошедший генерал был высоким и худым. Позади него у дверей встал солдат с ППШ.

– Меня зовут Громов Василий Петрович. Я генерал-майор контрразведки «Смерш», – сказал он просто. – А вас как зовут?

– Яковлев Александр Николаевич. Бывший старший сержант Красной армии.

– Одевайтесь, гражданин Яковлев. Вы поедете с нами, – продолжал генерал.

Увидев лежащую на постели Нину, добавил:

– Вы тоже одевайтесь, если не ошибаюсь, гражданка Блинова.

– Гражданин генерал, – обратился я к Громову. – Она обо мне ничего не знала, для нее я обычный офицер.

Генерал на полминуты задумался, поглядев на испуганную женщину, натянувшую одеяло до самого подбородка:

– Хорошо, можете оставаться! Только завтра к девяти явитесь к нам в отдел. Знаете, где это?

Нина испуганно кивнула, а я с благодарностью подумал: «Молодчага генерал! Не побоялся взять на себя ответственность». Тогда же подумал, что расскажу ему все…

В оперативно-розыскном отделе в комнате для допросов, где я уже успел побывать сегодня утром, Громов предложил снять шинель, разделся сам и усталым голосом (не спал почти двое суток) спросил:

– Слышал, вы уже побывали здесь с утра?

– Да, ваш человек «на той стороне» дал мне номер телефона и назвал вашу фамилию.

– Вот и прекрасно: теперь я перед вами. Вас покормят, дадут ручку и бумагу и здесь же, за столом, вы опишете все: начиная с января 42-го и по сегодняшний день. Но сначала о главном: где тетрадь?

Я рассказал генералу, что в Энске на центральном кладбище есть весьма заметная могила купца 1-й гильдии Калашникова, захороненного еще в середине прошлого века. В метре от изголовья, примерно на глубине полуметра, в жестяной коробке и покоятся те самые знаменитые зайцевские записи.

Громов кивнул находившемуся тут же капитану (как я узнал впоследствии, его фамилия была Земцов), и тот быстро вышел. В дверях генерал повернулся:

– Поверьте мне, Яковлев, – от этой тетради для вас будет зависеть многое. Очень многое…
Он вышел, а я остался в обществе сержанта-конвоира, неподвижно застывшего у дверей.

Глава 8 На «Ближней» даче

28 февраля 1945 г., г. Москва

В большом зале на первом этаже так называемой «Ближней» даче Сталина в Кунцево находились четверо: по красной дорожке неспешно прохаживался сам Верховный со своей знаменитой трубкой в руках; за длинным столом, покрытым темным сукном, сидели начальник Смерша Абакумов и профессор Терлецкий; на тахте у стены, поблескивая очками, расположился нарком НКВД Берия.

Докладывал научный заместитель Судоплатова, начальника отдела «С» (атомного), профессор Терлецкий:

– …Таким образом, рассмотрев и проанализировав записи профессора Зайцева, комиссия под руководством академика Курчатова сделала однозначный вывод: найденные записи покойного Зайцева имеют огромное научное и практическое значение. Наши академики считают, что с их помощью наша атомная программа продвинется, по крайней мере, на год вперед.

Сталин остановился, раскуривая трубку, потом спросил:

– Как мне докладывал товарищ Абакумов, помощь в нахождении тетради нам оказал немецкий агент Яковлев – это так?

– Так точно, – поднялся со своего места начальник контрразведки. – Его агентурная кличка «Крот»!

– Да… Крот, – задумчиво повторил Верховный. – Так что же, нам теперь его к ордэну представлять?

– Вот еще! – фыркнул нарком Берия. – В лагеря его, как прэдателя Родины. Он нарушил присягу, он три года вэрой и правдой служил немецкой разведке!

– Извините, товарищ Сталин, – встал Абакумов. – На этот счет у моего помощника генерала Громова имеется весьма хитроумный план.

– Это не тот Громов, участник операции «Утка» по ликвидации Троцкого?

– Так точно, это именно он!

– Ну, что ж, толковый товарищ. Он здесь?

– Дожидается в приемной.

– В таком случае, – приказал Верховный, – пусть войдет!

Генерал Громов, заметно волнуясь, вытянулся по стойке «смирно» – лично с Верховным он общался всего третий раз.

– Расслабьтэсь, товарищ Громов. Присаживайтэсь к столу, и не надо так волноваться, – улыбнулся Сталин.

На Верховном была маршальская форма с мягким стоячим воротником светло-серого цвета, брюки с широкими лампасами, на ногах – легкие шевровые ботинки. Остальные (кроме штатского Терлецкого в строгом двубортном костюме) прибыли в сверкающих позолотой пуговиц и погон темно-зеленых генеральских мундирах.

– Нам доложили, – продолжал с глуховатым кавказским акцентом Верховный, присаживаясь к столу рядом с Громовым, – что вы разработали какой-то хитрый план.

– Так точно, товарищ Сталин, – попытался встать Громов, но Верховный его мягко удержал, заметив:

– Докладывайте сидя, генерал.

Доброжелательный тон Верховного, который пребывал в хорошем настроении (чему в немалой степени способствовали победные сводки с фронтов), заметно успокоил Громова, и он начал доклад в своей обычной деловой манере:

– Наши ученые-ядерщики пришли к интересным выводам: если в записях Зайцева аккуратно и незаметно для простого взгляда, то есть для немцев, подправить всего несколько цифр – в частности по критической массе урана, – это может отодвинуть реализацию германских атомных разработок, по крайней мере, на три-четыре месяца – если не на полгода.

– Это интересно, – приподнял брови Сталин. – Продолжайте, товарищ Громов.

– Кроме того, Яковлев-Крот, являясь двойным агентом, может передать такую же подкорректированную копию зайцевских записей и американцам, которые проявляют к этой тетради не меньший интерес…

– То есть как передать?! – не выдержал Берия. – Вы что, хотите отправить этого фашистского агента назад? Да вы с ума сошли, генерал Громов!

– Не кипятись, Лаврентий! – осадил наркома Верховный. – Выслушаем генерала до конца, а уж потом будем делать выводы.

– Помимо уранового проекта есть объективная возможность внедрить Яковлева в так называемую «1-ю Русскую Национальную Армию» во главе со Смысловским – Регенау. Там у нас никого нет, а вот к Яковлеву, по данным нашей разведки, Регенау проявляет давний и явный интерес как к «специалисту» по Советскому Союзу. У «Русской Национальной Армии» осталась на нашей территории огромная агентурная сеть, к которой проявляют повышенный интерес американцы.

– Нечего сказать, хороши союзнички. Сегодня «братья по оружию», а завтра готовы нож воткнуть в спину, – недобро прищурился Сталин. – Особенно этот боров Черчилль.

– Поэтому иметь своего человека в этом «змеином клубке» просто необходимо! – закончил свой короткий доклад Громов (знал, что Верховный не любит пространных разглагольствований).

Сталин поднялся, подошел к Абакумову:

– А что думает начальник контрразведки?

Абакумов встал и, глядя в глаза Верховного, коротко ответил:

– Я согласен с генералом Громовым. Мы считаем, Яковлеву можно поверить. Он уже оказал важные услуги нашим людям «на той стороне», да и сейчас фактически явился с повинной, передав нам ценнейшую информацию. Назад, к немцам, ему хода нет.

– А я катэгорически против! – подал реплику Берия.

– Тебе-то чего волноваться, – усмехнулся Сталин. – В случае провала операции своими головами отвечать не тебе, а вот им.
При этом Верховный кивнул в сторону Абакумова и Громова, а в глазах его блеснул недобрый огонек.

Заключение (Яковлев Александр Николаевич)

На второй день моего пребывания в контрразведке меня под конвоем привели в просторный кабинет на втором этаже. Там находились двое: одного, генерала Громова, я уже знал; второй, в чине полковника, представился как Юрий Иванович Горобец. Отпустив охрану, генерал подошел ко мне почти вплотную:

– Мы внимательно изучили все, что вы написали о своей службе у немцев. Хотя в истреблении мирного населения вы не участвовали и карателем не были, за свою службу в абвере заслуживаете только одного – расстрела.

«Вот и все, – подумал я обреченно. – Сейчас зачитают приговор, а там…»

– Вы согласны искупить свою вину перед Родиной? – неожиданно спросил стоящий у окна полковник.

Поначалу я растерялся – никак не ожидал подобного вопроса, – но затем без колебания ответил:

– Конечно. Хоть в штрафбате, хоть…

– Подождите. Сначала прочитайте и подпишите эту бумагу, – сказал Громов, протягивая мне плотный белый лист с большой гербовой печатью.

Я читал и глазам своим не верил – это был Указ Верховного Совета СССР об отмене смертной казни и моей реабилитации. Мои ноги подкосились, и я сел на стул, еще не веря во все происходящее…

Потом не менее четырех часов мы подробно обсуждали различные агентурные вопросы, связанные с моим предстоящим возвращением к немцам (только в ином качестве). В конце разговора я не выдержал и спросил: «Смогу ли увидеть маму?»

– Безусловно, – ответил Громов. – Она тоже полностью реабилитирована и уже находится у себя дома в Москве.

– А почему не спрашиваете о своей Нине Блиновой? – с улыбкой заметил Горобец. – Она ведь у вас, как это говорится, «в положении».

– Вы и это знаете? – удивленно спросил я.

– Ну, «Смерш» все знает! – рассмеялись офицеры.

– У меня в Германии второй мальчик, Саша, – заметил я. – Вот бы его сюда вытащить!

При этих словах лицо генерала почему-то потемнело – он положил мне руку на плечо и тихо сказал:

– Мужайся. Твой Саша погиб еще при той бомбежке, вместе с матерью.

– Так значит…
– Да. Немцы специально тебе врали, чтоб держать «на крючке». Вот такие, брат, дела…
Уже летя в ночном транспортном «Дугласе» в Ригу, я вспоминал короткое свидание с мамой, которую специально доставили в Смоленск, и, конечно, мою Нину. Когда садился в «эмку», попросил ее на прощание: «Когда родится сын, назови его Сашей».

В это же время в Кремле Сталин, который привык работать по ночам, просматривал накопившиеся за день бумаги. Что-то вспомнив, он набрал номер начальника контрразведки:

– Абакумов слушает, товарищ Сталин! – раздалось на том конце провода.

– Я тут поразмыслил: как-то нехорошо получается.

– Что-то случилось? – взволнованно поинтересовался генерал-полковник.

– Этот Яковлев, о котором вы сегодня докладывали с Громовым – он у немцев по званию кто?

– Лейтенант вермахта, товарищ Сталин!

– А у нас?

– После реабилитации восстановлен в прежнем звании – старшего сержанта!

– Вот видите, какая-то нестыковка получилась: у них – лейтенант, у нас – сержант.

– Мы подумаем над этим, товарищ Сталин!
– Подумайте, товарищ Абакумов, обязательно подумайте!

Примечания

1

Колхоз ( укр .).

2

МВО – Московский военный округ.

Content

Куликов Николай Хоть в СМЕРШ, хоть в штрафбат! Оружие Возмездия

Николай Куликов Хоть в СМЕРШ, хоть в штрафбат! Оружие Возмездия

Часть 1 Атомная бомба для Гитлера

Глава 1 «Волшебный стрелок»: секретная операция Скорцени

Глава 2 Приказ Лаврентия Берии

Глава 3 Встреча на лесном хуторе

Глава 4 Яковлев Александр Николаевич, агент абвера «Крот»

Глава 5 Встреча на лесном хуторе (продолжение)

Глава 6 Разговор по душам (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

Глава 7 Поездка к сыну. Эльза (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

Глава 8 Возвращение во Фриденталь (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

Глава 9 «Секретные» физики

Часть 2 «Моменты истины»

Глава 1 Неожиданный визит

Глава 2 Через линию фронта (Яковлев Александр Николаевич)

Глава 3 Через линию фронта (продолжение) (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

Глава 4 Совещание в контрразведке

Глава 5 Путь в Смоленск (Яковлев Александр Николаевич)

Глава 6 Допрос в контрразведке. Побег (Яковлев А.Н., агент «Крот»)

Глава 7 «Возвращение»

Глава 8 На «Ближней» даче

Заключение (Яковлев Александр Николаевич)