Даниил Андреев

Стихотворения и поэмы

Вестник другого дня

Жизнь Даниила Андреева так же таинственна и удивительна, как написанные им книги – «Странники ночи», «Роза Мира», «Русские боги», «Железная мистерия». Это начинаешь понимать не сразу.

Некая тайна есть уже в его родословной.

Мать поэта, Александра Михайловна Велигорская, по отцовской линии происходила из обедневшей ветви известного польского рода графов Вильегорских, по материнской – из рода великого украинского поэта Тараса Шевченко.

Отец, Леонид Николаевич Андреев, один из самых знаменитых русских писателей начала XX века, по семейным преданиям, был внуком таборной певицы и орловского помещика Карпова, из рода Рюриковичей, который находился в родстве с такими известными фамилиями, как Тургеневы, Шеншины и Нилусы. Правдиво или нет предание о прабабушке красавице-цыганке – кто знает? Но во внешности Даниила, да и его старшего брата, было нечто индусское, заметное даже на некоторых фотографиях. Знавшие Даниила в юности в эти слухи вполне верили, называли его индийским принцем и не удивлялись его поэтической любви к Индии.

Родился Даниил Леонидович Андреев 2 ноября 1906 года в Берлине, в дачном лесистом предместье – Грюневальде. Здесь отец снял роскошную виллу, окружил жену заботой матери и тещи, попечением берлинских врачей. За границу Леонида Андреева выгнала первая русская революция. «Не хочу видеть истерзанных тел и озверевших рож», – говорил он, уезжая. Тем более что автору «Красного смеха» угрожали: «Надо убить эту сволочь!»

Через две недели после рождения Даниила от послеродовой горячки Александра Михайловна умерла. Новорожденного увезла в Москву бабушка, Ефросинья Варфоломеевна. Увезла в семью другой своей дочери, Елизаветы Михайловны, бывшей замужем за известным московским доктором – Филиппом Александровичем Добровым. Жила семья Добровых тогда в доме Чулкова, на углу Спасо-Песковского переулка. В том же переулке, в храме, изображенном некогда Поленовым на известной картине «Московский дворик», поэта крестили. Крестным отцом его был тогдашний отцовский друг – Максим Горький, или, как записано в метрическом свидетельстве, «города Нижнего цеховой малярного цеха Алексей Максимович Пешков».

Позже Добровы переехали в другой арбатский переулок – Малый Левшинский, выходивший на Пречистенку. Большая часть жизни Даниила Андреева оказалась связана с этим домом под № 5. О нем некогда писал Андрей Белый: «дом угловой, двухэтажный, кирпичный: здесь жил доктор Добров; тут сиживал я с Леонидом Андреевым, с Борисом Зайцевым; даже не знали, что можем на воздух взлететь: бомбы делали – под полом…» В год рождения Даниила за устройство тайной лаборатории под Тамбовом был арестован и сослан брат доктора, поручик Воронежского пехотного полка. Андрей Белый, гениальный фантазер, все перепутал, но, перепутав, как всегда, попал в самую точку. Добровский дом не уцелел, революционные взрывы разметали его обитателей и посетителей, отправившихся в свой срок в эмиграцию, в тюрьмы, лагеря, ссылки, и до срока – в преждевременные могилы.

Леонид Андреев переживал смерть жены с надрывным отчаяньем, близкие даже опасались за его жизнь. Позже поползли слухи, что он невзлюбил Даниила, невольного виновника смерти матери. Но сына он любил, хотя все складывалось так, что виделись они нечасто, а позже из попытки взять его к себе на Черную Речку ничего не вышло.

В лирическом цикле Даниила Андреева «Восход души», в котором он с кем-то спорит, благодарно говоря: «Нет, младенчество было счастливым…», отец присутствует тревожной тенью:

Он мерит вечер и ночь шагами,

И я не вижу его лица.

Так отец и существовал в его жизни, чаще незримый, но шагающий рядом, погруженный в свои видения, переживания, писания.

Умер Леонид Николаевич Андреев 12 сентября 1919 в деревне Нейвола. В Москве о его смерти узнали по лаконичной телеграмме, которая появилась в газетах, и многие этому не верили. Такое было время – неверных слухов, путаных сообщений. Шла гражданская война. Не верили и Добровы, пока не получили из Парижа письма от овдовевшей Анны Ильиничны Андреевой.

Добровский дом был для Даниила Андреева родным домом. Домом, помнившим все в его жизни. Кто только здесь не бывал – Горький и Бунин, Шаляпин и Скрябин, известные писатели, актеры, художники, адвокаты… В начале двадцатых в доме Добровых бывал патриарх Тихон…

Многолетний друг семьи Добровых Ольга Бессарабова, называвшая их дом «сердцем Москвы», записала в девичьем дневнике: «Дом Добровых кажется мне прекрасным, волшебным резонатором, в котором не только отзываются, но и живут:

Музыка – самая хорошая (Бетховен, Глюк, Бах, Моцарт, Лист, Берлиоз, Шопен, Григ, Вагнер). Русские и иностранные, разные, но все хорошо выбранные вкусы играющих и слушающих.

Стихи на всех языках, всех веков и народов, и конечно же лучшие, самые драгоценные, а плохим в этот дом и хода, и дороги… нет. События. Мысли. Книги. Отзвуки на все, что бывает в мире, в жизни».

В сентябре 1917-го Даниила отдали в Прогимназию Е.А. Репман, «одну из самых передовых и демократических в Москве, практиковавшую еще до революции совместное обучение», – как он позже писал в «Автобиографии». В том же году гимназия стала советской школой. Находилась она рядом с домом, где жил и умер Гоголь, – Никитский бульвар, дом 9.

К этому времени относятся дошедшие до нас его детские сочинения «История Мышинии», «Описание планеты Юноны», стихи, которые он начал писать одновременно с первыми рассказами в девять лет. Удивляет в этом детском творчестве не только неистощимая фантазия, но и умение создать свой особенный мир, одухотворенный и таинственный, в котором всему автор дает неожиданные причудливые имена.

Воспитанный в православной семье, Даниил был не только религиозен, но и все время ощущал в себе и рядом с собой некое присутствие мистического. Соприкоснулся с ним он уже в отрочестве.

Начало августа 21-го года в Москве было дождливо, потом стало сухо и знойно. В поволжских губерниях начинался голод. В Москву с помощью голодающим собирался приехать Нансен. Страшные вести приходили из Петрограда. Умер Блок. Раскрыт заговор против советской власти профессора Таганцева. Среди расстрелянных – Гумилев. В том августе с Даниилом, которому еще не исполнилось пятнадцати, и случилось то, что потом он счел первым соприкосновением с мистической иноматериальной реальностью. Он писал об этом в «Розе Мира»: «Это случилось в Москве, на исходе дня, когда я, очень полюбивший к тому времени бесцельно бродить по улицам и беспредметно мечтать, остановился у парапета в одном из скверов, окружавших храм Христа Спасителя… бытие… открыло передо мной или, вернее, надо мной такой бушующий, ослепляющий, непостижимый мир, охватывающий историческую действительность России в странном единстве с чем-то несоразмеримо большим над ней, что много лет я внутренне питался образами и идеями, постепенно наплывавшими оттуда в круг сознания».

Второе мистическое озарение произошло лишь через семь лет, он запомнил день – 15 апреля 1928, в церкви Покрова-в-Левшине. Эту церковь, построенную в начале XVII века стрельцами и которая была совсем рядом, на углу родного Мало-Левшинского переулка, уже в следующем году снесут. «Внутреннее событие… было и по содержанию своему, и по тону совсем иным, чем первое, – отмечал Даниил Андреев в «Розе Мира», – гораздо более широкое, связанное как бы с панорамой всего человечества и с переживанием Всемирной истории как единого мистического потока, оно, сквозь торжественные движения и звуки совершавшейся предо мной службы, дало мне ощутить тот вышний край, тот небесный мир, в котором вся наша планета предстает великим Храмом и где непрерывно совершается в невообразимом великолепии вечное богослужение просветленного человечества».

За эти семь лет Даниил Андреев окончил школу и проучился около трех лет на Высших литературных курсах, но, главное, все эти годы были наполнены глубокой внутренней работой, и не только литературной – над стихами, над романом «Грешники», но и духовно-религиозной, с плутаньями, соблазнами, о которых он позже глухо скажет и в «Розе Мира», и в стихотворных циклах поэмы «Дуггур». Это были годы и безответной влюбленности в одноклассницу, Галину Русакову, и нелепой женитьбы на однокурснице Александре Горобовой, и романтических мечтаний о единственной избраннице… Литературные занятия прерывались необходимостью заработать на хлеб насущный, и он работал то тут, то там в качестве художника-шрифтовика, оформителя…

Живший в арбатском переулке, в те довоенные времена тихом, в зеленых палисадниках, с редкими прохожими, в котором по утрам можно было услышать петушиное пение, Даниил рвался за город, на природу, которую он переживал не только поэтически, но и мистически. Его земные путешествия, в отличие от трансфизических, – как он называл странствия по иным мирам – не были дальними. Подмосковье, Таруса и Малоярославец, Крым и Украина… Но, попав летом 1930 года в Трубчевск и побродив по брянским лесам, Данил Андреев понял, что именно здесь он может найти ту Индию духа, которую никогда не переставал искать. Там, на реке Неруссе Даниил Андреев пережил одно из самых ярких мистических озарений, которое считал прорывом космического сознания. «Меня тогда охватило невыразимое благоговение, и не кровавым смятением, а великолепной, как звездное небо гармонией, стала вселенная», – вспоминал он. Десна и Нерусса, непроходимые чащобы – немеречи, сам древний городок, где княжил герой «Слова о полку Игореве» Всеволод, брат Игоря. Эти места стали для него проникновенным образом России, вошли в его поэзию, осветили страницы «Розы Мира». В камере Владимирского централа, годы и годы не видя ни одного деревца, ни одной зеленой травинки, он в воображении продолжал свои босые прогулки брянскими лесами.

Тридцатые годы – не только летние поездки в Трубчевск, это изучение востока, его религий и истории, потом увлеченность замыслом поэмы «Песнь о Монсальвате». Менялся он, менялось, становясь все страшнее, жестокое время. Если в 36-м году он еще хлопочет за старшего брата, который хотел вернуться из Франции в Россию, – идет к Горькому, пишет Сталину, то последнее письмо брату в Париж в 38-м он заканчивает многозначительной фразой: «хоть живу я там же, ответа не надо».

В 37-м Андреев начинает работу над романом «Странники ночи». В стихотворении, позже озаглавленном «Из погибшей рукописи», лирически сформулированы его тогдашние настроения:

Помоги – как чудного венчанья

Ждать бесцельной гибели своей,

Сохранив лишь медный крест молчанья —

Честь и долг поэта наших дней.

Даниил Андреев осознанно нес «крест молчания», читая то, что он писал лишь узкому кругу близких друзей, и до поры до времени «гибельное» внимание недремлющих «органов» его обходило. Он и его друзья, та интеллигенция, которой в сталинской Москве места не было, которой, чтобы выжить, приходилось таиться или приспосабливаться, и стали «странниками ночи», героями романа, писавшегося тайком, но жгуче современного: действие в нем происходит в 37-м году.

Тогда же, в 37-м он познакомился с двадцатидвухлетней женой своего друга, художника Сергея Ивашева-Мусатова Аллой Бружес, еще не предполагая, что их жизни окажутся неразрывно связаны и что задуманный роман сыграет в их судьбе такую роковую роль.

В 41-м году, на Пасху, умер доктор Добров, в июле 42-го умерла его жена, которую Даниил называл мамой и которая действительно заменила ему мать. После ее смерти он в одном из писем заметил: «Добровского дома не стало».

В октябре 42-го года Даниил Андреев был призван в армию, хотя по состоянию здоровья к строевой службе годен не был. В январе 43-го в составе 196-й Краснознаменной стрелковой дивизии по льду Ладожского озера и по Карельскому перешейку он участвует в переходе в осажденный Ленинград. «Во время пути по безлюдному, темному городу к месту дислокации, – вспоминал поэт, – мною было пережито состояние, отчасти напоминавшее то давнишнее, юношеское, у храма Спасителя… оно было окрашено сурово и сумрачно. Внутри него темнело и сверкало противостояние непримиримейших начал, а их ошеломляющие масштабы и зиявшая за одним из них великая демоническая сущность внушала трепет ужаса. Я увидел “третьего уицраора”… Это переживание я попытался выразить в поэме “Ленинградский Апокалипсис”…». Поэма стала удивительным мистическим эпосом Великой Отечественной войны, завораживающим читателя своей поэтической поступью:

Косою сверхгигантов скошенным

Казался лес равнин Петровых,

Где кости пней шестиметровых

Торчали к небу, как стерня,

И чудилась сама пороша нам

Пропахшей отдаленным дымом

Тех битв, что Русь подняли дыбом

И рушат в океан огня.

В армии Андреев служил писарем, нес караульную службу, был бойцом похоронной команды, и как вспоминали его сослуживцы, старался на каждую солдатскую могилу положить букетик полевых цветов. Война наполнила его новыми переживаниями и раздумьями о путях страны и народных судьбах. Демобилизовавшись, он снова продолжает работу над романом, дописывая задуманные главы, переписывая законченные. В конце войны его судьба уже неразрывно связана с Аллой Александровной Бружес, художницей, отмеченной, как признавали даже ревнивые современницы, боттичеллиевской красотой. Он писал в стихах, ей посвященных, о тех днях:

С недоверием робким скитальца,

Как святынь, я касался тайком

Этих радостных девичьих пальцев,

Озарённых моим очагом.

Но счастье у очага оказалось кратким. 21 апреля 47-го года арестовали Даниила Андреева, через день его жену. Она вспоминала: «Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Вошли трое. Капитан, возглавлявший визит, вел себя вполне корректно. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Он длился четырнадцать часов. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, о которых уже знали…» К осени были арестованы близкие друзья, знакомые с романом «Странники ночи», и родственники. При аресте последней обитательницы квартиры Добровых, его двоюродной сестры, дверь большой добровской комнаты забили гвоздями. «Забивали топором, мучительно долго. Невольно представлялся гроб…» – описывала этот арест соседка.

Следствие велось под руководством высших чинов МГБ – Абакумова и Комарова. Обвинение было устрашающим – террор, подготовка покушения на Сталина. Основывалось обвинение главным образом на романе «Странники ночи». В одной из глав описывалась якобы существовавшая на Якиманке подпольная группа, вынашивавшая подобный план. На Лубянке никак не могли или не хотели поверить, что это всего лишь художественный вымысел, пусть и крамольный. Остальные доказательства выбивали из подследственных в течение полуторогодового следствия. Абакумов в спецсобщении Сталину приводил выбитые из подследственного малоправдоподобные признания: «…Я неоднократно задумывался над возможностью осуществления своих террористических замыслов против главы Советского государства во время торжественного заседания или спектакля в Большом театре, но опять пришел к выводу, что это неосуществимо, так как во время торжественного заседания или представления свет в зале гасится и делать прицельный выстрел крайне затруднительно, а в антракте трудно улучить момент, чтобы остаться вне публики, стрелять же прямо из публики я считал бессмысленным самопожертвованием, так как для того, чтобы прицелиться и произвести выстрел, необходимо какое-то время, в течение которого всегда кто-либо из окружения заметит и помешает осуществлению моих намерений…» Сталин абзац с этими словами подчеркнул.

В постановлении Особого Совещания при МГБ СССР говорилось: «Андреева Даниила Леонидовича за участие в антисоветской группе, антисоветскую агитацию и террористические намерения заключить в тюрьму сроком на двадцать пять лет, считая срок с 23 апреля 1947 года. Имущество конфисковать». Вместе с ним по тому же делу было осуждено еще девятнадцать человек, приговоренных к лагерям на срок от десяти до двадцати пяти лет. Они были признаны виновными в том, что «являлись участниками антисоветской террористической группы, созданной и возглавляемой Андреевым, участвовали в сборищах, проводимых Андреевым, на которых высказывали свое враждебное отношение к Советской власти и руководителям Советского государства; распространяли злобную клевету о советской действительности, выступали против мероприятий ВКП(б) и Советского Правительства и среди своего окружения вели вражескую агитацию». Осужденные избежали расстрела лишь потому, что как раз в то время смертная казнь в СССР ненадолго была отменена.

По окончании следствия роман «Странники ночи», несмотря на протест автора, уничтожили, как и весь архив Андреева, в котором были не только его рукописи, но и письма отца. Не хочется верить в гибель «Странников ночи», романа, по свидетельствам современников, незаурядного…

После приговора, 27 ноября 1948 года Даниил Андреев из страшной Лефортовской тюрьмы МГБ был переведен во Владимирский централ. Его сокамерниками здесь в разное время были пленные высокопоставленные немцы и японцы, принимавший отречение царя В.В. Шульгин, академик В.В. Парин, осужденный по ленинградскому делу историк Л.Л. Раков и многие другие заметные люди, часто ни в чем не виновные. Попадались и просто уголовники. Именно здесь, в тюрьме, Даниил Андреев написал главные свои книги, ныне широко известные.

Вот что он говорит о начале работы над «Розой Мира». «Я начинал эту книгу в самые глухие годы тирании, довлевшей над двумястами миллионами людей. Я начинал ее в тюрьме, носившей название политического изолятора. Я писал ее тайком. Рукопись я прятал, и добрые силы – люди и не люди – укрывали ее во время обысков. И каждый день я ожидал, что рукопись будет отобрана и уничтожена, как была уничтожена моя предыдущая работа, отнявшая десять лет жизни и приведшая меня в политический изолятор».

Писать «Розу Мира» поэт стал, пережив новые мистические озарения, когда ему открылись те иноматериальные миры, которые лишь мельком просверкнули пред ним давней июльской ночью на Неруссе. Эти озарения, бессонные ночи на тюремных нарах, уносившие в трансфизические странствия, напряженная творческая работа, тяжелые переживания о судьбе жены, о которой он долго не имел никаких известий, томившейся в Дубровлаге, привели к тяжелой депрессии и инфаркту.

Уже после смерти Сталина, когда в режиме появились некоторые послабления, он написал поразительное по искренности и бесстрашию заявление на имя Председателя Совмина Г.В. Маленкова: «Мое враждебное отношение к советской системе имело в основе своей отрицание не столько экономической стороны этой системы, сколько политической и культурной. В частности, я не видел в нашей стране подлинных демократических свобод и, увы, моя собственная судьба подтвердила это. Теперь, как и раньше, мое отношение к советской власти зависит от той степени свободы слова, печати, собраний, религиозной деятельности, какую советская власть осуществляет фактически, не в декларациях, а на деле. Не убедившись еще в существовании в нашей стране подлинных, гарантированных демократических свобод, я и сейчас не могу встать на позицию полного и безоговорочного принятия советского строя».

Это заявление стоило ему, по крайней мере, лишнего года, проведенного в тюрьме. Освобождение пришло только благодаря неотступным хлопотам жены ровно через десять лет после ареста. В эти годы хрущевской «оттепели» освобождались из тюрем и лагерей многие сталинские узники. Были освобождены и реабилитированы «за отсутствием состава преступления» и осужденные по делу Даниила Андреева. Правда, вернулись не все. Умерла в лагерной больнице двоюродная сестра, в потьминском инвалидном доме умер брат… Поэт чувствовал и себя виновным в их гибели.

Удивляет количество написанного им в тюрьме: блещущие острым юмором новеллы книги «Новейший Плутарх» и работы по стиховедению, монументальная, полная пророческих страниц «Железная мистерия» и небывалый для русской, и не только русской, литературы поэтический ансамбль «Русские боги», оратории, лирические поэмы и циклы, наконец, объемистый философско-поэтический трактат о тайнах мироустройства и человеческой истории – «Роза Мира». Все это, чудом уцелевшее, вначале существовало лишь в черновиках, вынесенных из Владимирской тюрьмы приехавшей за скудными вещами мужа Аллой Александровной Андреевой, о которой он писал:

Ты проносишь искусство,

Как свечу меж ладоней, во тьме,

И от снежного хруста

Шаг твой слышен в гробу и тюрьме.

Те двадцать три месяца, которые Даниил Андреев прожил после освобождения, были месяцами бездомных скитаний и безденежья, тяжелых болезней и упорной работы над спасенными рукописями. Умер он 30 марта 1959 года и был похоронен рядом с матерью и бабушкой на Новодевичьем кладбище.

Даниил Андреев считал: его предназначение – поделиться духовидческим «опытом с другими, приоткрыть картину исторических и метаисторических перспектив, ветвящуюся цепь дилемм, встающих перед нами или долженствующих возникнуть, панораму разноматериальных миров, тесно взаимосвязанных с нами в добре и зле…». Выполняя эту задачу, пишет он далее: «…я стремился и стремлюсь ее выполнять в формах словесного искусства, в художественной прозе и поэзии, но особенности этого искусства не позволяли мне раскрыть всю концепцию с надлежащею полнотой, изложить ее исчерпывающе, четко и общедоступно. Развернуть эту концепцию именно так, дать понять, каким образом в ней, трактующей об иноприродном, в то же время таится ключ и от текущих процессов истории, и от судьбы каждого из нас», – вот в чем замысел «Розы Мира» и пафос его поэзии.

Даниил Андреев называл свой метод познания метаисторическим, то есть выходящим за пределы земной истории. Его модель мироздания позволяет нам увидеть мир в еще малопознанной глубине и цельности истории. Увидеть прежде всего с точки зрения этической, религиозно-нравственной.

При жизни поэт не опубликовал ни строки, храня вынужденный «крест молчания». Через двадцать лет после его смерти, главным образом благодаря вдове, которой поэт пророчил: «ты умрешь, успокоясь, когда буду читаем и чтим», появились первые издания. А теперь вышли собрания сочинений Даниила Андреева, его имя присутствует в энциклопедиях и множестве антологий. Перед читателем явился поэт, открывший необычные поэтические миры, чьи видения волнуют пророческой яркостью и глубиной, своеобразием и подлинностью, захватывают лирической силой.

Борис Романов

Стихотворения и поэмы

Лунные камни

Г. Р.

* * *

Пламенея над городом белым

Через стёкла морозного льда,

Её лампа вдали голубела

Над судьбою моей, как звезда.

В убелённом метелью просторе

Дремлет дальняя цепь фонарей, —

О былое, безгрешное горе

Лишь о ней, незабвенной, о ней!

Плавный вальс, и напевы, и пары,

А на стуже, за сонным драпри —

Облечённые в иней бульвары,

Без конца, без конца фонари.

Незабвенной и горькой святыней

Будешь ты до конца моих дней,

Ты, мерцавший над городом иней,

Ты, сверкавшая цепь фонарей.

И казались таинственным даром

Каждый угол, урочище, сад,

Ветви белые над тротуаром,

Нависавшие из-за оград.

И далёко внизу, под балконом,

Я едва различал, как во сне,

Что идёшь ты под снегом влюблённым

Не со мной, – не за мной, – не ко мне.

1929—1933

* * *

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень,

Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо

И капли тёмные с качающихся сосен

Мне ночь бездомная плеснула на лицо.

Ты выбежала вслед. Я обернулся. Пламя

Всех наших страстных дней язвило дух и жгло,

Я взял твою ладонь, я осязал губами

Её знакомый вкус и сонное тепло.

Я уходил – зачем? В ночь, по размытой глине,

По лужам, в бурелом хотел спешить – куда?

Ведь солнца ясного, садов и мирных лилий

В бушующей судьбе не будет никогда.

Я вырвался. Я шёл. О плечи бились сучья.

Я лоб прижал к стволу; ствол – в ледяной росе…

Кем для меня закрыт покой благополучья?

Зачем я осужден любить не так, как все?

1936

* * *

Над зыбью стольких лет незыблемо одна,

Чьё имя я шептал на городских окрайнах,

Ты, юности моей священная луна

Вся в инее, в поверьях, в тайнах.

Я дерзок был и горд: я рвался, уходил,

Я пел и странствовал, томимый непокоем,

Я возвращался от обманчивых светил

В твои душистые покои.

Опять твоих волос прохладная волна

Шептала про ладью, летящую над пеной,

Что мимо островов несётся, пленена

Неотвратимою изменой.

Ты обучала вновь меня моей судьбе —

Круговращению ночей и дней счастливых,

И жизни плавный ритм я постигал в тебе —

Приливы моря и отливы.

Союзу нашему, привольному, как степь,

Нет имени ещё на языке народном.

Мы не твердили клятв. Нам незнакома цепь,

Нам, одиноким и свободным.

Кто наши судьбы сплёл? когда? в каком краю?

Туман предбытия непроницаем взору,

Но верность странную хранил я и храню

Несказанному договору.

Неясны до конца для нас ни одному

Ни устье, ни исток божественного чувства,

И лишь нечаянно блик озаряет тьму

Сквозь узкое окно искусства.

Да изредка в ночи пустынная тоска

Роясь, заискрится в твоем прекрасном взоре, —

Печаль старинных царств, под золотом песка

Уснувших в непробудном море.

Тогда смущенье нас и трепет обоймёт,

Мы разнимаем взор, молчим, страшась ответа,

Как будто невзначай мы приоткрыли вход

В алтарь, где спит ковчег завета.

Одна и та же мысль пронзит обоих нас,

И жизнь замедлит шаг – нежнее, чутче, строже,

И мы становимся друг другу в этот час

Ещё дороже.

<1923—1933>

Древняя память

* * *

Когда былых миров оранжевые зори

Заронят узкий луч на небеса стиха,

Я вижу – где? когда? – на ровном плоскогорьи

Моря лилового, как плащ старинный, мха.

Два солнца пристальных сменялось надо мною,

И ни одно из них затмиться не могло:

Как ласка матери сияло голубое,

Ярко-оранжевое – ранило и жгло.

Когда лазурный шар, грустя прощальной славой,

Сходил на мягкий шёлк лилового плаща —

Пронзительный восход, кровавый, рыжий, ржавый,

Я ждал в смятении, молясь и трепеща.

Тот мир угас давно – бесплодный, странный,

голый…

Кругом – Земля в цвету, но и в земной глуши

Не гаснут до сих пор два древних ореола

Непримиримых солнц на небесах души.

1935

Язык любви

Язык любви из мягких звуков соткан:

За нежным «эль» задумчивое «эм»;

Он ласково качается, как лодка,

То говорлив, то робко полунем.

Последыши могучих поколений,

Мы помним ли, что был другой язык?

Его ковал первонародный гений

Тяжёлых царств, героев и владык.

Он рокотал, как медь на поле бранном,

Как гул квадриг, несущихся в карьер;

В нём твёрдость «дэ» сменялась «гэ» гортанным,

С суровым «у» чередовалось «эр».

Рождалась страсть не голубым угаром,

Не шёпотом полураскрытых губ.

Она сходила громовым ударом,

Как молния в широколистный дуб.

Столкнув двоих, горячих, темнокудрых,

Кипела вширь – разлив без берегов,

Не требуя благословенья мудрых,

Не спрашивая милости богов.

Молву жрецов, обычай рода, славу,

Суд человеческий, закон, позор,

Она сметала на пути, как лава,

Низринувшаяся по кручам гор.

Теперь язык из нежных звуков соткан.

В нём тишина и гладкая лазурь,

И плавно он качается, как лодка,

Давно забыв свободу древних бурь.

1935

* * *

Ослепительным ветром мая

Пробуждённый, зашумел стан:

Мы сходили от Гималая

На волнующийся Индостан.

С этих дней началось новое, —

Жизнь, тебя ли познал я там?

Как ребёнка первое слово

Ты прильнула к моим устам.

Всё цвело, – джунгли редели,

И над сизым морем холмов

Гонги вражьих племён гудели

В розоватой мгле городов.

Но я умер. Я менял лики,

Дни быванья, а не бытиё,

И, как севера снег тихий,

Побледнело лицо моё.

Шли столетья. В тумане сиром

Я рождался и отцветал

На безмолвных снегах России,

На финляндском граните скал.

Только родины первоначальной

Облик в сердце не выжечь мне

Здесь, под дней перезвон печальный,

В этой сумеречной стране.

1931

Из дневника

…И вот упало вновь на милую тетрадь

От лампы голубой бесстрастное сиянье…

Ты, ночь бессонная! На что мне променять

Твоё томленье и очарованье?

Один опять. В шкафах – нагроможденье книг,

Спокойных, как мудрец, как узурпатор, гордых:

Короны древних царств роняли луч на них,

И дышит ритм морей в их сумрачных аккордах.

Но из широких чаш ещё струится вверх

Поблёкший аромат былых тысячелетий,

Как старое вино перебродивших вер,

Когда-то полных сил и радостных, как зори.

Мемфис, Микены, Ур, Альгамбра, Вавилон —

Гармония времён в их бронзе мне звучала,

Томленье терпкое мой дух влекло, вело,

По стёртым плитам их – к небесному причалу.

Сегодняшнюю ночь иной стране отдам —

Востоку дерзкому, возлюбленной отчизне,

Уйду на Ганг – по мудрым городам,

В истоках дней искать истоков жизни.

…И в смутный сон, где веют вайи,

Мечтой я властно погружён…

Над сонным сердцем, в пальцах Майи,

Жужжит веретено времён.

На месте гор – желтеют мели…

И в дней обратных череду

Я вспять от гроба к колыбели

Прозревшим странником бреду.

И вновь я застаю цветенье

Давно отцветших лепестков,

Благоухание веков —

Неизъяснимое волненье, —

Смертей, рождений лабиринт,

Моря, равнины и отроги…

И на восток, за жёлтый Инд,

Ложится пыль моей дороги.

1934

Миларайба

Позади – горы, белый шёлк снега,

А внизу – пажить и луг зелёный.

Там, внизу, – селенье:

Там идет стадо,

Пастухи смеются,

Мычат яки,

И с одной чаши – к другой чаше

Перепархивают по цветам пчёлы.

– Голоса Времени, – друзья сердца!

Это – лишь узоры, пёстрый шёлк Майи,

Это – только тени моего сознанья,

Погружённого, навсегда слитно,

В Вечно-Сущее,

В глубину света…

– Голоса Времени, – плеск ручьёв жизни!

Зацвела Юность,

Как бутон мовы.

Я ушёл рано с белых гор Дзанга,

Я скитался долго по шумному миру,

Предаваясь страстям и бурям.

В городах – пели, трудились люди,

И купец в дороге понукал мулов…

– Голоса Времени! Игра Майи!

И в обитель скорбных я ушел, плача:

Бодисатв молил я, заклинал духов,

Духов злых и добрых,

Что в лесах и в реках,

И в порывах ветра снуют шумно…

И постиг ум мой:

Нет врагов у сердца,

Чей исток в небе, в Истинно-Сущем…

– Голоса Времени, – голоса братьев!

И теперь – только

Душистый ветер

Колыхает ветви над моей пещерой,

Да летят птицы,

Идут люди,

Прибегают волки вести беседу

О путях спасенья, о смысле жизни…

– Голоса Времени! Друзья сердца!

1935

Голоса веков

Палестинская мелодия

Гладит предутренний ветер вечно-священные

камни.

Над Галилеею грустной руки воздел муэдзин.

Лижет бесшумное время прах Вифлеема

и Канны,

И с минаретов вечерних слышно: Алла-иль-Алла.

Розовым встанут миражем храмы и рощи

Дамаска,

Жены под светлой чадрою нижут сапфир и опал.

Лишь набегающий ветер, волн благосклонная

ласка…

Смолкли призывные трубы Ангела, Льва

и Орла.

Но, как и прежде, задумчивы те же рыбацкие

мрежи,

Дремлют гроба крестоносцев, миррой и кедром

дыша,

И разноликие толпы молятся снова и снова,

К плитам Господнего Гроба с моря и суши спеша.

1930-е

Серебряная ночь Пророка

Над белостенною Меккою —

гибкой планеты хвост,

Дух песков накалённых

и острых могучих звёзд.

Звёзды вонзают в душу

тысячи звонких жал

Благоговейный трепет

сердце пророка сжал.

Слышится ближе, ближе

шум непомерных крыл:

Конь с человеческим ликом

россыпи неба скрыл;

Грива – белыми волнами, сам он – словно

туман;

Имя коню – Молния,

эль-Бохран.

Мчит пророка на север десятикрылый гонец,

Хлещет сирийский ветер,

душит, и наконец,

Весь запылён пустынею,

сполохами палим,

Сходит ночной наездник

в спящий Иерусалим.

В уединённом храме

ждут Моисей и Христос,

Вместе молятся трое

до предрассветных рос.

И в выси, откуда Солнце

чуть видимо, как роса,

Конь ездока возносит

на Первые Небеса.

Иерархи́и гигантские ширятся впереди:

Между очами ангела – тысяча дней пути…

Но на последнее Небо глагол непреклонный звал:

Скрывают лицо Аллаха

семьдесят покрывал,

И за покрывалами – голос, как ста водопадов

шум,

Как опоясанный громом

и молниями

самум:

– Восстань и гряди, избранник, вдоль всех

городов и стран,

Провозглашай народам

Мой истинный Аль-Коран! —

Головокруженье… омут…

отпрянувшие Небеса,

Звёзды, летящие вверх… Гаснущие голоса…

Толща холодных туч…

Старый кирпич

стен…

Ещё не остывшее ложе

и плоти свинцовый плен.

По-прежнему бдит над Меккой

белой кометы хвост,

Дух песков остывающих

и острых могучих звёзд.

1933

Бар-Иегуда Пражский

Ветер свищет и гуляет сквозь чердак.

На гвозде чернеет тощий лапсердак.

Жизнь – как гноище. Остру́пела душа,

Скрипка сломана и сын похоронён…

Каждый вечер, возвращаясь без гроша,

Я, как Иов прокажённый, заклеймён.

Даже дети сквозь кухонный гам и чад

«Вон, явился Богом проклятый!» – кричат.

И за милостыней рынком семеня,

Гневом Вышнего терзаем и травим,

Я кусаю руку, бьющую меня,

Как бичуемый пророком Мицраим.

А в колодце полутёмного двора —

Драки, крики, перебранка до утра.

Разверну ли со смирением Талмуд —

Мудрость пра́отцев строга и холодна:

Точно факелоносители идут

С чёрным пламенем святые письмена.

И тогда я тайну тайн, врата ворот,

Разворачиваю книгу Сефирот.

К зыби символов в двоящемся стихе

Приникаю, как к целебному ключу,

Имя Господа миров – Йод – хэ – вов – хэ —

Онемевшими устами лепечу.

Так сегодня я забылся, и во сне,

Вот, виденье громовое было мне.

Видел я одновременно все края,

Всё, что было и что будет впереди…

Синим сводом распростёрт над миром Я,

Солнце белое горит в моей груди.

Мириады светоносных моих рук

Простираются в волнующийся круг,

Свет и жар – неистощимые дары —

Мечет сердце, как бушующий костёр,

И, рождаясь, многоцветные миры

Улетают в раздвигаемый простор…

Я проснулся, полумёртвый. Тьма везде.

Лапсердак висит, как тряпка, на гвозде.

1935

* * *

Мне радостно обнять чеканкой строк,

Как влагу жизни – кубком пира,

Е д и н с т в о   ц е л и,   м н о ж е с т в о   д о р о г

В живом многообразье мира.

И я люблю – в передрассветный миг

Чистейшую, простую негу:

Поднять глаза от этих мудрых книг

К горящему звезда́ми небу.

Как радостно вот эту весть вдохнуть —

Что по мерцающему своду

Неповторимый уготован путь

Звезде, – цветку, – душе, – народу.

1935

Янтари

М. Г.

1

Усни, – ты устала… Гроза отгремела,

Отпраздновал ливень ночную весну…

Счастливому сердцу, счастливому телу

Пора отойти к беспечальному сну.

Светает… Свежеет… И рокот трамвайный

Уже долетел с городских площадей.

Усни, – я мечтаю над нашею тайной —

Прекрасною тайной цветов и детей.

И кажется: никнет бесшумная хвоя, —

Листва ли коснулась ресниц на весу?

Быть может, блаженные Дафнис и Хлоя

Дремали вот так в первозданном лесу.

Как будто сомкнулись прохладные воды,

Баюкая нас в колыбелях земли,

Скользящие тени с прозрачного свода

Поют, что над нами плывут корабли.

Плывут, уплывают… А сумрак всё ниже, —

Прощальную сказку шепчу кораблю…

Не думай: я здесь, я с тобою… Усни же,

Как я над рукой твоей милой дремлю.

2

В жгучий год, когда сбирает родина

Плод кровавый с поля битв, когда

Шагом бранным входят дети Одина

В наши дрогнувшие города;

В дни, когда над каждым кровом временным

Вой сирен бушует круговой

И сам воздух жизни обесцененной

Едко сух, как дым пороховой —

В этот год само дыханье гибели

Породило память дней былых,

Давних дней, что в камне сердца выбили

Золотой, ещё не петый стих.

Как чудесно, странно и негаданно

Этот стих рождался – о тебе,

Без раздумий, без молитв, без ладана, —

Просто – кубок в золотой резьбе.

И прошла опять, как в сонном празднике,

Череда необратимых дней, —

Наше солнце, наши виноградники,

Пена бухт и влажный мох камней.

Может быть, таким лучом отмечено

Наше сердце было только раз

И непоправимо искалечены

Будем мы железной битвой рас.

Пусть же здесь хранится в звонком золоте

Этот мёд, янтарный и густой, —

Наша радость, наша кровь и молодость —

Дней былых сияющий настой.

3

Воздушным, играющим гением

То лето сошло на столицу.

Загаром упала на лица

Горячая тень от крыла, —

Весь день своенравным скольжением

Бездумно она осеняла

Настурции, скверы, вокзалы,

Строительства и купола.

И на тротуар ослепительный

Из комнаты мягко-дремотной

Уверенный и беззаботный

В полдневную синь выходя,

В крови уносил я медлительный,

Спадающий отзвук желанья,

Да тайное воспоминанье

О плеске ночного дождя.

А полдень – плакатами, скрипами,

Звонками справлял новоселье,

Роняя лучистое зелье

На крыши и в каждый квартал;

Под пыльно-тенистыми липами

Он улицею стоголосой

Со щедрым радушьем колосса

На пиршество шумное звал.

И в зелени старых Хамовников,

И в нежности Замоскворечья

Журчащие, легкие речи

Со мной он, смеясь, заводил;

Он знал, что цветам и любовникам

Понятны вот эти мгновенья —

Дневное головокруженье,

Игра нарастающих сил.

Каким становилась сокровищем

Случайная лужица в парке,

Гранитные спуски, на барке —

Трепещущих рыб серебро,

И над экскаватором роющим

Волна облаков кучевая,

И никель горячий трамвая,

И столик в кафе, и ситро.

Былую тоску и расколотость

Так странно припомнить рассудку,

Когда в мимолетную шутку

Вникаешь, как в мудрость царя,

И если предчувствует молодость

Во всём необъятные дали,

И если бокал Цинандали

Янтарно-звенящ, как заря.

Ведь завтра опять уготовано

Без ревности и без расплаты

Июньскою ночью крылатой

Желанное длить забытьё,

Пока в тишине околдованной

Качается занавес пёстрый

Прохладой рассветной и острой

Целуемый в окнах её.

4

Сном, мимолётным, как слово,

Краткая ночь завершилась.

Многоголос и кипуч,

День занимался, и снова

Серое небо расшилось

Красным узорочьем туч.

Лишь обняла. Не сказала:

Вольное сердце – в плену ли?

Кинут приветливый дом:

Мощные своды вокзала…

Залы в рокочущем гуле…

Сутолока над багажом.

Нет – подожди! Ещё рано!

В тёплое утро сырое

Ты мне как жизнь дорога.

Разве не горько и странно

Будет тебе, что не двое

Видят моря и луга?

Тамбур. Спешащие клочья

Толп, облаков, разговора,

Дыма и пара клоки…

И посмотрел я, как ночью,

В серые эти озера,

В эти дневные зрачки.

Что ты?.. Я вздрогнул. Навстречу

Сумрак роился бездонный,

Тихий, глухой, как вода,

Тот, что задолго до встречи

Стыл над вселенною сонной

И не пройдет никогда.

Может быть, то, что приснилось

Мне как бездумное счастье,

Было грозой и огнём?

Может быть, сердце склонилось,

Полное муки и страсти,

В чёрный, как смоль, водоём?

Лязгнули сцепы вагонов,

Дрогнул рычаг в семафоре,

И, отпустив тормоза,

Прочь для степных перегонов

Поезд помчал твоё горе,

Облик твой, речь и глаза.

5

И не избавил город знойный

От тёмных дум,

Клубя вокруг свой беспокойный,

Нестройный шум.

Как острия протяжных терний,

Любой вокзал

Свои гудки из мглы вечерней

В мой дух вонзал.

Белесой гарью скрыт, как ватой,

Небесный румб;

Росток засох голубоватый

У пыльных клумб.

Скучая, вновь сойдутся люди

У тусклых ламп;

Ещё плотней сомкнутся груди

Громад и дамб…

Что без тебя мне этот город,

И явь, и сны,

Вся ширь морей, поля и горы

Моей страны?

He верю письмам, снам не верю,

Ни ворожбе,

И жизнь одним порывом мерю:

К тебе! К тебе!

6

Свисток. Степную станцию готов оставить поезд.

В замусоренном садике качнулись тополя,

Опять в окно врывается ликующая повесть

Полей, под солнцем брошенных, и ровная земля.

Привольный воздух мечется и треплет занавески,

Свистит ветрами шустрыми над плавнями Днепра,

Чтоб окоём лазоревый топить в лучистом блеске,

Купая в страстном мареве луга и хутора.

И если под колесами застонут рельсы громче

И зарябят за окнами скрещенья ферм нагих —

Реки широкоблещущей мелькнет лазурный кончик,

Смеющийся, как девушка, и плавный, точно стих.

Ах, если б опиралась ты о спущенную раму,

Играя занавесками вот этого окна, —

Ты, солнечная, юная, врачующая раны,

Моя измена первая и первая весна!

Уж розовеют мазанки закатом Украины,

И звёзды здесь огромные и синие, как лён,

А я хочу припомниться тебе на миг единый,

Присниться сердцу дальнему, как самый

легкий сон.

7

Я помню вечер в южном городе,

В сухом саду ночлег случайный,

И над приморскою окрайной

Одну огромную звезду:

Твердыней генуэзской гордости

Под нею крепость вырезалась

И коронованной казалась

Сквозь тамариск в моём саду.

Я знал: вдали, за морем плещущим,

За этой роскошью сапфирной

В ином краю дремоте мирной

Ты в эту полночь предана,

Но будет час – и утром блещущим

Ты с корабля сойдешь по сходням

Сюда, где кровь моя сегодня

Тебя зовет и ждет без сна.

Без сна… как долго сон медлительный

Ко мне в ту ночь не наклонялся!

С амфитеатра ритмы вальса

Лились кружащимся ручьём

И, учащая пульс томительный,

Твердили о чужом веселье,

О чьём-то юном новоселье,

Об отдаленном счастье… Чьём?

Они утихли только за полночь,

Но слабый шум не молк… откуда?

Иль город ровным, крепким гудом

Дышал в горячем забытьи?

Иль, страстную внушая заповедь

Моей душе, неуловимо

Во мне стучало сердце Крыма

И направляло сны мои?

И я постиг во сне, как в празднике,

Лицо его утесов чёрных,

Полынь его лугов нагорных

И троп, кривых, как ятаган,

Его златые виноградники,

Его оград булыжный камень

И плиты, стёртые веками

В святилищах магометан.

А там, у бухт, на побережии,

Гордясь свободным, тёмным телом,

Шли, улыбаясь, люди в белом —

Таких счастливых нет нигде, —

И в этот край, живая, свежая,

От корабля путём желанным

Сошла ты солнцем долгожданным

По еле плещущей воде.

8

Кто там: медуза? маленький краб ли

Прячется вглубь, под камни?..

Светлые брызги! Звонкие капли!

Как ваша мудрость легка мне.

Ночью бродил я по сонным граням,

Вскакивал, грезил, бредил —

Как же не знал я, что утром ранним

Встал пароход на рейде?

И почему, увидав над дорогой

Пятнышко голубое,

Бросился к ней – гоним тревогой,

Мимо громад прибоя,

Мимо скамьи в уютной пещере,

Мимо оград, колодца…

Остановилась, – ждала, не веря:

Что за чудак несётся.

Дремлют в её серебристом взоре

Царств утонувших камни…

Белые дни! Янтарные зори!

Как ваша песнь легка мне!

9

Убирая завтрак утренний,

Ты звенишь и напеваешь,

И сметаешь крошки хлеба

Прямо в светлую ладонь;

В доме нежен сумрак внутренний,

А в окошке – синева лишь, —

То ли море, то ли небо —

Утра крымского огонь.

Там, мягчайшим бризом глажимый,

Парус млеет в знойном свете,

Нежа киль струёй прохладной

И не помня ничего…

Там, над бухтами и пляжами,

Воздух светится, и дети

Словно правнуки Эллады

Пьют, блаженные, его.

Хочешь – мы сквозь виноградники

По кремнистым перелогам

Путь наметим полудённый

На зубчатый Тарахташ:

Там – серебряный, как градинки,

Мы попробуем дорогой

У татар миндаль солёный

И вино из плоских чаш.

Меж пугливыми отарами

Перевал преодолеем,

И пустыня нам предстанет

Вдоль по жёлтому хребту,

Будто выжженная карами,

Ураганом, суховеем,

Где лишь каперсы, как стая

Белых бабочек, в цвету.

Там айлантами и кедрами

Нам природа не предстанет,

Матерью зеленокудрой

Не приветствует гостей,

Только солнце вечно-щедрое

Любоваться не устанет

На своих счастливых, мудрых

На невинных двух детей.

И ни возглас человеческий,

Ни обвалов грозный голос

Не нарушат вековую

Тишь, открытую лучу,

Чтобы горы стали к вечеру

Облекать свой камень голый

В золотую, в голубую

Литургийную парчу.

И, синея дымкой дальнею,

Розовея, лиловея,

Череду всех красок мира

Сменят в стройном бытии,

Как во храме в ночь пасхальную

Чередуют иереи

Многоцветные подиры —

Ризы пышные свои.

День открыт нам всеми гранями:

Ритмом волн, блаженным жаром,

Родниками, лёгкой ленью,

Стайкой облаков, как пух, —

Чтоб, влекомые желаньями,

Шли мы вдаль, в его селенья,

За бесценным Божьим даром —

Страстью двух – и счастьем двух.

10

Оранжевой отмелью, отмелью белой

Вхожу в тебя, море, утешитель мой.

Волной, обнимающей душу и тело,

От горечи, пыли и праха омой.

Лишь дальних холмов мягко выгнутый выем

Да мирных прибрежий златые ковши

Увидят причастье безгрешным стихиям

Открытой им плоти и жгучей души.

Лучистые брызги так ярко, так близко

Сверкают, по телу скользя моему;

Я к доброму Солнцу, как жертвы, как искры,

Звенящую радугу их подниму!

Смотри, как прекрасен Твой мир вдохновенный

И в резвости волн, и в трудах мудреца,

Как светятся души в бездонной вселенной,

Пронзённые светом Твоим до конца!

11

Какое благовоние

От этих скал нагретых,

От древних парапетов

И крепостной стены!

Ты хочешь пить? – в колонии

У сонного платана

Журчит вода фонтана —

Святая кровь страны.

Испей её! И сразу же

Туман многовековый

Из влаги родниковой

В глубь сердца перейдёт

Поверьями, миражами,

Легендами пустыни

И грезами, что ныне

Едва хранит народ.

Он тек тысячелетьями

Бесшумно и незримо

По тёмным жилам Крыма,

У старых гор в груди…

Испей его. Ответь ему

Молчаньем и доверьем

Его седым преддверьем

В дух этих стран войди!

Сольются в мощном образе

Ладьи, дворцы, литавры,

Прохлада хижин, лавры

В полдневных городах,

В Отузах, Ялте, Форосе

Сады, как кущи рая,

И с крыш Бахчисарая

Протяжный стих: «Аллах!»

И жизни ритм властительный,

Державный и широкий

Почуешь ты в потоке

Мимолетящих дней,

Вот в этом утомительном

Подъёме в город знойный

И в горечи спокойной

Кладбищенских камней;

В дрожащей сини воздуха

Над будничным базаром,

Где некогда хазарам

Послушен город был,

И в шумном доме отдыха,

Где мчится мяч летучий,

Где жизни пульс кипучий

Не стынет, и не стыл.

12

Мы возвращались с диких нагорий,

И путь лежал вдоль самой воды;

Безгрозным бризом дышало море,

Лаская и сглаживая наши следы.

А бриз был праздничным, вечно юным,

Как будто с лугов Олимпийских нёс

Он радость богов для всей подлунной,

Для сердоликов, людей, мимоз.

Уже вечерело, и дом был близок —

Наш старый дом на милом холме:

Мы знали: он будет, как добрый призрак,

Белеть навстречу в горячей тьме.

Мы знали: там, на веранде зыбкой,

Увидим мы бедные руки той,

Кто всё это лето нам светит улыбкой,

Старческой мягкостью и добротой.

И будет пленительно сочетанье

У доброй феи любовных дней

Шутливой речи, глаз грустной лани,

И строгого лба старинных камей.

А после, в саду, сквозь ветки ореха

Тропических звёзд заблестит река,

И ночь обнимет нас смутным эхом

Прибоя у дальних скал Алчака…

Мы шли – и никто во всём мирозданье

Не властен был радость мою превозмочь,

Спокойную радость, простое знанье,

Что ты – со мной, и что будет ночь.

13

Свеча догорает. Я знаю.

Над нами – бездонное море…

Какая дремучая тишь!..

Усни: к несравненному раю

Свела ты старинное горе

Души моей терпкой… Ты спишь?

А в горном собратстве на страже

Луной Тарахташ серебрится;

И в лунную кроясь фату,

Над сонмом склонившихся кряжей

Созвездья стоят, как божница, —

Торжественный зов в высоту.

О нет, высота не сурова, —

Там молятся о человеке…

Ты дремлешь? ты слышишь меня?

– Не вздох, не ответ: полуслово…

Рука недвижима; лишь веки

Раскрылись, дремоту гоня.

Всё глубже, – как в омуты; словно

В колодцы и шахты вселенной…

Как сладок и жгуч этот страх!

Да канет же сердце безмолвно

В ущерб глубины довременной,

В ещё не рожденных мирах.

Природа с такими очами

Зачатье у райского древа

От духа высот приняла…

Дитя моё! девочка в храме

С глазами праматери Евы,

Ещё не постигшими зла!

Свеча догорела. Над Крымом

Юпитер плывёт лучезарно,

Наполненный белым огнём…

Да будет же Девой хранимым

Твой сон на рассвете янтарном

Для радости будущим днём.

14

Я любил эти детские губы,

Яркость речи и мягкость лица:

С непонятною нежностью любят

Так березу в саду у отца.

Её легкая мудрость учила

Мою тёмную, тяжкую кровь,

Ибо если вся жизнь есть точило,

То вино – это только любовь.

Лишь порой этот ласковый говор

Отходил, замерев как волна,

Обнажая для солнца другого

Скорбный камень пустынного дна.

Сквозь беседы веранд многолюдных

Вспоминал я заброшенный путь

К ледникам, незабвенным и скудным,

Где от снежных ветров – не вздохнуть,

Где встречал я на узкой дороге

Белый призрак себя самого,

Небывало бесстрастный и строгий,

Прокаливший до тла естество…

И над срывами чистого фирна,

В негасимых лучах, в вышине,

Белый конус святыни всемирной

Проплывал в ослепительном сне.

Его холод ознобом и жаром

Сотрясал, как ударом, мой дух,

Говоря, что к духовным Стожарам

Узкий путь не назначен для двух.

И тогда, в молчаливом терпенье,

Ничего не узнав, не поняв,

Подходила она – утвержденье

Вековых человеческих прав.

И так сумрачно было, так странно

Слушать голос, родной как сестра,

Звавший вновь осушать невозбранно

Кубок радостной тьмы до утра.

15

О, не всё ль равно, что дума строгая

В тишине, подобно скрипачу,

Тайным зовом струны духа трогала

В эти дни, отверзтые лучу;

Заглушала еле внятной жалобой

Южных волн звенящую парчу…

Этой песнью, что как стон звучала бы,

Золотых стихов не омрачу.

Но грустней, грустней за листопадами

Солнце меркло в поздней синеве…

Гном-ноябрь меж грузными громадами

Оборотнем шмыгал по Москве.

Оседала изморозь бездомная

В побуревших скверах на траве,

И в крови заныла горечь тёмная,

Как вино в похмельной голове.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В страшный год, когда сбирает родина

Плод кровавый с поля битв, когда

Шагом бранным входят дети Одина

В наши сёла, в наши города —

Чище память, сердце молчаливее,

Старых распрь не отыскать следа,

И былое предстаёт счастливее,

Целокупней, строже, чем тогда.

Сохраню ль до смертных лет, до старости,

До моей предсмертной тишины

Грустный пламень нежной благодарности,

Неизбежной боли и вины?

Ведь не в доме, не в уютном тереме,

Не в садах изнеженной весны —

В непроглядных вьюгах ты затеряна,

В шквалах гроз и бурь моей страны.

Лишь не гаснут, лёгкие, как вестницы,

Сны о дальнем имени твоём,

Будто вижу с плит высокой лестницы

Тихий-тихий, светлый водоём.

Будто снова – в вечера хрустальные

Мы проходим медленно вдвоём

И опять, как в дни первоначальные,

Золотую радость жизни пьём.

16

Есть правда жестокая в подвиге ратном,

Но солнце любило наш мирный удел…

О солнце, о юности, о невозвратном

Окончена песня, и день догорел.

Вставай, моё терпкое, вещее горе,

Судьбу с миллионами судеб свяжи,

Веди с озарённых, прекрасных нагорий

Во мрак, на убийственные рубежи.

Уже не сомкнётся бесшумная хвоя,

Листва не коснётся ресниц на весу, —

Бездумно, как юные Дафнис и Хлоя,

Уже не уснём мы в блаженном лесу.

И если когда-нибудь наши дороги

Скрестятся в полночи – мы будем не те,

Что некогда шли на златые отроги,

Молясь облакам и своей красоте.

О, лишь не утратить бесценного дара —

Любви к этим солнечным, юным мирам,

Насквозь золотым от блистанья и жара,

Всегда совершенным, как эллинский храм.

Январь 1942

Зеленою поймой

Русские октавы

Мой край душистыми долинами

Цветёт меж дедовского бора.

Сосновых толп живые хоры

Поют прокимн, поют хвалу,

И множествами журавлиными

Лесные шелестят болота —

Заклятью верные ворота

В непроницаемую мглу.

Сквозь эту сказку вечно детскую

Прочтёт внимательная совесть

Усобиц, бурь, разбоев повесть

В преданьях хмурых деревень,

Где помнят ярость половецкую

Во ржи уснувшие курганы,

Где лес берёг от ятагана

Скитов молитвенную сень.

Разгулом, подвигом, пожарами,

Самосожженьями в пустыне

Прозванья сел звучат доныне:

Святое, Тёмное, Погар…

А под зарницами, за хмарами,

У гаснущей в цветах дороги,

Бдят непостигнутые боги

Грядущих вер и светлых чар.

Ещё таинственней, вневременней

Живую глубь стихий почует,

Кто у костра один ночует

Над дружелюбною рекой,

Кто в этой вещей, мудрой темени

Души Земли коснется страстной,

Даст путь раскрыться ей, безгласной,

И говорить с его душой.

Здесь на полянах – только аисты,

И только цаплями изучен

Густой камыш речных излучин

У ветхого монастыря;

Там, на откосы поднимаясь, ты

Не обоймёшь страну очами,

С её бескрайними лесами,

Чей дух господствует, творя.

Есть в грозном их однообразии

Тишь притаившегося стана,

Есть гул бездонный океана,

Размах вселенской мощи есть,

Есть дремлющий, как в недрах Азии,

Ещё для мира нерождённый,

Миф, человечеству суждённый —

Грядущего благая весть.

В ней сочетались смолы мирные —

Дары языческого рая,

И дымных келий синь святая —

Тоска о горней высоте,

А ветер голоса всемирные

От городов несёт и моря,

С былою замкнутостью споря

За русские просторы те.

И если раньше грань отечества

Сужала наш размах духовный,

И замыкался миф верховный

В бревенчатую тесноту, —

Теперь простор всечеловечества

Ждёт вестника, томится жаждой,

И из народов примет каждый

Здесь затаённую мечту.

Нет, не державность, не владычество —

Иное крепнет здесь решенье:

Всех стран – в сады преображенье,

А государства – в братство всех.

И страстные костры язычества,

И трепет свеч в моленье клирном —

Всё – цепь огней в пути всемирном,

Ступени к Богу, звёзды вех.

К преддверью тайны уведите же

Вы, неисхоженные тропы,

Где искони с лучом Европы

Востока дальний луч скрещён,

Где о вселенском граде Китеже

Вещает глубь озер заросших,

Где спят во вьюгах и порошах

Побеги будущих времён.

1950

Брянские леса

Заросли багульника и вереска.

Мудрый дуб. Спокойная сосна…

Без конца, до Новгорода-Северска,

Эта непроглядная страна.

С севера, с востока, с юга, с запада

Хвойный шум, серебряные мхи,

Всхолмия, не вскопанные заступом

И не осязавшие сохи.

С кронами, мерцающими в трепете;

Мощные осины на юру…

Молча проплывающие лебеди

В потаенных заводях, в бору:

Там, где реки, мирные и вещие,

Льют бесшумный и блаженный стих,

И ничьей стопой не обесчещены

Отмели младенческие их.

Лишь тростник там серебрится перистый,

Да шумит в привольном небе дуб —

Без конца, до Новгорода-Северска,

Без конца, на Мглин и Стародуб.

1936

* * *

Исчезли стены разбегающиеся,

Пропали городские зданья:

Ярчеют звёзды зажигающиеся

Любимого воспоминанья.

Я слышу, как в гнездо укладываются

Над дремлющим затоном цапли,

Как сумерки с лугов подкрадываются,

Роняя голубые капли;

Я вижу очертаний скрадываемых

Клубы и пятна… мошки, росы…

Заречных сёл, едва угадываемых,

Лилово-сизые откосы;

Возов, медлительно поскрипывающих,

Развалистую поступь в поле;

Взлет чибисов, визгливо всхлипывающих

И прядающих ввысь на воле…

И в грёзе, жестко оторачиваемой

Сегодняшнею скорбной былью,

Я чувствую, как сон утрачиваемый,

Своей души былые крылья.

1950

Владимир

* * *

Тесен мой дом у обрыва,

Тёмен и тих… Вдалеке

Вон полуночная рыба

Шурхнула в чёрной реке.

В этом лесничестве старом

Робким огнём не помочь.

Даже высоким Стожарам

Не покоряется ночь.

Издали, сквозь немеречу,

Где бурелом и лоза —

Жёлтые, нечеловечьи,

Нет, и не волчьи глаза.

Там, на глухих Дивичорах,

Где пропадают следы —

Вкрадчивый шелест и шорох

Злого костра у воды.

И, в непонятном веселье,

Древнюю власть затая,

Варит дремучее зелье

Темная ворожея.

Плечи высокие, пряди

У неподвижного лба.

В бурых руках и во взгляде —

Страсть моя, гибель, судьба.

Тайну её не открою.

Имя – не произнесу.

Пусть его шепчет лишь хвоя

В этом древлянском лесу.

Только не снись мне, не мучай,

Едкою хмарой отхлынь,

Вылей напиток дремучий

На лебеду и полынь.

1939

Дивичорская богиня

Вновь с песчаного Востока дует

Старый ветер над полями льна…

А когда за соснами колдует

Поздняя ущербная луна —

То ль играют лунные седины

По завороженному овсу,

То ли плачет голос лебединый

С Дивичорских заводей, в лесу.

И зовёт к утратам и потерям,

И осины стонут на юру,

Чтоб в луну я научился верить —

В первородную твою Сестру.

Верю! знаю! В дни лесных становий

Был твой жертвенник убог и нищ:

Белый камень, весь в подтёках крови,

Холодел у диких городищ.

В дни смятенья, в час тревоги бранной

Все склоняли перед ним копьё,

Бормотали голосом гортанным

Имя непреклонное твоё.

Брови ястребиные нахмуря,

Над могучим камнем колдуны

Прорицали, угрожая бурей

И опустошением страны;

Матери – их подвиг не прославлен —

Трепетали гласа твоего.

Чей младенец будет обезглавлен?

Перст твой указует – на кого?..

А когда весной по чернолесью

Вспыхивали дымные костры

И сиял в привольном поднебесьи

Бледно-синий взор твоей Сестры,

И когда в листве любого дуба

Птичий плеск не умолкал, и гам,

А призыв тоскующего зубра

Колыхал камыш по берегам —

По корням, по стеблю, в каждый колос,

В каждый ствол ореха и сосны

Поднимался твой протяжный голос

Из внушавшей ужас глубины.

Но теперь он ласков был, как пенье

Серебристой вкрадчивой струи,

И ничьи сердца твое веленье

Не пугало в эту ночь: ничьи.

Барбарис, багульник, травы, злаки

Отряхали тяжкую росу

И, воспламенённые во мраке,

Рдели странным заревом в лесу.

А в крови – всё явственней, всё выше,

Точно рокот набухавших рек,

Точно грохот ледохода слышал

Каждый зверь – и каждый человек.

Били в бубен. Закипала брага;

Запевал и вился хоровод

Вдоль костров в излучинах оврага

До святого камня у ворот.

Пламя выло. Вскидывались руки,

Рокотали хриплые рога:

В их призывном, в их свободном звуке

Всё сливалось: сосны, берега,

Топот танца, шкуры, брызги света,

Лик луны, склонённый к ворожбе…

А потом, до самого рассвета,

Жертвовали ночь свою – тебе.

…Верю отоснившимся поверьям,

Снятся незапамятные сны,

И к твоим нехоженым преддверьям

Мои ночи приворожены.

Вдоль озер брожу насторожённых,

На полянах девственных ищу,

В каждом звуке бора – отражённый

Слышу голос твой, и трепещу.

А кругом – ни ропота, ни бури:

Травы, разомлевшие в тепле,

Аисты, парящие в лазури

С отблесками солнца на крыле…

И лишь там, на хмурых Дивичорах,

Как в необратимые века,

Тот же вещий, серебристый шорох

Твоего седого тростника.

1939

* * *

О, не так величава – широкою поймой цветущею

То к холмам, то к дубравам ласкающаяся река,

Но темны её омуты под лозняковыми кущами

И душа глубока.

Ей приносят дары – из святилищ – Нерусса

цветочная,

Шаловливая Навля, ключами звенящая Знобь;

С ней сплелись воедино затоны озёр непорочные

И лукавая топь.

Сказок Брянского леса, певучей и вольной

тоски его

Эти струи исполнены, плавным несясь серебром

К лону чёрных морей мимо первопрестольного

Киева

Вместе с братом Днепром.

И люблю я смотреть, как прибрежьями, зноем

сожжёнными,

Загорелые бабы спускаются к праздной воде,

И она, переливами, мягко-плескучими, сонными,

Льнёт к весёлой бадье.

Это было всегда. Это будет в грядущем, как

в древности,

Для неправых и правых – в бесчисленные

времена,

Ибо кровь мирозданья не знает ни страсти,

ни ревности,

Всем живущим – одна.

1950

Весной с холма

С тысячелетних круч, где даль желтела нивами

Да тёмною парчой душмяной конопли,

Проходят облака над скифскими разливами —

Задумчивая рать моей седой земли.

Их белые хребты с округлыми отрогами

Чуть зыблются, дрожа в студёных зеркалах,

Сквозят – скользят – плывут подводными

дорогами,

И подо мной – лазурь, вся в белых куполах.

И видно, как сходя в светящемся мерцании

На медленную ширь, текущую по мху,

Всемирной тишины благое волхвование,

Понятное душе, свершается вверху.

Широко распластав воздушные воскрылия,

Над духами стихий блистая как заря,

Сам демиург страны в таинственном усилии

Труждается везде, прах нив плодотворя.

Кто мыслью обоймёт безбрежный замысл Гения?

Грядущее прочтёт по диким пустырям?

А в памяти звенит, как стих из песнопения:

Разливы рек её, подобные морям…

Всё пусто. И лишь там, сквозь клёны

монастырские,

Безмолвно освещён весь белый исполин…

О, избранной страны просторы богатырские!

О, высота высот! О, глубина глубин!

1950

Плотогон

Долго речь водил топор

С соснами дремучими:

Вырублен мачтовый бор

Над лесными кручами.

Круглые пускать стволы

Вниз к воде по вереску.

Гнать смолистые плоты

К Новгороду-Северску

Эх,

май,

вольный май,

свистом-ветром обнимай.

Кружит голову весна,

Рукава засучены, —

Ты, река моя, Десна,

Жёлтые излучины!

Скрылись маковки-кресты

Саввы да Евтихия,

Только небо да плоты,

Побережья тихие…

Ширь,

тишь,

благодать, —

Петь, плыть да гадать!

Вон в лугах ветрун зацвёл,

Стонут гулом оводы,

Сходят девушки из сёл

С коромыслом по воду:

Загородятся рукой,

Поманят улыбкою,

Да какой ещё, какой!

Ласковой… зыбкою…

Эх,

лес,

дуб-сосна!

Развесёлая весна!

Скоро вечер подойдет —

Вон, шесты уж отняли,

Пришвартуем каждый плот

У песчаной отмели.

Рдеет мой костер во тьму,

Светится, кудрявится,

Выходи гулять к нему

До зари, красавица.

А

там —

и прости:

Только чуть погрусти.

Завтра песню запою

Про лозинку зыбкую,

Про сады в родном краю —

В Брянске, в Новозыбкове.

Жизнь вольготна, жизнь красна,

Рукава засучены, —

Ты, река моя, Десна,

Жёлтые излучины.

1936

* * *

Над Неруссой ходят грозы,

В Чухраях грохочет гром, —

Бор, стога, ракиты, лозы —

Всё украсив серебром.

Весь в широких, вольных взмахах,

По траве, сырой от рос,

Бродит в вышитых рубахах

Буйной поймой сенокос.

Только ты, мой холм безлесный,

Как раздел грозовых туч,

В синеве блестишь небесной

Меловым изгибом круч.

Плещут весла перевоза

У прибрежья: там, внизу,

Ярко-красные стрекозы

Плавно никнут на лозу.

А поднимешься на гребень —

Сушь, бурьяны, знойный день,

Белых срывов жгучий щебень,

Пятна дальних деревень…

Льнут к нему леса и пашни,

Как дружина к королю…

Я люблю его как башню:

Высь дозорную люблю.

1934

Памяти друга

Был часом нашей встречи истинной

Тот миг на перевозе дальнем,

Когда пожаром беспечальным

Зажглась закатная Десна,

А он ответил мне, что мистикой

Мы правду внутреннюю чуем,

Молитвой Солнцу дух врачуем

И пробуждаемся от сна.

Он был так тих – безвестный, седенький,

В бесцветной куртке рыболова,

Так мудро прост, что это слово

Пребудет в сердце навсегда.

Он рядом жил. Сады соседили.

И стала бедная калитка

Дороже золотого слитка

Мне в эти скудные года.

На спаде зноя, если душная

Истома нежила природу,

Беззвучно я по огороду

Меж рыхлых грядок проходил,

Чтоб под развесистыми грушами

Мечтать в причудливых беседах

О Лермонтове, сагах, ведах,

О языке ночных светил.

В удушливой степной пыли моя

Душа в те дни изнемогала.

Но снова правда жизни стала

Прозрачней, чище и святей,

И над судьбой неумолимою

Повеял странною отрадой

Уют его простого сада

И голоса его детей.

Порой во взоре их задумчивом,

Лучистом, смелом и открытом,

Я видел грусть: над бедным бытом

Она, как птица, вдаль рвалась.

Но мне – ритмичностью заученной

Стал мил их труд, их быт, их город.

Я слышал в нём – с полями, с бором,

С рекой незыблемую связь.

Я всё любил: и скрипки нежные,

Что мастерил он в час досуга,

И ветви гибкие, упруго

Нас трогавшие на ходу,

И чай, и ульи белоснежные,

И в книге беглую отметку

О Васнецове, и беседку

Под старой яблоней в саду.

Я полюбил в вечерних сумерках

Диванчик крошечной гостиной,

Когда мелодией старинной

Звенел таинственный рояль,

И милый сонм живых и умерших

Вставал из памяти замглённой,

Даря покой за путь пройдённый

И просветлённую печаль.

Но всех бесед невыразимее

Текли душевные встречанья

В полу-стихах, полу-молчаньи

У нелюдимого костра —

О нашей вере, нашем Имени,

О неизвестной людям музе,

О нашем солнечном союзе

Неумирающего Ра.

Да: тёмные, простые русичи,

Мы знали, что златою нитью

Мерцают, тянутся наитья

Сюда из глубей вековых,

И наша светлая Неруссочка,

Дитя лесов и мирной воли,

Быть может, не любила боле

Так никого, как нас двоих.

Журчи же, ясная, далекая,

Прозрачная, как реки рая,

В туманах летних вспоминая

О друге ласковом твоём,

О том, чью душу светлоокую

В её надеждах и печали,

В её заветных думах, знали,

Быть может, ты и я – вдвоём.

* * *

Чуть колышется в зное,

Еле внятно шурша,

Тихошумная хвоя,

Стран дремучих душа.

На ленивой опушке,

В землянике, у пней,

Вещий голос кукушки

Знает счёт моих дней.

Там, у отмелей дальних —

Белых лилий ковши,

Там, у рек беспечальных,

Жизнь и смерть хороши.

Скоро дни свои брошу

В эту мягкую глубь…

Облегчи мою ношу.

Приласкай, приголубь.

1939

Из дневника

На день восьмой открылся путь чугунный,

Лазурных рельсов блещущий накал:

Они стремились на восток, как струны,

И синий воздух млел и утекал.

Зной свирепел, как бык пред стягом алым:

Базарный день всех поднял ото сна,

И площадь добела раскалена

Была перед оранжевым вокзалом.

То морс, то чай в трактире под окном

Я пил, а там, по светло-серой пыли,

Сновал народ и женщины спешили

За ягодами и за молоком.

Мужчины, женщины – все были смуглы,

И, точно абиссинское шоссе,

Следами пальцев, маленьких и круглых,

В глаза пестрили мостовые все.

По рынку ли, у чайных, у застав ли

Я проходил – народ кишел везде,

Был выходной, и множество из Навли

Брело на пляж: к воде! к воде! к воде!

Плоть жаловалась жаждою и потом.

Когда же звёзды блёклые взошли,

Я услыхал глухую дрожь земли,

Свисток и гул за ближним поворотом.

Восторг мальчишеской свободы есть

В гремящей тьме ночного перегона:

Не заходя в дремотный чад вагона,

На мчащейся его подножке сесть,

Сощурившись от острых искр и пыли,

Сжав поручень, пить быстроту, как хмель,

Чтоб ветром злым в лицо хлестали крылья

Ночных пространств – небес, озер, земель.

Как весело, когда поют колеса,

Здесь, под рукой, грохочут буфера!

Едва заметишь – мост, огни, откосы,

Блеск лунных рек, как плиты серебра,

А из лесов – протяжный, дикий, вкусный

Росистый дух с лужаек в глубине…

…Ход замедляется: навстречу мне

Душмяным мраком дышит пост «Неруссный».

Кто знает, чем волнует нашу кровь

Такой полет в двоящемся пространстве,

И что за демон безрассудных странствий

Из края в край нас гонит вновь и вновь.

Но хорошо таёжное скитанье

Холодным лязгом стали пересечь,

Всех токов жизни дрожь и трепетанье

Пить залпом, залпом и в стихе сберечь.

1936

Базар

Хрупки ещё лиловатые тени

И не окреп полуденный жар,

Но, точно озеро

в белой пене,

В белых одеждах

летний базар.

Мимо клубники, ягод, посуды,

Через лабазы, лавки, столбы,

Медленно движутся с плавным гудом,

С говором ровным

реки толпы:

От овощей – к раскрашенным блюдам,

И от холстины —

к мешкам

крупы.

Пахнут кошёлки из ивовых прутьев

Духом

нагретой солнцем лозы…

Площадь полна уже, но с перепутьев

Снова и снова

ползут

возы.

Лица обветренны, просты и тёмны,

Взгляд – успокаивающей голубизны,

Голос – неторопливый и ровный,

Знающий власть полевой тишины;

Речи их сдержанны, немногословны,

Как немногословна

душа

страны.

Если ты жизнь полюбил – взгляни-ка,

Как наливной помидор румян,

Как сберегла ещё земляника

Запах горячих хвойных полян!

Справа – мука, белоснежней мела,

Слева же – сливы, как янтари;

Яйца прозрачны, круглы и белы,

Чудно светящиеся изнутри,

Будто сам день

заронил в их тело

Розовый, тёплый

луч

зари.

Кто объяснит, отчего так сладко

Между телег бродить вот так

И отдавать ни за что украдкой

Рубль, двугривенный,

четвертак.

Может быть, требуют

жизнь и лира,

Чтобы, благоговеен и нем,

К плоти народа, как в тихие виры,

Ты, наклонясь, уронил совсем

Душу

в певучую

реку

мира,

Сам ещё не понимая, зачем.

1937

* * *

Не мнишь ли ты, что эгоизм и страх

Пустынников в трущобу уводили?

Кто б ни был прав, но в ангельских мирах

Дивятся лучшие их неприметной силе.

Нет, не забыл я страшные века,

Гнетущий пласт нужды, законов, быта,

Куда людская жгучая тоска

Была судьбой, как семя в прах, зарыта.

Когда от битв дымился каждый дол,

Когда бедой грозились злые дали,

Одни лишь схимники свой наивысший долг

Своею жизнью молча утверждали.

Хмель естества дотла испепелив,

Приняв в народе имя страстотерпцев,

Страданье твари – птиц, людей и нив

Они впитали целокупным сердцем.

Ушкуйник, смерд, боярин и купец

Их, как владык таинственных, просили

Внести за них сокровище в ларец —

В Незримый Кремль, в небесный Град России.

За грех царей, за буйства пьяных сел,

За кривду войн, за распри, за разруху,

Они за нас – за всех, за вся, за всё —

Несли страду и горький подвиг духа. —

В наш поздний век – кто смеет на Руси

Измерить мощь молитвы их смиренной,

Кто изъяснит, чья помощь в небеси

Её хранит над самою геенной?

Нет боле чуда? – Ложь! – Есть чудеса,

Я каждый миг их отголоскам внемлю,

Есть внутренний затвор, скиты, леса,

Есть тайные предстатели за землю.

Пусть многогранней стала вера их

И больше струй вмещает гибкий догмат,

Но древний дух всё так же твёрд и тих,

Необорим и грузом бед не согнут.

1950

* * *

Ткали в Китеже-граде,

Умудрясь в мастерстве,

Золочёные пряди

По суровой канве.

Вышивали цветами

Ослепительный плат

Для престола во храме

И для думных палат.

Но татарские кони

Ржут вот здесь, у ворот;

Защитить от погони

Молит Деву народ,

И на дно голубое,

В недоступную глушь,

Сходят чудной тропою

Сонмы праведных душ.

Там служенья другие,

У иных алтарей;

Там вершит литургию

Сам Исус Назарей…

Недовышит и брошен

Дивный плат на земле,

Под дождём и порошей,

В снежных бурях и мгле.

Кто заветные нити

Сохранил от врага —

Наклонитесь! падите!

Поцелуйте снега,

В лоне о́тчего бора

Помолитесь Христу,

Завершайте узоры

По святому холсту!

1950

Устье жизни

* * *

Поздний день мой будет тих и сух:

Синева безветренна, чиста;

На полянах сердца – тонкий дух,

Запах милый прелого листа.

Даль сквозь даль яснеет, и притин

Успокоился от перемен,

И шелками белых паутин

Мирный прах полей благословен.

Это Вечной Матери покров

Перламутром осенил поля:

Перед бурями иных миров

Отдохни, прекрасная земля!

1933—1950

* * *

Так лучистая Звезда Скитаний,

Моя лазурная Вега

Остановится над куполом дома

И молодыми соснами,

Дружелюбным лучом указуя

Место упокоения.

Как подробно, до боли вижу

Убранство флигелей и комнат,

Лужайки для игр,

Пляж и балконы,

А за лукою реки – колокольни

Далекого города и монастыря!

Быть может, об этом надо молчать,

Даже и щели не приоткрывая

В круг состоявшегося мечтанья

Никому?

Но если молчать об этом —

Что же делать с другим,

В самом деле недоверяемом

Ни стиху, ни исповеди, ни другу,

Разве только земле?

Впрочем, всё тайное

Станет явным,

Когда пробьет срок.

Только рано ещё,

Ах, как рано…

Ты, Звезда Скитаний,

Знающая моё сердце!

Путеводный светоч

Неисповедимой жизни!

Голубая девочка,

Смеющаяся в небе!

Ты сама знаешь, где остановиться,

И когда.

1950

* * *

Уж не грустя прощальной грустью,

Медлительна и широка,

Всё завершив, достигла устья

Благословенная река.

Обрывы, кручи и откосы

Всё ниже, ниже – и разлив

Песчаные полощет косы,

Простор на вёрсты охватив.

Лишь редко-редко, над осокой,

В пустынной дали без границ,

Темнеет тополь одинокий —

Пристанище заморских птиц.

Но тем волшебное их пенье,

Их щебеты по вечерам:

За это умиротворенье

Все песни жизни я отдам!

Отдам их блещущему морю,

Горящему навстречу мне

В неувядающем уборе,

В необжигающем огне.

Обнявшись с братом-небосклоном

Оно лазурно, как в раю…

Прими ж в отеческое лоно

Тебя нашедшую струю.

1950

Немереча (поэма)

Посвящается Филиппу Александровичу и Елизавете Михайловне Добровым, моим приёмным отцу и матери

Глава первая

Я – прохладные воды, текущие ночью,

Я – пот людской, льющийся днём.

Гарвей

1

Едва умолкли гром и ливни мая,

На вечный праздник стал июнь похож.

Он пел, он цвёл, лелея, колыхая

И душный тмин, и чаши мальв, и рожь.

Луг загудел, как неумолчный улей.

От ласточек звенела синева…

Земля иссохла. И в созвездье Льва

Вступило солнце. Жгучий жар июля

Затрепетал, колеблясь и дрожа,

И синий воздух мрел и плыл над рожью;

Двоилось всё его бесшумной дрожью:

И каждый лист, и каждая межа.

Он звал – забыть в мечтательной истоме,

В лесной свободе страннических дней,

И трезвый труд, и будни в старом доме,

И мудрость книг, и разговор друзей.

2

Передо мной простёрлась даль чужая.

Бор расстилал пушистые ковры,

Лаская дух, а тело окружая

Стоячим морем пламенной жары.

Я зной люблю. Люблю – не оттого ли,

Что в духоте передгрозовых дней

Земное сердце кажется слышней

В груди холмов, недвижных рощ и поля?

Иль оттого, что в памяти не стих

Горячий ветр из дали многохрамной,

Что гнал волну Нербадды, Ганга, Джамны

Пред таборами праотцев моих?

Благословил могучий дух скитанья

Их кочевые, рваные шатры,

И дорог мне, как луч воспоминанья,

И южный ветр, и древний хмель жары.

3

Я вышел в путь – как дрозд поёт: без цели,

Лишь от избытка радости и сил,

И реки вброд, и золотые мели,

И заросли болот переходил.

И, как сестра, мой путь сопровождала

Река Нерусса – юркое дитя:

Сквозь заросли играя и светя,

Она то искрилась, то пропадала.

Деревни кончились. Но ввечеру

Мне мох бывал гостеприимным ложем.

Ни дровосек, ни рыболов захожий

Не подходил к безвестному костру,

И только звёзды, пестуя покой мой,

По вечерам ещё следить могли,

Как вспыхивает он над дикой поймой —

Всё дальше, дальше – в глубь лесной земли.

4

Посвистывая, легким шагом спорым,

Босой я шёл по узкой стёжке… Вдруг

Замедлил шаг: вдали, за тихим бором

Мелькнуло странное: ни луч, ни звук

Его движений не сопровождали.

Казалось, туча, белая как мел,

Ползёт сюда сквозь заросли… Не смел

Бор шелохнуться. Тихо, по спирали

Вздувался к небу белоснежный клуб

Султаном мощным. Голубая хмара

Сковала всё, и горький вкус пожара

Я ощутил у пересохших губ.

Идти обратно? Безопасным, долгим

Окружным шляхом? тратить лишний день?

Нет! целиной! по сучьям, иглам колким:

Так интересней: в глушь, без деревень.

5

Я к Чухраям, быть может, выйду к ночи.

Из Чухраёв – рукой подать на Рум…

Сквозь лес – трудней, но трудный путь короче.

Однако, зной!.. Нерасчленимый шум

Стоит в ушах. Ни ручейка, ни лужи:

Всё высохло. Не сякнет только пот.

Со всех сторон – к ресницам, к шее, в рот

Льнёт мошкара. Настойчивее, туже

Смыкает чаща цепкое кольцо.

То – не леса: то – океан, стихия…

Тайга ли? джунгли?.. Имена какие

Определят их грозное лицо?

Не в книгах, нет – в живой народной речи

Есть слово: звук – бесформен, шелестящ,

Но он правдив. То слово – немереча,

Прозвание непроходимых чащ.

6

Здесь нет земли. Пласты лесного праха

На целый метр. Коряжник, бурелом;

Исчерчен воздух, точно злая пряха

Суровой нитью вкось, насквозь, кругом

Его прошила – цепкой сетью прутьев,

Сучков, ветвей, скрепив их, как бичом;

Черномалинниками и плющом.

Как пробиваться? То плечом, то грудью

Кустарник рвать; то прыгать со ствола

На мёртвый ствол сквозь стебли копор-чая;

Ползти ползком, чудных жуков встречая,

Под сводами, где липкая смола;

Срываться вниз, в колдобы, в ямы с гнилью,

В сыпучую древесную труху,

И, наконец, всё уступив бессилью,

Упасть на пень в зеленоватом мху.

7

В блужданиях сквозь заросли оврагов,

В борьбе за путь из дебрей хищных прочь,

Есть дикий яд: он нас пьянит, как брага,

И горячит, как чувственная ночь.

Когда нас жгут шипов враждебных стрелы

И хлещет чаща в грудь, в лицо, в глаза,

Навстречу ей, как тёмная гроза,

Стремится страсть и злая жадность тела.

Оно в стихиях мощных узнаёт

Прародины забытое касанье:

Мы – только нить в широкошумной ткани

Стволов и листьев, топей и болот.

Мы все одной бездонной жизнью живы,

Лес – наша плоть, наш род, наш кров, наш корм,

Он – страсть и смерть, как многорукий Шива,

Творец-палач тысячецветных форм.

8

День протекал. Уже почти в притине

Пылал источник блеска и жары,

Чуть поиграв порой на паутине.

На стебельках, на ссадинах коры.

Он был угрюм, как солнце преисподней,

Светило смерти, яростный Нергал,

Кому народ когда-то воздвигал

Дым гекатомб, смиряя гнев Господний.

Куда-нибудь, где есть вода! К реке,

К Неруссе милой, не спеша текущей

По тайникам, в таких веселых кущах,

В прекрасных лилиях и тростнике!

Воды! воды!.. – Беспомощный и сирый,

В тот грозный день я понял, что она

Воистину живою кровью мира

С начала дней Творцом наречена;

9

Что в ней – вся жизнь, целенье ран и счастье,

В ней – Бог мирам, томящимся в огне,

И совершать, быть может, нам причастье

Водою – чище и святей вдвойне.

…Вдруг – луговина, тем же лесом пышным

Бесстрастно окаймлённая. Но вон

Там, на опушке, как мираж, как сон,

Желанный сон – конёк далекой крыши.

Скользя по кочкам, падая в траву,

Я, не оглядываясь, брёл к порогу.

Там есть вода, там быть должна дорога!

Я не хотел понять, что наяву

Насмешкой тусклой мне судьба грозила.

Я подошёл вплотную. – Тишина…

Разрушен дом. Урочье – как могила,

Колодца нет. Дороги нет. Сосна

10

На отшибе от страшной немеречи

Да старый дуб над кровлей. Я вошёл.

Осколки, сор… кирпич от русской печи,

Разъехавшийся, шерховатый пол.

И давний запах тишины и смерти,

Дух горечи я уловил вокруг.

Ко мне, сюда, как змеи, через луг

Он полз, он полз, виясь по бурой шерсти.

И в этот миг, из окон конуры

Оборотясь, Бог весть зачем, на запад,

Я понял вдруг: и тишина, и запах —

От движущейся над землей горы.

То дым стоял, уже скрывая небо,

Уже крадясь по следу моему,

И сам весь белый, как вершины снега,

Бросал на бор коричневую тьму.

11

Огонь пьянит среди ночного мрака,

Но страшен он под небом голубым,

Когда к листве, блестящей как от лака,

Покачиваясь, подползает дым.

И языки, лукаво и спокойно,

Чуть видимые в ярком свете дня,

По мху и травам быстро семеня,

Вползают вверх, как плющ, по соснам стройным.

Уйти, бежать, бороться можем мы —

Мы, дети битв и дерзкого кочевья,

Но как покорно ждут огня деревья,

Чтоб углем стать в пластах подземной тьмы!

Как робко сохнет каждый лист на древе,

Не жалуясь, не плача, не моля…

…День истекал в огне и львином гневе,

Как Страшный Суд весь мир испепеля.

Глава вторая

Жизненная мощь растений, окружавших меня, была единственной силой, господствовавшей над моим медленно угасавшим сознанием.

Вольдемар Бонзельс

1

Пресыщенный убийством и разбоем,

Боль мириад существ живых вобрав,

День удалялся с полчищами зноя,

Как властелин: надменен, горд и прав.

Уже Арктур, ночной тоски предтеча,

Сквозь листья глянул в дикую тюрьму;

Уж прикасалась к духу моему

Глухая ночь в дрожащей немерече.

Она росла, неясные шатры

Густых кустов туманом окружала;

Порой вонзались в тишину, как жало,

Неуловимым звоном комары.

Я различил лужайку: вся в оправе

Орешника, она была тесна,

Узка, душна, но выжженные травы

Могли служить для отдыха и сна.

2

И чуть роса в желанном изобилье

Смягчила персть и колкую траву,

Я опустился на неё в бессилье,

Не зная сам: во сне иль наяву.

Квартира… вечер… лампа – не моя ли?

Мой дом! мой кров! мой щит от бурь и бед!..

Родные голоса, в столовой – свет,

Узоры нот и чёрный лак рояля.

– Река ли то поёт – иль водоем —

Прохладно, и покойно, и безбурно,

Прозрачными арпеджио ноктюрна

В томительном забвении моём?

И будто изгибаются долины,

Играющих излучин бирюза…

…Над клавишами вижу я седины,

Сощуренные добрые глаза.

3

Играет он – играет он – и звуки

Струящиеся, лёгкие, как свет,

Рождают его старческие руки,

Знакомые мне с отроческих лет.

Впитав неизъяснимое наследство,

Среди его мечтательной семьи

Играло моё радостное детство,

Дни юности прекрасные мои.

Когда в изнеможенье и печали

Склонился я к нехоженой траве,

Быть может, заиграл он на рояле

В далёкой и сияющей Москве

Надеждою таинственною полны

Аккорды озарённые его.

Они, как орошающие волны,

Касаются до сердца моего.

4

И грезится блаженная Нерусса:

Прохладная, текучая вода,

Качающихся водорослей бусы,

Как сад из зеленеющего льда…

Зачем же моё огненное тело

Придавлено, как панцирем, к земле?..

– Ночь. Я вскочил. В угрюмо-мутной мгле

Стена стволов и бузины чернела.

Какая тишь!.. Там, в глубине лесной,

Дрожа, угас крик отдаленной выпи…

Безвольны мышцы, будто силу выпил,

Рождая пот за потом, жар дневной.

Иль это – голод, – третий день без пищи?

Иль это – жажда, пламень, как в аду?

Что, если здесь, на выжженном кладбище

Глотка воды я завтра не найду?

5

Но нет, не то… Здесь кто-то есть! Я чую,

Вот здесь, вверху, невидимо, вблизи —

Он караулит. По лесам кочуя,

Он гнал меня: в песке, во мху, в грязи.

И не один! Бесплотной, хищной стаей

Они обступят мой последний час,

Слепую душу в топь и глушь влача,

И станет мрак болотный – как плита ей. —

Утробный страх меня оледенил.

В нем был и ужас сумрачных поверий.

Когда на миг мы открываем двери

В двуликий край потусторонних сил,

И низкий страх, который знают совы,

Олень, тигр, заяц, человек, – когда

Мы всё отдать за жизнь свою готовы

Без размышления и без стыда.

6

И в эту полночь, сам себя калеча,

Как бесноватый, слеп, оборван, глух,

Про всё забыв, я вторгся в немеречу.

Гортань в огне, рот нестерпимо сух —

Воды! воды!.. Всё тело от ударов

Ветвей болит, зуд кожи остр и жгуч…

Струит в листву багрово-жёлтый луч

Луна, оранжевая от пожаров.

Я впитывал губами, как питье,

С шершавых листьев капли влаги чахлой

Роса, как яд, прогорклой гарью пахла

И кожу нёба жгла, как острие.

А там, в высотах, пурпуром играя,

Уже заря гремела, как труба,

И день меня ударил, настигая,

Как злой хозяин – беглого раба.

7

Вдруг, через страх затравленного зверя,

Мелькнул мне к жизни узенький мосток.

А я стоял. Я сам себе не верил.

Я видел стог. Да: настоящий стог!

Округлый, жёлтый, конусоподобный,

Как в Африке тукули дикарей…

Здесь кто-то был! Быть может, косарей

Заросший след найду я!.. Полдень злобный

Хлестнул бичом усталые глаза,

Когда я вышел на поляну. Слева —

Всё тот же лес, направо – суходрева

Остаток мёртвый, впереди – лоза.

Во все углы, шатаясь, как в тумане,

Бросался я: в бор, в суходрев, в лозу…

Нет острова в зеленом океане!

Молчанье в небе – мёртвый сон внизу.

8

Часы текли. Безвольно ветки висли,

Как руки обессилевших в бою.

Лицом к земле, не двигаясь, не мысля,

Лежал я на поляне. Кровь мою

Жара, казалось, гонит в землю, в землю,

В сухую глину, в жаждущий песок…

Сквозь целый мир, сквозь всю природу, ток

Единый шёл, меня в свой круг приемля.

Мне чудилось: к корням подземным вспять,

Уже текут моя душа и сила,

Чтобы затем, под яростным светилом,

Смолой и соком юным заблистать.

А я лежал… От моего дыханья

Чуть колебались стебли жухлых трав,

В своем бесцельном, праздном колыханье

Уже частицу сил моих вобрав.

9

Иль, может быть, не стебли, не растенья?

Мне мир другой мерцал сквозь маски их:

Без чётких форм, теней иль средостенья

Меж ним и нами – слоем всех живых.

Там кто-то ждал мой образ, как добычу,

Как сотни жертв болот и немереч:

Смеясь чуть-чуть, он был готов стеречь

И ждать конца, пока я Бога кличу.

И в душу – узенькая, как клинок,

Проникла жалость к собственному телу:

Взгляд перешёл от рук, привыкших к делу,

На грубо-серые подошвы ног.

Как жёстко их земля зацеловала.

Прах сотен вёрст их жёг и холодил…

Что ж: этот прах мне станет покрывалом,

Безвестнейшей из всех земных могил.

10

Когда же взор, слепимый страшным светом,

Я поднимал на миг в высоты дня —

Искр миллионы в воздухе нагретом

Роились там, танцуя и звеня.

А в глубине, за пляской их бессменной,

И мукой, и восторгом искажён,

Чуть трепетал, двоясь, как полусон,

Как дни и ночи – страстный лик вселенной.

Мучительная двойственность была

Влита, как в чашу, в это созерцанье.

Порой галактик дальнее мерцанье

Внушает нам покорность ту… Но жгла

На дне её щемящая обида

За жизнь, мне данную Бог весть зачем:

Мир громоздится тяжкой пирамидой,

А Зодчий был бесстрастен, глух и нем.

11

В последний раз я встал, когда к закату

Склонялся день. Мне виделось: вон там,

Вдали в углу, трава чуть-чуть примята.

Быть может – след?.. По скрюченным кустам

Прошёл я вглубь. Безрадостным величьем

Глазам открылось море камыша.

Без волн, без зыби, молча, не шурша,

Оно стояло… Тусклое безличье

Отождествляло стебель со стеблём.

Что там: болото? заводи Неруссы?..

Томительно я вглядывался в грустный,

Однообразно-блеклый окоём.

По тростникам из-под древесной сени

На солнцепёк спустился… Шаг один —

И стало чудом властное спасенье

Из тихо карауливших трясин.

12

Судьба, судьба, чья власть тобою правит

И почему хранимого тобой

Нож не убьёт, отрава не отравит

И пощадит неравноправный бой?

Как много раз Охране покориться

Я не хотел, но ты права везде:

Дитя не тонет в ледяной воде

И ночью рвётся шнур самоубийцы.

Куда ж ведёшь? к какому божеству?

И где готовишь смертное томленье?

Быть может, здесь, в Лесу Упокоенья,

Опустишь тело в тихую траву?..

Сил не было. В глазах круги… Как рогом

Гудела кровь, рвалась и билась вон…

В бреду, зигзагом я дополз до стога,

И всё укрыл свинцовый, мертвый сон.

Глава третья

Ich fuhle des Todes

Verjungende Flut,

Zu Balsam und Apher

Verwandelt mein Blut.

Nowalis[1]

1

Я поднял взгляд. Что это: крылья? знамя?..

Чуть осыпая цвет свой на лету,

Сиял и плыл высоко над глазами

Сад облаков – весь в розовом цвету.

Нездешняя, светящаяся влага

Баюкала и омывала их,

И брезжили селения святых

У розового их архипелага.

Я видел невозможную страну:

Её и нет, и не было на свете,

В её врата проходят только дети,

В прекрасный вечер отходя ко сну.

В моря неизреченного сиянья

Душа вливалась тихою рекой…

Прости моё греховное метанье,

В бездонном океане упокой.

2

И стало всё прекрасно и священно:

Созвездья, люди, мудрый сон камней…

Я вспоминал спокойно и смиренно

Борьбу и страх моих последних дней.

Как было странно… Господи, впервые

Со стороны я созерцал себя:

Срываясь с пней, кустарник теребя,

Я лез и полз сквозь дебри вековые.

Куда? зачем?.. Не я ли сам мечтал

На склоне лет уйти к лесам угрюмым,

Чтоб древний бор с его органным шумом

Моим скитом и школой веры стал?

И в смертный день, ни с другом, ни с женою

Минуту строгую не разделив,

Склониться в прах на сумрачную хвою

Иль под шатер смиренномудрых ив.

3

Я жизнь любил – в приволье и в печалях,

И голос женщин, и глаза друзей,

Но широта в заупокойных далях

Ещё безбрежней, выше и полней.

Один лишь труд, любимый, светлый, строгий

Завет стиха, порученного мне,

Приковывал к горячей целине,

Как пахаря у огненной дороги.

Но если труд был чист – откуда ж страх?

Зачем боязнь пространств иного мира?

Ещё звучней оправданная лира

Вольёт свой голос в хор на небесах.

А если нет, а если мрак и стужу

Я заслужил – Отец наш милосерд:

Смерть не страшна, я с детства с нею дружен

И понял смысл её бесплотных черт.

4

Да, с детских лет: с младенческого горя

У берегов балтийских бледных вод

Я понял смерть, как дальний зов за море,

Как белый-белый, дальний пароход.

Там, за морями – солнце, херувимы,

И я, отчалив, встречу мать в раю,

И бабушку любимую мою,

И Добрую Волшебницу над ними.

Я возмужал. Но часто, как весна

Грядущая, томила мысль о смерти;

За гулом дней, за пеной водоверти

Страна любви была порой видна,

Где за чертой утрат и бездорожья

В долины рая проходила Ты —

Царица ангелов, Премудрость Божья,

Волшебница младенческой мечты.

5

Жизнь милая! за все твои скитанья,

За все блуждания благодарю!

За грозы, ливни, за песков касанье

На отмелях, подобных янтарю;

За игры детства; за святое горе

Души, влюблённой в королеву льдов;

За терпкий яд полночных городов,

За эту юность, тёмную как море.

Благодарю за гордые часы —

Полёт стиха средь ночи вдохновенной

В рассветный час мерцающей вселенной

По небесам, горящим от росы;

За яд всех мук; за правду всех усилий;

За горечь первых, благодатных ран;

За книги дивные, чьи строки лили

Благоухание времён и стран;

6

Благодарю за мрак ночей влюблённых,

За треск цикад и соловьиный гром,

За взор луны, так много раз склонённый,

С такой любовью, над моим костром;

За то, что ласковей, чем в сумрак бора

Живое солнце – луч духовных сил

Отец Небесный в сердце низводил

Сквозь волны ладана во мгле собора.

Благодарю за родину мою,

За нищий путь по шумным весям века,

За строгий долг, за гордость человека,

За смерть вот здесь, в нехоженом краю…

Ещё – за спутников, за братьев милых,

С кем общим духом верили в зарю,

За всех друзей – за тех, что спят в могилах

И что живут ещё – благодарю.

7

Я отхожу в безвестный путь мой дальний,

Но даль светла, – ясна вся жизнь моя…

В последний раз для радости прощальной

Являются далёкие друзья.

Любимейших, легендой голубою

Пятнадцать лет сопутствовавших мне —

Я вижу их: в домашней тишине,

В уютной комнате – предвечно-двое.

Иные спят. Иные, взор скрестя

С моей судьбою, бодрствуют в тревоге,

Серёжа М. проходит по дороге

К себе домой, о Моцарте грустя;

Два – под дождём алтайской непогоды,

И девушке в глаза глядит другой…

Расчёсывает косы цвета меда

Та, что была мне самой дорогой.

8

Ресницы опускаются. Туманно

Яснеет запредельная страна,

Лазурная, как воды океана,

И тихая, как полная луна.

Приветь меня, желанное светило!

Во царствии блаженных упокой…

Я вздрогнул: вопль – растерзанный, живой,

Вдруг зазвучал с неотразимой силой.

Откуда, чей?.. В душевной глубине

Зачем он встал, мой смертный час наруша?

Он проходил, как судорга, сквозь душу,

Он креп и рос – внутри, вокруг, во мне.

Вторая мать, что путь мой укрывала

От бед, забот, любовью крепче стен,

Что каждый день и час свой отдавала,

Не спрашивая ничего взамен.

9

Седые пряди – вопль всё глубже, шире,

Черты как мел, лицо искажено, —

Да, ей одной из всех живущих в мире

Перенести уход мой не дано.

Я цепенел, я плыл в оцепененье,

Но лик не таял, крик не умолкал, —

Ему навстречу властно возникал

Нежданный образ, чёткий, как виденье.

Моей поляны угол тёмный, куст,

За ним – трава, стволы, песок горячий…

Я ж днём глядел: там лес всё так же мрачен

И от следов живых созданий пуст.

Но всё яснел непобедимый образ,

Отпрянул бред, как рвущаяся ткань,

И чей-то голос, требующий, добрый,

Вдруг молвил твёрдо: – «Что ты медлишь?

Встань!»

10

Удар сотряс сознание и тело.

Я поднял взгляд: прохладный, как вода,

Спешил рассвет – чуть лиловатый, белый, —

Для милосердья, а не для суда.

Неужто выход?.. но – куда?.. И разве

Могу я встать, искать, бороться вновь?

Мозг – как свинец, в ушах грохочет кровь,

Губ не разжать, весь рот подобен язве.

Бреду, шатаясь. Под листвой темно,

Но вон трава чуть-чуть примята шагом:

Косцов и баб веселая ватага

Когда-то здесь прошла давным-давно…

В последний раз на рубеже свободы

Я оглянулся на мой стог, лозу,

Я поднял взгляд на лиственные своды,

На рассветающую бирюзу.

11

Вставало солнце в славе самодержца.

Пора обратно, к людям, в жизнь – пора!

Но как бывает непонятно сердце,

Противочувствий тёмная игра.

Зачем мне ты, навязчивое чудо?

Я принял смерть; раздор страстей умолк,

Зачем же вновь брать этот горький долг —

Бороться, жить, стремиться в мир отсюда?

Зачем вот здесь, у тихого ствола,

В лесу Предвечного Упокоенья,

Огонь желанья и страстей горенье

Вода бессмертия не залила?

Я побеждал; я отходил покорно,

Ведь смерть права, бушуя и губя:

Она есть долг несовершенной формы,

Не превратившей в Божий луч себя.

12

Но в небесах, в божественном эфире,

Высокой радости не знать тому,

Кто любящих оставил в дольнем мире,

Одних, одних, на горе, плач и тьму.

Не заглушит надгробного рыданья,

Скорбь материнскую не утолит

Ни смена лет, ни пенье панихид,

Ни слово мудрости и состраданья.

Тогда захочешь свой небесный дом

Отдать за то, что звал когда-то пленом:

Опять, опять припасть к её коленам,

Закрыв глаза, как в детстве золотом.

Но грань миров бесчувственно и глухо

Разделит вас, как неприступный вал,

Чтоб на путях заупокойных духа

Чуть слышный плач тебя сопровождал.

13

Нет! Права нет на радость мирной смерти!

Влачись назад, себялюбивый червь!

В рай захотел? Нет: вот по этой персти

Попресмыкайся. Дни твои, как вервь

Виясь, насквозь пронижут немеречу!

Вон и тропа… И вдруг, среди тропы —

Уверенной мальчишеской стопы

Недавний след мне бросился навстречу.

Отпечатлелись, весело смеясь,

Пять пальчиков на сыроватой глине…

И с новой силой здесь, в лесной пустыне,

Я понял связь, – да: мировую связь, —

Связь с человечеством, с его бореньем,

С его тропой сквозь немеречу бед…

И я ступил с улыбкой, с наслажденьем

На этот свежий, мягковатый след.

14

Назад! назад! В широкошумном мире

Любить, страдать – в труде, в бою, в плену,

Без страха звать и принимать всё шире

Любую боль, любую глубину!

Вторая жизнь, дарованная чудом

И добровольно принятая мной.

Есть ноша дивная, есть крест двойной,

Есть горный спуск к золотоносным рудам.

Там, за спиной, в лесу ярятся те,

Кто смерть мою так кликали, так ждали:

Трясин и чащи злые стихиали

В их вероломной, хищной слепоте.

Кем, для чего спасен из немеречи

Я в это утро – знаю только я,

И не доверю ни стихам, ни речи

Прозваний ваших, чудные друзья.

15

Нерусса милая! Став на колени,

Струю, как влагу причащенья, пью:

Дай отдохнуть в благоуханной сени,

Поцеловать песок в родном краю!

Куда ж теперь, судьба моя благая?

В пожар ли мира, к битве роковой?

Иль в бранный час бездейственный покой

Дашь мне избрать, стыдом изнемогая?

Иль сквозь бураны европейских смут

Укажешь путь безумья, жажды, веры,

В Небесный Кремль, к отрогам Сальватэрры,

Где ангелы покров над миром ткут?

Пора, пора понять твой вещий голос:

Всё громче он, всё явственней тропа,

Зной жжёт, и сердце тяжело, как колос,

Склонившийся у твоего серпа.

1937—1950

Восход души

* * *

Бор, крыши, скалы – в морозном дыме.

Финляндской стужей хрустит зима.

На льду залива, в крутом изломе,

Белеет зябнущих яхт корма…

А в Ваамельсуу, в огромном доме,

Сукно вишнёвых портьер и тьма.

Вот кончен ужин. Сквозь дверь налево

Слуга уносит звон длинных блюд.

В широких окнах большой столовой —

Закат в полнеба, как Страшный Суд…

Под ним становится снег багровым

И красный иней леса несут.

Ступая плавно по мягким сукнам,

По доскам лестниц, сквозь тихий дом

Подносит бабушка к страшным окнам

Меня пред детски безгрешным сном.

Пылая, льётся в лицо поток нам,

Грозя в молчанье нездешним злом.

Он тихий-тихий… И в стихшем доме

Молчанью комнаты нет конца.

Молчим мы оба. И лишь над нами,

Вверху, высоко, шаги отца:

Он мерит вечер и ночь шагами,

И я не вижу его лица.

1935

* * *

Нет, младенчество было счастливым:

Сосны млели в лесу от жары;

Между скал по укромным заливам —

Мой корабль из сосновой коры;

Строить гавань волшебному флоту,

Брызгать, бегать, и у заворота

Разыскать заколдованный чёлн;

Растянуться на камне нагретом

Иль учиться сбивать рикошетом

Гребешки набегающих волн.

А вокруг, точно грани в кристалле —

Преломлённые, дробные дали,

Острова, острова, острова,

Лютеранский уют Нодендаля,

Церковь с башенкой и синева.

В этот мир, закипев на просторе,

По проливам вторгался прибой:

Его голосу хвойное море

Глухо вторило над головой.

А когда наш залив покрывала

Тень холодная западных скал,

Я на эти лесистые скалы

Забирался и долго искал;

Я искал, чтобы вольные воды

Различались сквозь зыбкие своды,

И смотрел, как далёко внизу

Многотрубные шли пароходы,

Будоража винтом бирюзу.

Величавей, чем горы и люди,

Был их вид меж обрывов нагих,

Их могучие, белые груди

И дыханье широкое их.

Я мечтал о далёких причалах,

Где опустят они якоря,

О таинственно чудных началах

Их дорог сквозь моря и моря.

А когда из предутренней дали

Голоса их сирен проникали

И звучали, и звали во сне —

Торжествующий и беззакатный,

Разверзался простор неохватный,

Предназначенный в будущем мне.

Помню звук: нарастающий, медный,

Точно праздничный рокот трубы,

Точно шествие рати победной

После трудной и страстной борьбы.

Словно где-то, над вольною влагой,

Мощный город, подобный орлу

Трепетал миллионами флагов

Пред эскадрой на пенном валу.

Был другой: весь смеющийся, свежий,

Он летел от баркасов, от мрежей,

Блеском утра насквозь просиян:

В нём был шум золотых побережий

И ласкающий их океан.

И я знал, что отец мой на яхте

Покидает седой Гельсингфорс,

Солнце жжёт на полуденной вахте

Белым кителем стянутый торс.

Третий голос был вкрадчивый, сонный,

Беспокоящий, неугомонный:

Полночь с южной, огромной луной;

Странной негой, струной монотонной

Он надолго вставал надо мной.

Но ещё был четвертый; не горем,

Не борьбою, не страстью томим,

Но вся жизнь мне казалась – лишь морем,

Смерть – желанной страною за ним.

Всё полней он лился, всё чудесней,

Будто мать в серебристом раю

Пела мне колыбельную песню

И баюкала душу мою.

И всё дальше, в блаженные сини,

Невозвратный корабль уплывал,

Белый-белый, как святочный иней,

Как вскипающий пенами вал.

1935

* * *

Она читает в гамаке.

Она смеётся – там, в беседке.

А я – на корточках, в песке

Мой сад ращу: втыкаю ветки.

Она снисходит, чтоб в крокет

На молотке со мной конаться…

Надежды нет. Надежды нет.

Мне – только восемь. Ей – тринадцать.

Она в прогулку под луной

Свой зов ко взрослым повторила.

И я один тащусь домой,

Перескочив через перила.

Она с террасы так легко

Порхнула в сумерки, как птица…

Я ж допиваю молоко,

Чтоб ноги мыть и спать ложиться.

Куда ведет их путь? в поля?

Змеится ль меж росистых трав он?..

А мне – тарелка киселя

И возглас фройлен: «Шляфен, шляфен!»

А попоздней, когда уйдёт

Мешающая фройлен к чаю,

В подушку спрячусь, и поймёт

Лишь мать в раю, как я скучаю.

Трещит кузнечик на лугу,

В столовой – голоса и хохот…

Никто не знает, как могу

Я тосковать и как мне плохо.

Всё пламенней, острей в крови

Вскипает детская гордыня,

И первый, жгучий плач любви

Хранится в тайне, как святыня.

1936

Старый дом

Памяти Филиппа Александровича Доброва

Где бесшумны и нежны

Переулки Арбата,

Дух минувшего, как чародей,

Воздвигнул палаты,

Что похожи на снежных

Лебедей.

Бузина за решёткой:

Там ни троп, ни дорог нет,

Словно в чарах старинного сна;

Только изредка вздрогнет

Тарахтящей пролёткой

Тишина.

Ещё помнили деды

В этих мирных усадьбах

Хлебосольный аксаковский кров,

Многолюдные свадьбы,

Торжества и обеды,

Шум пиров.

И о взоре орлином

Победителя-галла,

Что прошёл здесь, в погибель ведом,

Мне расскажет, бывало,

Зимним вечером длинным

Старый дом.

Два собачьих гиганта

Тихий двор сторожили,

Где цветы и трава до колен,

А по комнатам жили

Жизнью дум фолианты

Вдоль стен.

Игры в детской овеяв

Ветром ширей и далей

И тревожа загадками сон,

В спорах взрослых звучали

Имена корифеев

Всех времён.

А на двери наружной,

Благодушной и верной,

«ДОКТОР ДОБРОВ» – гласила доска,

И спокойно и мерно

Жизнь текла здесь – радушна,

Широка.

О, отец мой – не кровью,

Доброй волею ставший!

Милый Дядя, – наставник и друг!

У блаженных верховий

Дней начальных – питавший

Детский дух!

Слышу «Вечную память»,

Вижу свечи над гробом,

Скорбный блеск озаряемых лиц,

И пред часом суровым

Трепеща преклоняюсь

Снова ниц.

В годы гроз исполинских,

В страшный век бурелома

Как щемит этот вкрадчивый бред:

Нежность старого дома,

Ласка рук материнских,

Лица тех, кого нет.

1950

* * *

За детство – крылатое, звонкое детство,

За каждое утро, и ночь, и зарю,

За ласку природы, за тихий привет Твой,

За всю Твою щедрость благодарю.

Когда на рассвете с горячих подушек

Соскакивал я для прохладной зари,

Ты ждал меня плюшем любимых игрушек

И плеском беспечным в пруду и в пыли.

Ты лил мне навстречу и свежесть и радость,

Азартный галдёж босоногих затей,

Ты мне улыбался за нежной оградой

Стихов, облаков и узорных ветвей.

Наставников умных и спутников добрых

Ты дал мне – и каждое имя храню, —

Да вечно лелеется мирный их образ

Душой, нисходящей к закатному дню.

И если бывало мне горько и больно,

Ты звёздную даль разверзал мне в тиши;

Сходили молитвы и звон колокольный

Покровом на первые раны души.

И радость да будет на радость ответом:

Смеясь, воспевать Твою чудную быль,

Рассыпать у ног Твоих перед рассветом

Беспечных стихов золотистую пыль.

1945

Материалы к поэме «Дуггур»

Окончание школы (1923 г.). Вальс

Всё отступило: удачи и промахи…

Жизнь! Тайники отмыкай!

Веет, смеется метелью черемухи

Благоухающий май.

Старая школа, родная и душная,

Ульем запела… и вот —

Вальсов качающих трели воздушные

Зал ослепительный льёт.

С благоволящим спокойствием дедушки —

Старший из учителей…

В белом все мальчики, в белом все девушки,

Звёзды и пух тополей.

Здравствуй, грядущее! К радости, к мужеству

Слышим твой плещущий зов!

Кружится, кружится, кружится, кружится

Медленный вихрь лепестков.

Марево Блока, туманы Есенина

И, веселее вина,

Шум многоводного ливня весеннего

Из голубого окна.

Кружево, – зеленоватое кружево,

Утренний мир в серебре…

Всё отступило, лишь реет и кружится,

Кружится вальс на заре.

1950

* * *

Я в двадцать лет бродил, как у́мерший.

Я созерцал, как вороньё

Тревожный грай подъемлет в сумерках

Во имя гневное твоё.

Огни пивных за Красной Преснею,

Дворы и каждое жильё

Нестройной громыхали песнею

Во имя смутное твоё.

В глуши Рогожской и Лефортова

Сверкало финок остриё

По гнездам города, простертого

Во имя грозное твоё.

По пустырям Дорогомилова

Горланило хулиганьё

Со взвизгом посвиста бескрылого

Во имя страшное твоё.

Кожевниками и Басманными

Качало пьяных забытьё

Ночами злыми и туманными

Во имя тусклое твоё.

И всюду: стойлами рабочими,

В дыму трущоб, в чаду квартир,

Клубился, вился, рвался клочьями

Тебе покорствующий мир.

1927—1950

Двенадцать Евангелий

Свежий вечер. Старый переулок,

Дряхлая церковушка, огни…

Там тепло, там медленен и гулок

Голос службы, как в былые дни.

Не войти ли?.. О, я знаю, знаю:

Литургией не развеять грусть,

Не вернуться к преданному раю

Тропарём, знакомым наизусть.

В самом детском, жалком, горьком всхлипе

Бесприютность вот такая есть…

Загляну-ка. —

Что это?.. Протяжный

Глагол священника, – а там, вдали,

Из сумрака веков безликих

Щемяще замирает весть:

– Толико время с вами есмь,

И не познал Меня, Филиппе. —

…Шумит Кедрон холодной водовертью.

Спит Гефсимания, и резок ветр ночной…

– Прискорбна есть душа Моя

до смерти;

Побудьте здесь

и бодрствуйте со Мной. —

Но плотный сон гнетёт и давит вежды,

Сочится в мозг, отяжеляет плоть;

Усилием немыслимой надежды

Соблазна не перебороть, —

Не встать, не крикнуть…

Из дремоты тяжкой

Не различить Его кровавых слез…

Боренье смертное, мольба о чаше

Едва доносится… Христос!

Века идут, а дрёма та же, та же,

Как в той евангельской глуши…

Освободи хоть Ты от стражи!

Печать на духе разреши!

Но поздно: Он сам уже скован,

Поруган

и приведён.

Вторгается крик – Виновен! —

В преторию и синедрион.

На дворе – полночь серая

Кутает груды дров;

Тускло панцири легионеров

Вспыхивают у костров.

Истерзанного, полуголого

Выталкивают на крыльцо,

Бьют палками,

ударяют в голову,

Плюют в глаза и лицо;

И к правителю Иудеи

Влекут по камням двора…

Отвернувшийся Пётр греется,

Зябко вздрагивая, у костра.

Пляшут, рдеют, вьются искры,

Ворожит бесовский круг…

Где-то рядом, за стеной, близко,

Петух прокричал вдруг.

И покрылся лоб

потом,

Замер на устах

стон…

Ты услышал? Ты вспомнил? понял?

И, заплакавши горько,

пошёл вон.

И в измене он сберёг совесть,

Срам предательства не тая.

Он дерзал ещё прекословить

Ложной гордости. – Так. А я?

Но уже и справа, и слева,

Торопящая суд к концу

Чернь, пьянимая лютым гневом,

Течёт к правительственному дворцу.

И уже и слева, и справа,

В зное утреннем и в тени,

Древний клич мировой державы,

Крови требующей искони:

– Варавву! Варавву!

– Отпусти к празднику!

– Освободи узника!

– Иисуса – распни!

– Игэмон, распни!.. —

– Не повинен есмь

в крови праведника.

Вы – узрите!.. —

Уже всенародно, пред всевидящим солнцем,

Руки умыл Пилат.

Уже Иуда швыряет червонцы

Об пол священнических палат;

Уже саддукеи, старейшины, судьи

С весёлыми лицами сели за стол,

И вопль народа «Да пропят будет!»

Сменяется шагом гудящих толп —

Все в гору, в гору, где, лиловея,

Закат безумного дня зачах,

И тёмный Симон из Киринеи

Громоздкий крест несёт на плечах.

– И будто чёрное дуновенье

По содрогнувшейся прошло толпе.

Огни потухли. В отдаленье,

На правом клиросе, хор запел.

Он пел про воинов, у подножья

Бросавших кости, о ризах Христа,

Что раньше выткала Матерь Божья,

Здесь же плачущая у креста.

Уж над Голгофою тени ночи

Заметались в горьком бреду…

Он вручил Себя воле Отчей

И, воззвав,

испустил дух. —

Свежесть улиц брызнула в лицо мне.

Век Двадцатый, битвы класс на класс…

Прохожу, не видя и не помня,

Вдоль пустынных, серых автотрасс.

Прохожу со свечкою зажжённой,

Но не так, как мальчик, – не в руке —

С нежной искрой веры, сбережённой

В самом тихом, тайном тайнике.

Умеряя смертную кручину,

Не для кар, не к власти, не к суду,

Вот теперь нисходит Он в пучину —

К мириадам, стонущим в аду.

А в саду таинственном, у Гроба,

Стража спит, глуха и тяжела,

Только дрожь предутреннего зноба

Холодит огромные тела.

1931—1951

Из погибшей рукописи

Без небесных хоров, без видений

Дни и ночи тесны, как в гробу…

Боже! Не от смерти – от падений

Защити бесправную судьбу.

Чтоб, истерзан суетой и смутой,

Без любви, без подвига, без сил,

Я стеной постыдного уюта

В день грозы себя не оградил;

Чтоб, дымясь по выжженным оврагам

И переступая чрез тела,

Мгла войны непоправимым мраком

Мечущийся ум не залила;

Научи – напевы те, что ночью

Создавать повелеваешь Ты —

В щель, непредугаданную зодчим,

Для столетней прятать немоты.

Помоги – как чудного венчанья

Ждать бесцельной гибели своей,

Сохранив лишь медный крест молчанья,

Честь и долг поэта наших дней.

Если же пойму я, что довольно,

Что не будет Твоего гонца,

Отврати меня от добровольной

Пули из тяжелого свинца.

1937

Крест поэта

Тёмен жребий русского поэта.

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского – на эшафот.

М. Волошин

Грибоедов

Бряцающий напев железных строф Корана

Он слышал над собой сквозь топот тысяч ног…

Толпа влачила труп по рынкам Тегерана,

И щебень мостовых лицо язвил и жёг.

Трещало полотно, сукно рвалось и мокло,

Влачилось хлопьями, тащилось бахромой…

Давно уж по глазам очков разбитых стекла

Скользнули, полоснув сознанье вечной тьмой.

– Алла! О, энталь-хакк! – раскатами гремели

Хвалы, глумленье, вой – Алла! Алла! Алла!..

…Он брошенный лежал во рву у цитадели,

Он слушал тихий свист вороньего крыла.

О, если б этот звук, воззвав к последним силам,

Равнину снежную напомнил бы ему,

Усадьбу, старый дом, беседу с другом милым

И парка белого мохнатую кайму.

Но если шелест крыл, щемящей каплей яда

Сознанье отравив, напомнил о другом:

Крик воронья на льду, гранит Петрова града,

В морозном воздухе – салютов праздный гром, —

Быть может, в этот час он понял – слишком

поздно, —

Что семя гибели он сам в себе растил,

Что сам он принял рок империи морозной:

Настиг его он здесь, но там – поработил;

Его, избранника надежды и свободы,

Чей пламень рос и креп над всероссийским сном,

Его, зажжённого самой Душой Народа,

Как горькая свеча на клиросе земном.

Смерть утолила всё. За раной гаснет рана,

Чуть грезятся ещё снега родных равнин…

Закат воспламенил мечети Тегерана

И в вышине запел о Боге муэдзин.

1936

Гумилёв

…Ах, зачем эти старые сны:

Бури, плаванья, пальмы, надежды,

Львиный голос далекой страны,

Люди чёрные в белых одеждах…

Там со мною, как с другом, в шатре

Говорил про убитого сына,

Полулёжа на старом ковре,

Император с лицом бедуина…

Позабыть. Отогнать. У ручья

Всё равно никогда не склониться,

Не почувствовать, как горяча

Плоть песка, и воды не напиться…

Слышу подвига тяжкую власть

И душа тяжелеет, как колос:

За Тебя – моя ревность и страсть.

За Тебя – моя кровь и мой голос.

Разве душу не Ты опалил

Жгучим ветром страны полудённой,

Моё сердце не Ты ль закалил

На дороге, никем не пройдённой?

Смертной болью томлюсь и грущу,

Вижу свет на бесплотном Фаворе,

Но не смею простить, не прощу

Моей Родины грешное горе.

Да, одно лишь сокровище есть

У поэта и у человека:

Белой шпагой скрестить свою честь

С чёрным дулом бесчестного века.

Лишь последняя ночь тяжела:

Слишком грузно течение крови,

Слишком помнится дальняя мгла

Над кострами свободных становий…

Будь спокоен, мой вождь, господин,

Ангел, друг моих дум, будь спокоен:

Я сумею скончаться один,

Как поэт, как мужчина и воин.

1935

Хлебников

Как будто музыкант крылатый —

Невидимый владыка бури —

Мчит олимпийские раскаты

По сломанной клавиатуре.

Аккорды… лязг… И звёздный гений,

Вширь распластав крыла видений,

Вторгается, как смерть сама,

В надтреснутый сосуд ума.

Быт скуден: койка, стол со стулом.

Но всё равно: он витязь, воин;

Ведь через сердце мчатся с гулом

Орудия грядущих боен.

Галлюцинант… глаза – как дети…

Он не жилец на этом свете,

Но он открыл возврат времён,

Он вычислил рычаг племён.

Тавриз, Баку, Москва, Царицын

Выплевывают оборванца

В бездомье, в путь, в вагон, к станицам,

Где ветр дикарский кружит в танце,

Где расы крепли на просторе:

Там, от азийских плоскогорий,

Снегов колебля бахрому,

Несутся демоны к нему.

Сквозь гик шаманов, бубны, кольца,

Всё перепутав, ловит око

Тропу бредущих богомольцев

К святыням вечного Востока.

Как феникс русского пожара

ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА

Он призван стать – по воле «ка»!

И в этом – Вышнего рука.

А мир-то пуст… А жизнь морозна…

А голод точит, нудит, ноет.

О голод, смерть, защитник грозный

От рож и плясок паранойи!

Исправить замысел безумный

Лишь ты могла б рукой бесшумной.

Избавь от будущих скорбей:

Сосуд надтреснутый разбей.

1940

Могила М. Волошина

Прибрежный холм – его надгробный храм:

Простой, несокрушимый, строгий.

Он спит, как жил: открытый всем ветрам

И видимый с любой дороги.

Ограды нет. И нет ненужных плит.

Земли наперсник неподкупный,

Как жил он здесь, так ныне чутко спит,

Всем голосам её доступный.

Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,

В просторах синих песнью строгой:

Он в ваших хорах мощных узнавал

Открытые реченья Бога.

Своею жизнью он учил – не чтить

Преград, нагроможденных веком,

В дни мятежей не гражданином быть,

Не воином, но человеком.

С душою страстной, как степной костёр,

И с сердцем, плачущим от боли,

Он песню слил с полынным духом гор,

С запевом вьюги в Диком поле.

И су́дьбы пра́вы, что одна полынь

Сны гробовые осенила,

Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,

Внимает вольная могила.

1934

Семь стихотворений

Стансы

А. А.

Порой мне брезжила отрада

В простом, – совсем, совсем простом:

Подкрасться полночью из сада

И заглянуть в мой сонный дом.

Окно распахнуто. Гардины

Чуть зыблются… Весна легка,

И отсвет, тонкий, как седины,

Скользит на сумрак потолка.

Над абажуром старой лампы

Так тих светящийся венец,

Так мирны тёмные эстампы,

Ковров тяжёлый багрянец…

Так странно нов, манящ и светел

Знакомых книг над рядом ряд:

Ночь окунула в мягкий пепел

Их слишком праздничный наряд.

Как вы пленительны, как святы,

Друзья, взлелеянные мной —

Пенаты, добрые пенаты

Родимой комнаты ночной!

Чуть внятный шелест… Шаг… И светом

Вдруг сердце сладко залило:

Как будто в сонной синеве там

Взметнулось белое крыло.

Хрупка, светла, нежна, как иней,

Прошла по комнате она

И стихла в старом кресле синем

С шуршащей книгой у окна.

Вся жизнь полна блаженным ядом,

И изменяет стих певцу,

Чуть подойду с певучим ладом

К твоим глазам, – душе, – лицу.

А счастье – в чём? Под этим кровом

Из-под руки твой взгляд следить

И зовом беглым, лёгким словом

Твой отклик сразу пробудить.

1950

Так было

А. А.

…Всё безвыходней, всё многотрудней

Длились годы железные те,

Отягчая оковами будней

Каждый шаг в роковой нищете.

Но прошла ты по тёмному горю,

Лёгкой поступью прах золотя,

Лишь с бушующим демоном споря,

Ангел Божий, невеста, дитя.

Расцвела в подвенечном уборе

Белой вишнею передо мной,

И казалось, что южное море

Заиграло сверкавшей волной.

С недоверием робким скитальца,

Как святынь я касался тайком

Этих радостных девичьих пальцев,

Озарённых моим очагом.

Гром ударил. В какой же ты ныне

Беспросветной томишься глуши, —

Луч мой, радость, подруга, – богиня

Очага моей тёмной души?

Оглянись: уже полночь разлуки

За плечами, и мрак поредел, —

Слышу издали милые руки

И наш общий грядущий удел.

И по-прежнему вишней цветущей

Шелестишь ты во сне для меня

О весенней, всемирной, грядущей

Полноте подошедшего дня.

1950

* * *

Бурей и свободою шумно маня

В пенное море,

С юности порочной бороли меня

Страсти и горе.

Но́шу прегрешений, свершенных в пути,

Снять помогая,

Волю закали мою, ум просвети,

Мать всеблагая.

Приуготовить научи естество

К радости цельной,

Ныне отпуская слугу своего

В путь запредельный.

1950

* * *

Предваряю золотые смолы,

Чащу сада в мой последний год.

Утром – липы, радостные пчёлы,

Пасека, мёд.

Обойду ряды гудящих ульев,

Опущусь на тёплую скамью,

Вспомнить город, блеск забытых улиц,

Юность мою.

Как далёко!.. Вот, скамья нагрета

Хлопотливым утренним лучом,

И двоится зыбь теней и света

Звонким ручьем.

Кто-то добрый ходит в краснолесье,

Ходит утром близ меня в бору…

Жду тебя, неотвратимый вестник!

Я – не умру.

1933

* * *

Спасибо за игры вам, резвые рыбы,

У тихих днепровских круч!

Тебе,

отец наш Солнце,

спасибо

За каждый горячий луч;

Тебе, моя землюшка, тёплая матерь,

Целовавшая пальцы ног,

Протягивавшая золотистую скатерть

Мягких своих дорог;

Вам, неустанно тёкшие воды,

За каждый всплеск и причал…

Тебе, Всеблагой, Кто руками природы

Творил меня,

нежил,

качал.

1955

* * *

А. А.

Как чутко ни сосредотачиваю

На смертном часе взор души —

Опять всё то же: вот, покачивая

Султаном, веют камыши,

И снова белый флигель – келейка

Сентябрьским солнцем залита,

Крыльцо, от смол пахучих клейкое,

И ты: такая ж – и не та.

Такими хрупко-невесомыми

Цветы становятся к зиме;

Так лес предсмертною истомою

Горит в червонной бахроме.

Пока не хлынет море вечности,

Пока над нами – бирюза,

Смотреть, смотреть до бесконечности

В ещё лазурные глаза.

Ещё раз нежностью чуть слышною

Склонись, согрей, благослови,

Неувядающею вишнею

Расцветшая в стране любви.

1950

Последнему другу

Не омрачай же крепом

Солнечной радости дня,

Плитою, давящим склепом

Не отягчай меня.

В бору, где по листьям прелым

Журчит и плещет ручей,

Пусть чует сквозь землю тело

Игру листвы и лучей.

С привольной пернатой тварью

Спой песню и погрусти,

Ромашку, иван-да-марью

Над прахом моим расти.

И в зелени благоуханной

Родимых таёжных мест

Поставь простой, деревянный,

Осьмиконечный крест.

1936—1950

Стихотворения разных лет

* * *

За днями дни… Дела, заботы, скука

Да книжной мудрости отбитые куски.

Дни падают, как дробь, их мертвенного стука

Не заглушит напев тоски.

Вся жизнь – как изморозь. Лишь на устах

осанна.

Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.

То на таких, как я, презренье Иоанна —

Не холоден и не горяч!

1928

* * *

Лечь в тебя, горячей плоти родина,

В чернозем, в рассыпчатый песок…

Над глазами расцветет смородина —

Терпких ягод кисловатый сок.

Тихий корень, прикоснись к груди моей,

Выпей кровь из охладевших жил,

Мчи ее наверх, в поля родимые,

Где когда-то я дышал и жил.

Осенью лиловые и красные

Гроздья ягод птицы поклюют…

Где конец твоим высоким странствиям,

Плоть моя, где для тебя приют?

1935

Звезда урона

Из сада в сад бесшумно крадусь…

Всё тёплой ночью залито,

И радость, молодую радость

Не разделил еще никто.

Одно лишь слово прошептала;

А за плечом её, вдали,

Звезда Антарес колдовала

Над дольним сумраком земли.

Но этот взор! В нём снились зори,

В нем никла гибкая лоза, —

Глаза, сулящие как море,

Полынно-серые глаза!..

…Упругость веток отстраняя,

Где листья бьются об лицо,

Вокруг уснувшего сарая

Всхожу беззвучно на крыльцо.

И, серебря в руке мой ключик,

Нездешней бледностью бледна,

В жемчужной раковине тучек

Как перл покоится луна.

В постель? уснуть? томиться в неге

Я не могу. Я не могу!

Здесь, во дворе, в пустой телеге

Я ранний свет подстерегу!

Уже ничей мне шаг не слышен

По доскам улицы… Сквозь сон,

Склонясь на локоть, в чащу вишен

Гляжу, как тает небосклон.

<1930-е>

* * *

Где не мчался ни один наездник,

На лугах младенческой земли,

Белые и синие созвездья,

Млея и качаясь, расцвели.

И теплом дыша над бороздою,

Ветер рая, пролетая дол,

Два согласных стебля переплёл

И звезду соединил с звездою.

Мириады жизней пройдены,

Млечный Путь меняет облик пенный,

Только судьбы наши сплетены

Навсегда, во всех краях вселенной.

* * *

Ни кровью, ни грубостью праздников,

Ни безводьем духовных рек,

Ни кощунством, ни безобразием

Победить не властен наш век.

В дни татар находили отшельники

По скитам неприметный кров,

И смолисто-грустные ельники

Стерегли свечу от ветров.

Каждый нищий, каждый калека

Мог странничать, Бога ища, —

А ты, мой товарищ по веку,

Заперт, и нет ключа.

Чтоб враг не узнал вседневный,

О чем сердце поет в ночи,

Как молчальник скитов древних,

Опустив веки, – молчи.

Тишины крепостным валом

Очерти вкруг себя кольцо

И укрой молчанья забралом

Человеческое лицо.

Носители возмездия

Город. Прожектор. Обугленный зной.

Душная полночь ато́много века…

Бредит

под вздрагивающей пеленой

Поздних времен самозваная Мекка.

Страшное «завтра» столице суля,

Бродят о н и по извивам предчувствий

Пурпуром

в пятизвездьи Кремля.

Ужасом

в потаенном искусстве.

И перебегая по мысли огнем.

Вкрадываются в шелестящие слухи —

Множатся к вечеру, прячутся днем.

Хищны, как совы,

и зорки, как духи.

– Слушай!

В испепеляющий год

С уст твоих сорваны будут печати:

В страшное время —

и в страшный народ

Выйдешь

на беспощадном закате.

Но не ропщи, как слепец, на судьбу.

На ратоборство гигантов не сетуй.

Только Звездою Полынью

в гробу

Души пробудятся: нашей кометой!

Плуг наш окован железом веков.

Бороны остры, как зубы дракона:

Вырвут они из народных пластов

Камни Державы

и корни Закона.

Огненным ливнем страну опалив.

В тучах восплачет крылатая Карна.

Чтоб догорел наш кощунственный мир.

Наша веками сплетенная карма.

Вон уже стаи, крича, поднялись.

Кружат над смертным, над огненным ложем…

Но о спасении нам не молись.

Мы не умеем,

не в праве,

не можем.

1949

* * *

Вижу близкие дни уныния.

Ветер с Арктики, склеп снегов.

Различаю мерцание инея

У потухнувших очагов.

Слышу своры зверей… и голого

Сына дней на голой земле.

К чьим порогам преклонишь голову?

Обогреешься – в чьем тепле?

А кругом, как новая заповедь,

Как ликующая гроза —

Золотые каскады Запада

Льются светлым дождем в глаза.

Даль смеется, качаясь танцами,

Мрея призрачною весной;

Торжествующих стран посланцами

Воздвигается новый строй.

И осудишь ли тех, кто бросится

В это марево, жизнью пьян,

Кто отбросом духовным скосится

И откинется, как бурьян?

1950-е

* * *

Алле Александровне Бружес-Андреевой

…И, расторгнув наши руки,

Азраил

Нас лучом Звезды-Разлуки

Озарил.

Врозь туманными тропами

Бытия

Понесем мы нашу память,

Наше я.

Если путь по злым пустыням

Мне суждён,

Жди меня пред устьем синим

Всех времён!

От паденья – кровом брака

Осени!

От успенья в лоне мрака

Охрани!

В персть и прах, в земные комья

Взят судьбой,

Лишь тобою ввысь влеком я,

Лишь тобой!..

Где ни мук, ни зла, ни гнева,

Жди меня.

У престола Приснодевы

Жди меня!

Пусть я отдан вражьей силе

Здесь, в аду —

Лёгкий след твой в млечной пыли

Я найду!

Груз греха отдав возмездью

И суду,

За тобою все созвездья

Обойду.

Дней бесчисленных миную

Череду, —

Я найду тебя! найду я!

Я найду!

Начало 1950

* * *

Медленно зреют образы в сердце,

Их колыбель тиха,

Но неизбежен час самодержца —

Властвующего стиха.

В камеру, как полновластный хозяин,

Вступит он, а за ним

Ветер надзвездных пространств и тайн

Вторгнется, как херувим.

Страх, суету, недоверие, горе,

Всё разметав дотла,

Мчат над городами и морем

Крылья стиха – орла.

Жгучий, как бич, и лёгкий, как танец,

Ясный, как царь к венцу,

Скоро он – власть имеющий – станет

С миром лицом к лицу.

Жду тебя, светоча и денницу,

Мощного, как судьба,

Жду, обесчещен позором темницы,

Мечен клеймом раба.

1955 (?)

Русские боги

Святые камни

У стен Кремля (триптих)

В час утра, тихий и хрустальный

У стен Московского Кремля…

А. Блок

1

Ранняя юность. Пятнадцать лет.

Лето московское; тишь… прохлада.

В душу струится старинный свет

Первопрестольного града.

Скверы у Храма Спасителя… Даль…

И издалека – серебряной речью

Мерно несет родную печаль

Кованый благовест Замоскворечья.

По переулочкам узким брожу:

Там разноцветно пестрят пятиглавия,

Там, у высоких амвонов, слежу

Теплящиеся огни православия.

В смутных мечтах о добре и зле,

Долго внимаю рассеянным сердцем

Древней, полупонятной хвале

Великомученикам и страстотерпцам.

И, упований ни с кем не деля,

Вижу: над гребнем зеленого ската

Тихо слетают с зубцов Кремля

Лебеди розовые заката.

Бархатен, мягок уличный шум…

В старых притворах – ладан, стихиры.

Это впивает крепнущий ум

Вечную правду о Солнце мира;

Это – душа, на восходе лет,

Еще целокупная, как природа,

Шепчет непримиримое «нет»

Богоотступничеству народа.

2

Был час, годами и пространствами

Слегка лишь в памяти замгленный:

Как ветр безумья раскаленный,

В сознанье вжег он знойный след…

По городу бесцельно странствуя,

В виду Кремля, под гул трамвайный,

Облокотился я случайно

На старый мшистый парапет.

Час предвечерья, светло-розовый,

Бесшумно залил мостовые,

Где через камни вековые

Тянулась свежая трава,

И сквозь игру листвы березовой

Глядел в глаза мне город мирный,

Быть может, для судьбы всемирной

Назначенный… Москва, Москва!

Нет, не Москва, но Кремль. Он иглами,

Крестами, башнями, шатрами

Плыл над рекой. На каждом храме

Цвела закатная парча, —

Он спал, прекрасный и незыблемый,

Земной двойник Кремля другого,

Людьми повторенный сурово

Из бута, меди, кирпича.

Доступный долгими веками нам,

Теперь, от рвов до колоколен,

Он был недугом скрытым болен

Весь, до последнего жилья,

И в неприступном лоне каменном

Свершалась тяжкая работа,

Как если б там гнездился кто-то,

Лукавый замысел тая.

Но – что это?.. Ведь я бесчисленно

Все эти камни видел с детства;

Я принял в душу их наследство —

Всю летопись их темных плит…

…Час духа пробил: с дрожью мысленной

Я ощутил, как вихорь новый,

Могучий, радостный, суровый,

Меня, подхватывая, мчит.

И все слилось: кочевья бранные

Под мощным богатырским небом,

Таежных троп лихая небыль

И воровской огонь костра,

В тиши скитов лампады ранние,

И казнь, и торг в столице шумной,

И гусли пиршеств, и чугунный

Жезл Иоанна и Петра.

Я слышал, как цветут поверия

Под сводом теремов дремучих

И как поет в крылатых тучах

Серебролитный звон церквей,

Как из-под грузных плит империи

Дух воли свищет пламенами

И развевает их над нами

Злой азиатский суховей.

В единстве страшном и блистающем,

Как кубки с кровью золотые,

Гремящие века России

Предстали взору моему

Под солнцем, яростно взлетающим

Над этим страстным, крестным пиром,

Над тысячеобразным миром,

Чей нижний ярус тонет в тьму.

Казалось – огненного гения

Лучистый меч пронзил сознанье,

И смысл народного избранья

Предощутился, креп, не гас,

Как если б струи откровения

Мне властно душу оросили,

Быть может, Ангелом России

Ниспосланные в этот час.

3

Великих дедов возблагодарим,

Помянем миром души славных зодчих:

Они вложили в свой Последний Рим

Всю чистоту и свет преданий отчих.

Но мы ли свет грядущий предварим?

Он загорится в новых средоточьях,

И станет тусклым в радуге его

Вот это каменное естество.

Всепонимающ, ласков, ясен, мирен,

Блаженный город вознесется тут

Без крепостей, застенков и кумирен,

И новым цветом камни прорастут.

И Алконост, и Гамаюн, и Сирин —

Все духи рая дивно запоют,

И сквозь реченья новой литургии

Услышит каждый хоры их благие.

Кто смеет лгать, что Кремль наш завершен

Зубцами башен, сырью глыб острожных?

Здесь каждый купол – золотой бутон

Цветов немыслимых и невозможных.

Здесь тайный луч от древности зажжен —

Теперь, как меч, он дремлет в тяжких ножнах,

Еще сердец ничьих не озаря:

Он часа ждет – он ждет богатыря.

Сновидец! Кремль! О, нет: не в шумном бое,

Не в шквалах войн и всенародных смут

Последний смысл, загаданный тобою,

И твой далекий, милосердный суд.

Я вижу – там, за дымкой вековою —

Как озаренный изнутри сосуд,

Насквозь просвеченный духовной славой,

Святынь грядущих пояс златоглавый.

Не может разум в плотные слова

Завеществить твой замысел всемирный,

Но кровь поет, кружится голова,

Когда чуть слышный голос твой стихирный

Из недр безмолвия едва-едва

Течет к душе благоговейно-мирной.

Твой крест тяжел, святая мысль горька —

Чем озаришь грядущие века?

Улыбкой камня, скорбною и вещей,

В урочный час ты отвечаешь мне,

Когда от битв весь прах земной трепещет

И дух народа мечется в огне.

Взор Ангела над тихим камнем блещет,

Небесный Кремль ты видишь в чутком сне…

Кого ты обнял на восходе жизни —

Не усомнится в Боге и в отчизне.

1941—1950

Василий Блаженный

Во имя зодчих – Бармы и Постника

На заре защебетали ли

По лужайкам росным птицы?

Засмеявшись ли, причалили

К солнцу алых туч стада?..

Есть улыбка в этом зодчестве,

В этой пестрой небылице,

В этом каменном пророчестве

О прозрачно-детском «да».

То ль – игра в цветущей заводи?

То ль – веселая икона?..

От канонов жестких Запада

Созерцанье отреши:

Этому цветку – отечество

Только в кущах небосклона,

Ибо он – само младенчество

Богоизбранной души.

Испещренный, разукрашенный,

Каждый столп – как вайи древа;

И превыше пиков башенных

Рдеют, плавают, цветут

Девять кринов, девять маковок,

Будто девять нот напева,

Будто город чудных раковин,

Великановых причуд.

И, как отблеск вечно юного,

Золотого утра мира,

Видишь крылья Гамаюновы,

Чуешь трель свирели, – чью?

Слышишь пенье Алконостово

И смеющиеся клиры

В рощах праведного острова,

У Отца светил, в раю.

А внутри, где радость начисто

Блекнет в сумраке притворов,

Где от медленных акафистов

И псалмов не отойти —

Вся печаль, вся горечь ладана,

Покаяний, схим, затворов,

Словно зодчими угадана

Тьма народного пути;

Будто, чуя слухом гения

Дальний гул веков грядущих,

Гром великого падения

И попранье всех святынь,

Дух постиг, что возвращение

В эти ангельские кущи —

Лишь в пустынях искупления,

В катакомбах мук. Аминь.

1950

Художественному театру

Порой мне казалось, что свят и нетленен

Лирической чайкой украшенный зал,

Где Образотворец для трех поколений

Вершину согласных искусств указал.

Летящие смены безжалостных сроков

Мелькнули, как радуга спиц в колесе,

И что мне до споров, до праздных упреков,

Что видел не так я, как видели все?

В губернскую крепь, в пошехонскую дикость

Отсюда струился уют очагов,

Когда единил всепрощающий Диккенс

У пламени пунша друзей и врагов.

То полу-улыбкою, то полу-смехом,

То грустью, прозрачной, как лед на стекле,

Здесь некогда в сумерках ласковый Чехов

Томился о вечно цветущей земле.

Казалось, парит над паденьем и бунтом

В высоком катарсисе поднятый зал,

Когда над растратившим душу Пер Гюнтом

Хрустальный напев колыбельной звучал.

Сквозь брызги ночных, леденящих и резких

Дождей Петербурга, в туманы и в таль

Смятенным очам разверзал Достоевский

Пьянящую глубь – и горящую даль.

Предчувствием пропасти души овеяв,

С кромешною явью мешая свой бред,

Здесь мертвенно-белым гротеском Андреев

На бархате черном чертил свое «нет».

Отсюда, еще не умея молиться,

Но чая уже глубочайшую суть,

За Белою Чайкой, за Синею Птицей

Мы все уходили в излучистый путь.

И если театр обесчещен, как все мы,

Отдав первородство за мертвый почет,

Он был – и такой полнозвучной поэмы

Столетье, быть может, уже не прочтет.

1950

Обсерватория. Туманность Андромеды

Перед взором Стожар —

бестелесным, безгневным, безбурным —

Даже смертный конец

не осудишь и не укоришь…

Фомальгаутом дрожа,

золотясь желтоватым Сатурном,

Ночь горящий венец

вознесла над уступами крыш.

Время – звучный гигант,

нисходящий с вершин Зодиака, —

В строй сосчитанных квант

преломляется кварцем часов,

Чтобы дробно, как пульс,

лампы Круглого Зала из мрака

Наплывали на пульт

чередой световых островов.

С мягким шорохом свод

и рефрактор плывут на шарнирах,

Неотступно следя

в глухо-черных пространствах звезду:

Будто слышится ход

струнным звоном звучащего мира,

Будто мерно гудят

колесницы по черному льду.

Это – рокот орбит,

что скользят, тишины не затронув;

Это – гул цефеид,

меж созвездий летящих в карьер;

То – на дне вещества

несмолкающий свист электронов,

Невместимый в слова,

но вмещаемый в строгий промер.

И навстречу встает,

как виденье в магическом круге,

Воплощенный полет —

ослепительнейшая мечта —

Золотая спираль

за кольцом галактической вьюги,

Будто райская даль —

белым заревом вся залита.

Будто стал веществом —

белым сердцем в ее средоточье —

Лицезримым Добром —

сам творящий материю Свет;

Будто сорван покров,

и, немея, ты видишь воочью

Созиданье миров,

и созвездий, и солнц, и планет.

Вот он, явный трансмиф,

глубочайшая правда творенья!

Совершенный зенит,

довременных глубин синева!..

И, дыханье стеснив,

дрожь безмолвного благоговенья

Жар души холодит

у отверзтых ворот Божества.

1950

У памятника Пушкину

Повеса, празднослов, мальчишка толстогубый,

Как самого себя он смог преобороть?

Живой парнасский хмель из чаши муз пригубив,

Как слил в гармонию России дух и плоть?

Железная вражда непримиримых станов,

Несогласимых правд, бушующих идей,

Смиряется вот здесь, перед лицом титанов,

Таких, как этот царь, дитя и чародей.

Здесь, в бронзе вознесен над бурей, битвой,

кровью,

Он молча слушает хвалебный гимн веков,

В чьем рокоте слились с имперским славословьем

Молитвы мистиков и марш большевиков.

Он видит с высоты восторженные слезы,

Он слышит теплый ток ликующей любви…

Учитель красоты! наперсник Вечной Розы!

Благослови! раскрой! подаждь! усынови!

И кажется: согрет народными руками,

Теплом несчетных уст гранитный пьедестал, —

Наш символ, наш завет, Москвы священный

камень,

Любви и творчества магический кристалл.

1950

Большой театр.

Сказание о невидимом граде Китеже

Темнеют пурпурные ложи:

Плафоны с парящими музами

Возносятся выше и строже

На волнах мерцающей музыки.

И, думам столетий ответствуя,

Звучит отдаленно и глухо

Мистерия смертного бедствия

Над Градом народного духа.

Украшен каменьем узорным,

Весь в облаке вешнего вишенья, —

Всем алчущим, ищущим, скорбным

Пристанище благоутишное!..

Враг близок: от конского ржания

По рвам, луговинам, курганам,

Сам воздух – в горячем дрожании,

Сам месяц – кривым ятаганом.

Да будет верховная Воля!

Князья, ополченье, приверженцы

Падут до единого в поле

На кручах угрюмого Керженца.

Падут, лишь геройством увенчаны,

В Законе греха и расплаты…

Но город! но дети! но женщины!

Художество, церкви, палаты!

О, рабство великого плена!

О, дивных святынь поругание!..

И Китеж склоняет колена

В одном всенародном рыдании.

Не синим он курится ладаном —

Клубами пожаров и дымов…

– Спаси, о благая Ограда нам,

Честнейшая всех херувимов!

Как лестница к выси небесной,

Как зарево родины плачущей,

Качается столп нетелесный,

Над гибнущей Русью маячущий.

– О, Матере Звездовенчанная!

Прибежище в мире суровом!

Одень нас одеждой туманною,

Укрой нас пречистым покровом!

И, мерно сходясь над народом,

Как тени от крыльев спасающих,

Скрывают бесплотные воды

Молящих, скорбящих, рыдающих.

И к полчищам вражьим доносится

Лишь звон погруженного града,

Хранимого, как дароносица,

Лелеемого, как лампада.

И меркнет, стихая, мерцая,

Немыслимой правды преддверие —

О таинствах Русского края

Пророчество, служба, мистерия.

Град цел! Мы поем, мы творим его,

И только врагу нет прохода

К сиянию Града незримого,

К заветной святыне народа.

1950

Симфония городского дня

Часть первая

Будничное утро

Еще кварталы сонные

дыханьем запотели;

Еще истома в теле

дремотна и сладка…

А уж в домах огромных

хватают из постелей

Змеящиеся, цепкие

щупальцы гудка.

Упорной,

хроматическою,

крепнущею гаммой

Он прядает, врывается, шарахается вниз

От «Шарикоподшипника»,

с «Трехгорного»,

с «Динамо»,

От «Фрезера», с «Компрессора»,

с чудовищного ЗИС.

К бессонному труду!

В восторженном чаду

Долбить, переподковываться,

строить на ходу.

А дух

еще помнит свободу,

Мерцавшую где-то сквозь сон,

Не нашу – другую природу,

Не этот стальной сверхзакон.

И, силясь прощально припомнить,

Он в сутолоке первых минут

Не видит ни улиц, ни комнат,

Забыв свою ношу, свой труд.

Но всюду – в окраинах

от скрипов трамвайных

Души домов

рассвет знобит,

И в памяти шевелится,

Повизгивает, стелется

Постылая метелица

Сует

и обид.

Гремящими рефренами,

упруже ветра резкого,

Часов неукоснительней,

прямей чем провода,

К перронам Белорусского, Саратовского, Ржевского

С шумливою нагрузкою подходят поезда.

Встречаются,

соседствуют,

несутся,

разлучаются

Следы переплетенные беснующихся шин, —

Вращаются, вращаются, вращаются, вращаются

Колеса неумолчные бряцающих машин.

Давимы, распираемы

потоками товарными,

Шипеньем оглашаемы

троллейбусной дуги,

Уже Камер-Коллежское, Садовое, Бульварное

Смыкают концентрические плавные круги.

Невидимо притянуты бесплотными магнитами,

Вкруг центра отдаленного, покорно ворожбе,

Размеренно вращаются гигантскими орбитами

Тяжелые троллейбусы медлительного Б.

Встречаются, соседствуют, несутся, разлучаются,

Нагрузку неимоверную на доли разделя,

Вращаются, вращаются, вращаются, вращаются

Колесики,

подшипники,

цилиндры,

шпинделя.

Штамповщики,

вальцовщики,

модельщики,

шлифовщики,

Учетчики, разметчики, курьеры, повара,

Точильщики, лудильщики, раскройщики,

формовщики,

Сегодня – именитые,

безвестные вчера.

Четко и остро

Бегает перо

В недрах канцелярий,

контор,

бюро.

Глаза – одинаковы.

Руки – точь-в-точь.

Мысли – как лаковые.

Речь – как замазка…

И дух забывает минувшую ночь —

Сказку,

Он новую правду восторженно пьет

В заданиях, бодрых на диво,

Он выгоду чует, и честь, и почет

В сторуком труде коллектива.

Он видит:

у Рогожского,

Центрального,

Тишинского,

И там – у Усачевского —

народные моря:

Там всякий пробирается в глубь чрева исполинского,

В невидимом чудовище монаду растворя.

Витрины разукрашены,

те – бархатны, те – шелковы,

(От голода вчерашнего в Грядущее мосты),

Чтоб женщины с баулами, авоськами, кошелками

Сбегались в говорливые, дрожащие хвосты.

А над универмагами, халупами, колоннами

Пульсирует багровое, неоновое М,

Воздвигнутое магами – людскими миллионами,

Охваченными пафосом невиданных систем.

Там статуи с тяжелыми чертами узурпаторов,

Керамикой и мрамором ласкаются глаза,

Там в ровном рокотании шарнирных эскалаторов

Сливаются как в бархате шаги и голоса.

Часы несутся в ярости.

Поток все полноводнее,

Волна остервенелая преследует волну…

Поигрывает люстрами сквозняк из преисподней,

Составы громыхающие гонит в глубину.

Горланящие месива

вливаются волокнами

Сквозь двери дребезжащие, юркнувшие в пазы;

Мелькающие кабели вибрируют за окнами,

Светильники проносятся разрядами грозы…

Встречаются, соседствуют, несутся, разлучаются,

С невольными усильями усилья единя,

Вращаются, вращаются, вращаются, вращаются,

Колеса неустанные скрежещущего дня.

И все над-человеческое

выхолостить, вымести

Зубчатою скребницею из личности спеша,

Безвольно опускается в поток необходимости

Борьбой существования плененная душа.

Часть вторая

Великая реконструкция

В своем разрастании город не волен:

Им волит тот Гений, что вел в старину

Сквозь бронзовый гул шестисот колоколен

К Последнему Риму – Москву и страну.

Но призрачный гул мирового призванья

Нечаянным отзывом эхо будил

В подземных пустотах и напластованьях,

В глубинном жилье богоборственных сил.

В своем разрастании город не волен:

Так нудит и волит нездешняя мощь,

Клубясь и вздуваясь с невидимых штолен,

Некопаных шахт и нехоженых толщ.

Как будто, пульсируя крепнущим телом,

Ярится в кромешном краю божество,

Давно не вмещаясь по древним пределам

Сосуда гранитного

своего.

Давно уж двоящимся раем

Влеком созидающий дух:

Он яростью обуреваем,

Борим инспирацией двух.

Враждующим волям покорны,

В твореньях переплетены,

Мечты отливаются в формы

Великой и страшной страны.

И там, где сверкали вчера панагии

И глас «Аллилуйя!» сердца отмыкал —

Асфальтовой глади пространства нагие

Сверкают иллюзией черных зеркал.

Стихий пробуждаемых крепнет борьба там,

Круша и ломая старинный покой

По милым Остоженкам, мирным Арбатам,

Кривоколенным и старой Тверской.

И, переступая стопой исполинской

Покорной реки полноводный каскад,

Мчат Каменный, Устьинский и Бородинский

Потоки машин по хребтам эстакад.

На дне котлованов, под солнцем и ливнем,

Вращаясь по графику четких секунд,

Живых экскаваторов черные бивни,

Жуя челюстями, вгрызаются в грунт.

Толпой динозавров подъемные краны

Кивают змеиными шеями вдаль,

И взору привычному больше не странны

Их мыслящий ход, их разумная сталь.

Над хаосом древних трущоб и урочищ,

Над особняками —

векам напоказ

Уж высится – явью свершенных пророчеств —

Гигантских ансамблей ажурный каркас.

Застрельщиков,

мучеников,

энтузиастов

Доиграна высокопарная роль:

Эпоха – арена тяжелых, как заступ,

Чугунных умов,

урановых воль.

Учтен чертежами Египет,

Ампир, Ренессанс, Вавилон,

Но муза уже не рассыпет

Для зодчих свой радужный сон.

Рассудка граненая призма

Не вызовет радугу ту:

Не влить нам в сосуд гигантизма

Утраченную красоту.

Напрасно спешим мы в Каноссу

Иных, гармонических лет:

Америки поздней колоссы

Диктуют домам силуэт.

Эклектика арок и лоджий,

Снижающийся габарит

О скрытом, подспудном бесплодьи

Намеками форм говорит.

И в бурю оваций,

маршей

и кликов

Век погружает

свою тоску,

И все туманней скольженье бликов

По мировому

маховику.

И сквозь жужжанье коловоротов

И похохатыванье

электропил,

Встают колонны, встают ворота

И заплетается сеть стропил.

Уж аэрограф, как веер, краской

Шурша, обмахивает

любой фасад,

Чтоб он стал весел под этой маской:

Тот – бел, тот – розов, тот – полосат.

Во вдохновении

и в одержании,

не видя сумерек,

не зная вечера,

Кружатся ролики, винты завинчиваются

и поворачиваются

ключи,

Спешат ударники, снуют стахановцы, бубнят

бухгалтеры, стучат диспетчеры,

Сигналировщики жестикулируют

и в поликлиниках

ворчат врачи.

Они неистовствуют и состязаются, они проносятся

и разлучаются,

В полете воль головокружительном живые

плоскости накреня,

И возвращаются, и возвращаются,

и возвращаются,

и возвращаются —

Как нумерующиеся подшипники, детали

лязгающего дня.

И какофония

пестрых гудов

Гремит и хлещет по берегам:

Треск арифмометров и ундервудов,

Команда плацев

и детский гам.

За землекопом спешит кирпичник,

За облицовщиком – столяры,

И детворою, как шумный птичник,

Уж верещат и визжат дворы.

В казенных классах,

теснясь к партам,

растет смена,

урок длится,

Пестрят карты

всех стран света,

по тьме досок

скрипит мел;

В глаза гуннам —

рябят цифры,

огнем юным

горят лица,

А в час спорта

во двор мчится —

в галоп, с гиком —

клубок тел.

Смешав правду

с нагой ложью,

зерно знанья

с трухой догмы,

Здесь дух века

мнет ум тысяч,

росток нежный,

эфир душ,

Чтоб в их сердце

кремнем жизни

огонь пыла

потом высечь,

Швырнуть в город

живой каплей,

в бедлам строек,

в стальной туш;

Чтоб верным роем,

несметной стаей

Они спускались – в любые рвы,

Громаду алчную ублажая

Ометалличивающейся

Москвы.

Все крепче дамбы,

все выше стены,

Прочней устои, надежней кров,

И слышно явственно, как по венам

Державы мира

струится кровь.

И каждый белый и красный шарик

Спешит к заданьям по руслу жил,

В безмерных зданьях кружит и шарит,

Где накануне

другой кружил.

И к инфильтратам

гигантских мускулов

по раздувающимся артериям

Самоотверженными фагоцитами в тревоге

судорожной спеша,

Во имя жизни, защитным гноем, вкруг язв

недугующей материи

Ложатся пухнущими гекатомбами за жертвой

жертва, к душе душа.

Пути их скрещиваются, перенаслаиваются,

монады сталкиваются и опрокидываются

И поглощаются в ревущем омуте другой

обрушивающейся волной;

Имен их нет на скрижалях будущего, и даже

память о них откидывается

Обуреваемой единым замыслом, в себя лишь

верующей страной.

А по глубинным ядохранилищам, по засекреченным

лабораториям

Бомбардируются ядра тория, в котлы

закладывается уран,

Чтобы светилом мильоноградусным —

звездой-полынью метаистории —

В непредугаданный час обрушиться на Рим,

Нью-Йорк или Тегеран.

И смутно брезжит

сквозь бред и чары

Итог истории – цель дорог:

Москва, столица земного шара,

В металл облекшийся Человекобог.

Уже небоскребов заоблачный контур

Маячит на уровне горного льда, —

Блистательный, крылья распластавший кондор,

Державною тенью покрыв города.

Уж грезятся зданья, как цепь Гималая,

На солнце пылая в сплошной белизне:

В том замысле – кесарей дерзость былая,

Умноженная в ослепительном сне;

И кружатся мысли, заходится сердце,

Воочию видя сходящий во плоть

Задуманный демоном град миродержца,

Всю жизнь долженствующий преобороть.

И только порою, с тоской необорной,

Припомнятся отблески веры ночной —

Прорывы космической веры соборной

И духа благоухающий зной.

Гармония невыразимого лада

Щемящим предчувствием крепнет в душе,

Еще не найдя себе формы крылатой

Ни в слове, ни в красках, ни в карандаше.

И – вздрогнешь: тогда обступившие стены

Предстанут зловещими, как ворожба,

Угрюмыми чарами темной подмены,

Тюрьмой человека – творца и раба.

Часть третья

Вечерняя идиллия

Шесть! —

Приутихают конторы.

К лифтам, трамваям, метро – напролом!

А сверхурочники, с кислым взором,

Снова усаживаются за столом.

В красные

от лозунгомании

стены,

К незамедляющимся станкам,

Хмурые волны вечерней смены

Льются

сквозь производственный гам.

По министерствам, горкомам, трестам

Уже пошаркивает метла,

Хлопают дверцы с прощальным треском,

И засыпают в шкафах дела.

И вот уже —

оранжев, пурпурен и малинов,

Гладя глыбы набережных теплою рукой,

Самый лучезарнейший из добрых исполинов

Медленно склоняется над плавною рекой.

Юркают по зеркалу вертлявые байдарки,

Яхты наклоняются, как ласточки легки…

Ластятся прохладою ласкающие парки,

Яркими настурциями рдеют цветники.

С гомоном и шутками

толпясь у сатураторов,

Дружески отхлебывают пенистый оршад

Юноши с квадратными плечами гладиаторов,

Девушки хохочущие платьями шуршат.

Влажной дали зов

Нежно бирюзов,

Холодно глубок у розовеющих мостов.

Трамвайчики речные

бульбулькают, пышут,

Отблески и зайчики

по майкам

рябят…

Гуторят, притопатывают,

машут, дышат

Вдоль палуб конопатых

стайки

ребят.

Издали им мраморный марш барабанят

И шпилем золоченым затеняют асфальт

Сверкающие горы

высотных зданий

И контуры

университетских

Альп.

Там, у причалов,

у всех станций,

у плит спусков,

в песке пляжей,

Где луч солнца

завел танцы,

где весь воздух

молвой полн —

Пестрят вскрики,

бегут пятки,

спешат руки

забыть тяжесть,

С плотвой шустрой

играть в прятки,

дробить струи

и бег волн.

В тени парков

зажглись игры.

Как мед, сладки

в кафе морсы,

И бьет в сетку

баскет-бола

с сухим шарком

смешной мяч,

Гудут икры,

горят щеки,

зудят плечи,

блестят торсы:

То – бес спорта,

живой, юркий,

всю кровь в жилах

погнал вскачь.

Закатом зажигаются развесистые кроны,

Оркестры первых дансингов, дрожа,

льют

трель,

Качелями, колесами шумят аттракционы,

Моторы карусельные жужжат,

как

дрель.

Броситься колдобинами гор американских,

Ухая и вскидываясь – вниз,

вверх,

вбок,

Срывами и взлетами, в тележках и на санках,

Сцепливаясь судорожно в клубок:

– Мой

Бог… —

Сев на деревянную раскрашенную свинку,

Мерно, по спирали убыстрять

свой

бег,

В головокружении откинувшись на спинку,

Чувствуя, как ветер холодит

щур

век;

Вспархивать на цыпочках «гигантскими шагами»,

Точно поднимаемый крылом

вьюг

лист;

Взвихриваться ломкими, зыбкими кругами

В воздух, рассекающий лицо,

как хлыст;

Празднуя советский карнавал,

вверх

круто

Взбрасываться в небо, утеряв

весь

вес;

С плавно раздуваемою сферой парашюта

Рушиться в зияющий провал,

как

бес!..

Чтобы кровь тягучая —

огнем

горела,

Чтобы все пронизывал, хлестал,

бил

жар;

Чтобы, наслаждением подхлестывая тело,

Ужас заволакивал мозги,

как пар!..

Тешатся масштабами. Веруют в размеры.

Радуются милостям,

долдонят в барабан…

Это – нянчит отпрысков великая химера,

Это – их баюкает стальной Левиафан.

Прядают, соседствуют, несутся,

возвращаются,

Мечутся, засасываясь в омут бытия,

Кружатся, вращаются, вращаются,

вращаются

Утлые молекулы чудовищного Я.

А в нелюдимой Арктике,

в летней ее бессоннице,

Мгновенно уподобляясь космическому палачу,

Разрыва экспериментального

фонтан

поглощает солнце,

Как буйствование пожара —

беспомощную свечу.

Но лишь по секретным станциям, в почтительном

отдалении,

Поерзывают уловители разломов коры

и гроз,

Да ревом нечеловеческим

ослепнувшие тюлени

Приветствуют планетарный научный апофеоз.

Город же, столица же – как встарь

длит

жизнь.

Вечер! развлекай нас! весели!

взвей!

брызнь!

В ёкающем сердце затаив

жуть

томную, приятно-газированный испуг,

зноб,

чад,

Сотни голосящих седоков

в муть

темную, вот, по узкой проволоке, путь

свой

мчат.

Оттуда – на мгновение, внизу,

вся

в пламенных сияньях несосчитанных —

Москва,

наш

рок,

В дни горя, в ураганах и в грозу —

страж

каменный, в годину же хмельного торжества —

наш

бог.

Она – в бегущих трепетах огней,

фар

иглистых, в прожекторах шныряющих,

в гудках сирен,

И полумаской дымною над ней

пар

зыблется от фабрик, стадионов,

эспланад,

арен.

И кажется – в блаженстве идиллии вечерней,

Что с этим гордым знаменем – все беды

хороши,

И вычеркнута начисто из памяти неверной

Тоскующая правда

ночной

души.

Часть четвертая

Прорыв

В знак

Гончих

Вполз

месяц.

День

кончен.

Бьет

десять.

Бьет

в непроглядных

пространствах

Сибири.

Бьет над страной.

Надо мной.

Над тобой.

И голосами, как черные гири,

В тюрьмах надзор возвещает:

– От-бой! —

В Караганде, Воркуте, Красноярске,

Над Колымою, Норильском, Интой.

Брякают ржавые рельсы, по-царски

В вечность напутствуя день прожитой.

Сон

разве?..

Тишь…

Морок…

Длит

праздник

Лишь

город.

Вспыхнут ожерелья фонарей

вдоль

трасс

Музыкой соцветий небывалых.

Манят вестибюли: у дверей —

блеск

касс,

Радуга неоновых порталов.

Пряными духами шелестит

шелк

дам,

Плечи – в раздувающихся пенах…

Брызжет по эстрадам перезвон

всех

гамм

И сальто-мортале – на аренах.

Встанет попурри, как балерина, на носок,

Тельце – как у бабочки: весь груз —

грамм, —

Будто похохатывает маленький бесок:

Дранта-рата-рита, тороплюсь

к вам!

А ксилофон, бренча,

Виолончель, урча,

И гогоча, как черт,

кларнет

Воображенье мчат

В неразличимый чад,

Где не понять

ни тьму,

ни свет.

Там попурри —

дзинь-дзень,

И на волну

всех струн

Взлетает песнь,

как челн,

как флаг,

Что никогда

наш день

Еще не был

столь юн,

Столь осиян,

столь полн,

столь благ.

Звенит бокал

дзынь-дзень,

Узоры слов

рвет джаз,

Колоратур

визг остр

и шустр, —

Забыть на миг

злой день,

Пить омрак чувств

хоть час

В огнях эстрад,

и рамп,

и люстр!

Но и с эстрад

сквозь дзонн

От радиол, сцен,

рамп,

В ушах бубнит

все тот же

миф,

Все тот же скач,

темп, звон,

И тридцать лет

мнет штамп

Сердца и мозг,

цель душ

скривив.

Ни шепотком,

ни вслух,

Ни во хмелю,

ни в ночь

Средь тишины, с самим

собой,

Расторгнуть плен

невмочь,

Рвануть из пут

свой дух,

Проклясть позор,

жизнь,

тьму,

ложь,

строй.

И только память

о прежних жертвах

Еще не стерта, еще свежа,

Она шевелится в каждом сердце,

Как угль будущего мятежа.

Но музыка баров

от боли мятежной

Предохраняет…

эстрада бренчит…

Мерно…

льют вальсы…

ритм плавный…

и нежный…

Плавно…

все пары…

ток пламенный…

мчит:

Жаркий!

пульс танца!

тмит разум!

бьет в жилах,

Арки

зал шумных

слив в радужный

круг;

Слаще,

все слаще

смех зыбкий

уст милых,

Радость

глаз юных

и сомкнутых

рук…

Бьет

полночь:

Звон

с башни.

Круг

полон…

Друг!

Страшно!

Этих кровавых светил пятизвездье

Видишь?

Эти глухие предзвучья возмездья

Чуешь?

Нет.

Тихо.

Совсем тихо.

Лишь «зисы» черным эллипсоидом

Под фонарем летят во тьму…

Кварталы пусты. Дождь косой там

Объемлет дух и льнет к нему.

Наутро снова долг страданий,

Приказы, гомон, труд, тоска,

И с каждым днем быстрей, туманней

Ревущий темп маховика.

Не в цехе, не у пестрой рампы —

Хоть в тишине полночных книг

Найти себя у мирной лампы,

Из круга вырваться на миг.

Смежив ресницы, в ритме строгом,

Изгнав усталость, робость, страх,

Длить битву с Человекобогом

В последних – в творческих мирах!..

Космос разверз свое вечное диво.

Слава тебе, материнская Ночь!

Вам, лучезарные, с белыми гривами,

Кони стиха, уносящие прочь!

Внемлем!

зажглась золотая Капелла!

Вонмем!

звенит голубой Альтаир!

Узы расторгнуты. Сердце запело,

Голос вливая в ликующий клир.

Слышу дыханье иного собора,

Лестницу невоплощаемых братств,

Брезжущую для духовного взора

И недоступную для святотатств;

Чую звучанье служений всемирных,

Молнией их рассекающий свет,

Где единятся в акафистах лирных

Духи народов и души планет;

Где воскуряется строго и прямо

Белым столпом над морями стихий

Млечное облако – дым фимиама

В звездных кадильницах иерархи́й…

Чую звучанье нездешних содружеств,

Гром колесниц, затмевающих ум, —

Благоговенье, и трепет, и ужас,

Радость, вторгающуюся, как самум!..

Властное днем наважденье господства

Дух в созерцаньи разъял и отверг.

Отче. Прости, если угль первородства

В сердце под пеплом вседневности мерк.

Что пред Тобой письмена и законы

Всех человеческих царств и громад?

Только в Твое необъятное лоно

Дух возвратится, как сын – и как брат.

Пусть же назавтра судьба меня кинет

Вновь под стопу суеты, в забытье, —

Богосыновства никто не отнимет

И не развеет бессмертье мое!

8—22 декабря 1950

г. Владимир

Темное видение

Гипер-пэон

О триумфах, иллюминациях, гекатомбах,

Об овациях всенародному палачу,

О погибших

и погибающих

в катакомбах

Нержавеющий

и незыблемый

стих ищу.

Не подскажут мне закатившиеся эпохи

Злу всемирному соответствующий размер,

Не помогут —

во всеохватывающем

вздохе

Ритмом выразить,

величайшую

из химер.

Ее поступью оглушенному, что мне томный

Тенор ямба с его усадебною тоской?

Я работаю,

чтоб улавливали

потомки

Шаг огромнее

и могущественнее,

чем людской.

Чтобы в грузных, нечеловеческих интервалах

Была тяжесть, как во внутренностях Земли,

Ход чудовищ,

необъяснимых

и небывалых,

Из-под магмы

приподнимающихся

вдали.

За расчерченною, исследованною сферой,

За последнею спондеической крутизной,

Сверх-тяжелые,

транс-урановые

размеры

В мраке медленно

поднимаются

предо мной.

Опрокидывающий правила, как плутоний,

Зримый будущим поколеньям, как пантеон.

Встань же, грубый,

неотшлифованный,

многотонный,

Ступенями

нагромождаемый

сверх-пэон!

Не расплавятся твои сумрачные устои,

Не прольются перед кумирами, как елей!

Наши судороги

под расплющивающей

пятою,

Наши пытки

и наши казни

запечатлей!

И свидетельство

о склонившемся

к нашим мукам

Уицраоре, угашающем все огни,

Ты преемникам —

нашим детям —

и нашим внукам —

Как чугунная

усыпальница,

сохрани.

1951

О тех, кто обманывал доверие народа (триптих)

1

Грудь колесом, в литой броне медалей.

Ты защищал? ты строил? – Погляди ж:

Вон – здание на стыке магистралей,

Как стегозавр среди овечек – крыш.

Фасад давящ. Но нежным цветом крема

Гладь грузных стен для глаз услащена,

Чтоб этажи сияли как поэма,

Чтоб мнились шутки за стеклом окна.

Тут Безопасность тверже всех законов,

И циферблат над уличной толпой

Отсчитывает здесь для миллионов

Блаженной жизни график круговой.

И тихо мчится ток многоплеменный,

Дух затаив, – взор книзу, – не стуча, —

Вдоль площади, парадно заклейменной

Прозваньем страшным: в память палача.

1950(?)

2

Нет:

Втиснуть нельзя этот стон, этот крик

В ямб:

Над

Лицами спящих – негаснущий лик

Ламп,

Дрожь

Сонных видений, когда круговой

Бред

Пьешь,

Пьешь, задыхаясь, как жгучий настой

Бед.

Верь:

Лязгнут запоры… Сквозь рваный поток

Снов

Дверь

Настежь – «Фамилия?» – краткий швырок

Слов, —

Сверк

Грозной реальности сквозь бредово́й

Мрак,

Вверх

С шагом ведомых совпавший сухой

Шаг,

Стиск

Рук безоружных чужой груботой

Рук,

Визг

Петель – и – чинный, парадный, другой

Круг.

Здесь

Пышные лестницы; каждый их марш

Прям;

Здесь

Вдоль коридоров – шелка секретарш —

Дам;

Здесь

Буком и тисом украшен хитро

Лифт…

Здесь

Смолк бы Щедрин, уронил бы перо

Свифт.

Дым

Пряно-табачный… улыбочки… стол…

Труд…

Дыб

Сумрачной древности ты б не нашел

Тут:

Тишь…

Нет притаившихся в холоде ям

Крыс…

Лишь

Красные капли по всем ступеням

Вниз.

Гроб?

Печь? лазарет?.. – Миг – и начисто стерт

След,

Чтоб

Гладкий паркет заливал роковой

Свет.

3

Ты осужден. Конец. Национальный рок

Тебя недаром гнал в повапленный острог.

Сгниешь, как падаль, тут. Ни взор, ни крик,

ни стон

Не проползут, змеясь, на волю сквозь бетон.

Но тем, кто говорит, что ты лишь раб – не верь:

В самом себе найди спасительную дверь!

Сквозь круг безмолвия, как сквозь глухой редут

На берег ветреный ступени приведут.

Там волны вольные, – отчаль же! правь! спеши!

И кто найдет тебя в морях твоей души?

1935—1950

У гробницы

Ночь. – Саркофаг. – Величье. – Холод.

Огромно лицо крепостных часов:

Высоко в созвездьях, черные с золотом,

Они недоступней

судных весов.

Средь чуткой ночи взвыла метелица,

Бездомна,

юродива

и строга.

На звучные плиты гранита стелются

Снега,

снега,

снега.

Полярные пурги плачут и просятся

Пропеть надгробный псалом,

И слышно: Карна проносится

Над спящим

вечным

сном.

Он спит в хрустале, окруженный пламенем,

Пурпурным, – без перемен, —

Холодным, неумоляемым —

Вдоль всех

четырех

стен.

Бьет срок в цитадели сумрачной:

Чуть слышится звон часов,

Но каждый удар – для умершего —

Замок.

Запор.

Засов.

Что видят очи бесплотные?

Что слышит скованный дух?

Свершилось

бесповоротное:

Он слеп.

Нем.

Глух.

А сбоку, на цыпочках, близятся,

Подкрадываются, ползут,

С белогвардейских виселиц

Идут.

Ждут.

Льнут.

Грядут с новостроек времени,

С цехов, лагерей, казарм —

Живые обрывки темени,

Извивы

народных

карм.

– Нам всем, безымянным, растраченным,

Дай ключик! дай письмецо! —

…Но немы, воском охваченные,

Уста.

Черты.

Лицо.

Лишь орден тихо шевелится —

Безрадостнейшая из наград,

Да реквием снежный стелется

На мраморный

зиккурат.

Монумент

Блистая в облаках незыблемым дюралем,

Над монолитом стран, над устьем всех эпох,

Он руку простирал к разоблаченным далям —

Колосс, сверхчеловек… нет: человекобог.

Еще с ночных застав мог созерцать прохожий

В венцах прожекторов, сквозь миллионный гул —

Серебряную ткань и лоб, с тараном схожий,

Широкий русский рот, татарский абрис скул.

Блаженны и горды осуществленным раем,

Вдоль мраморных трибун и облетевших лип

В дни празднеств мировых по шумным

магистралям

Моря народные сквозь пьедестал текли б.

И, с трепетом входя под свод, давимый ношей

Двух непомерных ног – тысячетонных тумб —

Спешили бы насквозь, к другим вратам, порошей

Где осень замела остатки поздних клумб.

Паря, как ореол, над избранным конклавом,

Туманила бы мозг благоговейных толп

Кровавых хроник честь, всемирной власти слава,

О новых замыслах неугомонный толк.

А на скрещеньях трасс, где рос колбас и булок

Муляжный Эверест, облепленный детьми,

По сытым вечерам как был бы лих и гулок

Широкозадый пляс тех, кто не стал людьми!

Красный реквием (тетраптих)

1

Сквозь жизнь ты шел в наглазниках. Пора бы

Хоть раз послать их к черту, наконец!

Вон, на снегу, приземистою жабой

Спит крематорий, – серый, как свинец.

Здесь чинно все: безверье, горесть, вера…

Нет ни берез, ни липок, ни куста,

И нагота блестящего партера

Амбулаторной чистотой чиста.

Пройдет оркестр, казенной медью брызнув…

Как бой часов, плывут чредой гроба,

И ровный гул подземных механизмов

Послушно туп, как нудный труд раба.

А в утешенье кажет колумбарий

Сто ниш под мрамор, серые как лед,

Где изойдет прогорклым духом гари

Погасших «я» оборванный полет.

2

Стих

Толк;

Присмирел деловой

Торг:

Свой

Долг

Возвратил городской

Морг.

Жизнь —

Круг.

Катафалк кумачом

Ал…

Наш

Друг

На посту боевом

Пал!

Срок

Бьет.

Пронесем через мост

Труп.

Жизнь

Ждет,

И торопит на пост

Труд!

Пук

Роз

Сквозь ворота бегут

Внесть:

Для

Слез

Восемнадцать минут

Есть.

– Он

Пал,

Укрепив наших сил

Мощь!

Он

Брал

Жизнь в упор, как учил

Вождь!

Он,

Пал

Несгибаемо-прям,

Тверд;

Пусть

Шквал

Хлещет яростно в наш

Борт:

Наш

Стяг

Не сомнет никакой

Враг…

Марш!

Марш!

Сохраняй строевой

Шаг! —

3

Тот

Наглый, нагой, как бездушный металл,

Стык

Слов

Мне

Слышался там, где мертвец обретал

Свой

Кров;

Где

Должен смириться бесплодных времен

Злой

Штурм;

Где

Спит, замурован в холодный бетон,

Ряд

Урн.

В тыл

Голого зала, в простой – вместо свеч —

Круг

Ламп,

Бил

Голос оратора, ухала речь,

Как

Штамп.

Был

Тусклый, тяжелый, как пухлости лбов,

В ней

Пыл,

Гул

Молота, бьющего в гвозди гробов,

В ней

Был:

– Долг…

Партия… скромность… Мы – прочный устой.

Честь…

Класс…

Гной

Будничной пошлости, странно-пустой

Треск

Фраз.

Чу:

Шурхнули дверцы… Как шарк по доске,

Звук

Туп;

Чуть

Ёкнуло сердце, – и вздрогнул в тоске

Сам

Труп:

В печь,

В бездну, – туда, где обрежется нить

Всех

Троп,

Вниз,

Мерно подрагивая, уходить

Стал

Гроб.

И —

Эхом вибрации, труп трепетал…

Был

Миг —

Блеск

Нижнего пламени уж озарял

Весь

Лик…

Ток

Пущен на хорах: орган во весь рост

Взвыл

Марш!

Срок

Взвешен в секундах, ритм точен и остр,

Как шарж…

Стал

Старше от скорби, кто слышал порой,

Как

Мы,

Марш

Urbi et orbi[2] чеканенный строй,

Шаг

Тьмы;

Кто

Глянул невольно в тот жгучий испод,

В ту

Щель,

Кто

Понял, что там – все плоды, весь итог,

Вся

Цель,

Кто

Чадом тлетворным дохнул из глубин

Хоть

Раз;

Кто

Дьявольским горном обжёг хоть один

Свой

Час.

4

И «Вечную память» я вспомнил:

Строй плавных и мерных строф,

Когда все огромней, огромней

Зиянье иных миров;

Заупокойных рыданий

Хвалу и высокую честь;

«Идеже нет воздыханий»

Благоутешную весть;

Ее возвышенным ладом

Просвечиваемую печаль,

Расслаивающийся ладан,

Струящийся вверх и вдаль,

Венок – да куст невысокий

Над бархатным дерном могил,

В чьих листьях – телесные соки

Того, кто дышал и жил.

Из маленькой комнаты

* * *

Враг за врагом.

На мутном Западе

За Рону, Буг, Дунай и Неман

Другой, страшнейший смотрит демон,

Стоногий спрут вечерних стран:

Он утвердил себя как заповедь,

Он чертит план, сдвигает сроки,

А в тех, кто зван, как лжепророки —

Вдвигает углем свой коран.

Он диктовал поэтам образы,

Внушал он марши музыкантам,

Стоял над Кернером, над Арндтом

По чердакам, в садах, дворцах,

И строки, четкие как борозды,

Ложились мерно в белом поле,

Чтобы затем единой волей

Зажить в бесчисленных сердцах:

Как штамп, впечататься в сознание,

Стать культом шумных миллионов,

Властителей старинных тронов

Объединить в одну семью,

И тело нежное Германии

Облечь в жестокое железо —

Бряцающую антитезу

Эфироносных тел в раю.

Он правит бранными тайфунами,

Велит громам… Он здесь, у двери —

Народ-таран чужих империй,

Он непреклонен, груб и горд…

Он пьян победами, триумфами,

Он воет гимн, взвивает флаги,

И в цитадель священной Праги

Вступает поступью когорт.

1941

* * *

Еще, в плену запечатанных колб,

Узница спит – чума;

В залах – оркестры праздничных толп,

Зерно течет в закрома…

Кажутся сказкой – огненный столп,

Смерть, – вечная тьма.

Войн, невероятных как бред,

Землетрясений, смут,

В тусклом болоте будничных лет

Выросшие – не ждут…

Жди. Берегись. Убежища нет

От крадущихся минут.

Пусть – за гекатомбами жертв

Будут стужа и лед,

И тем, кого помилует смерть,

Жизнь отомстит… Вперед!

Мир в эту хлещущую водоверть

Бросится, как в полет.

Вдребезги разобьется скрижаль

В капищах наших дней.

Страшно – раздора ль? войны ль? мятежа ль?

Горшее у дверей!

Только детей неразумных жаль

И матерей.

1937

* * *

Вижу, как строится. Слышу, как рушится.

Все холодней на земной стезе…

Кто же нам даст железное мужество,

Чтобы взглянуть в глаза грозе?

Сегодня с трибуны слово простое

В громе оваций вождь говорил.

Завтра – обломки дамб и устоев

Жадно затянет медленный ил.

Шумные дети учатся в школах.

Завтра – не будет этих детей:

Завтра – дожди на равнинах голых,

Месиво из чугуна и костей.

Скрытое выворотится наружу.

После замолкнет и дробь свинца,

И тихое зеркало в красных лужах

Не отразит ничьего лица.

1937

Дома

А. А.

Этот двор, эти входы,

Этот блик, что упал на скамью,

В роды, роды и роды

Помнят добрую нашу семью.

Эти книжные полки,

Досягнув, наконец, к потолкам,

Помнят свадьбы и ёлки,

И концерты, и бредни, и гам;

Драгоценные лица,

Спор концепций и диспуты вер —

Все, что жаждется, снится,

Что творится, – от правд до химер.

Эта комната светит

Среди ночи, как маленький куб, —

Ей так мирно в привете

Твоих рук, твоих глаз, твоих губ.

До далеких Басманных,

До Хамовников, хмурых Грузин

Свет годов нерасстанных

Мне – вот здесь. Он – певуч. Он – один.

Но над теплою крышей

Проплывает, как демон, наш век,

Буйный, вязкий и рыжий,

Будто ил взбаламученных рек.

Звездный атлас раскрою:

Грозен в чуткую ночь Зодиак,

И какому герою

По плечу сокрушить этот мрак?

Ни границ, ни сравнений,

Как для путника в снежной степи.

Дай зарыться в колени,

Силу знать и молчать укрепи.

1958

Размах

Есть в медлительной душе

русских

Жар, растапливающий

любой

лед:

Дно всех бездн

испытать

в спусках

И до звезд

совершать

взлет.

И дерзанью души

вторит

Шквал триумфов

и шквал вины, —

К мировому Устью истории

Схожий с бурей

полет страны.

Пламень жгучий

и ветр морозный.

Тягу – вглубь,

дальше всех

черт,

В сердце нес

Иоанн Грозный,

И Ермак,

и простой

смерд.

За Урал, за пургу Сибири,

За Амурский седой

вал,

Дальше всех рубежей

в мире

Рать казачью тот зов

гнал.

Он гудел – он гудит, бьется

В славословьях, в бунтах, в хуле,

В огнищанах, в землепроходцах,

В гайдамацкой

степной

мгле.

Дальше! дальше! вперед! шире!

Напролом! напрорыв! вброд!

К злодеяньям, каких

в мире

Не свершал ни один

род;

И к безбрежным морям Братства,

К пиру братскому

всех

стран,

К солнцу, сыплющему богатства

Всем, кто незван

и кто

зван!..

Зов всемирных преображений,

Непонятных еще вчера,

Был и в муках самосожжений,

И в громовых шагах Петра.

И с легенд о Последнем Риме,

От пророчеств

во дни

смут,

Всё безумней, неукротимей

Зовы Устья

к сердцам

льнут.

Этот свищущий ветр метельный,

Этот брызжущий хмель веков

В нашей горечи беспредельной

И в безумствах большевиков.

В ком зажжется

другим

духом

Завтра он, как пожар

всех?

Только слышу:

гудит

рухом

Даль грядущая —

без

вех.

1950

Сочельник

А. А.

Речи смолкли в подъезде.

Все ушли. Мы одни. Мы вдвоем.

Мы живые созвездья,

Как в блаженное детство, зажжем.

Пахнет воском и бором.

Белизна изразцов горяча,

И над хвойным убором

За свечой расцветает свеча.

И от теплого тока

Закачались, танцуя, шары —

Там, на ветках, высоко,

Вечной сказки цветы и миры.

А на белую скатерть,

На украшенный праздничный стол

Смотрит Светлая Матерь

И мерцает Ее ореол.

Ей, Небесной Невесте —

Две последних, прекрасных свечи:

Да горят они вместе,

Неразлучно и свято в ночи.

Только вместе, о, вместе,

В угасаньи и в том, что за ним…

Божий знак в этой вести

Нам, затерянным, горьким, двоим.

Январь 1949

* * *

Утро. Изморось. Горечь сырая.

От ворот угасшего рая

День и голод жесткою плетью

Гонят нас в бетонные клети.

По ночам провидцы и маги,

Днем корпим над грудой бумаги,

Копошимся в листах фанеры —

Мы, бухгалтеры и инженеры.

Полируем спящие жерла,

Маршируем под тяжкий жёрнов,

По неумолимым приказам

Перемалываем наш разум.

Всё короче круги, короче,

И о правде священной ночи,

Семеня по ровному кругу,

Шепнуть не смеем друг другу.

Единимся бодрящим гимном,

Задыхаемся… Помоги нам,

Хоть на миг бетон расторгая,

Всемогущая! Всеблагая!

1937

* * *

Я был предуведомлен, что опасно

В ту ночь оставаться мне одному,

Что хочет ворваться в мирную паству

Весть о грядущем, шурша об дома…

Напрасно жена пыталась любовью

Обезопасить наш теплый мирок…

И стало мне видно: годы бесславья,

Как трупы, переступают порог.

…Я спотыкался о заскорузлые травы,

Торчавшие в топкой воде впереди.

Черна была ночь, но небо – багрово,

Как пурпур пришедшего Судии.

И, не дождавшись ни единого звука,

Я понял, что закрутилась тропа,

Что взвешена правда нашего века

И – брошена, – легкая, как скорлупа.

Всюду – края черепков чугунных.

По сторонам – трясины и мох.

Нет победителей. Нет побежденных.

Над красными лужами – чертополох.

Я крикнул – в изморось ночи бездомной

(Тишь, как вода, заливала слух),

И замолчал: все, кого я помнил,

Вычеркнуты из списка живых.

1937

Шквал

Одно громоносное слово

Рокочет от Реймса до Львова;

Зазубренны, дряхлы и ржавы,

Колеблются замки Варшавы.

Как робот, как рок неуклонны,

Колонны, колонны, колонны

Ширяют, послушны зароку,

К востоку, к востоку, к востоку.

С полярных высот скандинавов

До тысячелетнего Нила

Уже прогремела их слава,

Уже прошумела их сила.

В Валгалле венцы уготовив,

Лишь Один могилы героев

Найдет в этих гноищах тленных

В Карпатах, Вогезах, Арденнах.

За городом город покорный

Облекся в дымящийся траур,

И трещиной – молнией черной —

Прорезался дрогнувший Тауэр.

Усилья удвоит, утроит,

Но сердца уже не укроет

Бронею морей и туманов

Владычица всех океанов.

Беснуясь, бросают на шлемы

Бесформенный отсвет пожары

В тюльпанных лугах Гаарлема,

На выжженных нивах Харрара.

Одно громоносное имя

Гремит над полями нагими

И гонит, подобное року,

К востоку, к востоку, к востоку.

Провидец? пророк? узурпатор?

Игрок, исчисляющий ходы?

Иль впрямь – мировой император,

Вместилище Духа народа?

Как призрак, по горизонту

От фронта несется он к фронту,

Он с гением расы воочью

Беседует бешеной ночью.

Но странным и чуждым простором

Ложатся поля снеговые,

И смотрят загадочным взором

И Ангел, и демон России.

И движутся легионеры

В пучину без края и меры,

В поля, неоглядные оку, —

К востоку, к востоку, к востоку.

1941

Беженцы

Киев пал. Все ближе знамя Одина.

На восток спасаться, на восток!

Там тюрьма. Но в тюрьмах дремлет Родина,

Пряха-мать всех судеб и дорог.

Гул разгрома катится в лесах.

Троп не видно в дымной пелене…

Вездесущий рокот в небесах

Как ознобом хлещет по спине.

Не хоронят. Некогда. И некому.

На восток, за Волгу, за Урал!

Там Россию за родными реками

Пять столетий враг не попирал!..

Клячи. Люди. Танк. Грузовики.

Стоголосый гомон над шоссе…

Волочить ребят, узлы, мешки,

Спать на вытоптанной полосе.

Лето меркнет. Черная распутица

Хлюпает под тысячами ног.

Крутится метелица да крутится,

Заметает тракты на восток.

Пламенеет небо назади,

Кровянит на жниве кромку льда,

Точно пурпур грозного судьи,

Точно трубы Страшного Суда.

По больницам, на перронах, палубах,

Среди улиц и в снегах дорог

Вечный сон, гасящий стон и жалобы,

Им готовит нищенский восток.

Слишком жизнь звериная скудна!

Слишком сердце тупо и мертво.

Каждый пьет свою судьбу до дна,

Ни в кого не веря, ни в кого.

Шевельнулись затхлые губернии,

Заметались города в тылу.

В уцелевших храмах за вечернями

Плачут ниц на стершемся полу:

О погибших в битвах за Восток,

Об ушедших в дальние снега

И о том, что родина-острог

Отмыкается рукой врага.

1941

Баллада <Эвакуация вождя из мавзолея в 1941 году>

Подновлен румяным гримом,

Желтый, чинный, аккуратный,

Восемнадцать лет хранимый

Под стеклянным колпаком,

Восемнадцать лет дремавший

Под гранитом зиккурата, —

В ночь глухую мимо башен

Взят – похищен – прочь влеком.

В опечатанном вагоне

Вдоль бараков, мимо станций,

Мимо фабрик, новостроек

Мчится мертвый на восток,

И на каждом перегоне

Только вьюга в пьяном танце,

Только месиво сырое

Рваных хлопьев и дорог.

Чьи-то хлипкие волокна,

Похохатывая, хныча,

Льнут снаружи к талым окнам

И нащупывают щель…

Сторонись! Пространство роя,

Странный поезд мчит добычу;

Сатанеет, кычет, воет

Преисподняя метель.

Увезли… – А из гробницы,

Никому незрим, незнаем,

Он, способный лишь присниться

Вот таким, – выходит сам

Без лица, без черт, без мозга,

Роком царства увлекаем,

И вдыхает острый воздух

В час, открытый чудесам.

Нет – не тень… но схожий с тенью

Контур образа… не тронув

Ни асфальта, ни ступеней,

Реет, веет ко дворцу

И, просачиваясь снова

Сквозь громады бастионов,

Проникает в плоть живого —

К сердцу, к разуму, к лицу.

И, не вникнув мыслью грузной

В совершающийся ужас,

С тупо-сладкой, мутной болью

Только чувствует второй,

Как удвоенная воля

В нем ярится, пучась, тужась,

И растет до туч над грустной,

Тихо плачущей страной.

1942

* * *

Не блещут кремлевские звезды.

Не плещет толпа у трибуны.

Будь зорок! В столице безлунной

Как в проруби зимней, черно…

Лишь дальний обугленный воздух

Прожекторы длинные режут,

Бросая лучистые мрежи

Глубоко на звездное дно.

Давно догорели пожары

В пустынях германского тыла.

Давно пепелище остыло

И Новгорода, и Орла.

Огромны ночные удары

В чугунную дверь горизонта:

Враг здесь! Уже сполохом фронта

Трепещет окрестная мгла.

Когда ж нарастающим гудом

Звучнеют пустые высоты

И толпы в подземные соты

Спешат, бормоча о конце, —

Навстречу сверкают, как чудо,

Параболы звезд небывалых:

Зеленых, серебряных, алых

На тусклом ночном багреце.

Читай! В исполинском размахе

Вращается жернов возмездья,

Несутся и гаснут созвездья,

Над кровлями воет сполох, —

Свершается в небе и в прахе

Живой апокалипсис века:

Читай! Письмена эти – веха

Народов, и стран, и эпох.

Декабрь 1941

* * *

Ты еще драгоценней

Стала в эти кромешные дни.

О моем Авиценне

Оборвавшийся труд сохрани.

Нудный примус грохочет,

Обессмыслив из кухни весь дом:

Злая нежить хохочет

Над заветным и странным трудом.

Если нужно – под поезд

Ты рванешься, как ангел, за ним;

Ты умрешь, успокоясь,

Когда буду читаем и чтим.

Ты пребудешь бессменно,

Если сделаюсь жалок и стар;

Буду сброшен в геенну —

Ты ворвешься за мной, как Истар.

Ты проносишь искусство,

Как свечу меж ладоней, во тьме,

И от снежного хруста

Шаг твой слышен в гробу и тюрьме.

Так прими скарабея —

Знак бессмертья, любви и труда.

Обещаю тебе я

Навсегда, навсегда, навсегда:

Может быть, эту ношу

Разроняю по злым городам,

Всё швырну и отброшу,

Только веру и труд не предам.

1958

* * *

А сердце еще не сгорело в страданье,

Все просит и молит, стыдясь и шепча,

Певучих богатств и щедрот мирозданья

На этой земле, золотой как парча:

Неведомых далей, неслышанных песен,

Невиданных стран, непройденных дорог,

Где мир нераскрытый – как в детстве чудесен,

Как юность пьянящ и как зрелость широк;

Безгрозного полдня над мирной рекою,

Куда я последний свой дар унесу,

И старости мудрой в безгневном покое

На пасеке, в вечно шумящем лесу.

Я сплю, – и все счастье грядущих свиданий

С горячей землею мне снится теперь,

И образы невоплощенных созданий

Толпятся, стучась в мою нищую дверь.

Учи же меня! Всенародным ненастьем

Горчайшему самозабвенью учи,

Учи принимать чашу мук – как причастье,

А тусклое зарево бед – как лучи!

Когда же засвищет свинцовая вьюга

И шквалом кипящим ворвется ко мне —

Священную волю сурового друга

Учи понимать меня в судном огне.

1941

* * *

А. А.

И вот закрывается теплый дом,

И сени станут покрыты льдом,

Не обогреет старая печь,

И негде будет усталым лечь.

Часы остановятся на девяти.

На подоконник – метель, мети!

Уже сухари, котелок, рюкзак…

Да будет так. Да будет так.

Куда забросит тебя пурга?

Где уберечься от бомб врага?

И где я встречу твои глаза?

И все же поднял я руку за.

На хищный запад, гнездовье тьмы,

Не ты пойдешь, а солдаты – мы;

Доверю жизнь я судьбе шальной,

И только имя твое – со мной.

Теперь, быть может, сам Яросвет

Не скажет демону русских «нет»:

Он вложит волю свою в ножны,

А мы —

свою —

вынимать должны.

Ремень ложится мне на плечо,

А в сердце пусто и горячо.

Одно еще остается: верь! —

И вот, закрылась старая дверь.

1941—1958

Ленинградский апокалипсис (поэма)

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые:

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил.

Ф. Тютчев

1

Ночные ветры! Выси черные

Над снежным гробом Ленинграда!

Вы – испытанье; в вас – награда;

И зорче ордена храню

Ту ночь, когда шаги упорные

Я слил во тьме Ледовой трассы

С угрюмым шагом русской расы,

До глаз закованной в броню.

2

С холмов Москвы, с полей Саратова,

Где волны зыблются ржаные,

С таежных недр, где вековые

Рождают кедры хвойный гул,

Для горестного дела ратного

Закон спаял нас воедино

И сквозь сугробы, судры, льдины

Живою цепью протянул.

3

Дыханье фронта здесь воочию

Ловили мы в чертах природы:

Мы – инженеры, счетоводы,

Юристы, урки, лесники,

Колхозники, врачи, рабочие —

Мы, злые псы народной псарни,

Курносые мальчишки, парни,

С двужильным нравом старики.

4

Косою сверхгигантов скошенным

Казался лес равнин Петровых,

Где кости пней шестиметровых

Торчали к небу, как стерня,

И чудилась сама пороша нам

Пропахшей отдаленным дымом

Тех битв, что Русь подняли дыбом

И рушат в океан огня.

5

В нас креп утробный ропот голода.

За этот месяц сколько раз мы

Преодолеть пытались спазмы,

Опустошающие мозг!

Но голод пух, мутил нам головы,

И видел каждый: воля, вера,

Рассудок – в этих лапах серых

Податливей, чем нежный воск.

6

Он заволакивал нам зрение,

Затягивал всю душу студнем;

Он только к пище, только к будням

Спешил направить труд ума…

Свои восторги, озарения,

Тоску, наитья, взрывы злобы

Рождает этот дух безлобый,

Бесформенный, как смерть сама.

7

Как страшно чуять эти щупальцы,

Сперва скользящие в желудке,

Потом – в сознанье, в промежутке

Меж двух идей, двух фраз, двух слов!

От паутины липкой щурится

И слепнет дух, дичает разум,

И мутный медленный маразм

Жизнь превращает в рыск и в лов.

8

Прости, насыть, помилуй, Господи,

Пошли еще один кусок тем,

Кто после пшенной каши ногтем

Скребет по днищу котелка;

Кто, попадая в теплый госпиталь,

Сестер, хирургов молит тупо:

«Товарищ доктор, супа… супа!» —

О да, воистину жалка

9

Судьба того, кто мир наследовал

В его минуты роковые,

Кого призвали Всеблагие

Как собеседника на пир —

И кто лишь с поваром беседовал

Тайком, в походной кухне роты,

Суля ему за все щедроты

Табак – свой лучший сувенир.

10

Так начинался марш. Над Ладогой

Сгущались сумерки. На юге

Ракет германских злые дуги

Порой вились… Но ветер креп:

Он сверхъестественную радугу

Залить пытался плотным мраком,

Перед враждебным Зодиаком

Натягивая черный креп.

11

И все ж – порою в отдалении

Фонтаны света, то лиловый,

То едко-желтый, то багровый,

То ядовито-голубой

Вдруг вспыхивали на мгновение,

Как отблески на башнях черных

От пламени в незримых горнах

Над дикой нашею судьбой.

12

А здесь, под снеговой кирасою,

От наших глаз скрывали воды

Разбомбленные пароходы,

Расстрелянные поезда,

Прах самолетов, что над трассою

Вести пытались оборону,

Теперь же – к тинистому лону

Прижались грудью навсегда.

13

Вперед, вперед! Быть может, к полночи

И мы вот так же молча ляжем,

Как эти птицы, фюзеляжем

До глаз зарывшиеся в ил,

И озеро тугими волнами

Над нами справит чин отходной,

Чтоб непробудный мрак подводный

Нам мавзолеем вечным был.

14

Мы знали все: вкруг «града Ленина»

Блокада петлю распростерла.

Как раненный навылет в горло,

Дышать он лишь сквозь трубку мог —

Сквозь трассу Ладоги… В томлении

Хватал он воздух узким входом

И гнал по жаждущим заводам

Свой каждый судорожный вдох.

15

Мы знали все: что гекатомбами

Он платит за свое дыханье;

Что в речи русской нет названья

Безумствам боевой зимы;

Что Эрмитаж звенит под бомбами;

В домах мороз; мощь льда рвет трубы;

Паек – сто грамм. На Невском трупы…

О людоедстве знали мы.

16

Нас бил озноб. Уж не беседовал

С другим никто. Еще мы знали:

Спасают нас от смертной стали

Ночь, снегопад, полярный шторм…

Враг не встречал нас, не преследовал,

Наш путь не видел с небосвода…

И поглотила непогода

Остатки линий, красок, форм.

17

Зачем мы шли? Во что мы верили?

Один не спрашивал другого.

У всех единственное слово

В душе чеканилось: – Иди! —

…Как яхонты на черном веере,

Навстречу вспыхивали фары,

Неслись, неслись – за парой пара —

Неслись – и гасли позади.

18

И снежно-белые галактики

В неистовом круговращеньи

На краткий миг слепили зренье

Лучом в глаза… А шторм все рос,

Как будто сам Владыка Арктики

Раскрыл гигантские ворота

Для вольного круговорота

Буранов, пург и снежных гроз.

19

Он помогал нам той же мерою

И к тем же страшным гнал победам,

Каким явился нашим дедам

В бессмертный год Бородина…

Кто опровергнет это? Верую,

Что страстная судьба народа

С безумной музыкой природы

Всечастно переплетена!

20

Когда ширял орел Германии

К кремлевским башням в сорок первом,

Когда сам воздух стал неверным,

От канонад дрожать устав,

Когда, в отчаяньи, заранее

Народ метался по вокзалам —

Не он ли встал морозным валом

У обессилевших застав?

21

Он встал, морозным дымом кутаясь,

Сильней всех ратей, всех оружий,

Дыша неистовою стужей,

Врагу – погибель, нам – покров…

Нефть замерзала. Карты спутались.

Сорвался натиск темных армий…

Над свитками народной кармы

Лишь он маячил – дух снегов!

22

В былые дни над лукоморьями,

По немеречам, рвам, полянам,

Не он ли грезился древлянам

Как хладом свищущий Стрибог?

Он правил ветреными зорями,

Аукал вьюгой у костра нам,

И в чистом поле под бураном

Его любой увидеть мог.

23

Нас, сыновей кочевья вольного,

Он любит странною любовью.

Он наших предков вел к низовью

Размашистых сибирских рек;

В суземах бора многоствольного

Костры охотников он любит,

Он не заманит, не загубит,

Он охраняет их ночлег.

24

Но если даль вскипает войнами

И в вихревом круговороте

Свободный цвет народной плоти

В бою ложится под палаш —

Ветрами, вьюгами, сувоями,

Встает он русским в оборону;

Его мирам, державе, трону

Есть имя тайное: Ахаш.

25

Он вывел нас. Когда морозные

Открылись утренние дали,

Мы, оглянувшись, увидали

С лесистых круч береговых,

Как ярко-ярко-ярко-розовой

Порфирой озеро сверкало

И мрели льдистые зеркала —

Гробница мертвых, путь живых.

26

В потемках ночи, от дивизии

Мы оторвались. Только трое —

Не командиры, не герои,

Брели мы, злобясь и дрожа.

Где отдохнуть? Достать провизию?

Мороз… бездомье… скудный завтрак.

И мы не думали про «завтра»

У фронтового рубежа.

27

Но если ты провидишь в скорости

Блиндаж, стволы «катюш», окопы,

Геройский марш в полях Европы

До Bradenburger Tor[3] – забудь:

В другом, вам незнакомом хворосте

Уже затлелся угль поэмы,

И губы строф железно немы

Для песен, петых кем-нибудь.

28

За небывалой песней следую

По бранным рытвинам эпохи.

Воронки… Мрак… Вверху – сполохи

Да туч багровых бахрома,

Но вещим ямбом не поведаю

О зримом, ясном, общем, явном,

Лишь о прозреньи своенравном

Превыше сердца и ума.

29

Зачаток правды есть и в на́долбах,

Упорным лбом шоссе блюдущих,

В упрямстве танков, в бой бредущих,

В бесстрашной прыти муравья,

Но никогда не мог я надолго

Замкнуться в этой правде дробной:

Манил туман меня загробный

И космос инобытия.

30

Немного тех, кто явь военную

Вот так воспринял, видел, понял;

Как в тучах ржут Петровы кони,

Не слышал, может быть, никто;

Но сладко новую вселенную

Прозреть у фронтового края,

И если был один вчера я, —

Теперь нас десять, завтра – сто.

31

А ночь у входа в город гибели

Нас караулила. Все туже

Январская дымилась стужа

Над Выборгскою стороной…

Нет никого. Лишь зданья вздыбили

Остатки стен, как сгустки туши —

Свои тоскующие души,

Столетий каменный отстой.

32

Как я любил их! Гений зодчества,

Паривший некогда над Римом,

Дарил штрихом неповторимым,

Необщим – каждое из них;

Лишь дух роднил их всех, как отчество

Объединяет членов рода;

Так пестроту глаголов ода

Объединяет в мерный стих.

33

Все излученья человеческих

Сердец, здесь бившихся когда-то,

Их страсть, борьба, мечты, утраты,

Восторг удач и боль обид

Слились в единый сплав для вечности

С идеей зодчего: с фронтоном,

С резьбой чугунной по балконам,

С величием кариатид.

34

И вот теперь, покрыты струпьями

Неисцелимого распада,

Огнем разверзшегося ада

До самых крыш опалены,

Они казались – нет, не трупами —

Их плоть разбита, лик разрушен —

Развоплощаемые души

На нас взирали с вышины.

35

Как будто горькой, горькой мудростью,

Нам непонятным, страшным знаньем

Обогатила эти зданья

Разрушившая их война,

И, Господи! какою скудостью

Нам показались беды наши,

Что пили мы из полной чаши

И все ж не выпили до дна!

36

Утих сам голод. Одичание

Усталых воль, сознаний, тела

Забылось. Родина смотрела

На каждого из нас. По льду

Мы шли без слов, без слез, в молчании,

Как входят дети друг за другом

К отцу, что, истомлен недугом,

Встречает смерть в ночном бреду.

37

А там, за выбитыми окнами,

За кусковатою фанерой,

Без дров, без пищи, в стуже серой

Чуть теплились едва-едва

И полумертвыми волокнами

Еще влачились жизни, жизни,

Все до конца отдав отчизне

И не дождавшись торжества.

38

Героика ль? самоотдача ли?

О, нет. Насколько проще, суше

И обыденней гибнут души

В годину русских бед и смут!

Но то, что неприметно начали

Они своею жертвой строгой,

Быть может, смертною дорогой

Они до рая донесут.

39

Вдруг – среди зданий, темных до́черна,

Звено я различил пустое,

Даль, берега, мостов устои

И дремлющие крейсера,

И под соборным стройным очерком

Неву в покрове смутно-сером, —

Мать стольким грезам и химерам,

Подругу вечную Петра.

40

Подругу, музу, крест и заповедь

Великого державотворца,

Чье богатырское упорство

Гнало Россию в ширь морей,

Спаявшего мечту о Западе

С мечтою о победных рострах,

О сходбищах вселенной, пестрых

От флагов, вымпелов и рей.

41

Столица!.. Ледяной и пламенной,

Туманной, бурной, грозной, шумной,

Ее ковал ковач безумный,

Безжалостный, как острие;

Здесь, во дворцах, в ковчегах каменных

Душа народа пребывала,

Душа страны запировала

В безбрежных празднествах ее.

42

Слились в твореньи императора,

В тяжелом, кованом обличьи

Гордыня, дерзость, гнев, величье,

И жадность к жизни, и мечта,

И, точно лава бьет из кратера,

Она рванулась в путь кровавый,

Новорожденною державой,

Триумфом бранным залита.

43

И был в творце ее – гром чуждого,

К нам низвергавшегося мира,

Как будто эхо битв и пира

Богов на высях бытия…

Кто безотчетно не предчувствовал

В его шагах, чертах, фигуре

Вместилище нездешней бури,

Нечеловеческого «я»?

44

Кто б ни был ты, мой спутник временный

По этим грубым, плотным ямбам!

Поверь: непрочным, зыбким дамбам

Подобны глыбы этих строф:

Пять-шесть страниц – и обесцененный

Мир логики и правил мнимых

Затопит шквал непримиримых,

Друг с другом бьющихся миров.

45

Пучина иррационального

Уж бьет в сторожевые камни,

Ночную душу жжет тоска мне

Перед грядущим. Ткань стиха

Дрожит, звенит от шторма дальнего,

Как холст ветрил – от напряженья;

Уста в пыланьи, мысль в круженьи

И как песок гортань суха.

46

Трудам и славе человеческой

Пусть дифирамб творят другие:

Не ту я слышал литургию

В раскатах битвы мировой…

Поэма бури! Стань ответчицей

Всем, кто почуял слухом сердца

Глагол и шаг Народодержца

Сквозь этот хаос, гул и вой!

47

А в час, когда немеешь замертво

У потрясающего спуска,

В закономерностях искусства

Опору мыслям укажи;

От непроглядных волн беспамятства

Обереги свечу сознанья;

К простым домам, проспектам, зданьям

Повествованье привяжи!

48

Напомни, как шаги усталые

Тонули в пухнувших сугробах;

Как глухо в каменных утробах

Жизнь полумертвая спала;

Как за кромешными кварталами

Мелькнул трамвай – пять слабых точек,

И робкий синий огонечек

Глубь жадных улиц пожрала.

49

И вот, над городскими волнами

Плывя, подобно черным рострам,

Угрюмый замок шпилем острым

Предстал, темнея сквозь сады;

Прямые, жесткие, безмолвные,

На стенах цвета жухлой крови

Чеканились еще суровей

Трофеев черные ряды.

50

Не здесь ли роковое зарево

Для всех веков над Русью встало?

Взмах смертоносного металла

Был точен в пальцах Эвменид,

И в пышной спальне государевой

В ночь на двенадцатое марта

Царю в лицо метнулась карта

Со списком вин, злодейств, обид.

51

В ту полночь, в оттепель, в ненастие,

Кружилось карканье над парком,

И виделось бессонным Паркам

Над неумолчной прялкой: вот

Ложится древний грех династии

С отца на сына – в роды, роды,

Пока его сам дух народа

В день казни царской не возьмет.

52

В день казни царской?.. Но по-прежнему

У замка, где скончался Павел,

Уздою бронзовою правил

Колосс на пасмурном коне:

Открыт дождям и ветру снежному, —

Не Медный Всадник той поэмы,

Что с детских лет лелеем все мы,

Но тот же царь, с жезлом, в броне.

53

Я помнил надпись – «Правнук – Прадеду»,

И лик, беззвучно говорящий

России прошлой, настоящей

И сонму мчащихся эпох:

«Где новый враг? Его попрать иду

Всей правдой моего Закона.

Мой стольный город – вот икона!

Держава русская – вот бог!»

54

Да: вихрем творческим охваченный,

Он сам не знал, какая сила

В нем безвозвратно угасила

Светильник тусклой старины,

И что за дух, к чему назначенный,

Им движет, как царем, пророком,

Строителем, всевластным роком

И гением его страны.

55

Не тот ли властный дух, что кроется

Чуть слышно в каждом русском сердце,

Кем были тверды староверцы

И славны древние князья, —

До всех времен рожденный Троицей

Бессмертный Ангел сверхнарода,

Его бессмертная природа,

Его возвышенное Я?

56

Из рода в род в чреде Романовых

Ваял из плоти поколений

Он вестника своих велений,

Орудье верное свое,

Того, Кто призван строить наново

Его вместилище и форму,

Кто бодро, подвигом упорным

Пересоздаст все бытие.

57

Но в волю молодого зодчего

Облекся, как в живое платье,

Носитель древнего проклятья,

Давно клубившийся впотьмах,

Давно искавший трона отчего

Над сукровицей плах стрелецких,

Над кривдой казней москворецких,

В лукавых, душных теремах.

58

Он рос присосками раздутыми

Над Шлиссельбургом, над Азовом,

Над тихим Доном бирюзовым,

У грузных нарвских стен жирел,

Пока над вражьими редутами

Клубился дым, взлетали бревна

И пушки метко, мерно, ровно

Гремели с выгнутых галер.

59

И чем огромней рдело зарево

От всероссийского страданья,

Тем голод адского созданья

Все возрастал, ярился, пух, —

И, сам не зная, принял царь его

В свое бушующее сердце,

Скрестив в деяньях самодержца

Наитья двух – и волю двух.

60

И в эту ночь пустынно-синюю

По снеговому бездорожью

Я приближался с тайной дрожью

К подножью медного царя.

Но странно: где ж он?.. Четкой линией

Спрямлен на месте монумента

Трамвайный путь – стальная лента

В стесненном круге фонаря.

61

Куда ж он взят?.. К каким ристаниям

Скакун готовится чугунный?

Где, об какой утес бурунный

Теперь дробится цок копыт?..

Все тихо. В снежном одеянии

Настороженное безлюдье.

Столица, с обнаженной грудью,

Полураздавленная, спит.

62

Тумм… Тишина. Тум-тумм… – В предместий

Как будто стук тамтама смутный,

Из капищ ночи стон минутный,

Темп убыстрен – тум-тум! тум-тум! —

И, будто грозное известие

В созвучии тупом читая,

Трескучих, острых звуков стая

На миг взвивается. Самум

63

Взревел и смолк. Но тихой рамою

Теперь вся ночь – для звуков новых,

Весь утлый мир в его основах

Колеблющих до самых недр:

То хроматическою гаммою

Незримые взвывают груди:

Не гул моторов, не орудья,

Не плеск толпы, не гром, не ветр.

64

Нечеловеческою жалобой,

Тревогой, алчною тоскою

Над паутиной городскою

Ревут, стенают, плачут с крыш:

От этих воплей задрожали бы,

Как лани, чудища Триаса,

Недотерзав живого мяса

И кроясь с ужасом в камыш.

65

Что за творенья – над столицею,

Но в мире смежном, странном, голом

Доселе скрытые, свой голос

В ночных сиренах обрели?

Зачем телами, взором, лицами

Их не облек владыка ада?

Что им грозит? и что им надо

В раздорах горестной земли?

66

В мозгу неслась, мелькая клочьями,

Тень незапамятных поверий,

Другая быль других империй

И по старинным городам

Угаданные смутно зодчими

Созданья странной, скорбной веры:

Взирающие вниз химеры

На серых глыбах Нотр-Дам.

67

Из ниш Бастилии и Тауэра,

Из Моабита, в тьму взлетая,

Не их ли сестры хищной стаей

Вились у плах, как воронье?

То ль звук, то ль слово: …уицраора!

Я слышу явственно в их реве.

Биенье ли нездешней крови

В стальных сосудах?.. имя?.. чье?

68

Кто их защитник?.. – Правосудия

Не ждать от ночи вероломной:

Сегодня – сроки битве темной,

Власть – экразиту, мощь – свинцу.

И слышно: ухают орудия

За выщербленным горизонтом,

Где Ленинград рассечен фронтом,

Как шрамом свежим по лицу.

69

И будто от стальной хроматики

Очнулись демоны чистилищ.

Владыка медлит – он в пути лишь —

Но слуги верные уже

С размеренностью математики

И с фантастичностью миража

Прядут светящуюся пряжу

Там, на небесном рубеже.

70

Перебегающая аура

Над городом, мерцая, встала.

Уж зданья – только пьедесталы

Для строя призрачных колонн.

Все зыблется… Обрывки траура

Мнут световые пальцы, когти,

Протягиваясь в Гавань, к Охте,

И обнажая небосклон.

71

Там, в облачных, косматых, взринутых,

Из мрака выхваченных волнах,

Где сквозь воронки смотрит полночь,

Как сатана через плечо —

Оттуда, с быстротою кинутых

Камней, как тень, ныряет, мчится,

Летит рокочущая птица —

Еще! еще! еще! еще!

72

На этот город, не сдающийся

Пред неизбежною минутой,

Кого спасти от смерти лютой

Не снидет правый серафим;

На люд, в убежищах мятущийся;

На улицы, где каждый камень

Истерт священными веками

И русским гением творим;

73

На все, что в сонных залах заперто

Под хрупкой кровлею дворцовой;

На гордый храм златовенцовый,

Граниты, бронзу, мрамор, туф…

И на несчастных, спящих замертво

В сырых постелях, мерзлых норах,

Старья и рвани пестрый ворох

До глаз в ознобе натянув.

74

О, знаю: зрению телесному

Ты не предстанешь в плотной яви:

Она тесна; Твоей ли славе

Замкнуться в сеть координат?

Но Ты могуч! дорогу крестную

Ты облегчить нам можешь! можешь!

Страна горит; пора, о, Боже,

Забыть, кто прав, кто виноват.

75

Нет, не Творца Триипостасного

Я именую этим словом

Теперь, вот здесь, когда громовым

Раскатом град наш потрясен:

Тебя! нас слышащего! страстного,

Живого Ангела Народа,

Творца страны – с минут восхода

И до конца ее времен!..

76

Но не другой ли – тот, чьей помощи

Молили в ужасе химеры,

Кто медлит в мраке дальней сферы,

Тысячеглаз, тысячерук,

Шлет слуг, все видящих, все помнящих,

Все слышащих в трехмерном мире,

Рождающих в пустом эфире

Подобный звону лиры звук?

77

Звучаньем струнным истребителей

Насквозь пронизано пространство.

И, множа звездное убранство

Тысячекрат, тысячекрат,

То ль – негодующих гонителей

В зените вспыхивают очи,

То ль искрятся в высотах ночи

Сердца борцов за Ленинград.

78

Но нет: ни бранный труд их, сверенный

С приказами, с расчетом, с планом,

Ни бьющий снизу вверх фонтаном

Поток трассирующих звезд

Не отвратят полет размеренный,

Не сберегут столицу славы

От превращенья в прах безглавый,

В золу, в пожарище, в погост,

79

Уже и здесь, где тьмы покров еще

Не совлечен горящим громом,

Кварталы сжались робким комом,

В ознобе числя бег минут:

Так ждут безвредные чудовища,

Пока промчатся с воем волки;

Здесь лишь свистящие осколки

Небесной битвы камень бьют.

80

Вперед! вдоль темных стен! И далее —

В туннель ворот… Оттуда вижу:

В горящем небе, ниже, ниже

Поблескивающий дюраль, —

Слились в бурлящей вакханалии

Треск пулеметов, голк зениток,

И, разворачивая свиток

Живых письмен, зардела даль.

81

Так что же: войско уицраора

Бессильно перед мощью вражьей?

Россия гибнет – кто же страж ей?

Где Демиург, где кормчий – где?!

Ответа нет. Глухим брандмауэром

Лишь замок, горестный, покорный,

Как черный контур глыбы горной,

Как остров в пламенной воде.

82

Внезапно, с яркостью слепительной,

Я различил портал… карнизы,

Фронтон… всю каменную ризу,

Тьмой скрытую лишь миг назад,

И низкий свод ворот – хранитель мой —

Вдруг залило потоком света,

Как если б жгучая комета

Бичом ударила в глаза.

83

Видением апокалиптики

Изжелта-ржавое светило,

Слегка покачиваясь, плыло

На фиолетовый зенит,

А в плоскости его эклиптики

Незримый враг спешил подвесить

Другие – восемь, девять, десять

Пульсирующих цефеид.

84

Как будто глубь загробных стран живым

На миг свое отверзла небо:

Железно-ржавое от гнева,

Все в ядовитой желтизне…

На мостовой снег стал оранжевым.

Все маски сорваны. Напрасно

Метаться и молиться: ясны

Все пятна на любой стене.

85

Как пазорь, полыхнула аура,

И, оглушенный лязгом брани,

Я слышал на прозрачной грани

Метафизических пустынь,

Как выли своры «уицраора»,

Химеры лаяли по-волчьи,

И кто-то лютый, неумолчный

Расстреливал звезду-полынь.

86

Проклятым светом одурманенный,

Чуть различал, весь съежась, разум,

Что небо виснет желтым газом,

Светящеюся бахромой,

Что из звезды, смертельно раненной,

Поникшей, но еще крылатой,

Течет расплавленное злато

И – падает на город мой…

87

…Родиться в век духовных оползней,

В век колебанья всех устоев,

Когда, смятенье душ утроив,

Сквозь жизнь зияет новый смысл;

До боли вглядываться в пропасти,

В кипящие извивы бури,

В круги, что чертят по культуре

Концы гигантских коромысл;

88

Годами созерцать воочию

Бой древней сути – с новой сутью,

Лишь для того, чтоб на распутьи,

Когда день гнева наступил,

Стоять, как мальчик, в средоточии

Бушующего мирозданья,

Не разгадав – ни содержанья,

Ни направленья буйных сил…

89

Не причастившись, не покаявшись,

Не умягчась святой обедней,

Вступить на этот край последний,

В его свинцовую пургу,

И этот новый Апокалипсис

Читая полночью бессонной,

Лишь понимать, что смысл бездонный

Расшифровать я не могу.

90

Отец! Господь! Прерви блуждания

Смертельно жаждущего духа!

Коснись, Верховный Лирник, слуха

Своею дивною игрой!

Пусть сквозь утраты, боль, страдания

К Твоим мирам ведет дорога;

Раздвинь мой разум! Хоть немного

Дверь заповедную открой!

91

Дай разуметь, какими безднами

Окружены со всех сторон мы;

Какие бдят над Русью сонмы

Недремлющих иерархий;

Зачем кровавыми, железными

Они ведут ее тропами —

Они, то чистые, как пламя,

То леденящие, как Вий!

92

И если ясных вод познания

Я зачерпну в духовном море,

Где над Кремлем Небесным зори

Едва мерцают в мир греха,

Ты помоги гранить в молчании

Сосуд, их ясности достойный:

Чеканный, звучный, строгий, стройный

Сосуд прозрачного стиха.

93

Горька, бесцельна ноша мудрости,

Невоплощенной в знаке внятном,

Когда лишь зыбким, беглым пятнам

Подобны смутные слова;

Чем дух зрелей, тем горше труд расти

Над словом должен – верю, знаю,

Но скорбный искус принимаю

И возвращаю все права.

94

…И в этот миг на небосводе я

Заслышал ноту: через хаос

Она, планируя, спускалась

Как шелест струн, как звоны льда:

Певуче – хрупкая мелодия

Переломилась вдруг, и квинта

В глубь городского лабиринта,

Завыв, обрушилась: сюда!

95

Сквозь воздух, онемевший замертво,

На старый замок тонна тола

Низверглась – кровлю, толщу пола,

Стропил, покрытий пронизав…

Все замолчало. Время замерло.

Я ждал секунду, двадцать, тридцать,

Минуту, что воспламенится,

Бушуя, дьявольский состав.

96

Казалось, небо, мироздание,

Сам Бог молчат, склонясь над раной…

И вдруг – разгульный, дикий, пьяный

Ему дозволенной борьбой,

Метнулся вверх из центра здания

Протуберанц огня и света,

Весь голубой, как полдень лета,

Да! золотисто-голубой.

97

За расколовшимися стенами,

Сквозь вылетающие рамы,

Открылась вдруг, как сердце храма,

Лазурным светом залита,

Глубь старой залы с гобеленами,

Хрустальных люстр огонь холодный,

Полотен сумрак благородный —

Культура, – мудрость, – красота.

98

Утробное, слепое, душное,

Дрожанье зримого пространства

Нас сотрясло. Казалось, трансом

Вещественный охвачен слой.

И раньше, чем волна воздушная

Хлестнула в грудь, – блик озаренья

Сверкнул во внутреннее зренье,

Досель окутанное мглой.

99

Там, где враждебное созвездие

Сгорало медленно в зените,

Струя оранжевые нити

И золотые капли слез,

Лик венценосного Наездника

Средь рыжих туч на небе черном

Мелькнул, как выхваченный в горном

Хребте, немыслимый утес.

100

Но Боже! не верховным воином

Он бушевал в бою всемирном:

Кто искус длит в краю эфирном,

Тот не вершитель наших сеч;

Нет: он удвоенным, утроенным

Был грузом призрачным придавлен,

Громадой царства был оставлен

Ее держать, хранить, стеречь.

101

Она дрожала, гулко лязгая,

В кромешной ярости зверея,

А он, бессмертный, не старея,

Не мог, не смел разбить оков:

Немыслимая тяжесть адская

Ему давила плечи, выю,

Гнела на мышцы вековые

Кариатиде трех веков.

102

Я видел снизу угол челюсти,

Ноздрей раздувшиеся крылья,

Печать безумного усилья

На искажающемся лбу,

И взор: такого взора вынести

Душа не в силах: слепо-черный,

Сосущий, пристальный, упорный —

Взор упыря сквозь сон в гробу.

103

В нем было все, чем зачарована

России страшная дорога;

Гордыня Человекобога

И каменная слепота

Могучих воль, навек прикованных

К громаде мировой державы,

Весь рок кощунств ее и славы,

Ее меча, – венца, – щита.

104

То был конец: волна весомая

Настигла, ухнула, швырнула,

Как длань чудовища… От гула

Слух лопнул. – Сплю? упал? стою?..

И ночь беспамятства в лицо мое

Пахнула ширью вод холодных,

Чтоб свиток бед и грез народных

Я дочитал – в ином краю.

105

Но где же?.. гроб?.. Сон, смерть?.. Лишь тусклое

Лицо Петра в зените плотном

Светясь сюда, в угрюмый гроб нам,

Маячило, – а наверху —

Над ним – напруженными мускулами

Не знаю что росло, металось,

Самодержавное как фаллос,

Но зрячее… Вразрез стиху

106

Расторгнув строфы благостройные,

Оно в мой сказ вошло, как демон,

Теперь я знаю, кто он, с кем он,

Откуда он, с какого тла:

Он зрим сквозь битвы многослойные,

Но очертить его невластны

Ни наших знаний кодекс ясный,

Ни рубрики добра и зла.

107

Он был свиреп и горд. Змеиная

Взвивалась шея к тучам бурым,

И там, в подобных амбразурам

Прорывах мчащихся, на миг

Глаз сумрачного исполина я

Узрел, как с низменных подножий

Зрят пики гор, и непохожий

Ни на кого из смертных лик.

108

В зрачке, сурово перерезанном,

Как у орла, тяжелым веком,

Тлел невместимый человеком

Огонь, как в черном хрустале…

Какая сталь, чугун, железо нам

Передадут хоть отголосок

От шороха его присосок

И ног, бредущих по земле?

109

Дрожа, я прянул в щель. – В нем чудилось

Шуршанье миллионов жизней,

Как черви в рыбьей головизне

Кишевших меж волокон тьмы…

Господь! неужто это чудище

С врагом боролось нашей ратью,

А вождь был только рукоятью

Его меча, слепой как мы?..

110

Так кто же враг?.. И на мгновение

Я различил, что запад чадный

Весь заслонен другой громадой

Пульсирующей… что она

В перистальтическом движении

Еще грозней, лютей, звериней,

Чем тот, кто русскою твердыней

Одетый, борется без сна.

111

А здесь, внизу, туманным мороком

Переливались тени жизней —

Те, кто погиб. В загробной тризне

Их клочья вихрились кругом,

Как вьюга серая над городом:

Не знаю, что они творили —

Без лиц, без образа, без крылий —

Быть может, длили бой с врагом, —

112

Язвящее, простое горе я

Изведаю в тот день далекий,

Когда прочтут вот эти строки

Глаза потомков, и – не весть,

Но мертвенную аллегорию

Усмотрят в образе гиганта.

Он есть! Он тверже адаманта,

Реальней нас! Он был! он есть!

113

…Как мышь в нору, вдавиться пробуя

В щель среди глыб, я знал, что тело

Затиснуто, но не сумела

Обресть защиту голова.

Нет, не в могилу, не ко гробу я

Сорвался спуском инозначным:

К непостижимым, смежным, мрачным

Мирам – исподу вещества.

114

Молитва, точно вопль о помощи,

Рванулась вверх. Но нет, не Бога

Сюда, в мир Гога и Магога

Смел звать изнемогавший дух:

Хоть нить во мраке гробовом ища,

Он рвался в пристани другие —

В присноблагой Синклит России

Превыше войн, побед, разрух.

115

Пусть демон великодержавия

Чудовищен, безмерен, грозен;

Пусть миллионы русских оземь

Швырнуть ему не жаль. Но Ты, —

Ты, от разгрома, от бесславия

Ужель не дашь благословенья

На горестное принесенье

Тех жертв – для русской правоты?

116

Пусть луч руки благословляющей

Над уицраором России

Давно потух; пусть оросили

Стремнины крови трон ему;

Но неужели ж – укрепляющий

Огонь Твоей верховной воли

В час битв за Русь не вспыхнет боле

Над ним – в пороховом дыму?

117

И вдруг я понял: око чудища,

С неутолимой злобой шаря

Из слоя в слой, от твари к твари,

Скользит по ближним граням льда,

Вонзается, меж черных груд ища

Мою судьбу, в руины замка

И, не найдя, петлей, как лямка,

Ширяет по снегу сюда.

118

Быть может, в старину раскольникам

Знаком был тот нездешний ужас,

В виденьях ада обнаружась

И жизнь пожаром осветя.

Блажен, кто не бывал невольником

Метафизического страха!

Он может мнить, что пытка, плаха —

Предел всех мук. Дитя, дитя!

119

Чем угрожал он? Чем он властвовал?

Какою пыткой, смертью?.. Полно:

Откуда знать?.. Послушны волны

Ему железных магм в аду,

И каждый гребень, каждый пласт и вал

Дрожал пред ним мельчайшей дрожью,

Не смея вспомнить Матерь Божью

И тьме покорный, как суду.

120

Не сразу понял я, кто с нежностью

Замглил голубоватой дымкой

Мне дух и тело, невидимкой

Творя от цепких глаз врага.

Другой, наивысшей неизбежностью

Сместились цифры измерений,

И дал на миг защитник-гений

Прозреть другие берега.

121

Метавшееся, опаленное,

Сознанье с воплем устремилось

В проем миров. Оттуда милость

Текла, и свет крепчал и рос,

И Тот, кого неутоленная

Душа звала, молила с детства,

Дал ощутить свое соседство

С мирами наших бурь и гроз.

122

О, как незрело, тускло, иначе

Ум представлял нетерпеливый

Вот этих радуг переливы,

Смерчи лучей… совсем не так!

О, свышеангельный светильниче!

Вождю прекрасный, Яросвете!

В чьем откровеньи, в чьем завете

Хоть раз начертан был Твой знак?

123

Тебя Архангелом Отечества

Назвал я в отроческой вере,

Когда ты мне сквозь сон в преддверьи

Кремля Небесного предстал.

Огни легенд, лампады жречества,

Пожар столиц, костры восстаний

Мне стали искрами блистаний,

Окутавших Твой пьедестал.

124

Превыше царственной чугунности

Твердынь, казарм, дворцов и тюрем,

Я слышал неподвластный бурям

Твой голос с мирной вышины,

И в годы те, на грани юности,

Душа зажглась мечтой о Храме,

О литургийном фимиаме

Тебе – в столице всей страны.

125

Теперь… Теперь я знал! Я чувствовал!

Не слухом, не трехмерным зреньем,

Но целокупным предвареньем

И всем составом всей души;

Рок Века сам меня напутствовал,

Годами скорбными готовя,

И вот теперь шептал с любовью:

Взирай. Не бойся. Запиши.

126

Быть может, нынче, невской полночью,

Дух из своей ограды вышел:

В Тебе, в Тебе я странно слышал

Покой, огромный как чертог,

И там, в тумане лунно-солнечном,

Не знаю, что и чем творили

Те, кто столетьями усилий

К Тебе взойти сквозь гибель смог.

127

Там души гор вздымали, шествуя,

Хорал ко Храму Солнца Мира;

Там многоцветные эфиры

Простерлись, как слои морей…

Там клиры стихиалей, пестуя

Цветы лугов песнопоющих,

Смеясь, звенели в дивных кущах

Непредставимых алтарей.

128

И, точно в беззакатных праздниках

Незримый град России строя,

Там родомыслы и герои

Уже творили купола,

А души гениев – и праведных —

Друг другу вниз передавали

Сосуды света – дале, дале,

Все ниже, ниже – к лону зла.

129

О, не могу ни в тесном разуме,

Ни в чаше чувств земных вместить я,

Что сверх ума и сверх наитья

Ты дал теперь мне, как царю;

Что не словами, но алмазами

Ты начертал в кровавом небе;

О чем, как о насущном хлебе,

Теперь стихом я говорю.

130

Нездешней сладостью и горечью

Познанья жгучего отравлен,

Кому Российский космос явлен

Сквозь щель обрушившихся плит;

Он будет нем на шумном сборище

И полн надежд в годину страха,

Он, поднятый из тьмы и праха,

Как собеседник, в Твой Синклит.

131

Там, в осиянном средоточии,

Неразрушимом, недоступном,

И по блистающим уступам

Миров, готовятся пути

И строят праведные зодчие

Духовный спуск к народам мира —

Вино небесного потира

Эпохам будущим нести.

132

…Так душу бил озноб познания,

Слепя глаза лиловым, чермным,

И сквозь разъявшийся Infernum[4]

Уже мерцал мне новый слой —

Похожий на воспоминание

О старой жизни с прежним телом,

Как будто кто-то в белом-белом

К лицу склонялся надо мной.

133

Та белизна была бездушною,

Сухой, слепой, небогомольной,

И странно: стало больно-больно,

Что кончен вещий лабиринт,

Что врач склонился над подушкою,

Что всюду – белизна палаты,

А грудь сдавил, гнетя как латы,

Кровавый, плотный, душный бинт.

1949—1953

г. Владимир

Предварения

* * *

Мы на завтрашний день

негодуем, и плачем, и ропщем.

Да, он крут, он кровав —

день побоищ, день бурь и суда.

Но он дверь, он ступень

между будущим братством всеобщим

И гордыней держав,

разрушающихся навсегда.

Послезавтрашний день —

точно пустоши после потопа:

Станем прочно стопой

мы на грунт этих новых веков,

И воздвигнется сень

небывалых содружеств Европы,

Всеобъемлющий строй

единящихся материков.

Но я вижу другой —

день далекий, преемственно третий,

Он ничем не замглен,

он не знает ни войн, ни разрух;

Он лазурной дугой

голубеет в исходе столетья,

И к нему устремлен,

лишь о нем пламенеет мой дух.

Прорастание сморщенных,

ныне зимующих всходов,

Теплый ветер, как май,

всякий год – и звучней, и полней…

Роза Мира! Сотворчество

всех на земле сверхнародов!

О, гряди! поспешай!

уврачуй! расцветай! пламеней!

1952

<Сквозь тюремные стены>

Завершается труд,

раскрывается вся панорама:

Из невиданных руд

для постройки извлек я металл,

Плиты слова, как бут,

обгранил для желанного храма,

Из отесанных груд

многотонный устой создавал.

Будет ярус другой:

в нем пространство предстанет огромней;

Будет сфера – с игрой

золотых полукруглых полос…

Камня хватит: вдали,

за излучиной каменоломни,

Блеском утра залит

непочатый гранитный колосс.

Если жизнь и покой

суждены мне в клокочущем мире,

Я надежной киркой

глыбы камня от глыб оторву,

И, невзгодам вразрез,

будет радость все шире и шире

Видеть купол и крест,

довершаемые наяву.

Мне, слепцу и рабу,

наважденья ночей расторгая,

Указуя тропу

к обретенью заоблачных прав,

Все поняв и простив,

отдала этот труд Всеблагая,

Ослепительный миф —

свет грядущего – предуказав.

Нет, не зодчим, дворцы

создающим под солнцем и ветром,

Купола и венцы

возводя в голубой окоём —

В недрах русской тюрьмы

я тружусь над таинственным метром

До рассветной каймы

в тусклооком окошке моем.

Дни скорбей и труда —

эти грузные, косные годы

Рухнут вниз, как обвал, —

уже вольные дали видны, —

Никогда, никогда

не впивал я столь дивной свободы,

Никогда не вдыхал всею грудью такой глубины!

В круг последних мытарств

я с народом безбрежным вступаю —

Миллионная нить

в глубине мирового узла…

Сквозь крушение царств

проведи до заветного края,

Ты, что можешь хранить

и листок придорожный от зла!

1950—1956

Сквозь природу

* * *

Вы, реки сонные

Да шум сосны, —

Душа бездонная

Моей страны.

Шурша султанами,

Ковыль, пырей

Спят над курганами

Богатырей;

В лесной глуши горя,

Не гаснет сказ

Про доблесть Игоря,

Про чудный Спас.

И сердцу дороги,

Как вещий сон,

Живые шорохи

Былых времен:

Над этой поймою

Костры древлян,

Осины стройные

Сырых полян,

Луна над мелями,

Дурман лугов,

В тумане медленном

Верхи стогов,

Вода текучая

Все прочь и прочь, —

Звезда падучая

В немую ночь.

1937—1950

* * *

Леший старый ли, серый волк ли —

Все хоронятся в дебрь и глушь:

Их беседы с людьми умолкли,

Не постигнуть им новых душ,

Душ, сегодня держащих власть,

Чтобы завтра уйти иль пасть.

Но меня приняла Россия

В свое внутреннее жилье;

Чую замыслы потайные

И стремленье, и страсть ее,

И звезду, что взошла в тиши

Непрочтенной ее души.

Только этой звезде покорен,

Только этой звездой богат,

Прорастание древних зёрен

И вселенский грядущий сад

Слышу в шорохе хвойных ваий,

В вольных хорах гусиных стай,

В буйной радости непогоды,

В беззаконной ее гульбе,

И в лучистых очах народа,

И в кромешной его судьбе,

И в ребятах, кто слушать рад

В век каналов про Китеж-град.

И учусь я – сквозь гул машинный,

Говор, ругань, бескрылый смех,

Шорох бабьей возни мышиной,

Спешку графиков, гам потех —

Слушать то, что еще народ

Сам в себе не осознает.

И друзей – не чванливых, грубых,

Но таких, кто мечтой богат,

Не в правленьях ищу, не в клубах

И не в теплом уюте хат,

Но в мерцании встречных глаз,

В недомолвках случайных фраз.

1950

* * *

Другие твердят о сегодняшнем дне.

Пусть! Пусть!

У каждого тлеет – там, в глубине —

Таинственнейшая грусть.

Про всенародное наше Вчера,

Про древность я говорю;

Про вечность; про эти вот вечера,

Про эту зарю;

Про вызревающее в борозде,

Взрыхленной плугом эпох,

Семя, подобное тихой звезде,

Но солнечное, как бог.

Не заговорщик я, не бандит, —

Я вестник другого дня.

А тех, кто сегодняшнему кадит, —

Достаточно без меня.

1955

Древнее

Над рекою, в нелюдном предвечерии,

Кочевой уже потрескивал костер,

И туманы, голубые как поверия,

Поднимались с зарастающих озер.

Из-за мыса мелового, по излучине

Огибая отражающийся холм,

С зеленеющими ветками в уключине

Показался приближающийся челн.

И стремительно, и плавно, и таинственно

Чуть серел он в надвигающейся тьме,

И веслом не пошевеливал единственным

Сам Хозяин на изогнутой корме.

Борода иссиня-черная да волосы —

Богатырская лесная красота:

Лишь рубаха полотняная без пояса

Да штаны из домотканого холста.

Этим взором полесовщик и сокольничий

Мог бы хищную окидывать тайгу;

Этой силою двуперстие раскольничье

Утверждалось по скитам на берегу;

Этой вере, этой воле пламенеющей

Покоряются лесные божества,

И сквозь сумерки скользит он – власть имеющий,

Пастырь бора, его жрец, его глава.

И, подбрасывая сучья в пламя дикое,

Я той полночью молился тьме былой —

Вместе с нежитью лесной тысячеликою,

Вместе с горькою и чистою смолой.

1945—1950

* * *

Таится дрёмный мир сказаний,

Веков родных щемящий зов

В нешумной музыке прозваний

Старинных русских городов.

О боре сказочном и хмуром,

О мухоморах в мягком мху

Услышишь память в слове Муром,

Приятном чуткому стиху.

Встает простор пустынный, пенный,

На побережьях – конский порск,

И город бедный, белостенный

Мне в прозвище Белоозерск.

Орлы ли, лебеди ли, гуси ль

Ширяли к облаку стремглав

От княжьих стрел, от звона гусель

У врат твоих, Переяслав?

И слышу в гордом слове Туров

Летящих в мрак ветвей и хвой

Упрямых, круторогих туров

С закинутою головой.

Ветрами чистыми овеян

Язык той девственной поры:

От песен первых, от церквей он,

От простодушной детворы.

И так ясны в той речи плавной

Общенья тех, кто речь творил,

С Душой народа, юной Навной,

Наитчицей творящих сил.

1955

* * *

Семье Левенков

Когда несносен станет гам

И шумных дней воронки жадные,

Ты по уютным городкам

Полюбишь семьи многочадные.

Хозяйка станет занимать

И проведет через гостиную,

Любовна и проста, как мать,

Приветна ясностью старинною.

Завидев, что явился ты —

Друг батюшки, знакомый дедушки,

Протянут влажные персты

Чуть-чуть робеющие девушки.

К жасминам окна отворя,

Дом тих, гостей солидно слушая,

И ты, приятно говоря,

Купаешься в реке радушия.

Добронадежней всех «рагу»,

Уж на столе шипит и пышнится

Соседка брату – творогу —

Солнцеподобная яичница.

Ни – острых специй, ни – кислот…

Но скоро пальцы станут липкими

От шестигранных сладких сот,

Лугами пахнущих да липками.

Усядутся невдалеке

Мальчишки в трусиках курносые,

Коричневы, как ил в реке,

Как птичий пух светловолосые.

Вот, мягкостью босых подошв

Дощатый пол уютно щупая,

С реки вернется молодежь

С рассказом, гомоном и щукою.

Хозяин, молвив не спеша:

«А вот – на доннике, заметьте-ка!» —

Несет (добрейшая душа!)

Графин пузатый из буфетика.

И медленно, дождем с листа,

Беседа потечет – естественна,

Как этот городок, проста,

Чистосердечна, благодейственна…

Как будто, воротясь домой,

Лежишь – лицом в траве некошеной..

Как будто обувь, в жгучий зной,

С ног истомленных к черту сброшена.

1950

* * *

Нет, не боюсь языческого лика я:

Шмель, леший, дуб —

Мне любо все, – и плес, и чаща тихая,

И я им люб.

Здесь каждый ключ, ручей, болотце, лужица

Журчат мне: пей!

Кричат дрозды, кусты звенят и кружатся,

Хмелит шалфей,

Спешат мне тело – дикие, невинные —

В кольцо замкнуть,

Зеленым соком стебли брызжут длинные

На лоб, на грудь,

Скользят из рук, дрожат от наслаждения,

Льют птичий гам,

Касаясь, льнут, как в страстном сновидении,

К вискам, к губам,

Живые листья бьют об плечи темные…

В проемы чащ

Кидают под ноги луга поемные

Медвяный плащ,

Бросают тело вниз, в благоухание,

Во мхи, в цветы.

И сам не знаешь в общем ликовании:

Где – мир, где – ты.

1950

Серая травка

Полынушка, полынушка,

тихая травка,

серая, как придорожная пыль!

К лицу подношу эту мягкую ветку,

дышу – не могу надышаться,

как невозможно наслушаться песней

о самом любимейшем на земле.

Кто ее выдумал?

Какому поэту, какому художнику

в голову мог бы прийти

этот ослепительный запах?

Сухая межа в васильковом уборе;

жаворонок,

трепещущий в синей, теплой струе,

полузакрывши глаза

и солнцу подставив серую грудку;

зноем приласканные дороги;

лодки медлительных перевозов,

затерянных в медоносных лугах;

и облака кучевые,

подобные душам снежных хребтов,

поднявшихся к небу, —

все в этом запахе,

в горьком духе полыни.

Когда я умру,

положите со мною, вместо цветов,

несколько этих волшебных веток,

чтобы подольше, подольше чувствовал я

радость смиренномудрой земли

и солнечной жизни.

Не позабудьте!

1950

* * *

Если вслушаешься в голоса ветра,

в думы людей и лесных великанов,

тихо рождается гармоничное эхо

в глубине сердца.

Это – не свет, не звук. Это —

мир, прошедший сквозь тебя и преображенный;

миф, рождающийся в миллионах сердец,

рассудком неуловимый;

лоно религии, еще не нашедшей

ни заповедей, ни пророков.

Время! не медли!

Будут пророки,

воздвигнутся храмы,

необычайнейшие,

чем всё, что было…

Время! не медли!

Он будет зовущим, этот завет,

как пики бора на склоне неба;

мудрым, как вековые камни великих народов;

устремленным, как белые башни;

добрым, как тепло очага;

многолюдным,

как праздничный гул стадионов,

и веселым, как детские игры.

Время, не медли!

Он будет прекрасным,

как вишни, осыпанные весенним цветом.

– Время! не медли!

1950

Босиком

* * *

Вот блаженство – ранью заревою

Выходить в дорогу босиком!

Тонкое покалыванье хвои

Увлажненным

сменится песком;

Часом позже – сушью или влагой

Будут спорить глина и листва,

Жесткий щебень, осыпи оврага,

Гладкая,

прохладная

трава.

Если поле утреннее сухо,

Что сравнится с пылью золотой?

Легче шелка, мягче мха и пуха

В колеях

ее нагретый слой.

Плотным днем, от зноя онемелым,

Бросься в яр прозрачный… и когда

Плеском струй у пламенного тела

Запоет

прекрасная

вода,

И когда, языческим причастьем

Просветлен, вернешься на песок —

Твоих ног коснется тонким счастьем

Стебелиный

каждый

голосок.

Если же вечерние долины

Изнемогут в млеющей росе,

И туман, блаженный и невинный,

Зачудит

на сжатой

полосе —

Новый дух польется по дороге,

Кружится от неги голова,

Каждой капле радуются ноги,

Как листы,

и корни,

и трава.

Но еще пленительней – во мраке

Пробираться узкою тропой,

Ощущая дремлющие знаки

Естества —

лишь слухом и стопой.

Если мраком выключено зренье,

Осязаньем слушать норови

Матерь-землю в медленном биенье

Ее жизни

и ее любви.

Не поранит бережный шиповник,

Не ужалит умная змея,

Если ты – наперсник и любовник

Первозданной силы бытия.

1936—1950

* * *

Как участь эта легка:

Уйти от родного порога…

Дорога! Птица-дорога!

Волнующиеся облака!

Как мед, я пью этот жребий:

Воительницу-грозу,

Склоненную в зыбь лозу

И радугу в вечном небе.

Мелькают межи, столбы,

Деревни у перелога…

Дорога! Песня-дорога!

Песня моей судьбы!

Как не любить – телеги,

Поскрипывающие в колее,

Неспешную речь в жилье,

Гул хвои на лесном ночлеге?

Лети же, светла, легка,

На зов голубого рога,

Дорога! птица-дорога!

Кочующие облака!

1937

На перевозе

Если мы, втроем, вчетвером,

Входим путниками на паром —

Хорошо в закатном покое

Озирая зеркальный плес,

Загрубевшею брать рукою

Влажно-твердый, упругий трос.

Прикасались к нему весь день

С полустанков, сел, деревень,

Каждый мальчик, всякий прохожий,

Бабы, девушки, учителя,

Старики, чью плотную кожу

Знает сызмальства мать-земля;

Знаком связи народной стал

Этот твердый, тугой металл;

Через эти пряди витые

Волю тысяч вплетали в круг

Сколько ласковых рук России —

Властных, темных, горячих рук!..

Воды искрятся серебром.

Мерно двигается паром.

И отрадно вливать усилья

В мощь неведомой мне толпы…

В этом – родина. В этом – крылья.

В этом – счастье моей тропы.

1950

Привал

Где травка, чуть прибитая,

Нежней пушистых шкур,

Уютен под ракитою

Привал и перекур.

Хоть жизнь моя зеленая

И сам я налегке,

Но сало посоленное

И сахар есть в мешке.

Гляжу – любуюсь за реку,

На пажити внизу,

Сухарики-сударики

Грызу себе, грызу.

А большего не хочется,

И весело мне тут

Смотреть, как мимо рощицы

Прохожие бредут.

Идите, люди мудрые,

Куда велят дела,

А мне зеленокудрая

Ракиточка мила.

1950

* * *

Неистощим, беспощаден

Всепроникающий зной,

И путь, мимо круч и впадин,

Слепит своей желтизной.

Но тело все еще просит

Идти по полям, идти

Изгибами – в ржи и просе

Змеящегося пути.

Люблю это жадное пламя,

Его всесильную власть

Над нами, как над цветами,

И ярость его, и страсть;

Люблю, когда молит тело

Простого глотка воды…

…И вот, вдали засинело:

Речушка, плетни, сады,

И белая церковь глядится

Из кленов и лип – сюда,

Как белоснежная птица

Из мягкой листвы гнезда.

1936

Лопух

А еще я люблю их —

Прутья старых оград у церквей,

Если в медленных струях

Нежит их полевой тиховей.

Здесь бурьян и крапива

Да лиловые шапки репья,

И всегда терпелива

В раскаленной пыли колея.

Ноги ноют от зноя,

От огня многоверстных дорог…

Ляг, ветришка, со мною

У спокойной ограды, в тенек.

Вон у бедной могилы

Исполинская толщь лопуха

Дышит кроткою силой,

Молчаливою думой тиха.

Люди, люди! Напрасно

Вы смеетесь над этим листом:

Его жилки – прекрасны,

Ведь пеклись стихиали о том.

Убеленные пылью,

Эти листья над прахом взошли,

Как смиренные крылья

Старых кладбищ и вечной земли.

И отрадно мне знанье,

Что мечта моя будет – в стихе,

Дух – в небесном скитанье,

Плоть же – в мирном, седом лопухе.

1950

Товарищ

Никчемных встреч, назойливых расспросов

Я не терплю. О, нет, не оттого,

Что речь свернет на трактор, вспашку, просо…

Но кто поймет бесцельный путь? Кого

Мне убедить, что и в судьбе бродяжьей —

Не меньший труд, чем труд на полосе?

Ведь тут, в России, в путь влекомы все

Других забот нерасторжимой пряжей.

Но как-то раз мальчишка боевой,

Товарищ мой в купанье у Смилижа,

Взглянул в лицо настороженней, ближе,

И, вдруг притихнув, повернул за мной.

Мы молча шли, бесшумно, друг за другом,

Отава луга вся была в росе,

Июльский вечер умолкал над лугом

В своей родной, своей простой красе.

А он молчал, на мой мешок уставясь,

И в легком блеске смелых светлых глаз

Я прочитал томительную зависть —

Стремленье вдаль, братующее нас.

Вода реки с волос смешно и скоро

Сбегала по коричневым вискам…

И за умнейший диспут не отдам

Ту простоту и свежесть разговора.

Благослови, бездомная судьба,

На путь свободный будущего друга!

Веди с порога! оторви от плуга!

Коснись крылом мужающего лба!

Когда-нибудь на золотом рассвете

Простой мешок ему на плечи кинь,

Пропой ветрами всех твоих пустынь

Бродяжью песнь – сладчайшую на свете!..

…Я уходил, – и дни мои текли,

Уча любить все звуки жизни стройной,

Прислушиваться, как в деревне знойной

Скрипят колодезные журавли,

И как шмели гудят в траве погоста,

Где мальвы желтые и бузина,

Где дремлют те, кто прожил жизнь так просто,

Что только рай хранит их имена.

1937

* * *

Плывя к закату, перистое облако

Зажглось в луче,

И девять пробил дребезжащий колокол

На каланче.

Уж крик над пристанью – «айда, подтаскивай» —

Над гладью смолк.

Как молоко парное – воздух ласковый,

А пыль – как шелк.

В село вошли рогатые, безрогие,

Бредут, мычат…

Бегут, бегут ребята темноногие,

«Сюда!» – кричат.

Круг стариков гуторит на завалинке

Под сенью верб,

Не замечая, как всплывает маленький

Жемчужный серп.

Несет полынью от степной околицы,

С дворов – скотом,

И уж наверно где-то в хатах молятся,

Но кто? о чем?

1950

* * *

В белых платочках и в юбках алых

Девушки с ведрами у журавля,

Рокот на гумнах и на сеновалах,

А за околицей – лишь поля.

И прохожу я путем открытым

Через село в ночной окоем,

С сердцем, душою реки омытым,

И просветленный безгрешным днем.

Я оттого и светлел, что волен:

Здесь – сегодня, а завтра – там,

Завтра уйду гречишным полем

С песней другой и к другим местам.

И не пойду я по душным хатам

Вечером звездным ночлег ища:

Вон за лужайкой, над плавным скатом,

Кров необъятный, без стен и ключа.

1936

* * *

Осень! Свобода!.. Сухого жнивья кругозор,

Осень… Лесов обнажившийся остов…

Тешатся ветры крапивою мокрых погостов

И опаздывают

сроки зорь.

Мерзлой зарей из-под низкого лба деревень

Хмурый огонь промелькнет в притаившихся хатах..

Солнце-Антар леденеет в зловещих закатах

И, бездомный,

отходит день.

Тракторы смолкли. Ни песен, ни звона косы,

Черная, жидкая грязь на бродяжьих дорогах…

Дети играют у теплых домашних порогов,

И, продрогшие,

воют псы.

Родина! Родина! Осень твоя холодна —

Трактом пустынным брести через села без цели,

Стынуть под хлопьями ранней октябрьской

метели…

Я один,

как и ты одна.

1930—1940

Примечания

Настоящая книга избранных стихотворений и поэм дает читателю широкое представление о всем многообразии поэтического творчества Даниила Андреева. Тексты, кроме специально оговоренных, печатаются по изд.: Андреев Д. Собр. соч. В 4 т. М.: Русский путь, 2006. Т. 1, 2 (сост., подготовка текста и примеч. Б.Н. Романова). Большинство циклов книги представлены не полностью, а избранными стихотворениями. Ряд произведений поэта, составивших первый раздел книги, а также поэтический ансамбль «Русские боги» (далее – РБ), связаны со всем его творчеством, воссоздающим целостную картину мироздания, где исторические события неотрывны от мистических реальностей. Поэтому для полного понимания некоторых сюжетов и реалий поэзии Д. Андреева необходимо знакомство с другой его книгой – «Розой Мира» (далее – РМ), подробно излагающей «концепцию» мироустройства поэта-духовидца и объясняющей понятия и термины, которыми он пользовался. В примечаниях они приводятся по изд.: Андреев Д. Собр. соч. В 4 т. М.: Русский путь, 2006. Т. 3 (см. указатели).

Стихотворения и поэмы

Представленные в этом разделе стихотворные циклы и поэмы относятся к разным периодам творчества поэта, но в окончательном своем виде они, как правило, оформились в 1950-е годы, в тюрьме и после освобождения, когда поэт восстанавливал по памяти (создавая зачастую новые редакции) произведения, погибшие при аресте и работал над поэтическим ансамблем «Русские боги».

Лунные камни

Цикл посвящен Галине Сергеевне Русаковой (в замужестве: Еремеевой), школьной соученице и первой неразделенной юношеской любви Д. Л. Андреева; оба они сохранили на всю жизнь глубокие дружеские отношения.

Древняя память

«Когда былых миров оранжевые зори…» Друг Андреева В. М. Василенко (1905—1991) – поэт и искусствовед, отличавшийся замечательной, не ослабевшей и в старости памятью, в письме к Б.Н. Романову от 23 августа 1988 г. вспоминал: «…я проводил часы многие годы, слушая его стихи, читая свои, восхищаясь его романтическо-поэтическими “воспоминаниями” о его жизни в двух иных мирах, где было несколько солнц (изумрудное, синее, такое, как наше) и были удивительные утра, и дни, и вечера, особенно, когда эти солнца встречались утром и вечером; расходясь – тоже; жизнь там была счастливая – без войн, без злодеяний, все любили искусство, поэзию, не было страшных городов-спрутов, городов-чудовищ… Он, Данечка, был всегда влюблён в ослепительно прекрасных девушек, мечтательниц; в одну художницу, писавшую зори и вечера, когда два солнца встречались и расходились. Он очень ярко это описывал и говорил, что он помнит (цитирую на память): «Голубое солнце неохотно уступало место золотому, и мы (с нею) замирали в восторге, глядя, как голубые и золотые потоки света смешивались, голубые ослабевали, гасли, а золото заполняло все мягким сиянием, очень были, Витя (это мне), красивы печальные кипарисы, – они там тоже были, – это дерево, Витя, есть и на других планетах, – они голубели, а потом растворялись в золоте и казались вылитыми из золота; ветра по утрам не было; они были неподвижны; золотом заливались – до дна – озера, – их мы видели с холма, где встречал я с моей возлюбленной восход, – и я слушал, как она произносила стихи… “Скажи, Даня, а ты помнишь эти стихи?” – наивно спрашивал я. “Нет, конечно, – отвечал Андреев, – но я помню, что они возвышенны и прекрасны”».

«Ослепительным ветром мая…» В этом стихотворении, как и в ряде других, Андреев говорит о своей «первой жизни» в Индии. В. М. Василенко вспоминал: «Даня говорил и о жизни своей на земле в Индии: он был воином, она жрицей храма, и свою любовь он и она скрывали. Было это в давние времена, он подчёркивал – “когда складывались стихи «Рамаяны»”. (Письмо к Б.Н. Романову от 23 августа 1988 г.). «Рамаяна» создана около 4 в. до н.э., а окончательно сложилась ко 2 в. до н.э. См. также РМ.

Из дневника («…И вот упало вновь на милую тетрадь…»). Мемфис – столица Египта в эпоху Древнего царства (XXVIII—XXIII вв. до н. э.). Микены – древний город в Арголиде, столица Ахейской Греции. Ур – древний город-государство, существовавшее с 4 тыс. до конца 4 в. до н. э. на территории нынешнего Ирака. Альгамбра – крепость мавританских правителей в середине XIII – конце XIV в. на юго-восточной окраине Гранады. Вавилон – столица Вавилонии, древнего государства Двуречья. Майя – в индийской религии и философии иллюзия мира, творимого божеством; в русской поэзии начала века этот образ встречается у К. Д. Бальмонта («Майя»), у В. И. Иванова, Ф. К. Сологуба и других.

Миларайба. Миларайба – правильно Миларепа (1040—1123); «Буддийский поэт-отшельник, живший в IX веке в Тибете, одно из замечательнейших лиц пантеона «Махаяны». (Примеч. Д. Андреева); см. о нем также РМ. Махаяна – разновидность буддизма.

Голоса веков

Палестинская мелодия. Трубы Ангела, Льва и Орла – имеются в виду символы евангелистов: Ангел – Матфея, Лев – Марка, Орел – Иоанна.

Серебряная ночь пророка. В основе стихотворения мусульманские предания о великом откровении пророку Мухаммеду о ночном путешествии в Иерусалим (см. Коран, аят 17:1) и о вознесении его на небеса; по мнению исследователей, средневековые мусульманские описания этого события могли послужить одним из источников сюжета «Божественной комедии» Данте. …эль Бохран (Аль Борак) – крылатый конь Мухаммеда, на котором он совершил путешествия из Мекки в Иерусалим, а также на небеса.

Бар-Иегуда Пражский. Предположительно, один из источников стихотворения – роман австрийского писателя Г. Майринка «Голем», в котором изображается обстановка пражского гетто. Мицраим – библейское наименование Египта. Книга Сефирот – здесь, видимо, имеется в виду первая книга каббалы «Сефер Иецира» (»Книга творения»); во второй книге – «Зогар» – перечисляются десять сефирот – творящих атрибутов божества. Йод-хэ-вов-хэ – Иегова, Яхве – Сущий.

«Мне радостно обнять чеканкой строк…» Начало стихотворения перекликается со словами Н. С. Гумилева из статьи «Жизнь стиха»: «Чеканим ли мы свои стихи, как кубки…» (см.: Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. Пг., 1923. С. 18—19).

Янтари

Цикл посвящен Марии Павловне Гонте (1904?—1995) – актрисе, журналистке и сценаристке.

1. «Усни, – ты устала… Гроза отгремела…» Дафнис и Хлоя – герои одноименного любовно-буколического романа Лонга, древнегреческого писателя II—III вв. до н. э.

2. «В жгучий год, когда сбирает родина…» См. стихотворение «Беженцы» в РБ. Один – в древнескандинавской мифологии верховное божество, бог войны.

9. «Убирая завтрак утренний…» Подир – длинная ряса священника.

Зеленою поймой

Цикл, как и поэма «Немереча», а также ряд стихотворений, связан с трубчевскими впечатлениями поэта. В Трубчевск он впервые попал в августе 1930 года и затем проводил в нем, совершая прогулки и путешествия по окрестностям, лето 1931, 1932 и 1936 годов; последний раз, видимо, совсем не надолго, приезжал в Трубчевск в 1940 году. Но впечатления от этих мест, с которыми он сроднился, где нашел друзей, стали для него одним из главных олицетворений образа России.

Русские октавы. Русской октавой Д. Андреев назвал строфу, которой написано не только это стихотворение, но и поэма «Ленинградский апокалипсис» и др., она, по словам поэта отличается «вместимостью и способностью к различным звучаниям». Прокимн – в церковной службе стихи, произносимые чтецом и повторяемые хором и выражающие смысл последующей службы. Святое – ныне село Партизанское на реке Навля. Темное – село в Трубчевском районе Брянской области на реке Навля. Погар – ныне поселок, центр Погарского района Брянской области. У ветхого монастыря… Возможно, имеется в виду Чолнский монастырь под Трубчевском, расположенный на высоком берегу Десны.

«Тесен мой дом у обрыва…» «Немереча – непроходимая лесная чаща» (примеч. Д. Андреева), а также густая заросль; слово «немереча» в этом значении встречается на западе Брянской, а также в Смоленской области. Дивичеры; Девичеры (Дивячоры) – лесное урочище и пересыхающее озеро в Трубчевском районе. В этом древлянском лесу… Древлянское племенное объединение славян в VI —X вв. занимало территорию Полесья.

Весной с холма. Демиург страны – имеется в виду Яросвет, народоводитель российской метакультуры; см. РМ. Разливы рек её, подобные морям… – строка из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Родина» (1841).

Памяти друга. Стихотворение посвящено памяти Протаса Пантелеевича (Пантелеймоновича) Левенка (1874—1958), учителя рисования в г. Трубчевске, с большой семьёй которого поэт был в близких дружеских отношениях; написано, видимо, в годы заключения, когда поэт ничего не знал о судьбе П.П. Левенка. Ра – в египетской мифологии бог солнца.

Базар. Вир – омут, водоворот.

«Ткали в Китеже-граде…» Литургия – «общее дело», богослужение, за которым совершается таинство причащения Святых Даров.

Устье жизни

«Поздний день мой будет тих и сух…» Притин – здесь: солнцепек, место, припекаемое полуденным солнцем.

Немереча

О путешествии по брянским лесам в окрестностях Трубчевска, описанном в поэме, см. в РМ. Ф. А. Добров (1869—1941) и Е. М. Доброва (урожд. Велигорская; 1871—1943) – дядя и тетя Д. Андреева, заменившие ему родителей, в их семье он воспитывался и жил с рождения.

Глава первая. Гарвей Габриэль (1550—1630) – английский писатель.

2. Нербадда, Ганг, Джумна – реки в Индии. Пред таборами праотцев моих… Существовало семейное предание, по которому дед Д. Л. Андреева Николай Иванович был сыном орловского помещика Карпова и крепостной красавицы Глафиры Иосифовны, а также ходили слухи о том, что предводитель орловского дворянства сошелся с таборной певицей. Об этом предании, получившем преломление в его творчестве, поэт знал. В незаконченной и неопубликованной повести старшего брата поэта В. Л. Андреева «Молодость Леонида Андреева» предание рассказано по-другому. Прабабушку писатель называет Дарьей, дочерью крепостного Карповых – Степана Бушова, за черноту прозванного цыганом.

5. Чухраи – лесная деревня недалеко от реки Неруссы. Рум – лесное урочище у Неруссы.

7. Шива – один из главных богов в индуизме.

8. Притин – здесь: полуденное положение солнца. Нергал – в шумеро-аккадской мифологии первоначально – небесный бог, олицетворение палящего солнца; позднее – владыка подземного царства, а также божество войны.

Глава вторая. Бонзельс Вольдемар (1880—1952) – немецкий писатель, романтически одухотворённо описывавший природу; эпиграф – неточная цитата из его книги «В Индии» (М.; Пг., 1923; перевод А. Горфинкеля).

2. Над клавишами вижу я седины – речь идет о Ф. А. Доброве, часто музицировавшем на рояле.

7. Тукули – шалаши из травы и веток в Абиссинии.

Глава третья. Эпиграф из цикла «Гимны к ночи» Новалиса (настоящее имя: Фридрих Леопольд фон Гарденберг; 1772—1801), немецкого поэта и прозаика. В творчестве Д. Л. Андреева ряд мотивов через символистов восходит к поэзии Новалиса (см.: «Гимны к ночи», «Духовные стихи» и др.).

4. С младенческого горя… / Я понял смерть. – речь идёт о глубоко пережитой поэтом смерти бабушки, Е. В. Велигорской (урожд. Шевченко; 1846—1913).

7. Сережа М. – Сергей Николаевич Ивашёв-Мусатов (1900—1992) – художник, близкий друг Д.Л. Андреева, первый муж А.А. Андреевой, был осужден вместе с ним по одному делу. Два под дождём алтайской непогоды – имеются в виду Мария Самойловна Калецкая и Сергей Николаевич Матвеев (1900—1955) – географы, друзья Д. Андреева; С. Н. Матвеев был осужден по делу Д. Андреева и погиб в лагере. И девушке в глаза глядит другой – В. М. Василенко. Расчесывает косы цвета меда – Г. М. Русакова.

8. Вторая мать – здесь и далее речь идет о Е. М. Добровой.

Небесный Кремль – средоточие Небесной России (см. РМ). Сальватэрра – буквально: Земля Спасения или Спасителя (лат.); в РМ – «вершина и сердце» нашего мироздания.

Восход души

«Бор, крыши, скалы – в морозном дыме…» Ваамельсуу – в переводе с финского: Черная речка, деревушка, где находился описываемый дом отца поэта, Л. Н. Андреева, в котором Даниил Андреев жил зимой 1909—1910 гг. и несколько раз гостил в последующие годы до начала Первой мировой войны.

«Нет, младенчество было счастливым…» Нодендаль – финское Наантали – в предреволюционные годы небольшой курортный городок.

«Она читает в гамаке…» Фройлен – здесь: гувернантка. Шляфен (schlafen – нем.) – спать.

Старый дом…» Дом, в котором Д. Андреев провел детство в семье Добровых и жил до ареста, находился в Малом Левшинском переулке (дом 5, кв.1); не сохранился. Хлебосольный аксаковский кров… — в соседнем доме – Малый Левшинский переулок, д. 3 – зимой 1855—1856 годов жили Аксаковы; об их гостеприимстве историк С. М. Соловьев вспоминал: «Аксаковы жили открыто, хлебосольно, всегда можно было застать у них кого-нибудь, всегда кто-нибудь обедал». (Соловьев С. М. Избранные труды. Записки. М., 1983. С. 301.) «Вечная память» – слова из богослужения по усопшим. «Идеже нет воздыханий» – оттуда же: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная».

Материалы к поэме «Дуггур»

Дуггур – один из слоев демонических стихиалей; см. РМ. «Задуманная Д. Андреевым поэма с чертами автобиографической достоверности должна была рассказать о погружении души в темный мир Дуггура и о её спасении силами Света». (Примеч. А.А. Андреевой.)

«Я в двадцать лет бродил, как умерший…» В глуши Рогожской и Лефортова… – здесь и далее речь идет о районах Москвы, в конце 1920-х гг. бывших окраинными.

Двенадцать Евангелий. Двенадцать Евангелий – богослужение Великого Четверга на Страстной неделе, состоящее из двенадцати чтений евангельских текстов, чередуемых с великопостными песнопениями. Тропарь – церковное песнопение. Толико время… – Ин. 14,9. Кедрон – ручей, протекавший между Иерусалимом Елеонской горой. Гефсимания – место за Кедроном у южной подошвы Елеонской горы, где уединялся Иисус Христос, уходя из Иерусалима. Прискорбна есть душа моя… – Мф. 26,38. В преторию и синедрион…; претория – здесь: главное местопребывание Пилата; синедрион – верховное судилище в Иерусалиме. И заплакавши горько… – Мф. 26,75. Варавва – сын Аввы, иерусалимский разбойник, освобожденный, когда Иисус Христос был осужден на распятие; Мф, 27, 16, Лк, 23, 18. Игэмон – греч. наместник, главарь; в русском переводе Евангелия: правитель. Не повинен есмь… – Мф. 27, 24. Саддукеи – одна из трех, наряду с фарисеями и ессеями, религиозно-политических групп в Иудеи. Симон из Киринеи в Ливии – один из иудеев, которого заставили нести крест Христа, когда Он упал под его тяжестью; см. Мф, 27, 32; Мк, 15, 21 и др.

Из погибшей рукописи. Погибшая рукопись – роман Д. Л. Андреева «Странники ночи».

Крест поэта

Судя по черновым записям, в задуманный, но незаконченный цикл должны были также войти, по замыслу Д. Андреева, стихотворения о Пушкине, Лермонтове, Гоголе, Достоевском, Гаршине, Л. Н. Толстом, Л. Н. Андрееве, Блоке, Есенине, Маяковском, Цветаевой. Эпиграф из стихотворения М.А. Волошина «На дне преисподней» (1922).

Гумилев. »Смертной болью…» и далее – перифраз строк: «Вижу свет на горе Фаворе / И безумно тоскую я…» из стихотворения Н. С. Гумилёва «Я не прожил, а протомился…» (1916).

Хлебников. ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА… – в стихотворном «Воззвании председателей земного шара» (1917) Велимир Хлебников писал: «…мы нацепили на свои лбы / Дикие венки Правителей земного шара». «Ка» – повесть (1915) В. В. Хлебникова; Ка в египетской мифологии – один из элементов человеческой сущности, второе «я».

Могила М. Волошина. Согласно воле М.А. Волошина, он похоронен на вершине горы Кучук-Енишар в Коктебеле. Открытый всем ветрам / И видимый с любой дороги – аллюзия из стихотворения Волошина «Дом поэта» (1926):

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных известкой,

Вздыхает ветр…

В дни мятежей не гражданином быть… – перифраз строки из стихотворения М. А. Волошина «Доблесть поэта (Поэту революции)» (1925): «В дни революции быть Человеком, а не Гражданином…» С запевом вьюги в Диком Поле… – здесь имеется в виду стихотворение М.А. Волошина «Дикое Поле» (1920).

Семь стихотворений

Стансы. Посвящено Алле Александровне Андреевой (урожд. Бружес; 1915—2005), жене поэта. К ней же обращены все остальные посвящения, обозначенные инициалами А. А. В стихотворении идет речь о доме Добровых в Малом Левшинском переулке.

Так было. В какой же ты ныне / Беспросветной томишься глуши… В это время Д. Л. Андреев ничего не знал о судьбе жены, находившейся в Дубровлаге.

Стихотворения разных лет

«За днями дни… Дела, заботы, скука…» Не холоден и не горяч… – Откр. 3,15.

Звезда урона. Стихотворение, впервые опубликованное Б.В. Чуковым, обращено к Евгении Протасьевне Левенок (1899—1975); печатается по изд.: Андреев Д. Неизданное. М.: Мир Урании, 2006).

Носители возмездия. Это и последующее стихотворения, сохраненные Б.В. Чуковым, печатаются по тексту его воспоминаний «О последних перекатах жизни Даниила Андреева» (Андреев Д. Неизданное. М.: Мир Урании, 2006). Звезда-полынь – в Откровении Иоанна Богослова звезда, которая в конце мира упадет на землю и отравит третью часть рек и источников.

«…И, расторгнув наши руки…» Стихотворение написано в то время, когда Д. Андреев ничего не знал о судьбе жены; позднее оно было прислано ей в лагерь. Азраил; Израил – у мусульман ангел смерти.

Русские боги

В предисловии к книге поэт писал: «Книга «Русские боги» состоит из большого количества последовательных глав или частей, каждая из которых имеет и некоторое автономное значение, но все они объединены общей темой и единой концепцией. Главы эти весьма различны по своему жанру: здесь и поэмы, и поэтические симфонии, и циклы стихотворений, и поэмы в прозе. Ни одна из этих частей не может, однако, жить вполне самостоятельной жизнью, изъятая из контекста. Все они – звенья неразрывной цепи, они требуют столь же последовательного чтения, как роман или эпопея. В подобном жанре в целом можно усмотреть черты сходства с ансамблем архитектурным; поэтому мне представляется уместным закрепить за ним термин поэтический ансамбль».

Помещая в данной книге избранные стихотворения и поэмы и тем самым нарушая единство «Поэтического ансамбля», составитель руководствовался стремлением представить широкому читателю наиболее значительные образцы поэзии не только поэта-мифотворца, мистического эпика, но и лирика.

Святые камни

У стен Кремля. Эпиграф из стихотворения Александра Александровича Блока (1880—1921) «Все это было, было, было…» (1909).

1. «Ранняя юность. Пятнадцать лет…» Об этом же рассказано и в РМ: «Первое событие этого рода, сыгравшее в развитии моего внутреннего мира огромную, во многом даже определяющую роль, произошло в августе 1921 года, когда мне не исполнилось еще пятнадцати лет. Храм Спасителя – Храм Христа Спасителя; построен в 1837—1883 гг. в память Отечественной войны 1812 г. по проекту архитектора К.А. Тона; 5 декабря 1931 г. храм был взорван (ныне воссоздан). Амвон – полукруглое возвышение в церкви перед иконостасом. Притвор – предхрамие, пристройка, крытая площадка перед входом в церковь; малый храм. Стихиры – церковные песнопения в честь праздника или святого, состоящие из многих стихов, написанных одним размером. «Стихира – похвальный тропарь на утрени и вечерни» (примеч. Д. Л. Андреева).

3. «Великих дедов возблагодарим…» Последний Рим… – в третьем послании псковскому дьяку Мунехину – «на звездочетцев» (1523 или 1524) монаха Псковского Елизарова монастыря Филофея говорилось, что Рим пал, Константинополь пал; Москва – Третий Рим, а Четвертому не бывать. И Алконост, и Гамаюн, и Сирин… – сказочные райские птицы с человеческими лицами.

Василий Блаженный. Василий Блаженный – Храм Покрова «на рву» (Красная площадь), построенный в 1555—1560 гг. зодчими Бармой и Постником по указанию Ивана Грозного в ознаменование победы над Казанским ханством. Вайя – ветвь. Клир – собрание священно– и церковнослужителей, церковный причт. Акафист – «неседальное чтение», особая краткая церковная служба, прославляющая Христа, Богородицу или святых. Схима – монашеский чин, требующий выполнения суровых аскетических правил.

Художественному театру. Лирической чайкой украшенный зал, где Образотворец для трех поколений… Чайка стала эмблемой Московского Художественного театра, в котором пьеса А.П. Чехова «Чайка» была одной из первых постановок (первое представление – 17 декабря 1898 г.) и имела огромный успех, ознаменовав, по свидетельствам современников, рождение нового театра; Образотворец – здесь, видимо, имеется в виду К.С. Станиславский. Когда единил всепрощающий Диккенс… – имеется в виду поставленный Первой студией МХТ спектакль «Сверчок на печи» (инсценировка Б.М. Сушкевича; первое представление – 24 ноября 1914 г.) по повести английского писателя Чарльза Диккенса (1812—1870). Когда над растратившим душу Пер Гюнтом / Хрустальный напев колыбельной звучал… Пер Гюнт – герой одноименной «драматической поэмы» (1867) норвежского драматурга Генрика Ибсена (первое представление – 9 октября 1912 г.); пьеса заканчивается «колыбельной песней» Сольвейг. …Смятенным очам разверзал Достоевский… – в МХТе было поставлено два спектакля по произведениям Ф. М. Достоевского – «Братья Карамазовы» (первое представление – 12 и 13 октября 1910 г.) и «Николай Ставрогин» (инсценировка романа «Бесы»; первое представление – 23 октября 1913 г.). …Мертвенно-белым гротеском Андреев… – декорации художника В.Е. Егорова к постановке пьесы Л. Н. Андреева «Жизнь человека» (1906) в МХТе (первое представление – 12 декабря 1907 г.) были созданы в условной манере: белые контуры на черном бархате; пьеса была написана в период ожидания рождения Даниила и предсмертной болезни его матери, памяти которой она посвящена. За Синею птицей…; Синяя птица – образ недосягаемого счастья из одноименной пьесы бельгийского драматурга М. Метерлинка (первое представление – 30 сентября 1908 г.).

Обсерватория. Туманность Андромеды. В РМ Д. Андреев писал: «Тот же, кто будет созерцать в рефрактор великую туманность Андромеды, увидит воочию другую галактику, не знавшую демонических вторжений никогда. Это мир, с начала до конца восходящий по ступеням возрастающих блаженств». Фомальгаут – наиболее яркая звезда созвездия Южной Рыбы. Рефрактор – телескоп, в котором изображение получается в итоге преломления света в объективе, состоящем из одной или нескольких линз. Цефеиды – звезды с периодичными колебаниями блеска. «Причины изменения их блеска состоит в периодической пульсации, т. е. в расширениях и сужениях звезды, сопровождаемых изменением t°. Периоды разных звезд этого типа колеблются от нескольких часов до нескольких дней». (Примеч. Д. Л. Андреева.). Трансмиф – в РМ «общий миф сверхнарода», который «есть осознание сверхнародом в лице его наиболее творческих представителей некоей второй реальности, над ним надстоящей».

У памятника Пушкину. О миссии Пушкина «под углом зрения метаистории» подробно говорится в РМ. Повеса, празднослов… – ср. у С.А. Есенина: «О Александр! Ты был повеса» («Пушкину»; 1924). Таких, как этот царь… ср. у А.С. Пушкина: «Ты царь: живи один» («Поэт»; 1830).

Большой театр. Сказание о невидимом граде Китеже. Опера Н. А. Римского-Корсакова (1844—1908) «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» была поставлена на сцене Большого Театра в 1907 г. Керженец – приток Волги; одна из картин оперы изображает сражение на реке Керженце. Честнейшая всех херувимов – Богородица; ср. в «Молитве святого Иоанникия»: «Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем».

Симфония городского дня

Часть первая. Будничное утро. Хроматическая гамма – последовательное (восходящее или нисходящее) движение звуков по полутонам. …От «Шарикоподшипника», с «Трехгорного», с «Динамо», / От «Фрезера», с «Компрессора», с чудовищного ЗИС – обиходные названия московских заводов и фабрик. Саратовский [вокзал] – ныне Павелецкий. Ржевский [вокзал] – ныне Рижский. Камер-Колежское– правильнее: Камер-Коллежский вал, названный так по устроившей его (1742) Камер-Коллегии, ведавшей государственными доходами и ввозом в Москву товаров. …Рогожского, Центрального, Тишинского, / И там – у Усачевского… – названия московских рынков. Монада – первичная, неделимая бессмертная духовная еденица, богорожденная либо богосотворенная» (РМ). А над универмагами, халупами, колоннами / Пульсирует багровое, неоновое М… По свидетельству Б. В. Чукова, здесь говорится о станции метро «Серпуховская», ныне «Добрынинская».

Часть вторая. Великая реконструкция. Великая реконструкция – реконструкция Москвы на основе Генерального плана (так называемый «Сталинский план»); в связи с ней были снесены многие историко-художественные архитектурные памятники и сооружения. …Борим инспирацией двух… Инспирация – внушение; здесь: действие под внушениями с одной стороны – российского Светлого Водителя, Яросвета, с другой – уицраора, демона великодержавной государственности России – Жругра (см. РМ). Панагия – здесь: небольшая круглая икона, знак архиерейского достоинства, который епископы носят на груди. …Каменный, Устьинский и Бородинский…– названия московских мостов. Каносса – замок в Италии, в котором император королевства Германии и Священной Римской империи Генрих IV в 1077 г. вынужден был вымаливать прощение у папы Григория VII. Аэрограф – прибор для распыления краски сжатым воздухом. Инфильтрат – здесь: скопление в ткани чужеродных элементов. Фагоциты – клетки многоклеточных животных организмов, способные захватывать и переваривать посторонние тела, в частности микробы. Гекатомба – в Древней Греции – жертвоприношение, состоящее из ста быков; жестокое уничтожение или гибель множества людей. Метаистория – «ныне находящаяся вне поля зрения науки и вне ее методологии совокупность процессов, протекающих в тех слоях иноматериального бытия, которые, пребывая и в других видах пространства, и в других потоках времени, просвечивают иногда сквозь процесс, воспринимаемый нами как история» (РМ). Человекобог – понятие, противоположное Богочеловеку – Христу.

Часть третья. Вечерняя идиллия. Сатуратор – аппарат для насыщения жидкости газом; здесь: автомат с газированной водой. Левиафан – в Ветхом Завете морское животное, описываемое как крокодил, гигантский змей или чудовищный дракон.

Часть четвертая. Прорыв. Знак Гончих – созвездие Гончих Псов. Знак Льва – созвездие Льва. Капелла – здесь: созвездие. Вонмем – будем внимательны. Альтаир – самая яркая звезда в созвездии Орла.

Темное видение

После освобождения, вполне допуская повторный арест, автор предпослал главе следующий текст: «Эта глава написана во Владимирском политическом изоляторе при режиме, созданном Берия. Ее следует рассматривать как протест человека, сознающего себя осужденным на 25 лет тюремного заключения безо всяких к тому оснований. В главу включены также 3 стихотворения, написанные раньше. Они помечены соответствующими датами». Тогда же из предосторожности одному из двух триптихов цикла был дан заголовок «О тех, кто обманывал доверие народа». Все это, по свидетельству А.А. Андреевой, в авторский замысел не входило.

Гипер-пэон. Гипер-пэон; Гипер – приставка «сверх», указывающая на превышение нормы; Пэон – в античном мире песнь в честь бога солнца Феба, а затем благодарственная песня богам за спасение и, наконец, просто победная песнь, а также и самый стихотворный размер этих песен. Античная пэоническая стопа – пятидольного объема о четырех слогах. Д. Андреев определяет гиперпэон и гипер-гипер-пэон как «Размеры, в которых на 1 ударный слог приходится 4, 5 и больше слогов». Спондей – в применении к русскому силлаботоническому стиху спондеем называется такой ритмический ход в ямбе, когда рядом стоят два или более ударных слога.

О тех, кто обманывал доверие народа. 1. «Грудь колесом, в литой броне медалей…» В стихотворении описывается здание ВЧК – ГПУ – НКВД (затем КГБ, а ныне ФСБ) на Лубянской площади в Москве. Стегозавр – огромный растительноядный динозавр.

2. «Нет…» Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин – (1826—1889) – русский писатель-сатирик; о нем см. также: РМ. Джонатан Свифт – (1667—1745) – английский писатель-сатирик.

У гробницы. Карна – у восточных славян, видимо, персонификация плача и горя, вместе с Желя Карна известна из «Слова о полку Игореве». Зиккурат – многоступенчатая культовая башня в Вавилоне; в схожем архитектурном стиле построен Мавзолей В. И. Ленина.

Монумент. Речь идет о проекте (1933—1935) Дворца Советов, увенчанного огромным (80 м) монументом В.И. Ленина (скульптор С. Меркулов). Конклав – совет кардиналов, собирающийся для избрания папы после смерти предшественника; здесь: узкий круг правителей.

Красный реквием. 4. «И «Вечную память» я вспомнил…» «Вечная память» – слова из богослужения по усопшим. «Идеже нет воздыханий» – оттуда же: «Со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная».

Из маленькой комнаты

«Маленькая комната» – комната Д. Л. Андреева в доме Добровых в Малом Левшинском переулке.

«Враг за врагом…» Стихотворение входило в несохранившуюся поэму «Германцы», над которой поэт работал в 1941 г. Демон – здесь: демон государственности Германии. Кёрнер Карл Теодор (1791—1813); Арндт Эрнст Мориц (1769—1860) – немецкие писатели-романтики, чьи произведения пронизаны сильным патриотическим духом; участники войны с Наполеоном I. …и в цитадель священной Праги / Вступает… – имеется в виду взятие Праги и оккупация Чехословакии фашистско-немецкими войсками в марте 1939 г.

Дома. Стихотворение обращено к А. А. Андреевой. Басманные, Хамовники, Грузины – обиходные названия районов Москвы.

Размах. Огнищане – землепашцы.

Сочельник. В стихотворении речь идет о Сочельнике 1945 г., который Д. Л. Андреев праздновал вместе с женой.

Шквал. Стихотворение входило в несохранившуюся поэму «Германцы». Валгалла – в скандинавской мифологии обиталище душ воинов, павших в бою; дворец верховного бога Одина, где идет непрерывное пиршество. Тауэр – старинная крепость на берегу Темзы в Лондоне; в древности была королевской резиденцией. Гаарлем – город в Нидерландах. Харрар (Харар) – город в Эфиопии.

Баллада. Кычет – глагол из «Слова о полку Игореве» (ср.: «зегзицею незнаемъ рано кычет…»), означает птичий крик.

«Не блещут кремлевские звезды». Мрежа (мережа) – рыболовная снасть.

«Ты еще драгоценней…» Авиценна – латинизированное имя среднеазиатского ученого, философа и врача Ибн Сины (980—1037); с его повестью «Живой, сын Бодрствующего» связывают сюжет «Божественной Комедии» Данте. Истар; Иштар – в ассиро-вавилонской мифологии то же, что и Астарта. Скарабей – жук, почитавшийся священным в Древнем Египте.

Ленинградский апокалипсис

В основу поэмы легли мистические озарения и переживания поэта в блокадном Ленинграде; о них он также говорит в РМ.

Эпиграф – из стихотворения Ф.И. Тютчева (1803—1873) «Цицерон» (1829).

2. Судра – метель, вьюга, буран.

22. Стрибог – в славянской мифологии бог ветра.

23. Сузем – чернозем с примесью песка.

24. Сувой – сугроб с застругами. «Ахаш —связанный с полярными областями нашей планеты слой арктических и антарктических стихиалей» (РМ).

40. …С мечтою о победных рострах…– в Древнем Риме трибуна украшалась рострами, носами кораблей, захваченных в бою; в Петербурге колонны перед зданием Биржи украшены скульптурными рострами, отсюда их название – ростральные колонны.

46. Народодержец – в РМ Яросвет.

50. Эвмениды – здесь: богини мщения и кары. …В ночь на двенадцатое марта…– В ночь с 11-го на 12-е марта 1801 г. был убит заговорщиками в Михайловском замке император Павел I.

51. Парки – в греческой мифологии три богини судьбы.

52—53. …Колосс на пасмурном коне… …надпись «Правнук – прадеду». Речь идет о памятнике Петру I перед Михайловским замком работы К.-Б. Растрелли, который был отлит в 1745—1747 гг. по модели, созданной еще при жизни царя, и установлен в 1800 г. Павлом I, с надписью: «Прадеду – Правнук».

55. …Бессмертный Ангел сверхнарода…– в РМ Яросвет.

57. Носитель древнего проклятия…– в РМ Жругр II, демон государственности, воплотившийся в Петре I.

57. Наитья двух – и волю двух. Имеется в виду воздействие на Петра I с одной стороны влияния Яросвета, а с другой Жругра.

64. Чудища Триаса; в период Триаса животный мир представляли архозавры, ихтиозавры, котилозавры и др.

66. Химера – в греческой мифологии чудовище с тремя головами: льва, козы и змеи; позднее изображение фантастического существа, представляющее собой невозможное сочетание частей тела разных животных; их изваяния, символизирующие духов зла, украшали готические храмы, здесь речь идет о химерах на храме Нотр-Дам в Париже.

67. Бастилия – крепость в Париже, с XV в. служившая также тюрьмой и уничтоженная в 1790 г. во время Великой французской революции. Тауэр – замок-крепость в Лондоне, где до 1820 г. размещалась главная английская тюрьма. Моабит – тюрьма в Германии.

68. Экразит – взрывчатое вещество большой силы.

70. Гавань, Охта – названия районов Ленинграда.

72. Серафим – высший из чинов ангельской иерархии по учению св. Дионисия Ареопагита.

81. Брандмауэр – противопожарная, огнестойкая стена.

83. Эклиптика – большой круг небесной сферы, по которому перемещается центр Солнца в его видимом годичном движении, отражающем движение Земли по ее орбите.

85. Пазорь – от пазори – северное сияние.

88. День гнева – день Страшного Суда; см. Апок. 6, 17.

94. Квинта – музыкальный интервал, пятая ступень гаммы.

95. На старый замок тонна тола…; Старый замок – здесь речь идет о Михайловском (Инженерном) замке; в РМ, говоря о поэме «Ленинградский апокалипсис», поэт отметил, что некоторые ее образы в действительности в его переживаниях отсутствовали: «К числу таких произвольных привнесений относится падение бомбы в Инженерный замок (при падении этой бомбы я не присутствовал), а также контузия героя поэмы» (РМ).

99. Лик Венценосного Наездника…; Венценосный Наездник – здесь: Петр I.

106. «Тло – дно, испод, основание, как плоскость: тло улья» (Примеч. Д. Л. Андреева).

110. Перистальтическое движение – червеобразные движения полых органов.

112. Адамант – алмаз.

114. Гог и Магог – в Ветхом Завете воинствующие антагонисты народа божьего; в иудаизме, христианстве, исламе (Йаджудж и Маджудж) два диких народа, нашествие которых должно предшествовать Страшному Суду; Гог – имя предводителя и народа, Магог – имя страны и народа. Синклит России – в РМ сонм просветленных душ России.

123. Когда ты мне сквозь сон… – речь идет о «видении», явившемся поэту в августе 1921 г.; см. РМ.

127. Храм Солнца Мира — по представлениям поэта, в будущих верградах, «городах веры» будут построены храмы Солнца Мира; см. РМ.

128. «Родомыслы – исторические деятели, оказавшие могучее и благотворное влияние на судьбы народа или государства и руководимые в своей деятельности инспирацией народоводительствующих иерархий» (РМ). В черновой тетради Д.Л. Андреева сохранилась выписка из словаря В.И. Даля: «Родомысл, человек, чествуемый как промысл или орудие Помысла известного времени, века и поколения. Александр I прозван родомыслом своего века».

Сквозь природу

«Вы, реки сонные…» Игорь – здесь: герой «Слова о полку Игореве» князь Игорь Святославич.

«Когда несносен станет гам…» Стихотворение посвящено семье П. П. Левенка.

Босиком

Товарищ. (С. 433 ) Смелиж – деревня на реке Нерусса в Суземском районе Брянской области.

«Осень! Свобода!.. – Сухого жнивья кругозор…» «Антар – звезда Ангарес в созвездии Скорпиона, через знак которого Солнце проходит в октябре месяце» (примеч. Д. Андреева).

Примечания

1

Омытый смертью,

Молод я вновь,

Эфир в моих жилах —

Целебная кровь.

Новалис (перевод В. Микушевича). – Ред.

2

Городу и миру (лат.). – Ред.

3

Бранденбургские ворота (нем.). – Ред.

4

Преисподня, ад (лат.). – Ред.

Content

Даниил Андреев
Стихотворения и поэмы

Вестник другого дня

Стихотворения и поэмы

Лунные камни

* * *

* * *

* * *

Древняя память

* * *

Язык любви

* * *

Из дневника

Миларайба

Голоса веков

Палестинская мелодия

Серебряная ночь Пророка

Бар-Иегуда Пражский

* * *

Янтари

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Зеленою поймой

Русские октавы

Брянские леса

* * *

* * *

Дивичорская богиня

* * *

Весной с холма

Плотогон

* * *

Памяти друга

* * *

Из дневника

Базар

* * *

* * *

Устье жизни

* * *

* * *

* * *

Немереча (поэма)

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Восход души

* * *

* * *

* * *

Старый дом

* * *

Материалы к поэме «Дуггур»

Окончание школы (1923 г.). Вальс

* * *

Двенадцать Евангелий

Из погибшей рукописи

Крест поэта

Грибоедов

Гумилёв

Хлебников

Могила М. Волошина

Семь стихотворений

Стансы

Так было

* * *

* * *

* * *

* * *

Последнему другу

Стихотворения разных лет

* * *

* * *

Звезда урона

* * *

* * *

Носители возмездия

* * *

* * *

* * *

Русские боги

Святые камни

У стен Кремля (триптих)

1

2

3

Василий Блаженный

Художественному театру

Обсерватория. Туманность Андромеды

У памятника Пушкину

Большой театр. Сказание о невидимом граде Китеже

Симфония городского дня

Часть первая Будничное утро

Часть вторая Великая реконструкция

Часть третья Вечерняя идиллия

Часть четвертая Прорыв

Темное видение

Гипер-пэон

О тех, кто обманывал доверие народа (триптих)

1

2

3

У гробницы

Монумент

Красный реквием (тетраптих)

1

2

3

4

Из маленькой комнаты

* * *

* * *

* * *

Дома

Размах

Сочельник

* * *

* * *

Шквал

Беженцы

Баллада <Эвакуация вождя из мавзолея в 1941 году>

* * *

* * *

* * *

* * *

Ленинградский апокалипсис (поэма)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

Предварения

* * *

<Сквозь тюремные стены>

Сквозь природу

* * *

* * *

* * *

Древнее

* * *

* * *

* * *

Серая травка

* * *

Босиком

* * *

* * *

На перевозе

Привал

* * *

Лопух

Товарищ

* * *

* * *

* * *

Примечания

Стихотворения и поэмы

Русские боги

Примечания