Шатов Владимир

Сталинград

Глава 1

Бесхозный кот прибился к части, где воевал Сергей Косиков неизвестно как и откуда. Ветераны говорили позже, что просто подошёл со стороны нейтральной полосы. Все окрестные деревни были давно сожжены ковровым артиллерийским огнём, и оттуда пришёл худой и злой от голода, пожилой кот. Шерсть в «тигровой раскраске» была местами с подпалами, грязная и в крови. Но зелёные глаза горели, словно два уголька.

- Киса, киса! – позвал пришельца Серёжка, двадцатилетний парень родом с Дона. - Иди ко мне...

- Зачем он тебе нужен? – спросил старшина Лобанов.

- Хоть какая живность будет…

Ошалевший кот, по виду было видно, что это явно не кошка, повернулся в сторону позвавшего его, но не сдвинулся на зов. Представители семейства кошачьих не умеют поворачивать одну голову, поэтому разворачивают весь гуттаперчевый корпус. Косиков выдал последний козырь:

- Я тебя покормлю.

- Мяу! – согласился кот на заманчивое предложение и мягко спрыгнул в окоп с замёрзшего надолба бруствера.

- Ах ты, обормот! – Серёжка, который с детства любил животных и сильно страдал от их отсутствия на передовой, обрадовался. - Товарищ лейтенант, дозвольте покормить кота?

- Иди уже, – разрешил командир взвода Николаев, недалеко ушедший по годам от своего жалостливого подчинённого. - Только мигом, немец может снова полезть.

- Спасибочки! – совершенно не по Уставу ответил молодой солдат и, схватив на руки кота, бросился во взводную землянку.

Сидевший в траншее рядом с Косиковым пожилой боец Симоненко горько улыбнулся в седые усы, он вдруг вспомнил свой дом, жинку и точно такого же кота.

- Як воны там? – подумал он и от того нахмурился. - Бисовы нимцы, мабудь спалилы село и хату!

Когда кот заявился в первый раз, восточный фронт только недавно стабилизировался. Стальные клинья немецких армий, бившие сразу в трёх направлениях, наконец, упёрлись в живую стойкость советских бойцов. Почти вся Украина и Белоруссия оказались в нежданной оккупации. Надменные немецкие офицеры наблюдали в «цейссовские» бинокли златоглавую Москву. Под бессмертным Ленинградом, там, где случайно оказался кот, противоборствующие дивизии встали по реке Волхов.

- Прёт немец, как чумной! – судачили ошалелые от быстрой смены власти обыватели.

- Вот тебе и непобедимая Красная Армия!

… 17 декабря 1941 года был создан Волховский фронт, в состав которого вошла дивизия, куда недавно попал с молодым пополнением Косиков.

- У вас здесь не так как у нас. - Часто говорил местным сослуживцам Сергей. – Сыро, кисло и серо…

- А мы не замечаем.

- Всё одно, как не у русских.

Их 3-я танковая дивизия, отличившаяся в финской войны, к тому времени потеряла всю боевую технику и 80 процентов личного состава. Отступали они с боями аж от Прибалтики. Командиры, встречая новичков, первым делом с сожалением смотрели на красные петлицы, ждали-то они танкистов.

- Опять пехтуру прислали! - констатировали с обидой бывшие танкисты.

Видно Ставка Верховного Главнокомандующего поставила на танковой дивизии крест, а может танков не хватило. Начальство решило сделать из неё стрелковую дивизию № 225. Воинская часть с таким номером до единого человека полегла под Киевом. Вот в таком смешанном по сути и по составу полку воевал Сергей.  После окончания формирования дивизия заняла участок фронта под Новгородом, в районе деревни Лелявино.

- Будем отныне в окопах грязь месить, - сетовали бойцы, хлебнувшие "германской", - не война, а сплошное мучение...

- Всё ж лучше, чем от немца бегать!

Кот быстро освоился на окопной войне. Серёжка назвал его Васька, и тот стал настоящим «пулемётчиком», шатался по всем землянкам, выпрашивал еду. Хозяин на него надышаться не мог, ревновал, когда Васька уходил к другим.

- Попрошайка ты несчастный. – Укорял он неверного друга. - Мало что ли я тебя кормлю?

Васька благоразумно молчал и хитро отводил в сторону наглые глаза. Оно и понятно, кто откажется от дармового угощения? А так Васька везде «свой», каждый старается его угостить.

- Считай он, как сыр в масле катается. – С тайной завистью говорил старшина роты.

- На то он и кот!

Всё бы хорошо, да только слишком часто немцы стреляли. Однажды кота ранило пулей на излёте в переднюю ногу, и Косиков отнёс его в медсанвзвод к лейтенанту Герасимову. Тот охотно принял необычного пациента, до войны он учился на ветеринара. Васька сбежал к хозяину на второй день, надоели перевязки.

- Долечиться не мог? – ругал дезертира отходчивый паренёк. - Вон другие себе специально «самострел» делают, только чтобы с передовой смыться… А ты раньше срока смотался.

Васька сидел тихо, пристыженно и тщательно умывал мордочку после поедания американской тушёнки.

- Ладно уж сиди в землянке, только на передовую не ходи.

Немцы больше не атаковали, как бешенные, только густо стреляли из пушек и пулемётов. Очевидно, выдохлись, свои силы не рассчитали, с кем не бывает. Противники синхронно врылись по уши в заболоченную землю, так и перезимовали.

- Жить будем Васька, – радовался Сергей, за короткое время превратившийся в лихого вояку. - Нас теперь отсюда не турнёшь, корнями вросли!

Весной своенравный Волхов разлился по правобережью на несколько километров. Перевозка людей и грузов, осуществлялась только лодками.

- Мы с тобой оказались отрезанными водой, будто на сезонном острове. – Втолковывал внимательно слушающему коту наставник.

Тут-то на «пятак»  полка и навалились полчища мышей-людоедов. Стоит бойцу в блиндаже задремать, как тут же эта гадость старалась отгрызть ему ухо.

- Всю зиму грызуны отъедалась на убитых, усеявших своими телами всё вокруг. – Понял причину нашествия уже опытный солдат.

Наводнение оттаявшие трупы смыло в реку, куда же теперь податься расплодившейся нечисти? В блиндаже бойцы спят, а один дежурит, чтобы не покусали товарищей мелкие враги.

- Твою мать! – Как-то раздался густой мат из соседней землянки. - Как я теперь невесте покажусь?

- Для баб нос не главное. - Шутили бойцы взвода. - Главное без штанов не спать...

- Это у вас не главное!

Подлые крысы во сне источили тонкими зубами кончик носа сержанта Петрова, писаного красавца из Орла. Впрочем, нос ему не больше понадобился, немецкий снайпер вскоре снял его точным выстрелом, а покойным на красоту плевать...

- В слюне грызунов есть специальный обезболивающий фермент, боли совершенно не чувствуешь. – Объяснил бойцам медик Герасимов. - Поэтому спящие люди не просыпаются.

- Ты смотри какие подлюки!

Вездесущих грызунов отстреливали из револьверов и пистолетов, травили, но всё впустую. Васька старался, как мог, но разве справишься в одиночку с хлынувшей лавиной злобных тварей? Кот похудел до безобразия, трофеи принципиально не ел, просто душил врагов молниеносным движением челюстей и складывал в приличные кучи.

- Дурной кот, – ругался на него старшина роты Лобанов. - Хотя бы оттаскивал подальше!

- У него сил на то не осталось.

В апреле 1942 года к Ваське подошло неожиданное подкрепление. Десятки, а возможно и сотни огромных лесных ежей, которых привлекали мыши, как халявная добыча. Теперь по глубоким ходам сообщения красноармейцы передвигались аккуратно. Внимательно смотрели под ноги, ведь кругом ежи, ежи, ежи…

- Никогда столько ежей не видел! – крутил головой Косиков.

- В таком количестве их никто не видел. – Поддерживали его местные.

В мае совместные усилия увенчались победой, но Ваську как назло опять ранило. Скользящий осколок снаряда проделал у кота в горбинке носа небольшую дырку. Он самостоятельно побежал к Герасимову лечиться, правда, потом стал во сне сильно сопеть.

- Умница, а не кот. – Хвалился питомцем рядовой. - Услышит звук летящего снаряда и шмыг в блиндаж...

- Самолёты летят, - неохотно согласился старшина, - он заранее нам сигнал тревоги подаёт.

- Слух у Васьки не чета человеческому.

В июне зарядили сильные дожди. Стало сыро и холодно, Ваську на улицу не выгонишь. В окопах грязь по колено, а он стал чистюлей. К тому же всё пространство от леса до реки заполнили новые пришельцы, голубые лягушки. Васька их боялся, их ведь тысячи!

- Бросишь жабу вверх, а она на фоне голубого неба исчезает. – Изумлялся Косиков, который таких земноводных на Дону отродясь не видел.

Когда окончательно спала вода, то на десятки километров в волховских лесах и лужах стоял лягушачий «стон». Старшина Лобанов постоянно возмущался:

- Вишь, как разоряются!

- Пускай квакают.

- Не к добру их столько расплодилось…

- Да что будет?

- У нас старики раньше говорили, к большой крови.

- Куда уж больше?

- Не скажи…

Лобанова кот не любил, как и тот его. Забегая в блиндаж, Васька прижимался к хозяину, высматривал, что на столе, и, вдруг протянув лапу, хватал, что ему нравилось. Но только когда не было внутри недруга, иначе заскакивал под нары и терпеливо ждал.

- Не нравится мне его морда. – Часто признавался Лобанов. - Ненадёжный он кот, за тушёнку Родину продаст…

- Ерунду городите товарищ старшина!

Как-то зашли они вместе в землянку и сразу почувствовали аромат дорогих духов. Косиков сильно удивился и сказал:

- Девушка?

- Не может быть!

- Может, Мария из санбата наведывалась?

- Вряд ли, но откуда такие ароматы…

Поспрашивали товарищей, никто не приходил. Через неделю Сергей караулил, как кошка мышь, зазевавшегося "фрица", наблюдая за простреливаемым лугом в оптику снайперской винтовки. Случайно перевёл прицел на нейтралку и не поверил своим глазам. Подумал сначала, что заяц пробирается по минному полю противника. Присмотрелся.

- Ан нет - Васька! – ахнул изумлённый снайпер.

Да так аккуратно шельмец чешет, былинки не заденет. Кот деловито направлялся от немцев к нам!

- Ну, ты Васька подлюка! – расстроился впечатлительный Косиков. - Значит, у нас ужинаешь, а у них завтракаешь?

Начали за перебежчиком следить, всё точно. Шляется туда-сюда и нет ему дела до наших войн… Немцы его ещё и духами обрызгивают, русский дух отбивают. Хотел Сергей кота прогнать, как предателя, да передумал. Что от животины неразумной требовать?.. Даже уговорил взводного Николаева:

- Пускай Васька останется.

- Нет!

- Авось одумается…

- Ты меня со своим котом задолбал! – ругнулся раздосадованный лейтенант. - Развели зоопарк, понимаешь…

- Так он же домом пахнет!

- Хорошо, только отстань.

… Лето пролетело незаметно, ближе к осени немцы снова активизировались. Стрелять стали постоянно, но и русские не отставали. Рачительный хозяин Лобанов решил заготовить дровишек на зиму. Он взял с собой в лес расторопного Косикова. Васька увязался за ними, может прощение зарабатывал…

- Фашист хулиганит вовсю, – возмущался пожилой старшина. - Даже по лесу из миномётов шмаляет…

- Конец ему приходит, вот и злобствует!

Только они поговорили об этом, как раздался свист заблудившейся мины. Они бросились на землю, но Лобанову не повезло. Мина упала почти рядом с ними, с его стороны. Часть осколков, предназначенных обоим, он принял на себя. Старшина умер сразу, а напарнику пробило вену на левой ноге, и чёрная густая кровь хлынула на зелёную траву.

- Беги к Герасимову! – прошептал хозяин притихшему Ваське. - Я не могу идти, кровью истекаю.

Косиков попросил друга и потерял сознание. Когда он пришёл в себя, то понял что плывёт в лодке через Волхов. Рядом курил эмоциональный Герасимов. Лейтенант медслужбы увидел, что солдат очнулся и сказал:

- Повезло тебе брат!

- В чём же?

- Кто бы сказал, не поверил бы…

- Как вы нас нашли? – прохрипел пересохшими губами боец. - Мы же были одни, там никто отродясь не ходил.

- А Васька?

- Так это он?

- А то кто же…

Лейтенант выбросил в воду окурок и начал рассказывать:

- Понимаешь, я вожусь с ранеными в своей землянке, вдруг плащ-палатку закрывающую вход отодвигает лапа и вваливается Васька. Глаза бешенные, сразу подскакивает ко мне! – Герасимов снова закурил. - Я ему поесть тычу, а он отворачивается… Трётся об ногу, орёт благим матом. Я его даже пнул, он опять ко мне. Думаю дело не чисто, подошёл к двери. Васька выскочил впереди меня и делает три скачка по тропинке. Остановился и смотрит на меня. Я смекнул, что он зовёт куда-то и иду за ним, любопытно ведь. Васька быстро перебирает лапами и направляется в лес, я за ним. Короче, привёл он к месту, где вы лежали. Я кровь у тебя остановил, позвал помощь. Вот везём раненых в медсанбат, на твоё счастье лодка пришла.

- Счастье выше головы, – проворчал Сергей и посмотрел на рану. - На ровном месте ранение получил.

Герасимов посмотрел на него как на сумасшедшего.

- Ну, ты даёшь! – удивился опытный врач. - Его кот с того света считал, вытянул, а он недоволен.

- А где он кстати?

- К немцам ушёл.

- Вот гад!

В медсанбате военный хирург Ривкин удачно зашил Косикову ногу. Через два месяца рана зажила, но он в полк не вернулся, его направили в другую часть. Больше Сергей гулящего кота Ваську не видел, но очень надеялся, что с ними ничего плохого не случилось.

***

62-я армия Красной Армии сформировалась на основании директивы Ставки ВГК от 9 июля 1942 года на базе 7-й резервной армии с непосредственным подчинением Ставке. Первоначально в неё входили 33-я гвардейская, 147, 181, 184, 192-я и 196-я стрелковые дивизии, 121-я танковая бригада, артиллерийские и другие части.

Своеобразие составу 62-й армии придавали отдельные танковые батальоны, имеющие в составе по 42 танка. Ни одна другая армия РККА не имела отдельных танковых батальонов в такой пропорции, по одному на дивизию. Кроме того каждая стрелковая дивизия усиливалась истребительно-противотанковым полком, содержавших на вооружении по 20 артиллерийских орудий. Общая численность личного состава превышала 81 тысячу человек.

12 июля армия была включена во вновь созданный Сталинградский фронт и заняла оборону на рубеже Клетская-Суровикино протяжённостью более 100 километров. В каждой стрелковой дивизии первой линии два полка были в первом эшелоне и один во втором. Повысить устойчивость обороны можно было, угадав направление главного удара и уплотнив войска на нём.

Командующий армией Колпакчи сосредоточил усилия обороны на левом фланге армии, закрывая направление, по которому Сталинград достигался по кратчайшему расстоянию. В начале оборонительного сражения на подступах к городу силами передовых отрядов армия вела упорные бои с авангардами немецкой 6-й армии на рубеже реки Чир.

С 23 июля главные силы армии отражали ожесточённые атаки противника на занимаемом оборонительном рубеже. Под ударами численно превосходящих сил противника войска 62-й армии вынуждены были отойти на левый берег Дона.

К середине августа они закрепились на позициях по внешнему оборонительному обводу Сталинграда и продолжали вести упорные бои. После прорыва противником внешнего обвода и выхода его войск к Волге севернее Сталинграда 62-я армия 30 августа передавалась Юго-Восточному фронту.

По решению командующего войсками фронта её основные силы к 31 августа отошли на средний, а 2 сентября на внутренний оборонительный обводы Сталинграда и закрепились на рубеже Рынок, Орловка, Гумрак, Песчанка.

Глава 2

На полу болтающегося на узких рельсах вагона лежала прелая солома, поэтому путешественницам удавалось даже с относительным комфортом прилечь.

- Под стук колёс так хорошо спать!

- Лучше бы дома…

Обитые тонким железным листом двери были плотно закрыты на засовы снаружи. В туалет ходили здесь же, в дырку в полу, поэтому запах стоял такой плотный, что не давал спать.

- Хорошо, что в нашем вагоне ребят нет. – Сказала попутчицам Саша Шелехова. – Я бы от стыда сгорела.

- Куда бы ты делась? – хохотнула некрасивая девушка из Запорожья, взрослая и опытная. – Всё одно мужчины кругом.

На крышах состава находилась немецкая охрана с пулемётами против нежданного нападения партизан.

- Так-то ж немцы, перед ними не стыдно. – Бодро ответила словоохотливая девушка.

- И то верно.

В пути рабочую молодёжь почти ничем не кормили, питались тем, что каждый прихватил из дома. На сборных пунктах заранее предупредили, чтобы взяли с собой еду на несколько дней.

- Спасибо девчонки, что подкармливаете. – Поблагодарила дорожных подруг Александра.

Полицаи так быстро забрали её из дома, что мама Антонина не успела собрать полноценных продуктов на дорогу.

- В Германии отдашь.

На остановках парни и девушки вываливались из вагонов и, разойдясь по разным сторонам железнодорожного полотна, справляли естественные потребности. Сделав свои дела, подружки из их вагона стояли в сторонке и сплетничали:

- Что-то девчонки затевают. – Катька Киркина из Мариуполя показала на соседнюю сплочённую группку. – Может сбежать собираются?

- Зачем?

Несколько отчаянных девчат, что постарше, о чём-то шушукались между собой.

- Куда бежать?

Катя оказалась права. Вечером они с помощью, найденной на остановке железки, отодрали в вагоне подгнившую доску. Протиснувшись в узкое отверстие, поодиночке стали спускаться на ходу замедлившего движение поезда.

- Может, и мы сбежим?

- Страшно, а вдруг поймают. – Ужаснулась впечатлительная Сашка.

- Или разобьёмся… - поддержала её Танька, завербованная из бедного села Ворошиловградской области.

Больше никто не решился на побег, зато дырку стали использовать как отхожее место. Вагоны неистово раскачивались, то грохотали на стыках, то бодро катились.

- Так мы скоро доберёмся до места!

- Скорей бы.

… На стоянке в городе Перемышль всех выгнали и приказали снять одежду, чтобы её продезинфицировать, но в это время началась внезапная  бомбардировка советской авиации.

-  Achtung! – продублировали на русском: - Внимание.

Тысячи юношей и девушек сбились в монолитную кучу в дальнем тупике станции. Бежать и прятаться было некуда. Пленники стояли голыми и рыдали от горя, страха и стыда.

- Лучше бы умереть, чем такое пережить!

- Хуже не придумаешь…

Тревога оказалась ложной, правда одежду в суматохе перепутали и ещё долго жители вагонов менялись между собой, искали свои вещи.

- На Вашем пальтишке нет случайно метки - Шелехова? – спрашивала всех встречных Саша.

- Мы своё тоже ищем…

На станциях украинский говор постепенно сменился польской речью, потом немецкой. Девчата заглядывали в щели вагонов, глазели на дома, крытые черепицей, высокие церкви-кирки…

- Всё не так как у нас. – Дивилась Татьяна, никогда не бывавшая в большом городе.

- Европа…

На станциях двери чуть приоткрывали, подходили какие-то жители и торопливо совали пленникам различной еды.

- Совсем они не страшные, – изумилась Катька и поперхнулась, – даже хлеб дают…

- Хлеб придётся отрабатывать!

Немцы опасались завезти заразных больных на территорию рейха, поэтому на границе Германии работников выгрузили и строем погнали в лагерь. Там раздели догола,  пропустили через баню и прожарили одежду.

- Культурные черти!

- Я так давно не мылась…

Переночевали они в бараках и утром опять загрузились в «товарняк».

- Когда уж приедем до места? – томились измученные дорогой путницы.

- А я бы всё жизнь ехала… - тихо сказала Саша.

Наконец окончательно выгрузили ошарашенных хлопцев и девчат в сосновом лесу.

- А места здесь очень красивые, горы и речка. – Восхитилась любознательная Танька.

- Только нам тут не рады! – огрызнулась впечатлительная Катя.

В таком красивом месте был расположен военный завод, а рядом  пересыльный лагерь, огороженный колючей проволокой. Приехавших скопом загнали в большой деревянный барак. Они маялись в нём пару дней, пока не приехали двое «купцов».

- Вроде по-нашему разговаривает.

- Точно русский.

Одним из них оказался русский переводчик Никольский, который эмигрировал после революции. Они дотошно отобрали подростков покрепче, человек сто и погнали строем на ближайшую станцию.

- Куда нас перебрасывают?

- Там скажут…

Там Саньку с подружками погрузили в гражданские вагоны, в купе по шесть человек, и перевезли в городок Ротгау. Потом всех, усталых и испуганных, повели с котомками в трудовой лагерь при сталелитейном заводе. Быстро разместили в приземистых бараках и накормили гороховым супом с салом.

- Вкусный! - Танька дома редко досыта ела.

- Вряд ли  нас так будут кормить каждый день. – С сомнением сказала практичная Катька.

Все они прошли регистрацию с записью в журнале. Выдали спецодежду: зелёные платья из какой-то колючей материи и деревянные башмаки. Имени у Саши не стало, ей присвоили номер 885.

- Значит невольников в лагере где-то под тысячу человек. – Легко подсчитала она.

На руки каждой выдали карточку-документ и по куску материи, на которой было написано «OST», то есть остарбайтер, восточный рабочий. Сказали, чтобы пришили на свою одежду. Но строго не требовали, и Шелехова спрятала ту надпись, долго не пришивала.

- Буду я позориться! - хотя другие девчата носили её.

***

Недалеко располагался концлагерь для военнопленных, виднелись чёрные трубы, которые дымили днём и ночью. Рано утром грохот деревянных башмаков-колодок шагающих в нутро сталелитейного завода пленных разбудил спавшую наверху Сашку.

- Который час?

- Пора вставать.

Девчата, прибывшие раньше них, начали просыпаться на двухъярусных нарах. На матрасе, набитом стружкой и под вытертым тонюсеньким одеялом особо не разоспишься. К тому же во дворе лагеря орала дикая сирена.

- Ага, вот и полицай заспешил. – Сказала соседка справа. - Он из охраны, всегда ходит в грязной форме.

- Он постоянно в нашем бараке?

- Сидит, как пень на входе, с телефоном в обнимку.

Каждое утро охранник будил работниц. Вот и сейчас надрывался, старый чертяка:

- Ауфштеен! Вставать!

- Рано ещё.

- Девушки, поднимайтесь.

Первой вскочила самая шустрая подружка Катька, она постарше Сашки. Не продрав спросонья глаза,  она как всегда начала припевать:

И пить будем,

И гулять будем,

А смерть придёт,

Помирать будем… Эх!..

Девчата потянулись в отдельный барак для умывания и всяких постирушек, туда были подведены медные трубы, вода текла в двадцать кранов. Постиранное бельё развешивали сушиться на колючей проволоке.

- Так и будем жить, пока война не закончится. – Задумчиво сказала Саша.

- А у нас есть выбор? – зло ответила Катя.

… Постепенно Александра притерпелась в лагере, да и подружки тоже. В бараке терпимо, почти не мёрзли. Сами дежурили и отапливали его двумя печками-буржуйками, таскали втихаря с завода куски угольных брикетов. На печурках варили суп-кашу из привезённого с собой из Украины пшена, пока его не истратили.

- Который месяц уже пошёл… - судачили они долгими вечерами.

- Ведь деваться-то некуда…

Сашу с первых дней вместе с другими подругами «запрягли» в лесопильный цех, таскать доски на пилораме.

- Тяжеленые какие! – вскоре жаловались хрупкие девчушки.

Одна девчонка хваталась с одного конца, вторая с другого и так они «пёрли» доски одну за другой. Липкие опилки летели в глаза, ноги как нарочно путались в предательской стружке…

- И так целый день.

Потом они просто волокли неподъёмные, сырые доски по бетонному полу.

- Ух, девки, невмоготу вкалывать, - призналась Киркина и прослезилась. - Аж глаза на лоб вылазят!

- А ты их широко не раскрывай…

Многие украинки работали в цеху завода, где делали деревянные ручки к гранатам и сами гранаты. Другие грузили, пыжились, ящики с боеприпасами на высокие вагонные площадки.

- Этими гранатами наших отцов и братьев рвать будут. – Сказала одной из них Санька. – Не стыдно вам их делать?

- Это наша работа. – Удивилась чернобровая дивчина. – Или ты хочешь, чтобы нас поубивали?

На день каждой работнице выдавали один батон, безо всяких добавок и опилок, с сахарином. Первый раз в жизни многие попробовали здесь белый хлеб. Некоторые взаправду думали, что немцы их облагодетельствовали.

- Вас используют как рабов, а вы и рады! – корила особо рьяных Александра.

Женские и мужские бараки стояли раздельно. Не приведи Господи, чтобы кто-то из хлопцев зашёл в гости к девушкам! За порядком строго следила надзирательница, молодая, крикливая  немка.

- Ordnung. – Часто повторяла она. – Порядок.

Она никого не била и не наказывала. Просто требовала повиновения, чистоты в бараке, даже среди младших заморышей.

- Фрау идёт!

Детвора, напуганная слухами-страхами, что за кражу немцы отрубают пальцы, а за серьёзные проступки сразу ставят к стенке, боялась совершить что-то плохое. Да и беззащитность свою подростки чувствовали очень остро.

- Слыхали про крематории, где сжигают людей? – спрашивали друг друга зашуганные подростки.

- Говорят и живых…

Мытарства Саньки Шелеховой закончились, когда её и человек пять девчат, перевели чернорабочими в столовую, которая находилась на территории завода. В ней питались в обед гражданские вольнонаемные работяги люксембуржцы и голландцы...

- Так жить можно. – Успокоилась обрадованная Сашка.

- Везёт тебе, - с видимой завистью произнесла Катька, которую оставили работать на лесопилке, – а нам продолжать надрываться.

Александра видели, как военнопленных водят строем на завод и обратно немцы в аккуратной форме с автоматами в руках. На робах пленных, на спине каждого были выведены красной краской крупные буквы «SU» - Советский Союз.

- Может, где-то здесь работает отец? – задумывалась девушка и загадала: – Вот бы его увидеть.

Еду для советских военнопленных готовили в этой же столовой. Из бачков наливали в термосы и вывозили работникам. Девчата издали видели их, вроде крепкие, молодые мужчины.

- Гляньте девчонки, даже симпатичные есть. – Делились наблюдениями молоденькие подружки.

- Тебе Сашка лишь бы на парней смотреть…

Русских было где-то 150 человек. Они по рельсам катали туда-сюда вагонетки с дымящимся шлаком, вывозили горы едкой, пыльной извести. Завод работал беспрерывно, дымил из труб днём и ночью.

- Может среди них есть наши земляки?

Заведующая столовой была черноволосая «мадам Штарк», так её звали между собой работницы. Они с мужем уже пожилые, он хромоногий, поэтому работал в бухгалтерии. На втором этаже столовой жил разный персонал и эта семья.

- Эльза приехала. – Сообщили друг другу работницы.

Дочь заведующей, как обычно  на выходные привезла в коляске хорошенького малыша. К нему подбежали прокопчённые дымом русские девушки, но мадам наигранно нахмурилась:

- Не целуйте моего внука!

- Он такой хорошенький.

- Скоро у вас свои дети будут.

Правда выходные выпадали редко, работа была очень тяжёлая. Приходилось очищать тонны картофеля, брюквы, свеклы и моркови.

- Сколько мною уже перемыто окон, дверей, посуды, котлов и плит! – удивлялась погодя Саша. - Сколько перестирано белья и прочего.

К концу трудового дня кожа на руках трескалась, а за короткую ночь и отдохнуть не успевали по-настоящему. Единственная отдушина случалась, когда её забирала заведующая.

- Сашель, - подозвала она девчушку. – Иди сюда.

Она отводила её на квартиру делать уборку. Помыть полы, постирать пастельное бельё. Оставляла одну в своей хорошей квартире. Одним словом, доверяла во всем.

- Живут же люди! – восхищалась Санька и раскрыла рот.

Закончив уборку, она разглядывала красивую посуду в старинном, тёмного дерева, буфете. Крутилась, причесывалась перед зеркалами трельяжа…

- Работающие здесь женщины такие аккуратные, ухоженные, с кудрями. – Прикинула хорошенькая Александра. - Чем я хуже их?

Она впервые увидела овощную консервацию, автоклав, необычное строение дома: подвал был зацементирован, в нём подведена вода, оборудован слив в канализацию, стояла стиральная машинка.

- Нужно хорошенько запомнить, - подумала девушка и сказала вслух: - Не вечно же будет идти эта проклятущая война!

… В воскресенье, раз в месяц, они не работали, и полицай отпускал девчат из лагеря погулять. Они выбирались рядышком в лесок, там носились среди зелени деревьев, ловили друг друга, хохотали и чувствовали себя совсем как дома.

- Неужели война когда-то кончится?

Девчата в бараках рукодельничали для себя, им хотелось быть красивыми, на то она и молодость. Вышивали одежду цветными нитками-мулине. Кто-то захватил их из дома, а у кого не было, те дергали нитки из попадавшихся тряпочек. У Сашки была белая праздничная блузка, и она по ней вышила цветы, голубые и красные.

- На Украине взрослые девчата в таких ходят! – обрадовалась она результату.

- Какая ты Санька нарядная! – оценили подружки.

Иногда, надев платьишки получше, нацепив на шейки привезённое из дома монисто или брошечку, они от лагеря по асфальтированной дороге направлялись в город.

- Хоть посмотрим на красоту.

- И на мужчин…

Ходили неприкаянно парами по чужому городу. Конечно, своим видом и разговорами обращали внимание на себя. Немцы, особенно сердобольные женщины, смотрели на них участливо. А молодым украинкам чудно:

- Как люди здесь чисто живут, нет грязи как у нас...

- И домики не из самана глиняного, а из камня. – Крутила головой Татьяна. - На улицах цветов полно, никто не горлопанит...

- А пьяных мужиков и хлопцев с самогоном-горилкой и подавно не видать…

- Вот диво-дивное!

Изредка для русских показывали кинофильмы в пустующем кинозале. Там впервые Сашка увидела замечательный фильм «Девушка моей мечты».

- Вот бы мне так жить! – думала восхищённая девушка.

На заводе работал пожилой немец, который часто разговаривал с ними, так как знал несколько русских слов. Звали его Альберт. Оказалось, он был участником Первой мировой войны. Попал в 1915 году в плен. Его тогда отправили в Сибирь. Местные жители там хорошо относились к нему. Подкармливали, помогали кое-какими вещами.

- Я добро помню. – Говорил он щебетуньям. – Ваши люди душевные.

Он часто давал им по кусочку хлеба, а иногда с риском для себя приглашал к себе домой. Сашка крадучись, загораживая надпись «ОSТ», пробиралась к нему. Добрая жена его всегда радушно встречала гостью. Угощала вкусной едой, хотя и сами они жили не совсем богато.

- Бедная деточка! – со слезами на глазах смотрела, как девушка жадно ела.

Однажды утром над лагерем, опутанным рядами колючей проволоки, разнеслось знакомое до боли:

Кипучая, могучая,

Никем непобедимая,

Москва моя, страна моя,

Ты самая любимая!..

Девчата оторопели, они не верили ушам своим и шире раскрыли в бараке окна, заполненные соскочившими с двухъярусных нар подружками.

- Кто это поёт?

Высунувшись из окна второго этажа общежития лагерного персонала, вихрастый мальчишка с азартом пел звонким голосом. Да так, что было слышно всем!

- Да это сынишка нашего переводчика Никольского…

- Ну, щас батька ему врежет!

Шедшие невдалеке колонной советские военнопленные улыбались, один даже осмелился помахать бесшабашному пацану рукой, что вызвало резкие окрики конвойных:

- Schnellere! Быстрее.

Девчата хорошо знали сына переводчика Никольского, жившего в здании, на первом этаже которого размещалась столовая. Жена его работала в прачечной, а сынишка лет восьми любил высовываться из окна комнаты и сверху распевать разные песни.

- Что-то не слышно его? – интересовались восточные работницы

Мальчишка больше ни в окошке, ни в лагере не показывался. Оказалось, Никольский перевёз свою семью от греха подальше. Альберт потом рассказал Шелеховой:

- Я слышал, что немецкий офицер вчера застрелил русского мальчика за то, что он, идя по городу, пел советскую песню.

- Только за песню?

- У нас и не за такое отправляют в концлагерь. – Сказал хмурый Альберт.

Девчата в лагере донашивали свою латаную-перелатанную одежду, привезённую из дома. На работу многие ходили в мужских мешковатых пиджачках, а на ногах - полученные деревянные колодки-башмаки.

- Какие мы страшные!

Потом дело наладилось. Немцы стали привозить и раздавать им разное гражданское платье, чистое и аккуратное. Распоряжалась дележом вещей переводчица из русских Валя.

- Вот что значит знать язык. - Шустрая Сашка на выделении одежды познакомилась с ней.

И удумала приносить той из столовой, где работала, какой-то кусок съестного, сама не доев. Та давала кормилице при поступлении вещей первой выбрать, что ей нравилось и подходило.

- Кто смел, тот и съел. - Ходила поговорка между лагерниками.

А вещи-то привозили добротные, шерстяные, шёлковые и кашемировые. Валя-переводчица жила отдельно в своей комнате и потихоньку встречалась с мужчиной из Латвии.

- Кому война, а кому мать родна! – вспомнила Сашка присказку, которую часто говорил отец.

Работа на кухне-столовой для неё продолжалась. Как-то она заносила  тяжёлые кастрюли, наполненные до краев очищенной картошкой, и вдруг  почувствовала себя плохо.

- Внизу живота схватило! – с болью выдохнула она. - Видно когда я таскала доски на пилораме, то надорвалась.

Вот и сейчас у неё воспалилась печень. Тогда заведующая столовой мадам Штарк направила её в санчасть.

- Работать пока не будешь.

Медсестра, красивая блондинка Татьяна, делала ей прогревание три дня, пока не полегчало. Более того, по указанию мадам они больше не таскали здоровенные кастрюли с картошкой.

- Их будут носить мужчины, двое голландских пенсионеров. – Велела заведующая. – Бэби за этим будет следить.

- Данке!

Старшим поваром на кухне работала местная женщина, её все звали Бэби. Однажды она предложила Александре сшить плиссированную юбку. Бэби имела швейную машинку "Зингер" и дала для юбки свой материал. Показала девушке журнал и сказала:

- Выбирай себе моду!

После всяких обмерок-примерок сострочила она Саше великолепную плиссировку и радости «остовки» не было конца. Шелехова, с благодарностью предложила Бэби выкопать на огороде картошку, но та сказала, что уже выкопала.

- Нет нигде горя, закончилась война, и все люди мирно пьют чаи… - почудилось Саше, когда они обмывали обновку.

Помощником повара работал мужчина, его звали Гербак. Здесь в цеху он коптил колбасу, которую раздавал порциями на обед гражданским рабочим завода. Он всегда приносил по куску колбаски с батоном Татьяне и Саше.

- Ешьте, вам ещё рожать.

***

Скоро к ним добавилась новая девушка, Варя из Запорожья. Судьба вначале занесла её в трудовой лагерь в Люксембурге, потом вместе с группой местных девушек Варю направили сюда.

- В лагере мне пришлось жить очень трудно, кормили плохо. – Вечером она рассказывала подружкам, как жила прежде. - Давали нам один литр баланды в обед и литр на ужин.

- Как можно выжить с такой едой?

- Привыкли. Работали мы по 12 часов в день. Голод заставил меня украсть у хозяина брюкву… Полицай поймал меня, и мне присудили двадцать пять плёток. Меня уложили на скамейку, привязали руки и ноги ремнём и били до потери сознания. Тогда они меня бросили в бассейн с водой и ушли, видно подумали, что я умерла, а я живая осталась.

- Вот ужас!

Девчата замолчали, радуясь в душе, что подобное не случилось с ними. Люксембургские девушки Мария, Жанна, Джерми и «остовки» Сашка с Варей были основной «ударной силой» по кормежке спешивших в столовую на обед гражданских рабочих.

- Подавайте скорее! – подгоняли они друг друга.

Раздавали супы и второе Мария и землячки, они могли общаться на своём языке. Ну, а на подхвате были русские девчата, чуть что, они тут как тут.

- Сашка, тащи тарелки!

На второе работягам подавали на тарелках алюминиевых, разделённых на три отделения, картошку с соусом, красную тушёную капусту, и яблочное пюре.

- Так жить можно. – Удивилась Варя и присвистнула: – У нас мужиков так не кормят.

Мария была страсть, какой заводной. Говорит-показывает Татьяне, давай мол, кто быстрее стулья перевернёт сиденьями поверх столов. Наперегонки делают, хохочут. Потом вдвоем по просторной столовой танцуют, как могут…

- Лишь бы комендант не заприметил.

- Заимел дурацкую привычку появляться в любом месте, как чёрт из табакерки.

Где-то Мария раздобыла велосипед, и после дел они с Жанной катались по лагерю, пока Санька не зарулила в колючую проволоку ограждения…

- Все ноги себе оцарапала.

Повезли они как-то на завод рабочим суп в больших термосах. Подошедший мужчина что-то спросил у Саши. Ну, она и ответила ему на их языке, как её научила Мария. Конечно, сама она не знала, что ему ответила. Люксембуржец удивлённо заморгал глазами и сказал:

- Никс гут!

Тут до Саши дошло, что она что-то сморозила. А мужчина помахал Марии рукой и как бы укорил её. Она рассмеялась в ответ:

- Ха-ха-ха!

Во время одной из таких поездок, люксембуржец на заводе сфотографировал девушек и потом передал фото. Мария даже водила подружку в парикмахерскую, где Саше сделали кудри.

- Красота! – восхитилась результатом заказчица.

Платила за Шелехову всегда Мария. А Варя-подружка, та была с косой и кудри ей были не к чему.

- Ведь все девчата люксембургские с навитыми кудрями.

- Они ходят ухоженные, чистые, одетые хорошо, туфли на каблуках. – Призналась Варя и поправила причёску. - Мне не хочется от них отставать.

В бараке Сашке, как и всем, выдавали на день булку с сахарином. Да и Гербак колбаской их при случае угощал. Вот она ту булку с колбасой и носила переводчице Вале, чтобы та одежку получше ей давала.

- Зато зимой пальто хорошее будет…

Через месяц пребывания в столовой Варя отъелась и тоже стала так делать.

- Я дома так не ходила, как за этой колючей проволокой, - недоумевала она. - Хорошо одетая, обувь на каблуках.

- Видно в Люксембурге у тебя так не было?

- Вообще добрые были люди, эти люксембуржцы, - ответила Варя на вопрос подруги. - Они даже давали нам в лагере концерты. Приезжали музыканты, человек десять с аккордеоном и ещё чем-то. Разве я тогда это где видела… Давали лагерным представление они на сцене в столовой нашей. Водили нас в театр. Это было недалеко, днём шли колонной, безо всякой охраны. Здание большое, сцена тоже. На окнах роскошные портьеры. Сидели на стульях. Там выступали наши русские артисты, акробаты…

- Ишь ты!

- У них своя музыка. Это было так интересно. Где бы мы, глупомордые, в своих степях это увидели...

- Это точно!

Несложную работу по столовой они знали и делали хорошо. Посуду мыли дочиста, благо воды тёплой и порошка не жалели. Столы длинные обеденные и стулья промывали каждый день.

- Полы кафельные аж блестят, как первый ледок на речке.

Нигде ни соринки, ни пылинки, хотя завод в округе круглые сутки дымил - «кушпылил» мелкой пылью. На кухне был газ в баллонах, грелась вода, и поэтому силёнок своих девчата не жалели.

- Лишь бы не отправили в концлагерь…

… Однажды в столовой советский военнопленный мыл в чану свою посуду, и спросил у Саши с Варей.

- Девчата, а вы отколь будите?

Не успели они и рта раскрыть, как внезапно открывается дверь и появился недовольный комендант лагеря Мопи. Его перевели сюда недавно, он важно носил жёлтую эсэсовскую форму. Плотный немец, уже пожилой, с приметными, ухоженными усами на лице. Он ходил в высокой фуражке на голове, на руке повязка с черной свастикой.

- Schweigen! Молчать.

Высокий, рослый дядя смазал Александре ладонью по лицу. Он проходил рядом и случайно услышал русскую речь. Любые контакты военнопленных с гражданскими строго воспрещались! О чём всё время напоминалось, и это нарушение строго наказывалось.

- Мы даже не говорили. - Саша опешила и залилась краской.

Она стояла в растерянности и тихо плакала. Военнопленный собрал свои миски-поварёшки и исчез. Вокруг все притихли.

- Нельзя, - грозно произнёс Мопи. – За нарушение будешь наказана. Месяц работы на заводе… Понятно?

- Ясно.

Сашу отвели на завод в столярный цех убирать стружки-опилки, там работали одни мужчины, и среди них выделялся один мальчик, лет семнадцати.

- Какой красивый!

Звали его Никита, он был родом из Киева. Саша отвыкла от внимания парней и поэтому стремилась проводить с симпатичным молодым человеком всё время. Девушка забыла об осторожности и он, наверное, тоже. Они часто стояли вместе, шутили и смеялись, а у Саньки хохот был звонкий, красивый.

- Arbeiten! Работать.

Мастером служил старик-немец, длинный, худой и рыжий. Однажды он подошёл к ним, размахнулся, и ударил парня.

- Смеяться будете в другом месте.

Так в наказание за первую влюблённость Александра попала в настоящий концлагерь.

Глава 3

Хорошо летом на Дону! Весело зеленеют поля, среди ярких садов скрываются уцелевшие хутора, кое-где в небо вонзаются колокольни полуразрушенных церквей. Много солнца и воздуха. Приволье… А небо синее-синее!

- На душе хорошо, и войны будто нет. – Подумал Иоганн Майер.

Моторизованная воинская часть, в которой он служил, всегда попадала в самую гущу сражений. Только солдаты немного пришли в себя от самого жестокого из известных им до сих пор боёв, батальон вновь направили на новый участок, где ситуация чрезвычайно накалилась.

- Опять наступление, - простонал Ковач и осуждающе покачал крупной головой. – Сколько можно рваться в глубину этой варварской страны?

- А как ты собирался добиться победы? – усмехаясь, поинтересовался Вилли.

- Любая цивилизованная страны давно бы подписала капитуляцию. – Воскликнул эмоциональный Пилле. – Только не Россия!

- Если так пойдёт дело дальше, - задумчиво протянул Иоганн, – неизвестно кто капитулирует.

- Что за пораженческие настроения Майер? – натурально удивился Францл. – Неужели ты не видишь, что мы на пороге великой победы?

- Дай Бог!

- Русские бегут как зайцы, - засмеялся довольный Вилли, – мы никак не можем их догнать.

Полностью ко всему безразличные, они тряслись, сидя на скамейках, и желали только всё время ехать и ехать вот так: наслаждаясь бездействием и чувством безопасности. На дощатых сиденьях было достаточно места.

- Тесно у нас становилось лишь, когда прибывает пополнение, - невпопад заметил Иоганн, - но после последнего боевого столкновения наши ряды заметно поредели.

- Не каркай, Иоганн!

- После стольких боёв становишься невосприимчивым к смерти. – Нарочито громко сказал Майер. - Помните не так давно мы ехали на грузовиках по ухабистой дороге, слишком узкой для того, чтобы водители могли свернуть в случае необходимости... Посередине одной колеи лежал мёртвый русский, и тяжелогружёные грузовики впереди нас неоднократно переехали его, так что он был размазан по земле, как блин.

- Вечно ты вспоминаешь всякую ерунду. – Поморщился Ковач и посмотрел на него с осуждением.

- Мы сидели позади в своем грузовике, а один из солдат рассказывал смешную историю… Мы видели мёртвого русского и под своим грузовиком тоже, который легко переехал его, но солдат продолжал рассказывать, не прерываясь, а мы все смеялись там, где было смешно.

- Давайте лучше споём. – Предложил  Вилли и начал напевать первым.

Солдаты сначала разрозненно, о потом  дружнее подхватили известный народный мотив:

- Oh, duliberAugustin.

На следующее утро батальон приступил к новой боевой операции. На этот раз они должны были захватить широко раскинувшееся крупное поселение.

- Это станица Чернышевская, - сказал взволнованный Фом. – Я бывал здесь когда-то.

- Станица? – удивился образованный Иоганн. – Какое странное обозначение населённого пункта.

- У нас так все поселения называются, ищо попадаются хутора.

- До этого нам встречались сёла и деревни.

- Просто зараз мы находимся на земле Войска Донского.

- Никогда не слышал о таком.

За вяло текущей речкой местность круто поднималась, образуя довольно высокую возвышенность. Солдатам были видна длинная колонна вражеских грузовиков, которые ползли как жуки.

- Приехали... – присвистнул Францл.

- Это накаркал Иоганн!

Двигались несколько внушительных механизированных объектов, очевидно танков, и всё пространство заполняли колонны стрелковой части Красной Армии.

- Ну, вот мы и догнали русских. – Недовольно поморщился Вилли.

- Придётся воевать…

Грузовики доставили солдат, под прикрытием небольшого оврага, прямо к месту, где находился противник. Они вскарабкались по склону и стали развёртываться цепью для атаки. С винтовками наизготовку взвод медленно двинулся вперёд.

- Осторожнее парни, - предостерёг соседей по редкой цепочке наступающих Фогт, солдат второго отделения. – Было бы глупо погибнуть накануне победы!

- Само собой…

Бойцы двигались по широкому фронту. Сильный встречный огонь осколочными снарядами ясно показывал, что красноармейцы не собираются сдавать поселение без боя. С тревогой Майер отмечал, что огонь их артиллерии становился всё интенсивнее.

- Использовавшиеся ими снаряды имеют широкий радиус осколочного поражения. – Как будто о чём-то постороннем подумал он. - Они разрываются с резким выбросом пламени.

Он как раз вёл наблюдение, когда какой-то молодой солдат рванулся, пробежал пару шагов и вдруг исчез в пламени. Впоследствии Иоганн не смог найти его следов, даже сапог, на том месте чернело одно огромное пятно.

- Ему повезло, - инфантильно сказал он. - Как было бы замечательно найти такую быструю смерть.

- Если будешь так думать, - заметил Францл, - тогда найдёшь…

Потери возросли. Многие сгибались пополам и падали, больше не поднимаясь, и со всех сторон были слышны крики раненых. Темп атаки спал.

- Боюсь, мы не сможем выбить их из станицы. – Прохрипел на русском языке Фом. – Супротив нас какая-то свежая часть.

- Откуда она здесь взялась? – удивился Шольц.

- А я почём знаю?

Стрельба с позиций русских прекратилась. Они, очевидно, отступили за ближайшие дома. Вдруг слева раздался сильный взрыв, через несколько мгновений ещё один. По цепи пронзительным криком срочно передали предупреждение:

- Мины! Осторожно, мины! Санитаров сюда!

Ещё один взрыв и сдавленный крик, вопль человека о помощи, перекрёстные крики резких команд и продолжительные стоны.

- Людей с носилками! - раздавался крик то здесь, то там. - Носилки сюда!

- Там парень истекает кровью, он умрёт. – Завопил Францл. - Где, чёрт возьми, эти санитары?

Потом разорвалась одна мина, совсем близко, и истошный крик Ковача:

- Это Фогт! Фогта зацепило!

Соседи по цепи робко подошли к дико кричащему раненому.

- Боже Всемогущий!.. Ему оторвало обе ноги!

Бедняга лежал, задыхаясь от боли, в луже собственной крови. Его глаза, неестественно большие, остановились на Францле. Правую руку, в ярких пятнах крови, он поднял, как знак мольбы.

- Ульмер... дай мне свой пистолет... пожалуйста...

- Успокойся!

- Со мной кончено... пожалуйста... или сделай это сам.

Приковылял фельдшер, но бросил лишь мимолётный взгляд на изуродованное тело, покачал головой и побрёл дальше. На него кричали со всех сторон, а сил почти не осталось.

- Ульмер, - умолял Фогт, но его голос становился слабее, - пожалуйста, пристрели меня... ты... ты... друг...

Францл бросил на Иоганна беспомощный взгляд.

- Должен ли я выполнить просьбу умирающего? – спрашивали его глаза. - С Фогтом всё кончено, он безнадёжен.

- Разве не наш долг избавить его от мучений? - одновременно подумали Францл и Майер, но ни у одного из них явно не хватало мужества.

Мысли путались у них в головах. Как завороженный, Иоганн уставился на изуродованные бёдра и вспоротый живот, которые превратились в сплошную массу разодранной плоти, одну большую рану.

- Францл, сделай это, - выдавил он из себя просьбу. - Или мне это сделать?

- Лучше ты…

Раздался последний предсмертный вздох, и побелевшее лицо страдальца медленно уткнулось в землю. Страдания Фогта кончились, и живые потащились дальше.

- Я бы не смог нажать на курок.

- И я…

Слева послышалась пара винтовочных выстрелов, затем несколько выстрелов справа, и вдруг частая автоматная стрельба. Из предосторожности  все остановились.

- Там! - крикнул взволнованный Фом. - В кустах кто-то сидит.

- У этих русских зрение значительно лучше, чем у нас. – Признал недоверчивый Пилле.

Иоганн посмотрел в направлении его протянутой руки, но ничего не заметил. Стреляя с упора в бедро, Францл на всякий случай дал очередь из автомата.

- Не стреляйте. - Послышались визгливые голоса, и медленно приковыляли четверо русских.

Один из них получил ранение в руку. Они указали ещё на одного, тот был мёртв. Пуля пробила насквозь его защитную каску.

- Что нам с ними делать? – озабоченно спросил Вилли. – Ведь некому сдать их.

- Пускай тащат боеприпасы. – Предложил практичный Ковач.

Пленные с величайшей охотой взвалили патронные ящики на плечи. Когда они, наконец, дошли до места сбора роты, их ждал неожиданный сюрприз. На блестящем автомобиле прикатил полковой командир и роту спешно построили для получения благодарности от командования.

- Родина гордится вами! – начал тучный подполковник.

- Мы слышали много слов о нашей священной отчизне и о том, что наши жертвы не напрасны, – иронично сказал Иоганн. – Но в этом нет ни слова правды.

- Заткнулся бы он скорее, - пробормотал еле слышно Пилле. - Лучше бы кормили, как следует!

В это время сбоку раздалась пара выстрелов. Подполковник моментально оказался за броневой машиной. Его фуражка с серебряным плетением предательски слетела. Он наклонился и стал осторожно подтягивать её к себе.

- Посмотри на него, - сказал Вилли застывшему Францлу. - И эти ничтожества сегодня нами командуют.

- Ох, оставь этого проходимца в покое. - Францлу стало жаль трусоватого офицера. - Его лучшие дни миновали.

Командир привёл обмундирование в порядок и гордо продолжил свою речь:

- Товарищи, вы понесли тяжёлые потери, но мы делаем успехи, и скоро русские будут окончательно стёрты с лица земли. Дома вами гордятся!.. Помните об этом и продолжайте выполнять свой долг, как вы делали это до сих пор. Я со своей стороны сделаю всё, что в моих силах, чтобы добиться в скором времени отпусков для некоторых из вас...

- Ты веришь этому бреду? - ворчливо произнёс Ковач. - Я уже нет.

***

После боя, если ты конечно жив и не ранен, больше всего на свете хочется, есть и спать. На обед привезли горячий фасолевый суп, и обессиленные утренней заварушкой солдаты набросились на него, как стая голодных волков.

- Суп необыкновенно вкусный!

- Вот видите, это было не так уж трудно, - признался Пилле, когда солдаты улеглись перекусить прямо на земле. – Никто из наших не погиб.

- Если не считать Фогта. – Напомнил о потере Майер.

- Но мы то живы!

Иоганн два раза брал добавку, но, когда деликатный Вилли протянул свой плоский котелок в четвёртый раз, повар сказал, что больше нет.

- Ладно тебе, - пророкотал добродушный Францл, - дай парню ещё ложку, ты, пузатый сукин сын!

- Но я же говорю вам, что ничего не осталось! - проскулил повар.

- Ты ведь, чёрт побери, готовил на всю роту, - прорычал фельдфебель. - Не будешь же ты мне говорить, что знал заранее, что мы потеряем треть наших людей!

- Я же не виноват, что вы обжираетесь, как свиньи?

- Ладно, если больше нет фасоли, как насчёт шоколада? - спросил Фом. - В конце концов, нам полагаются шоколадные пайки.

- Это меня не касается, - проворчал повар. - Спросите об этом у сержанта, ведающего снабжением.

Несколько позднее пришёл сержант-снабженец, вздорный тип с лицом как у Щелкунчика, объявивший, что взвод может получить свой шоколад:

- Но только по одной плитке каждому и не думайте, что вы также получите порцию убитых!

- Конечно, - буркнул Шольц, - ты сожрёшь их сам…

По этому поводу возникло много недовольного ропота, и как только сержант повернулся к ним спиной, раздражение выплеснулось наружу:

- Повторяется та же самая пакость. – Зло сказал потный Пилле. - Как только у нас убитые, эта свинья придерживает у себя их пайки.

- Так всегда с шоколадом и сигаретами.

- А что, думаете, эти зажравшиеся типы делают с ними? Набивают своё брюхо, пока мы маемся в окопах.

- Зря вы тут ерепенитесь, - заикаясь, проговорил повар. - Если вас услышит старик, хлопот не оберёшься.

- Заткни пасть, ты, жирный боров!

- В следующий раз, если сваришь мало, сам попадешь в котёл. Ты тут долго откармливался.

… Остаток дня они отдыхали, валялись на шелковистой траве и периодически купались. Иоганн долго с интересом следил как неуёмная ласточка с  неутомимо рассекала воздух в погоне за мошками для ненасытных детишек.

- Птицам на наши войны наплевать. – Тихо сказал он.

- Что такое? – откликнулся сонный Шольц.

- Спи…

На лету визжали от восторга чёрные стрижи. Майер вслушался в звонкие, полные счастья трели жаворонков и почувствовал восторженный трепет от величия непонятной для него степи.

- Люди, живущие здесь, - подумал он, - не могут быть рабами…

Ближе к вечеру довольный Францл приветствовал товарищей огромным куском великолепного копчёного сала, помахивая вкуснятиной перед их перемазанными физиономиями.

- Одному Богу известно, где он его раздобыл, – подумал Майер и принюхался, – но как раз вовремя.

- Как есть хочется! – признался вечно голодный Вилли.

Как раз в это время солдат созвал лейтенант Штрауб, и Францл просто запихнул добычу в вещмешок.

- Получен приказ продолжить движение к Дону.

- Сколько можно? – в поредевших рядах взвода солдаты тихо задавали друг другу надоевшие вопросы. – Нас отведут в тыл только когда поубивают?

- Мы должны проявлять величайшую осторожность, входя в любой из домов, - инструктировал командир подчинённых. - Большинство из них заминированы.

- К чёрту мины! - сказал Францл.

- Мы беспокоимся вовсе не о тебе, - сухо сказал Иоганн, - но мы можем лишиться куска чудесной свинины.

Не встречая сколько-нибудь серьёзного сопротивления, рота вышла к ленивой реке, которая протекала перед большой станицей

- Чир. – С воодушевлением произнёс Фом.

- Сколько нам ещё рек форсировать?

- Перейдём Дон и до самой Волги сплошная степь. – Ответил казак. – Даже напиться негде будет.

- Когда мы достигнем Волги, - мечтательно сказал Вилли, - война закончится.

- Почему?

- Русские поймут что проиграли…

Ниже по течению, где река изгибалась, был перекинут единственный мост. Там наступала одиннадцатая рота. Яростная стрельба указывала на то, что она пыталась захватить плацдарм.

- Почему русские вовремя не взорвали мост?

- Ротозеи! – поставил диагноз Пилле.

- Придётся перейти реку вброд. – Велел лейтенант и показал рукой. – У моста перестрелка продлится долго.

С винтовками высоко над головой солдаты роты Майера вошли в воду. Так как они не могли ответить на дружную пальбу красноармейцев, многие погибли под перекрёстным огнём. Кому не повезло, сгибались пополам и тонули, но большинству удалось достигнуть другого берега. Там  дальнейшее продвижение облегчилось.

- Кто-нибудь видел Пилле? – озабоченно спросил товарищей Иоганн.

- Он шёл по воде рядом со мной, - ответил молодой солдат из недавнего пополнения, - но на берег не вышел.

- Неужели его ранили и он утонул?

- Похоже на то…

- Бедняга Пилле, - с сожалением подумал Иоганн. – Ещё один погибший из нашей команды.

… Только к сумеркам бойцы батальона смогли очистить станицу от противника, затем заняли позиции по краю высоты и вырыли обычные узкие окопы.

- Может, хотя бы сегодня отдохнём?

Когда зашло солнце, стрельба затихла, и воцарился долгожданный покой. Русские куда-то отползли; ни одного из них не было видно. Бойцы легли вне окопов и постарались вздремнуть. Францл и  Вилли увлеклись разговором, который вели шепотом.

- Что-нибудь не так? - спросил их Иоганн.

Францл подошёл к нему и поднёс свою флягу к лицу.

- Посмотри, что у меня, - сказал он. - Хочешь глоток?

Майер сделал хороший глоток, но быстро выплюнул обратно; жидкость обожгла его язык.

- Что это такое?

Соблазнитель снисходительно ухмыльнулся:

- Это, дорогой друг, водка, высокоградусная водка. Ты удивлён, да?

- Должен признаться, удивлён... И где же её продают?

- Видишь, вон там? - показал он вдаль. - Тот тёмный холмик.

- Ну?

- Это крестьянская телега, в которую попал снаряд, но на ней была бочка, которая осталась невредимой. Она почти целиком заполнена этой водкой. Не говоря больше ни слова, солдаты стали пробираться туда, чтобы забрать эту бочку.

- Она сильно придавлена разбитыми брёвнами. – Предупредил Францл.

Пришлось вернуться, позвать всех попавшихся солдат и взять их с собой, чтобы наполнить ёмкости. Когда все основательно опустошили  бочку и возвращались назад, появился ефрейтор Зенке. Он приехал с походной кухней и пришёл за добычей с двумя канистрами в руках.

- Его только не хватало… - тихо сказал Иоганн. – Он нас всех заложит.

- По его доносу в штрафную роту отправили многих из нашего взвода.

- Подонок, - подвёл итог Фом, - нам нужно было опустошить всю бочку без остатка.

Из широченных ноздрей ефрейтора росли густые волосы. Жёсткие волосы покрывали грудь и спину. Францл отрезал:

- Не годится быть в стельку пьяными - русские могут решиться атаковать до того, как мы протрезвеем.

- Или может, они нарочно оставили эту водку?

- А вдруг она отравлена!

Этого, конечно, исключать было нельзя. Все сразу прекратили пить. Фом с сожалением поглядел на свою флягу, сделал полный глоток и тщательно его продегустировал.

- Не знаю, - сказал он и пожал плечами, - по мне, вкус нормальный… Но почему бы нам не проверить её на Зенке.

Иоганн посмотрел по сторонам, но доносчика нигде не было видно. Тогда у Вилли появилась идея.

- У нас ещё осталось то сало, - вспомнил он и предложил: - Не использовать ли его?

- Совершенно верно, копчёное сало. – Францл хлопнул себя по лбу. - Оно замедлит действие алкоголя.

Все быстро вгрызлись в него зубами. Единственно, что оказалось плохо, это то, что сало было солёным и ужасно захотелось пить.

- Я собираюсь напиться, - объявил решительный Фом. - Мы всё равно погибнем, так какая разница?

После этого случилась большая попойка, с многократными чоканьями стаканами и весёлыми тостами. Вилли вдруг вздохнул:

- Ерунда всё это!

- Почему?

- Эх, ребята! – с обидой воскликнул он. - Если бы только мы смогли устроить нормальную пирушку!

- А эта тебе, чем не нравится?

- Я имею в виду настоящий кутёж, как следует окосеть, забыть всё это дерьмо...

Все снова взялись за фляги, и пили, пока не сморил сон. Прежде чем отключились, Майер увидел, как Зенке, шатаясь, вылез из окопа.

- Так он жив, - удовлетворенно подумал он. - Наш чёртов «подопытный кролик» жив-живёхонек.

***

Ещё не наступило утро, когда Иоганн вдруг проснулся. Его разбудил протяжный вой, который производила шрапнель русских, пролетавшая над головой.

- Я слышу ноющий глухой звук, но нет никаких взрывов. – Подумал он затравленно. - Ведь эти снаряды не могут быть простыми болванками?

Майер понял, что это зажигательные снаряды, дождём посыпавшиеся на станицу. Гигантские струи пламени разлетались во всех направлениях. Поселение, которое казалась совершенно безжизненным, вновь ожило под воздействием огня.

- Она сгорит за час. – Безучастно прикинул солдат.

Лейтенант Штрауб громко приказал готовиться к бою. Это означало либо наступление, либо отход. Иоганн встал и потянулся. Под воздействием выпитого алкоголя он чувствовал себя отвратно. Обоими кулаками он сжал свою одурманенную голову, как будто это могло заставить её проясниться.

- Голова раскалывается! – простонал Шольц. - Зачем только мы вчера напились?

- Воюя в России, мы поневоле перенимаем её варварские обычаи. – Сказал Иоганн.

- Точно.

Остальные собутыльники тоже были не в лучшей форме. Вилли лбом прижимался к земле, а Францл стоял над ним, шатаясь и говорил, что его сейчас вырвет. Первым неприятеля заметил Фом. Вдруг он закричал:

- Или я настолько пьян, или что за чёрт?

- Чего орёшь?

- Посмотрите туда, сзади!

Он указал на то место, откуда отделение вчера начинало свою атаку.

- Господи, красные огни!

Францл проворно вскочил на ноги.

- Это русские.

- Но как же это... - Фом, на которого, очевидно, алкоголь повлиял меньше, чем на остальных, уже указывал в других направлениях. - Они и там тоже! И вон там!

- Мы окружены!

- Очевидно, во время вчерашней атаки мы слишком далеко оторвались от своих, и отходящие части русских отрезали нас. – Решили обсудившие ситуацию солдаты.

Все моментально протрезвели. Это слово - окружены, подействовало   магическим образом на каждого из тех, кому довелось через это пройти.

- Окружены - значит, смерть. Или, что, может быть, ещё хуже, - русский лагерь для военнопленных. – С ужасом подумали солдаты. - Окружены?.. Это как петля на шее.

- Нужно прорываться! – с яростью прошипел Фом.

Солдаты вытянулись в длинную вереницу и пошли вдоль реки через горящую станицу. Они шагали на юг, затем шли на запад, затем повернули на восток.

- Фактически мы ходим по кругу…

- Главное не останавливаться!

Пулемёт на плече Майера давил, как мешок с углём, и не сильно помогло, когда Францл взял его себе, а он понёс ящики с боеприпасами.

- Они тоже тяжёлые, как свинец. – В гудящей голове ворочались такие же мысли.

От выпитого алкоголя у него заплетались ноги, мозги «расплавились».   Парень впереди сменил шаг и споткнулся.

- Только бы не упасть! – отметил Иоганн, переставляя ноги  машинально, как автомат.

Когда где-то рядом прогремел взрыв, и вся колонна остановилась, ему было настолько безразлично, что он даже не поднял головы.

- Нужно просто следить за пятками солдата идущего впереди, так чтобы шагать с ним в ногу. – Безучастно размышлял Майер.

Ночь принесла желанную прохладу. Длинная вереница людей замерла, и все сделали привал. Иоганн мгновенно заснул прямо на том месте, где свалился. Он проснулся от того что кто-то тряс его за плечо.

- Чёрт тебя побери, ты, тупой болван, вставай, я тебе говорю!

Это был Францл, склонившийся над товарищем.

- Мы собираем разведотряд, пойдёшь с нами?

Майер сказал, чтобы он шёл ко всем чертям, и повернулся на другой бок.

- Слушай, кто-то пускает сигнальные ракеты вон там, может быть, это кто-то из наших. Мы хотим проверить, - сказал Францл и откусил кусок сухаря.

- Я пойду с вами!

На негнущихся ногах Иоганн заковылял за ними. Лейтенант вёл разведчиков по совершенно открытой местности.

- Нужно использовать каждую неровность для укрытия, но, должно быть, отчетливо выделяемся при лунном свете. – Сказал он, сильно нервничая. – Поэтому повышенное внимание.

- Проклятая луна!

Если на лесном пятачке, к которому они направлялись, прятались русские, им ничего не стоило подпустить противника к себе поближе и положить всех на месте. Чем ближе они подходили к этим деревьям, тем с большей неуверенностью пробирались вперёд.

- Заманивали ли нас русские в ловушку?

- Они, должно быть, нас давно заметили и просто выжидают, чтобы наброситься со всех сторон.

Треснувшая ветка заставила разведчиков остановиться и ждать.

- Попались?

- Давайте живее, дойдём, выясним! - Вдруг огромная ночная птица вспорхнула над головой Фома.

- Стой, кто идёт? - послышался испуганный окрик по-немецки.

Штрауб назвал пароль и выбежал вперёд из чащи. Их шумно приветствуя, окружили солдаты. Это была венская дивизия.

- Никогда ещё мягкий мелодичный тон их речи не был так приятен для моих ушей. – Прошептал Майер и пошатнулся.

- Вообще-то я не люблю венцев! – признался Шольц.

Лейтенант взял ракетницу и выпустил одну за другой три белые ракеты. Их огни, прямые, как у свечей, высоко взметнулись над верхушками деревьев, затем медленно упали обратно на землю.

- Теперь остальные знают, что путь свободен.

На следующий день Майер почувствовал себя абсолютным трупом и напрочь потерял аппетит. Потом он озадаченно заметил, что моча у него стала тёмно-коричневой.

- Ты хреново выглядишь, - растерянно произнёс Францл. - У тебя жёлтое лицо.

- Ты себя сам в зеркале давно видел?

Когда медик сказал, что это желтуха, Иоганн не выглядел удивлённым и раздосадованным. Он так устал от фронтовой жизни, что был согласен даже заболеть, лишь бы вырваться из ада.

- Как вы мне надоели! – у него нашлись силы на последнюю шутку.

- Катись, - пробурчал Вилле на прощание. - Чертовски здорово, что я тебя больше не увижу.

Но он так сильно сжал его руку, что Иоганн поморщился от боли.

Глава 4

Тихо отворив крашенную жёлтой глиной дверь, Григорий осторожно протиснулся в низенький курень. Побродив по горнице в поисках еды, он обернулся к окну и к своему ужасу увидел очкастого немца, который стоял во дворе с автоматом наизготовку и в упор смотрел на советского солдата.

- Твою мать!

Шелехов почувствовал, как у него приподнялись волосы на голове, а по спине тонкой струйкой начал стекать холодный пот. Прошла минута, но немец не выстрелил, а отвернулся и уставился на сарай, где кудахтали возмущённые куры.

- Почему?! – недоумевал удивлённый Григорий. - Мабудь, он принял меня за мирного жителя, аль зрение изменило ему.

В этот момент дверь отворилась и в проеме показалась низкорослая женщина. Хозяйка испуганно уставилась на незнакомца, не зная, чего же ей ждать: милости или погибели?

- Кто вы сами будете? - робко спросила она, стоя, как каменный столб, возле входа.

- Мы идём к своим, - ответил взволнованный солдат, - мне бы, мать, кусок хлеба, если у тебя есть.

- Вы, голубчик, схоронитесь пока, а я вам харчей приготовлю, - проговорила скороговоркой женщина.

- Мы сховаемся в балке за хутором.

- Ладненько!

Григорий подождал пока подслеповатый немец уйдёт со двора и тайком вернулся к прятавшимся товарищам. По дороге он всё время думал:

- Выдаст она нас, аль нет? – гадал он, но случайным спутникам, которых встретил после побега из плена, ничего не сказал. - А ежели она приведёт за собой патруль?

Минуты текли мучительно долго, сердце, как барабанщик на казни, отбивало чёткую дробь. Григорий вспомнил, как совсем недавно он и Захаров вместе сидели в засаде.

- Эх, Толик! – вспомнил он погибшего друга. – Зачем так глупо погиб?

Где-то далеко, за пределами видимости, грохотали сердитые пушки, в перерывах между залпами слышалась отрывистая немецкая речь.

- Держи ухо востро, Илья, - шепнул он молодому парнишке из Самары, добравшись до поля с подсолнухами, - ежели што, будем уходить.

- Куда?

- На кудыкину гору…

Наконец они увидели седую женщину, которая, озираясь по сторонам, вышла за хутор и направилась в их сторону. В руках она несла узелок с продуктами.

- Хлопцы, хлопцы, где вы? - тихо позвала она.

- Мы здесь, - хором ответили красноармейцы. – Немцев не видно?

- Бог миловал!

Пока оголодавшие окруженцы ели хлеб и яйца, запивая снедь сытным козьим молоком, женщина внимательно разглядывала их измождённые, перемазанные грязью лица, и в уголках её глаз блестели слёзы.

- Мой муж тоже воевал в «гражданскую» за Советы, - прошептала жалостливо хуторянка, теребя платочек, - его убили, а я осталась вдовой.

- Судьба такая…

- Вы такие молодые - под снаряды, под пули… как агнцы на заклание.

Она ещё что-то говорила, часто вытирая глаза, но солдаты не слышали её, поскольку очень уж увлеклись едой.

- Прощай, мать. - Просто сказал Григорий, когда парни насытились, - нам пора иттить.

- Христос с вами! - прошептала женщина и перекрестилась.

- Что ты, бабушка, мы неверующие… - улыбнулся Илья Гайнутдинов.

- Христос с вами, - повторила она с тоской и, вспомнив, крикнула вслед, - ваши здесь ночью были и пошли дальше.

Они поспешили на Восток, почти побежали. Вдали показалась, поблескивая широкой гладью, серебристая лента реки Чир. На берегу сидел старый человек и спокойно удил рыбу. Пара лещей лежала в его плетёной корзине.

- Друг, перевези нас на тот берег, - попросил его Григорий.

- Чего ж не перевезти, - ответил бородатый рыбак, лукаво подмигнув, и усадил товарищей в лодку, - я всех перевожу…

***

Прорыв правого фланга 62-й армии Красной Армии и выход немцев к Дону в августе 1942 года вызвал настоящую панику среди красноармейцев. В тыловых эшелонах 64-й армии, которой временно командовал Василий Чуйков, распространились слухи, что германские войска вот-вот отрежут их от основных сил.

- Нас уже окружили!

На понтонном мосту через Дон началась давка спасавшихся тыловых частей. Затем паника передалась и войскам передовой линии обороны. Чуйков послал штабных офицеров на берег реки для восстановления порядка, но эта мера не принесла должного результата: помешал налёт вражеской авиации.

- После этого налёта я недосчитался своих лучших командиров. – На следующий день признался начальнику штаба Чуйков.

- Мы сами чудом проскочили…

В итоге сама 62-я армия оказалась, куда в более худшем положении. 33-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием полковника Александра Утвенко попала в ловушку на западном берегу Дона. Гвардейцев атаковали сразу две немецкие дивизии.

- Вот нам свезло! – командир зло сплюнул на высохшую, словно пергамент землю. – Главный удар по нам пришёлся.

- А кроме нас просто никого больше не было. – Грустно сказал адъютант Худобкин.

Измотанная в предыдущих боях дивизия несла страшные потери. Раненых бойцов переправляли в тыл на телегах и верблюдах, машин не хватало. Делать это приходилось только в ночное время во избежание налётов с воздуха.

- Где же наши хвалёные истребители? – с тоской в голосе спросил небо лейтенант Худобкин.

- В кино остались…

Немцам успех тоже достался дорогой ценой. Только на позиции одного батальона в балку оттащили 313 трупов германских военнослужащих.

- У русских катастрофически не хватает боеприпасов. – Рассуждали немецкие офицеры. – Что было бы, если они обеспечивались по полной?

- Откуда им взяться?.. Вся военная промышленность у них была на территориях, которые мы уже захватили!

- Но сами заводы они умудрились вывести…

Зачастую подразделения Красной Армии шли в атаку лишь для того, чтобы добыть трофейное оружие и патроны. Запасы продовольствия настолько истощились, что солдатам приходилось варить колосья с ближайших полей.

- Хотя бы у колхозников разжиться продуктами. – Предложил практичный адъютант.

- Не шибко они рады нашему отступлению!

11 августа остатки 33-й дивизии, разбившись на маленькие группки, стали с боями прорываться к Дону. Одну из таких групп, которую до этого вёл Шелехов, встретил растерянный комдив.

- Лично я сам пять раз перезаряжал свой пистолет, - рассказывал Утвенко на вечернем привале. - Многие наши командиры предпочли застрелиться, чтобы не попасть в плен и уберечь своих родных от клейма "семья предателя".

- Я в плен в любом случае не сдамся! – негромко сказал Григорий, тщательно грызя варёную кукурузу.

- Боишься?

- Чего боятся? – ухмыльнулся Григорий и признался: – Недавно чудом вырвался оттудова.

- Вот как! – насторожился адъютант комдива, бывший гинеколог. – Как там?

- Ничего хорошего…

- А как вырвался?

- Знакомый казак отпустил.

- Так бывает!

- Как видите...

Сидящие вокруг костра напряжённо затихли, примеряя на себя подобную ситуацию. Страх смерти и опасность пленения сглаживали различия в служебном положении и званиях.

- Все мы одинаково беззащитны перед врагом. – Злорадно подумал Григорий. – Немцам без разницы кто попался в их лапы…

Косой на правый глаз боец, в рваной гимнастёрке протянул к огню заскорузлые руки и сказал:

- Ишо неизвестно примут ли немцы пленных.

- Это ты к чему?

- Прошлой осенью пехота, всё больше смоленские, в плен пошла сдаваться. Умирать не хотят - думали, немцы их домой отпустят. А немцы их, сердешных, человек триста, прикончили из пулемётов - чтоб не возиться, что ли… Сам видел огромную яму, полную мертвецов.

- А у нас другой случай был, - поддержал тему худющий сержант. -  Вышли из леса наши, тоже человек триста. Вооружённые, одетые, обутые, сытые. Только что из тыла - пополнение. Немцы в штаны наклали - гарнизон в деревне всего десятка три солдат. Тогда обер-лейтенант, комендант гарнизона, приказал пленникам сложить оружие в кучу, снять полушубки и валенки… Затем храброе воинство отвели на опушку леса и перестреляли: «Кому нужны такие, своих предали и нас предадите…»

Молодой боец, с густыми тёмными бровями заикаясь, спросил командиров:

- Что теперь делать-то?

- Будем пробиваться к Дону.

- Лишь бы немцы не помешали…

Час и два и три молчаливая группа под покровом ночи двигались на восток. Шли, разумеется, не по прямой. Направление давали балки, а в большей степени сами же немцы, выпускавшие ракеты в равные промежутки времени всю ночь.

- Я вот кумекаю, товарищ Шелехов, - нарушил молчание Илья, - когда у «фрицев» ракеты кончаться?

- Хрен их знает! – мрачно ответил Григорий.

Ракеты взлетали слева, и редкая колонна резко поворачивала вправо, переходя на другую балку. Когда виднелись вспархивающие вражеские ракеты прямо по курсу, все замирали по команде.

- Стой!

Часто немцы выпускали ракеты так близко, что Григорий слышал их характерный сухой треск, похожий на шипение змеи.

- Вот зараз резанёт пулемётная очередь и меня переломит пополам! – с омерзением подумал он.

Но ракеты, повиснув в тёмном небе, угасали, и в балке вновь воцарялась жуткая темень. Движение тотчас возобновлялось, появлялась надежда на скорый выход из окружения. Поближе к рассвету они были готовы поверить, что самое страшное позади.

- Оторвались? – гадал каждый из них.

С востока наплывал нежеланный рассвет. Полковник Утвенко передал бинокль адъютанту и сказал:

- Посмотри вон туда, у тебя зрение острее...

- Вижу колонну!

Худобкин посмотрел, и его сердце испуганно заколотилось от увиденного: бесконечно длинная колонна крытых брезентом грузовиков, выползая из-за горизонта, в открытую, ничего не боясь, катилась по степи с запада на восток.

- Может, это наши? - вырвалось у него скорее просто так.

- Какое там наши! - Комдив взял из трясущихся рук бинокль.

Вскоре и без бинокля колонна грузовиков, перебиваемых приземистыми бронетранспортёрами, была хорошо видна. Один боец, с азиатской внешностью вытащив из кармана листовку, бросился навстречу немцам. Галя, штабная переводчица, изумлённо закричала:

- Да вы только посмотрите! - Она выстрелила в него из своего пистолета. - Гад, сдаваться собрался!

- Немцы же услышали! – буквально простонал Худобкин.

- Так он же предатель!

- А теперь и мы погибнем…

Бой вспыхнул, как сухие дрова в костре. Последние очаги сопротивления советских бойцов на прибрежной территории были подавлены. Утвенко и оставшиеся в живых красноармейцы спрыгнули с обрыва в топкое болотце, где полковника ранило в ногу шрапнелью от разорвавшегося рядом снаряда.

- Только не бросайте меня братцы! – прохрипел истекающий кровью комдив. – Если потеряю сознание, лучше добейте…

- Дотащим! – пообещал Григорий и крепче обнял командира.

Кое-как выбравшись из болота, Утвенко с двадцатью случайно прибившимися солдатами весь день прятались на засеянном пшеницей поле.

- Обложили нас как зайцев!

- А мы и есть зайцы… - горько сказал полковник. - Немец пугнул нас,  мы и побежали.

- Подготовиться, как следует, не успели…

- Хорошо, что хоть успели окопаться. – Признался Утвенко, поправляя окровавленные повязки на ногах. - Солдаты вермахта покончили бы с нами быстрее, если бы мы заранее не вырыли глубокие окопы.

- На войне лопата иногда поважнее винтовки…

… Ночью они встретили ещё нескольких оставшихся в живых красноармейцев и готовились переплыть на другой берег Дона.

- Ты точно знаешь, куда нам плыть?

- Я родился в энтих местах.

- Как твоя фамилия боец?

- Шелехов, товарищ полковник.

- Веди нас! – приказал обессиленный комдив. – Я запомню твою фамилию… Живы будем, награжу медалью.

- Я не за награды воюю… - подумал Григорий и повёл группу к знакомому броду.

При переправе, однако, пара солдат утонуло, не все умели плавать. Советские солдаты тонули молча, боялись привлечь внимание противника. Только один молоденький украинец не выдержал. Нахлебавшись воды, он в последнем предсмертном движении вынырнул на поверхность и гортанно выкрикнул:

- Мамо!

Раненого Утвенко перетащили на себе Григорий и лейтенант Худобкин, с которым случился эпилептический припадок после того, как они уже выбрались на берег.

- Тебе повезло, что припадок не случился в то время, когда мы были  в реке. – Сказал благодарный командир дивизии.

- Утоп бы и нас на дно утащил… - устало подтвердил Григорий.

- Ну, если уж мы здесь не погибнем, значит, всю войну переживём. - Заметил молочно белый Худобкин.

- Почему же?

- У меня особая причина верить в то, что останусь жив. – Признался лейтенант, крупно дрожа от пережитого припадка. - Моя мать осенью получила «похоронку», хотя я был только ранен.

- Бывает…

- Она устроила мне заочное отпевание в церкви.

- По казачьим поверьям отпевание живого человека означает для него долгую жизнь. – Невесело заметил проводник. – Верно говорю.

- Я и говорю, что не погибну…

После форсирования Дона группа разделилась. Командир дивизии отправился искать свой штаб, а рядовым бойцам приказали прибиться к любой части собственной дивизии.

- Прощевайте, славяне! – попрощались случайные попутчики.

- Теперь немец нас не достанет.

Утром солдаты вышли к грунтовой дороге, вившейся в безразличной степи. Илья заметил столб пыли вдалеке: по грунтовке ехали советские ЗИСы.

- Кажись наши. – Прищурившись, сказал он.

- Погляди лучше…

Гайнутдинов подобрался поближе и разглядел на лобовом стекле первого в колонне автомобиля нарисованную конскую голову. В горле у Григория застрял горький комок.

- Энто знак родного корпуса, – обрадовался он. – Таки вышли к своим…

- Точно наши!

Они вышли на дорогу, обуреваемые сильными чувствами, которые может испытывать лишь человек, побывавший на чужбине, в плену или в тылу врага.

- Свои, ребята, свои… - повторял Григорий и не мог успокоиться.

- Вот повезло! – сказал Илья и сел прямо в пыль.

Машина неохотно остановилась. Начальник продовольственного снабжения полка, старший лейтенант Лысо-Кобылко удивлённо поднял бровь и крикнул:

- Тю, и что это за бродяги стоят?

- Кажись, наши, - обратился к нему шофёр Костенко.

- Вижу, что не чужие, а то бы стрельнул… - Вот, что, братцы, живо залезайте в машину.

- Энто мы мигом!

***

21 августа 1942 года пехотные подразделения корпуса генерала фон Зейдлица 6-й Армии Паулюса легко форсировали Дон на надувных лодках. Солдаты сноровисто и дружно навели надёжную переправу близ станицы Лучинская.

- Одну великую русскую реку мы покорили, - переговаривались между собой возбуждённые наследники Бисмарка, - дело за Волгой.

- А там окончательная победа!

Как только  переправа оказалась готовой к работе, сапёрные батальоны принялись за строительство понтонных мостов, по которым должны были пройти танки и прочая боевая техника.

- Мы достигнем её по кратчайшему пути, – командиры передовых частей вермахта рисовали на картах маршруты движения войск. - Там, где она изгибается в сторону Дона большой дугой.

- Наша цель – Сталинград! Взяв его, мы перережем главную водную артерию русских и поставим их на колени!

Дон своей величавостью и красотой просто очаровал немецких солдат. Немалое количество бойцов 6-й армии влюбилось в казачий край.

- Я вернусь сюда с семьёй после победы. - Многие мечтали основать здесь фермы, после того как война будет выиграна.

- И я тоже…

К вечеру 22 августа мост был готов и по нему пошла ударная 16-я танковая дивизия генерала Хубе. Танки, самоходки, бронетранспортёры и грузовики деловито загрохотали по понтонам. В ту же ночь, как только взошла луна, советская авиация совершила налёт на переправу. Боевая техника вермахта на обоих берегах оказалась частично разбомбленной и ярко пылала, освещая всю округу.

- Удивительно, как ни одна из бомб не попала в мост…

- Само провидение сопутствует нам!

Штаб дивизии Хубе получил донесение о больших потерях по краям плацдарма. Время от времени слышался пронзительный вой реактивных снарядов - русские "катюши" обстреливали немецкие войска.

- Откуда у отсталых русских такое страшное оружие? – спрашивали друг друга штабные офицеры.

- Скорее всего, им помогаем двуличная Америка…

Звук действительно был душераздирающим, но сами снаряды заметного ущерба не нанесли, поскольку советские батареи стреляли вслепую. В это же время усиленные танковые корпуса под прикрытием мобильной пехоты готовились к решающему наступлению.

- Солдаты! – настраивали танкистов опытные командиры. – Настало время решающего броска.

- Мы готовы! – хором ответили слаженные экипажи.

На рассвете следующего дня в 4 часа 30 минут подразделение графа фон Штрахвитца, входившее в состав 2-го танкового полка, двинулось к Волге.

- Нашими руками творится история! - Танковые экипажи посчитали этот момент весьма волнующим.

- Никто и никогда не заходил так далеко в России…

Степь между Доном и Волгой окаменела после летней засухи, и танки продвигались вперёд с максимальной скоростью. Командиры боевых машин, стоя в командирских башнях, внимательно следили за рельефом, опасаясь, как бы танк не попал в какую-нибудь не видимую водителю балку.

- Левее, держать значительно левее!

Солнце ещё не достигло зенита, когда генерал Хубс после нескольких переговоров по рации внезапно приказал своему штабу остановиться. Ради экономии горючего двигатели тут же заглушили, и танки остановились.

- Что-то случилось? – интересовались механики-водители.

- Кто-то летит к нам…

Несколько минут спустя в небе появился немецкий связной самолёт. Покружив некоторое время, он совершил посадку возле бронированных машин. Пилот выбрался из кабины и решительным шагом направился к головному танку Хубе.

- Генерал Паулюс беспокоится за свой левый фланг. - Сказал генерал фон Рихтгофен, командующий 4-й воздушной армией.

- Здравствуйте, генерал! – вместо ответа произнёс Хубе. - У Паулюса  имеются все основания для беспокойства, мы слишком оторвались от основных сил.

Рихтгофен в армейской рубашке и сдвинутой на затылок фуражке церемонно приветствовал Хубе, а затем сообщил:

- По приказу фюрера все силы 4-й воздушной армии перебрасываются на Сталинградское направление, чтобы полностью и окончательно раздавить большевиков.

- Отлично!

Доложив Хубе общую обстановку, Рихтгофен с несвойственной ему горячностью воскликнул:

- Воспользуйтесь сегодняшним днём!

- Что Вы нам можете предложить?

- Вас поддержат 1 200 самолётов, а завтра возможно я уже не смогу вам этого обещать.

- Этот день войдёт в историю!

- Хайль Гитлер!

Глава 5

ПОЛОЖЕНИЕ О ШТРАФНЫХ РОТАХ ДЕЙСТВУЮЩЕЙ АРМИИ

26 сентября 1942 г.

«УТВЕРЖДАЮ»

Заместитель Народного комиссара обороны генерал армии Жуков.

1. Штрафные роты имеют целью дать возможность рядовым бойцам и младшим командирам всех родов войск, провинившимся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, кровью искупить свою вину перед Родиной отважной борьбой с врагом на трудном участке боевых действий.

2. Организация, численный и боевой состав, а также оклады содержания постоянному составу штрафных рот определяются особым штатом.

3. Штрафные роты находятся в ведении Военных Советов армий. В пределах каждой армии создаются от пяти до десяти штрафных рот, смотря по обстановке.

4. Штрафная рота придаётся стрелковому полку на участок, которого она поставлена распоряжением Военного Совета армии.

5. Командир и военный комиссар роты, командиры и политические руководители взводов и остальной постоянный начальствующий состав штрафных рот назначаются на должность приказом по армии из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников.

6. Командир и военный комиссар штрафной роты пользуются по отношению к штрафникам дисциплинарной властью командира и военного комиссара полка, заместители командира и военного комиссара роты - властью командира и военного комиссара батальона, а командиры и политические руководители взводов - властью командиров и политических руководителей рот.

7. Всему постоянному составу штрафных рот сроки выслуги в званиях, по сравнению с командным, политическим и начальствующим составом строевых частей действующей армии, сокращаются наполовину.

8. Каждый месяц службы в постоянном составе штрафной роты засчитывается при назначении пенсии за шесть месяцев.

9. Рядовые бойцы и младшие командиры направляются в штрафные роты на срок от одного до трех месяцев. В штрафные роты на те же сроки могут направляться также по приговору Военных трибуналов рядовые бойцы и младшие командиры, осуждённые с применением отсрочки исполнения приговора.

10. Младшие командиры, направляемые в штрафную роту, тем же приказом по полку подлежат разжалованию в рядовые.

11. Перед направлением в штрафную роту штрафник ставится перед строем своей части, зачитывается приказ по полку и разъясняется сущность совершенного преступления. Ордена и медали у штрафника отбираются и на время его нахождения в штрафной роте передаются на хранение в отдел кадров армии.

12. Штрафникам выдается красноармейская книжка специального образца.

13. За неисполнение приказа, членовредительство, побег с поля боя или попытку перехода к врагу командный и политический состав штрафной роты обязан применить все меры воздействия вплоть до расстрела на месте.

14. Штрафники могут быть приказом по штрафной роте назначены на должности младшего командного состава с присвоением званий ефрейтора, младшего сержанта и сержанта. Штрафникам, назначенным на должности младшего командного состава, выплачивается содержание по занимаемым должностям, остальным - в размере 8 рублей 50 копеек в месяц. Полевые деньги штрафникам не выплачиваются.

15. За боевое отличие штрафник может быть освобождён досрочно по представлению командования штрафной роты, утвержденному Военным Советом армии. За особо выдающееся боевое отличие штрафник, кроме того, представляется к правительственной награде. Перед оставлением штрафной роты досрочно освобождённый становится перед строем роты, зачитывается приказ о досрочном освобождении и разъясняется сущность совершённого подвига.

16. По отбытии назначенного срока штрафники представляются командованием роты Военному Совету армии на предмет освобождения и по утверждении представления освобождаются из штрафной роты.

17. Все освобождённые из штрафной роты восстанавливаются в звании и во всех правах.

18. Штрафники, получившие ранение в бою, считаются отбывшими наказание, восстанавливаются в звании и во всех правах и по выздоровлении направляются для дальнейшего прохождения службы, а инвалидам назначается пенсия.

19. Семьям погибших штрафников назначается пенсия на общих основаниях.

***

На время формирования и короткой учёбы по тактике и стрельбе штрафному батальону отвели заброшенный глиняный карьер, в штольнях которого вмещалось до тысячи человек.

- Мы теперь прямо пещерные люди… - думал комбат майор Калмыков, возвращаясь после посещения полкового КП.

Начальник штаба полка поставил перед ним боевую задачу: пока переменный контингент батальона находится в пути, набрать постоянный состав командиров рот и взводов. Ознакомив майора с необходимыми документами, он сказал:

- Солдаты у тебя будут меняться часто, а вот командиры должны быть проверенные.

- Где их брать?

- Можешь, кого угодно агитировать перейти к тебе, - заикаясь, сказал бывший учитель географии. – Сам знаешь – дело новое.

- Так точно!

- Приказ Ставки недавно вышел, подобного опыта ни у кого нет.

- Вот и я сомневаюсь, получится ли у меня…

- Думаю, ты справишься. – Посмотрев майору в глаза, твёрдо произнёс начштаба. – Недаром именно тебя рекомендовал комдив на новую должность.

- Буду стараться оправдать доверие!

Новоиспечённый комбат штрафбата быстро набрал подходящих людей из офицеров дивизии, используя нехитрый приём:

- Срок выслуги в званиях сокращается наполовину.

- А довольствие?

- В двойном размере.

Начальником штаба он выбрал старшего лейтенанта Николая Лобанова, заместителем по строевой и боевой части - капитана Кукина.

- Комиссаром батальона назначен майор Фёдор Калачёв. – Сообщил Калмыков командирскому составу.

- Толковый политработник! – мнение офицеров оказалось однозначным.

Командиром первой роты назначили старшего лейтенанта Ивана Петрика; 2-й командовал старший лейтенант Крестьянинов; 3-й - капитан Шатурный Николай, сибиряк из Томска и пулемётной - отважный Александр Жадан.

- Теперь остаётся ждать прибытия контингента!

- Кого же нам пришлют? - гадали командиры.

Прошёл наивный слух, что календарный зачёт службы в штрафном батальоне идёт год за шесть лет! Офицеры хотели, как можно раньше приступить к несению служебных обязанностей.

- Штрафные батальоны, как известно, созданы по образцу немецких. – Выпив сто грамм водки, сказал замполит. - Перед нами, кстати, под Харьковом стояли немецкие штрафники.

- Завтра пригонят наших соколиков.

Наутро разношерстную толпу штрафников, под усиленным конвоем привели «энкавэдэшники». Они сдали их под «личную ответственность» майору.

- Повезло нам! – присвистнул он.

Вечером командиры знакомились с делом каждого штрафника. Среди них офицеров от младшего лейтенанта до старшего - под сто пятьдесят человек, все осуждены за «нарушения воинской дисциплины», за драки, «прелюбодеяния», за то, что утопили танк, направляясь «попутно» в деревушку к знакомым девчатам.

- Даже из наших войск в Иране попали к нам два лейтенанта, которые подрались на квартире пожилого командира полка из-за его любвеобильной молодой жены. – Удивился комиссар и перелистал несколько дел. - Лейтенантам дали от одного до трёх месяцев штрафного.

- Эта рота элитная, - задумчиво произнёс Калмыков, - думаю, не подведут лейтенанты!

- Есть несколько боевых сержантов, в основном побывавшие в плену.

- Вот обратил внимание на одного кадра. – Особист помахал тоненькой папкой. – Григорий Пантелеевич Шелехов.

- А что с ним?

- Отбывал наказание по 58-й статье. – Читал капитан далее. - В августе 1941 года попросился на фронт. В первом же бою подорвал фашистский танк.

- Молодец!

- В составе 33-й гвардейской дивизии сражался на Дону.

- А к нам за что?

- После окружения дивизия оказался в плену. – Особист Дмитрий Проскурин, в звании капитана госбезопасности присвистнул. – По его словам он ударил по лицу немецкого офицера добившего раненого товарища.

- Даже так… - уважительно сказал Калмыков. – Его же должны были расстрелять?

- Говорит, что повели на казнь, но палачом оказался знакомый казак. Будто бы отпустил…

- Повезло!

- Тёмная история.

- Точно, за ним глаз да глаз нужен.

… Вторую роту сформировали из двухсот «гавриков» - питерских и одесских рецидивистов, которым заменили штрафным батальоном длительные сроки отбывания наказаний в тюрьмах и лагерях.

- Ишь ты, - покачал головой комбат. - Несколько привезены с приговорами к смертной казни - расстрелу.

Это оказались профессиональные медвежатники, аферисты, громилы по квартирам и налётам, но умнейший и наглый народец.

- Рассудительные, технически образованные, всё же такие механизмы, сейфы в сберкассах, вскрывали. – Делился своими наблюдениями майор.     - Им лет под тридцать, физически крепкие.

Как бывшие заключённые объяснили своим командирам, одессит - это русский, грек, украинец и еврей примерно в одинаковом соотношении…

- Анекдоты рассказывают - от смеха упадёшь.

- Как бы после плакать не пришлось…

3-я рота - «басмачи», двести человек таджиков, туркмен и ещё откуда-то из Средней Азии. Они все «бельмей», по-русски якобы не понимали поначалу. Их поручили Николаю Шатурному, сносно говорившему по-таджикски.

- Делают вид, что меня не понимают. – Расстроился Николай и предположил: – Может действительно я язык забыл?

- Мутят они просто, не хотят воевать.

- Всё одно заставим…

Каждого из штрафников пропускал через свои руки, допрашивал, вездесущий Проскурин.

- Контингент ещё тот! – огорчался он и выбросил окурок. – С такими солдатами мы точно навоюем…

В большом котловане провели митинг с вновь прибывшими. Слово предоставили командиру. Вот где, пожалуй, пригодились его познания, почерпнутые из приключенческой и криминальной литературы всех времён и народов.

- Главное, - думал он накануне, - найти подход к их сломанным душам…

Участвуя в смертельных боях Калмыков, смог почувствовать и понять нутро человека, пусть даже и преступника.

- Так вот, объявляю: с этого часа тот, кто состоит здесь, в батальоне, не преступник, не вор, а воин Советской Родины, её защитник. – Начал он свою речь. - И чтобы я не слышал слова «штрафник» - мы здесь все равны, и если придётся умереть в бою за Родину, то на равных!.. Вы обыкновенная отборная часть. Теперь давайте отличаться, кто заработает доблестью, считается отбывшими наказание. Какое задание получено - в огонь и в воду… Моё слово - закон, живём строго по уставу.

Подневольные солдаты воспрянули духом. Началась ускоренная подготовка батальона к  обороне Сталинграда.

- Ещё вчера мы сидели глубоко в тылу, а сегодня немец сам к нам допёр.

- Значит, быстрее готовиться к встрече надо.

Как назло, рядом встал из резерва до распределения батальон связисток. Да каких: одна краше другой! Питерские «блатные» бросились к комбату, комиссара Калачёва они избегали.

- Просим разрешить пригласить в гости девчат-связисток, только на один вечер, в наши «штольни». – Усмехаясь, попросил щуплый «карманник» по кличке «Батон».

- Вам, гражданин начальник, приведём самую красивую! - предложил его подельщик  «Семафор».

- Доставим лучшую «шмару». – С достоинством сказал неразговорчивый рябой «урка».

Калмыков крепко задумывался. Честь советского офицера требовала ответить на наглое предложение решительным отказом, но за год войны майор насмотрелся всякого. Он знаю, что если отказать соскучившимся по женщинам блатным, то в бою первая же пуля будет его!

- Что делать?.. Придётся разрешить, но при этом достать словом до души! - Майор сделал вид, что усиленно размышляет. - Иначе беды не избежать ни им, ни мне. Подгуляют, разберутся по парам…

Недавние «зэки» стояли рядом, переминаясь от нетерпения с ноги на ногу. Выдержав необходимую паузу, как бы неохотно комбат предложил:

- Одно главное условие: тишина и никаких излишних возлияний, товарищи!

- Всё будет тихо, как в раю…

- В полночь чтобы в расположении батальона никого из связисток не было.

- Замётано командир.

- Мне же не положено быть при вашем бале-маскараде!

- Нет проблем! - Сто благодарностей прозвучало в адрес мудрого командира.

Ночь прошла наполовину весело, но к утру всё закончилось мирно-тихо.

- У нас командир с женским полом всё происходит исключительно по любви!

Даже особист этот бал прозевал, а комиссар Калачёв благоразумно промолчал. С этого часа у представителей серьёзного воровского мира, Калмыков стал больше, чем товарищ!

- За тебя комбат мы кого хочешь порвём!

- Рвите немцев…

С первого боя они старались защитить командира от шальных пуль, подставляя себя, боясь потерять такого комбата.

***

После счастливого выхода из окружения Григория крепко взяли в оборот особисты. Командир 33-й стрелковой дивизии Утвенко действительно не забыл своего спасителя. Только вместо обещанной награды Григорий был вынужден отвечать на многочисленные вопросы недоверчивых служащих НКВД.

- Хорошо, што хучь не бьют. – Радовался недавний заключённый Шелехов.

Годы, проведённые в лагерях, научили его многому. Ему даже не верилось, что когда-то он мог упорствовать на допросах. Теперь Григорий просто рассказывал по несколько раз всё, что происходило в плену. Следователи пытались поймать его на нестыковках, но потом плюнули.

- Работы нам подвалило многовато. – Жаловались они друг другу. – Из окружения выходят тысячами.

- А нам всех проверяй!

Формирование штрафбатов носило характер кампании: есть приказ - найдутся и виновные. Командование требовало быстрее сколотить штрафные роты, поэтому дело Григория засунули в формирующуюся штрафную команду.

- Благо далеко вести не надо. – Потирали руки довольные особисты. - Штрафбат 62-й армии формируется под Сталинградом.

- Хай искупают кровью!

Так по воле случая и пресловутого приказа №227 Григорий оказался в штрафном батальоне, спешно занимавшем позиции перед прорвавшимся клином гитлеровцев.

… Компания в штрафной роте подобралась колоритная. Бывшие пленные кучковались отдельно. Григорий сдружился с Александром Васильевым, рассудительным сержантом лет сорока.

- Я в плен попал ещё в начале войны. - Рассказывал он соседу по стрелковой ячейке. - Потом бежал, пробрался к своим и воевал. А когда вышел приказ «Ни шагу назад», меня сразу отправили сюда.

- Бывших военнопленных дюже много. – Сказал Григорий в перерывах между долблением высохшей земли. - Есть, конешно, и люди, попавшие к нам за уголовно наказуемые деяния.

- Хотя, что такое уголовно наказуемое деяние на войне? – Пожал потными плечами Васильев. - Сдал высоту - вот тебе и наказуемое...

Рывший ячейку справа от Григория рослый человек громко выругался по матушке и зло сказал:

- Да за что угодно сюда упечь могут.

- А тебя за што?

- Я капитан Сидоров. – Представился сосед и помрачнел. – Вернее бывший…

- Все мы зараз бывшие!

- Рота моя воевала, обороняя рубеж по Дону, и хорошо воевала. Были сильные бои за одну станицу, половина роты там легла, половина осталась… Вышли из боя, послал я своего старшину получать продовольствие и забыл указать потери, получили на полную роту. Ну что, водка есть, закуска есть - давайте хоть поминки устроим тем, кто погиб.

- Святое дело!

- Да и ордена получили - надо обмыть... Ну, а кто-то стукнул - ага, так значит, я ограбил государство!

- Получается так. – Согласился Григорий и сел на тёплую землю перекурить.

Васильев устроился рядом и начал сворачивать малюсенькую самокрутку, бумаги и махорки было мало. Он послюнявил край оторванной от газеты бумаги и сообщил:

- Утром разговаривал со штрафником из нашего взвода. Он служил в Азовской флотилии начальником радиомастерских по ремонту корабельных радиостанций, в совершенстве знает немецкий… Как-то отремонтировал радиостанцию, стал проверять на всех диапазонах, да и наткнулся на речь Геббельса. И по простоте душевной говорит: « О, Геббельс!»

- Во дурак! – крякнул Григорий.

- Все кто сидел рядом пристали к нему: «А что он говорит?». Ну, тот и начал переводить. Донесли. Так и попал в штрафбат за помощь вражеской пропаганде.

Разжалованный в рядовые капитан Сидоров сморщил курносый нос и отрезал:

- Так ему и надо!

- Почему же?

- Не надо варежку открывать.

- Тут почти все такие…

- Нет не все, - признался Сидоров и плюнул на красные ладони. – Во втором взводе служит мой товарищ по военному училищу, не буду называть его фамилию.

- Ну и что?

- Он здесь за другое дело. Был ранен, лежал в госпитале в Куйбышеве, потом из госпиталя крюк сделал - завернул домой. Заходит, а там жена с другим кувыркается. Обоих по-фронтовому рассчитал и попал к нам.

- Убийца, конечно, но и понять его можно, война есть война, она влияет...

- Само собой!

Последняя история окончательно расстроила штрафников. Они быстро докурили свои цигарки и молча разошлись рыть спасительные окопы.

***

В пять часов утра 18 августа 1942 года 29-я моторизированная дивизия 4-й Армии Гота начала атаку южнее Сталинграда. Внезапная артподготовка должна была парализовать противника. Степь перед Абганерово содрогнулась от смертоносного грохота. Обычно русская артиллерия в такие минуты молчало, но не на этот раз.

- Што энто такое, чёрт возьми!

- А хрен его знает…

Когда позади штрафников что-то с чудовищным скрежетом зашипело, Григорий невольно втянул голову в плечи. До этого он слышал о «катюшах», но никогда не видел их в действии и вообще не знал, как они выглядят.

- Ночью, по дороге от Зет к Абганерово, нас обгоняла колонна больших грузовиков, - вспомнил Григорий и присвистнул: – У них вместо кузова было што-то неясное, плотно прикрытое толстым и плотным брезентом.

- Мне говорили про новые реактивные миномёты «Катюша». – Сказал зачарованный Сидоров.

- А почему «Катюша»?

- Как в песне…

Шелехов вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть чудо-машину и был даже разочарован:

- Самые што ни есть обыкновенные рельсы, соединённые между собою и поставленные под углом сразу же за кабиной грузовика марки «ЗИС-5».

- Дело не пусковой установке, - с видом знатока поведал бывший капитан, - а в особых реактивных снарядах…

Сообразив, чтобы это значило, Григорий оглянулся и был потрясён величественным и грозным зрелищем. Над головами красноармейцев, шипя, пролетали огненные стрелы. Степь огласилась криками:

- «Катюша»! Давай, милая, жги!..

Страшное зрелище перед окопами поражало мозг. На добрый километр в ширину, над всем совхозом Юркина, заплясали белые смерчи, и казалось, сам посёлок подскакивал в бешеной безумной пляске.

- Человек не может пережить такое! – прошептал Сидоров, сосед по окопу.

- Человек может пережить всё… - откликнулся знающий Григорий.

Наивные солдаты передовых батальонов тоже подумали, что там, где рвались выпущенные снаряды, и где пространство почернело, обуглилось, не останется ни одной живой души. По команде командиров в атаку поднялись пехотинцы.

- Ура!!!! – закричал нервно дёрнувшийся капитан.

- Дави их!

Они сближались с противником не короткими, как полагалось, перебежками, а в полный рост, стараясь как можно быстрее достигнуть вражеского рубежа. И в горьком удивлении падали, сражённые кинжальным и яростным огнём немцев. Повсюду был слышен сплошной лай автоматического оружия, поэтому оставшиеся в живых, отхлынули на свои позиции.

- Что?.. Залегли?

Командир штрафного батальона майор Калмыков стоял на возвышении, по грудь в наспех вырытом окопе, и только на короткое время отрывался от бинокля, чтобы передать через связного новое распоряжение.

- Передай Шатурному, чтобы «басмачи» его стреляли плотнее.

- Не понимают они моих приказов! – пожаловался командир роты.

- А ты их пинками гони!

- Они даже из окопов не высовываются, палят в небо…

Начштаба Лобанов докладывал комбату обстановку по телефону:

- Командиры рот не могут поднять бойцов!

- «Фриц» огнём поливает?  - кричал в трубку Калмыков, - а ты что думал, он тебя одеколоном поливать будет?.. Подымай бойцов в контратаку! Отбили? Так! Даю тебе миномётчиков.

Непрекращающийся ливень огня, бесконечная бомбёжка с воздуха вынудили роты залечь прямо на открытой местности, где нет ни кустика, ни бугорка. И в это время поднялись немцы.

- О, как же их много!

- Как могли они, похоже, чуть ли не до единого, уцелеть под адовым «катюшиным» огнём? – изумился Васильев и покачал лысеющей головой.

- Почему не последовало новых залпов, когда немцы поднялись в полный рост и в свою очередь оказались прекрасной мишенью?

Григорий высунулся из укрытия и посмотрел на то место, где только что стояли гвардейские миномёты, но «катюш» там уже не было, их, что называется, след простыл.

- Смылись!

Перелетая через головы, немецкие снаряды падали и рвались как раз там, откуда посылала свои огнехвостые, длиннющие снаряды «катюши».

- Теперь нам и пулемётчикам придётся вести огонь одним. – Со злостью сказал Сидоров. – Надеяться больше не на кого…

Огонь этот оказался неожиданно очень плотным. Наткнувшись на него, немцы тоже залегли.

… В течение ближайших нескольких дней  штрафники потеряли более половины численного состава, но не отступили. Батальон из последних сил сдерживал у степного озера Сарпа бронированные атаки гитлеровцев.

- Здорово славяне! – в узкий окоп, который теперь связывал пехотинцев, запрыгнул командир роты Петрик.

За прошедшие дни он заметно осунулся и зарос щетиной.

- Здравия желаем!

- Нужны добровольцы прощупать второй эшелон немцев.

- А нам что с того?

- Кто вернётся с «языком» отпущу вчистую.

- Тогда можно попробовать. – Сказал Григорий и предложил Васильеву. – Пойдёшь со мной?

Вызвалась ещё четвёрка охотников. Ночью аккуратно подползли к немецким позициям, спустились вшестером в траншею.

- Двигаем к огневой точке. – Приказал Григорий, назначенный старшим.

- Тихо вы черти! – ругнулся Васильев на четвёрку воров.

Вдоль стенки осыпающейся траншеи тянулся телефонный провод. Григорий достал нож и перерезал его. В этот момент из-за поворота внезапно показались два немецких солдата.

- Wo ist der Hauptsitz[1]? - шедший впереди немец о чём-то спросил.

Скорее всего, он принял их за своих связистов. Внезапно у Григория над ухом треснула короткая очередь. Передний немец повалился на спину, а второй развернулся и бросился бежать. Это одного из питерских воров подвели нервы.

- Надо брать «языка» живым! – крикнул Васильев.

- Держи его.

Шелехов кинулся за уцелевшим противником, схватил его за плечи и попытался свалить. Но тот сильным ударом ноги отбросил его назад и побежал дальше.

- Не уйдёшь! - Григорий снова его догнал и толкнул в спину.

Фашист упал, но сумел вывернуться и ударить навалившегося врага кулаком в лицо.

- Сука! – выдохнул разбитым ртом Григорий и рывком заставил немца встать на ноги.

- Осторожно!

По стенке траншеи застучали пули. Пара выстрелом попала в спину заоравшего гитлеровца. Он слепо пошарил руками на груди, словно ища выходные отверстия пуль, и свалился на дно окопа.

- Готов!

- Из блиндажа стреляют, – прохрипел кто-то рядом, – нам Шелехов без добычи возвращаться нет резона…

- Нужно их выкурить!

Стреляли из-за поворота рядом, но выстрелы были глухие. Выглянул за поворот траншеи, Григорий увидел лесенку и дверь наспех построенного блиндажа.

- Фашисты стреляют из автоматов через закрытую дверь. – Предположил он. - Скорее всего, услышали стрельбу, крик и пытаются огнём расчистить себе выход.

- Зассали «фрицы»!

«Уркаган» не высовываясь за поворот, небрежно бросил под дверь гранату. Раздался упругий взрыв и дверь свалилась набок. Внутрь блиндажа Григорий прицельно метнул «лимонку» и велел:

- Нужно лезть в блиндаж и тащить «языка» оттудова.

- Ага! – ухмыльнулся молодой вор. - Только покажись в проёме, как уцелевшие немцы прошьют автоматной очередью.

Шелехов бросил в блиндаж ещё одну гранату, но чеку не выдернул. Вслед за гранатой заскочил внутрь и прыгнул от двери в сторону.

- Ежели кто-нибудь из гитлеровцев уцелел, - лихорадочно сообразил он, - то при падении гранаты он обязательно ляжет и закроет голову руками.

Григорий прижался к стене, держа автомат наготове. В полной темноте он сделал первый шаг и наткнулся на тело. Присел, осторожно ощупал его, но человек не подавал признаков жизни.

- Неужель все мертвы?

Григорий лёг и медленно пополз. Блиндаж оказался по размерам небольшим. Нащупал ещё несколько мёртвых фашистов. У задней стенки послышалось громкое дыхание.

- Наверное, раненный. – Решил штрафник и очень осторожно стал пробираться туда.

Гитлеровец, видимо, не подозревал, что в блиндаже разведчик. Григорий достал карманный фонарь, включил и внезапно направил тому в лицо.

- Руки вверх!

На немце не было ни капли крови, но от шока он даже не сопротивлялся.

- Nicht schiesen[2]!

Майор Калмыков сдержал своё обещание. После того как группа Шелехова привела в расположение батальона свою добычу он написал представление о переводе отличившихся солдат в обычные строевые части. Хотя к тому времени, когда пришёл утвердительный ответ из Военного Совета 62-й армии, от штрафбата остались жалкие ошмётки. Чудом уцелевший Григорий одним из немногих в сентябре вернулся в родную дивизию, которая к тому времени воевала в пределах города Сталинград.

Глава 6

Немецкий бронированный "кулак" достиг своей цели. В 4 часа дня 23 августа, когда августовский жар стал понемногу спадать, его передовой отряд подошёл к Волге севернее Сталинграда. Солдаты 16-й танковой дивизии, широко раскрыв глаза, смотрели на великую реку. Они просто не могли поверить в это чудо. То и дело слышались восклицания:

- Подумать только мы достигли Волги!

- А ведь засветло мы были на берегу Дона.

- Прошло меньше суток!

Тут же защелкали жадные фотоаппараты, каждому солдату хотелось сфотографироваться на живописном берегу. Вечером несколько таких фотографий подкололи к рапорту штаба 6-й армии.

- Волга достигнута, - гласила надпись на обороте.

Веселящиеся немецкие танкисты, щурясь на солнце, увидели в небе тучи "юнкерсов" и "хейнкелей". Они летели к Сталинграду. Чёрные тени покрыли степь, а воздух наполнился воем сирен - так лётчики приветствовали наступавшие войска.

- С такой поддержкой мы легко возьмём русскую крепость на Волге.

- Русские просто разбегутся оттуда…

Танкисты восторженно махали им вслед руками, а вдалеке уже виднелись клубы мрачного дыма, поднимавшегося над городом, который носил грозное имя Сталина.

- «Птенцы» Геринга не оставят от него камня на камне.

- Поделом им, - засмеялся молодцеватый танкист с рыцарским крестом на шее, - если бы сдались вовремя, мы бы пощадили их города.

Для жителей Сталинграда этот день выдался незабываемым. Образцовый город со знаменитыми садами и белыми высотными зданиями, которыми так гордились горожане, превратился в пылающий ад. Громкоговорители, установленные па фонарных столбах, неустанно повторяли: «Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!»

Население и прежде выслушивало немало подобных объявлений и поначалу не восприняло предупреждение всерьёз. Лишь когда батареи ПВО открыли редкий огонь по обнаглевшим стервятникам, люди бросились в укрытия.

- Рятуйте люди добрые! – раздался душераздирающий крик.

- Куда прёте?

- Сашенька!.. Где ты доченька?

На широких улицах, лежащих параллельно Волге, укрыться было практически негде, разве что в вырытых во дворах окопах да погребах. Авиация Рихтгофена приступила к бомбардировке всей территории города, а не только промышленных целей. В городе творилось нечто невообразимое.

- Скорая! Скорая!

- Убили… - плакал широкоплечий мужчина, зажимая рукой оторванную ногу.

- Вызовите пожарных!

На деревянные дома юго-западной окраины обрушился град зажигательных бомб. Этот район мгновенно выгорел дотла. Коробки многоэтажек, расположенные ближе к Волге, устояли, но перекрытия внутри обрушились.

- Ой, лишенько! – голосила растрёпанная и простоволосая украинка. – Де мы будемо житы?

Здания в центре города либо рухнули, либо были объяты огнём. Матери прижимали к груди мёртвых младенцев, а дети пытались приподнять с земли тела убитых матерей.

- Встань мамочка!

Сотни семей были заживо погребены под развалинами. Один немецкий пилот, после того как его бомбардировщик был сбит, выбросился с парашютом. Однако ему не удалось спастись. Летчик опустился прямо на   крышу пылавшего дома и сгорел заживо.

- Хай, горит бисов сын! – сказал дед с лопатообразной седой бородой.

Сталинградцы видели, как он погибает, но были настолько потрясены происходящим, что не могли уже испытывать никаких чувств - ни сожаления по поводу смерти человека, ни радости от справедливого возмездия.

- Туда ему и дорога…

На берегу Волги тоже бушевало пламя. Бомбы попали в цистерны с горючим, взметнув в небо огненный столб. Чёрная нефть растеклась по реке на многие километры. Бомбы уничтожили телефонную связь в городе и разрушили водопровод.

- Воды, дайте воды!

Пожарные гидранты оказались обезвоженными, да и количество возгораний превышало силы пожарной охраны и горожан. Приводить город в порядок после этого жуткого налёта пришлось одним женщинам, поскольку почти все мужчины призвались на фронт в составе бригад народного ополчения.

- Алёшенька сынок мой родненький! - Женщины хоронили своих близких прямо во дворах домов.

Авианалёт на Сталинград, самый массированный на Восточном фронте, явился кульминацией карьеры Рихтгофена. 4-я воздушная армия совершила в тот день 1500 вылетов, сбросив 1000 тонн бомб и потеряв при этом всего лишь три боевые машины.

- Поздравляю генерал! – Штабные офицеры расшаркивались перед командующим. – Блестящая операция!

- Это заслуга наших героических лётчиков.

В Сталинграде в то время находилось около 600 тысяч человек, и более 40 тысяч из них было убито только за первую неделю бомбардировок. После них великолепный город было не узнать. Груды развалин; трубы, торчащие из нагромождения камней. Дома, разрезанные пополам, представившие взору потаённые уголки каждого этажа. Металлические решётки, сломанные, как спички; раздробленные балки, разрушенные стены, полный хаос там, где когда-то была нормальная жизнь. Плоды труда людей многих веков оказались превращёнными в прах всего за несколько дней.

***

Летом 1942 года множество железнодорожных составов громыхало в направлении на Восток через узловую станцию Сталинград. Прорыв немецких войск под Харьковом привёл в движение огромные массы народа и перемещение колоссальных материальных ценностей. Оборудование текстильных фабрик и колхозный скот, заводские станки и труппы театров перемешивались на стальных рельсах.

- Я вам что – волшебник! – кричал красноглазый от бессонницы железнодорожный начальник. - Сказано же, в первую очередь военные эшелоны.

- У меня скоропортящийся груз! – пыхтел вспотевший толстяк. – Вы обязаны пропустить вагоны.

- С чего?

- Нам срочно нужно в Куйбышев.

- Всем надо…

- У меня образцы элитной пшеницы…

- Вон эвакуированный ростовский детский дом уже неделю стоит в тупике, а ты про какую-то пшеницу!

… Упомянутый эшелон действительно чрезвычайно медленно тащился по степи, то и дело, останавливаясь, чтобы пропустить литерные поезда. Расстояние от Ростова до Сталинграда он преодолел за несколько недель.

- Так мы в лапы к немцам попадём! – ужасалась Дарья Ушакова, тридцатилетняя воспитательница детдома.

Некрасивая, полная женщина вздохнула и пошла, выполнять свои ежедневные обязанности. Работы было много, воспитанников числилось под сто человек.

- К тому же ещё по дороге подкидышей подбираем! – неприязненно подумала она, вспомнив малыша навязанного им на станции Миллерово.

Годовалого мальчика назвали Колей, а фамилию ему записали Безродный.

- Пока доедем до Кирова, нахватаемся сирот как блох!

Дарья никогда не была замужем и только две вещи на свете радовали её: еда и мужчины.

- Лучше бы приняли взвод военных…

От таких приятных мыслей она стыдливо раскраснелась и вспомнила недавний случай. Их поезд надолго застрял около маленького разбитого бомбёжками полустанка. От него осталась бесформенная куча камней, семафор да кусок деревянного забора.

- Пыль и зной, - заметила заведующая заведением Мария Ивановна, мусоля папиросу, - кругом ни души.

- Только голая степь до горизонта. – Согласилась Даша, она не хотела ни в чём спорить с начальством.

На главном пути притормозил военный эшелон. Молодые солдаты высыпали из теплушек разжиться жратвой. Кругом смех, маты и суматоха.

- Где тута можно отоварить продовольственные аттестаты?

- Хрен его знает!

Вдруг откуда ни возьмись, появились бойкие девчата в гимнастёрках. Как Даша узнала позднее, это прибежали зенитчицы, которые обороняли объект от немецких самолётов. И естественно очень скучали…

- Хи-хи, да ха-ха! – послышалось из клубящейся кучи, где девчонки смешались с заинтересовавшимися солдатиками.

Особенно выделялась одна симпатичная девушка, чёрненькая и весёлая. К ней вразвалочку подошёл высокий, кучерявый солдат и начал нашёптывать на ушко всякую чушь.

- Вот бы мне пообщаться с ним! – размечталась давно не целованная Дарья.

Взявшись за руки, они побежали к остаткам забора и быстренько приступили к делу…

- Время военное - нельзя терять мгновения, - одобрила их действия Ушакова. – Я тоже долго не ломалась бы…

Внезапно раздался протяжный гудок паровоза, и лязгающий эшелон тронулся.

- Лёвка-а-а! Скорей!!! - завопили товарищи красавца.

- Бегу!

Солдат рванулся к последнему вагону, поддерживая на бегу галифе рукой.

- Ах, какая жалость! – огорчилась Даша и прошептала: - Пришлось голубкам расстаться.

Ребята помогли ему забраться в вагон, который уже набрал приличную скорость.

- Воинский долг превыше всего! – весело крикнул он своей минутной подруге.

- Куда же ты, солдатик, миленький, - закричала чёрненькая и одёрнула юбку защитного цвета, - имя хоть скажи!

… Они простояли на том полустанке пока в небе не появились немецкие самолёты. Судя по их виражам, они охотились в степи за медленно тащившимися поездами.

- Где же наши истребители? – спросила побелевшая Мария Ивановна.

- Там же где танкисты…

И тут Даша увидела один советский самолёт. Прижимаясь чуть ли не к самой земле, краснозвёздный истребитель не уходил, а улепётывал, что было духу от противника, напоминавшего злую осу с ярко-жёлтым ободком на фюзеляже. Расстояние между ними быстро сокращалось, «мессер» уже выпускал очередь за очередью из своих пулемётов, но снаряды пролетали выше цели.

- Неужель собьёт изверг?

- А наш вёрткий….

Очень скоро самолёты исчезли из глаз. Через какой-нибудь час Ушакова увидела обломки истребителя и рядом с ними самого лётчика. Эшелон снова остановился и Мария Ивановна закричала:

- Дети не смотрите туда!

- Гляньте вон крыло со звездой… - загалдели ребята.

Тело было разорвано на куски и раскидано вокруг обломков. Из земли торчала нога, обутая в модный сапог. Глаза Даши не могли оторваться от другого сапога, валявшегося отдельно рядом с разрушенной кабиной: из него виднелся кровавый обрубок ноги, лишь верхние обнажённые осколки костей белели.

- Господи, что же это?! – побледнела Дарья и прижала ладонь ко рту.

- Отвернись немедленно. – Велела деспотичная заведующая.

Дети притащили голову лётчика, она отлетела вперёд и попалась им на глаза.

- Бросьте эту гадость! – закричала Мария Ивановна.

Ушакова успела заметить, что из-под шлема пилота выделялись нос и глаза, до предела расширенные в предсмертный час, да так и застывшие в таком положении.

- Надо бы попытаться собрать по кусочку лётчика, - сморкаясь, сказала она, - выкопать хотя бы небольшую ямку, да и похоронить.

- Всех не похоронишь!

***

Тот день у Дарьи не заладился с самого утра, всё шло наперекосяк. Сначала заведующая накричала на неё по поводу плохо вымытой посуды.

- За всеми заморышами мне, что ли тарелки перемывать? – размышляла про себя Ушакова, когда Марья Ивановна разорялась про дизентерию.

Затем выяснилось, что обещанный отъезд, в который раз откладывался.

- Как мне надоел этот город! – тихо выругалась Даша. – Что в нём красивого?

Ей до смерти надоела Волга, широкие проспекты и шумный вокзал.

- Дашка, сгоняй за кипятком! – велела требовательная заведующая.

- Счас! – лениво ответила Дарья, но за водой пошла.

Только она завернула за угол здания вокзала, неся в руках горячий чайник, как прямо перед ней упала бомба. Невесть откуда взявшаяся взрывная штука угодила прямо в вагон, в котором размещались сироты.

- О Господи! – выдохнула Даша и уронила чайник.

Боли от ожога ноги она не почувствовала, так как прямо на её глазах вместо полного жизни вагона образовалась гигантская воронка.

- Как же это? – выдохнула женщина и отшатнулась.

Прямо на неё, толкаемый силой ударной волны летел ребёнок. Она инстинктивно выставила руки и упала вместе с ним за спасительный угол.

- Кто это свалился на меня? – первым делом подумала она.

При падении Ушакова сильно ударилась головой об брусчатку и от невероятности происшедшего начала соображать со скрипом.

- Колька Безродный… - прошептала она почти с огорчением.

Потом женщина встала, отряхнулась, взяла хнычущего мальчика на руки и пошла.

- Нужно отойти подальше от эшелона, чтобы нас не убило! – думала Дашка, не замечая, что и там, куда она шла густо падали бомбы.

В полной прострации Ушакова прошла несколько кварталов и остановилась, только упёршись в полностью разрушенный трёхэтажный дом.

- Полундра! – услышала она молодой голос и увидела, как двое парней выпорхнули из-за остатков стены и припустили вдоль горящей улицы.

- Что это у них в руках? – Дарью интересовали совсем ненужные вопросы.

Она подошла ближе и увидела, что находится рядом с хлебным магазином. На её глазах остаток стены с надписью «Булочная» рухнула, похоронив прилавки с товаром.

- Нужно достать хлебушка! – сказала Кольке воспитательница и обошла руины сзади.

На удивление рассуждения заторможенной Дарьи оказались верными. Грузовые ворота в подвал оказались целыми. Рядом с наклонными створками вниз убегала крутая металлическая лестница.

- Там должен быть хлеб!

Дарья умудрилась, не отпуская мальчика с рук опуститься в глубокий подвал. Там действительно оказалось много хлеба, но не было ни души.

- Очевидно, хлеб недавно завезли, а персонал разбежался. – Механически отметила Дарья и засмеялась: – Теперь у нас Коля еды навалом!

Кроме продуктов питания женщина обнаружила комнату отдыха с туалетом. На удивление из крана текла вода.

- Жить можно!

Внезапно снаружи раздался сильный грохот, очевидно бомба упала совсем рядом, и соседнее здание рухнуло, придавив обломками вход в подвал. Ушакова положила заснувшего мальчика на кушетку и попыталась открыть железную дверь ведущую наружу. Та не поддавалась.

- Ну и ладно, - весело сказала Даша, - значит, будем жить здесь… Тут хотя бы не взрываются бомбы.

Ушакова прилегла рядом со спящим Колькой и через минуту заснула, будто провалилась в небытие. Психика женщины, получившая такой неожиданный и сильный удар, просто не выдержала перегрузок.

Глава 7

Летом 1942 года два сводных брата и отец могли, наконец, встретиться в родных местах Григория. Части Михаила Кошевого и Петра Шелехова отступали через Миллерово, навстречу им в составе 33-й стрелковой дивизии двигался пропавший родитель. Он занял позиции, немного не доходя до своей малой Родины, а его сыновья разошлись в разные стороны. Михаил в направлении Сталинграда, а Пётр на Кавказ.

… Бойцам 383-й «шахтёрской» дивизии долго не удавалось оторваться от наседавших немцев. Бывали дни, когда параллельно друг друга двигались две колонны вражеских войск. Через клубы пыли красноармейцы видели огромные грузовики, везущие гитлеровцев, которые мчались по выжженной степи на расстоянии одного километра.

- Так мы угодим в ловушку! – покачав головой, сказал Петя, внимательно рассматривая близких врагов.

- Точно, - согласился Генка Шахов, - пешком и на лошадях  за моторами не угонишься.

- Неужели они отрежут нас?

- Всё может быть…

Много страшных слов можно услышать на войне, но страшнее этого, пожалуй, и не бывает: «Окружены!»

Произнесённое кем-то вслух в критический час боя, оно способно в одну минуту сделать то, чего не сделает самое грозное оружие, а именно, посеять панику, которая может превратить войско в обезумевшую толпу.

- Капец нам братва!

- Тикаем!

Передавалось нехорошее слово в основном шепотом, но вот что удивительно: оно не произвело того действия, какое могло бы произвести в сорок первом году.

- Никто не оставил своего места в строю, - оглядев ряды товарищей сказал Петя.

- Значит, вырвемся! – заверил друга Шахов.

На следующий день им требовалось переправиться через вяло текущий Дон. Мост оказался узким, и в ожидании переправы к нему выстроилась длинная очередь пехоты и армейских повозок.

- Приплыли! – Генка сплюнул на горячий песок.

- Думаешь, застрянем надолго?

- Сам что ли не видишь?

Откуда-то вынырнул немецкий истребитель «мессершмитт» и, сбросив осколочные бомбы, обстрелял их из пушки. Красноармейцы попадали кто куда, а наглый стервятник снова зашёл на боевой разворот. Он на бреющем полете обстрелял колонну из пулемёта и снова вернулся.

- Вот привязался! – не выдержал Петя.

- Интересно, - серьёзно сказал лежащий с ним рядом тщедушный паренёк с характерным носом, - откуда мерзавец узнал, что я еврей?

Ночь им пришлось провести в станице под открытым небом, в нескольких километрах от подвижного фронта. Повсюду было множество повозок снабженцев, и каждый дом оказался доверху забит ими, поэтому они устроились на ночлег под какой-то телегой.

- Царские условия! – пошутил Генка и вскоре безмятежно заснул.

- Как он может спать где угодно? – недоумевал Петька.

После града зажигательных и фугасных бомб станица заполыхала, и он забился как можно дальше под повозку.

- Глупо вот так умереть…

Перекрывая глухой рокот вражеских бомбардировщиков, разнёсся высокий пронзительный звук.

- Наши истребители. – Обрадовался сонный Шелехов. – Может, прогонят немцев?

- А?.. Что? – встрепенулся Генка.

Сквозь взрывы бомб слышалась дробь пулемётной стрельбы и в небе виднелись огни трассирующих пуль и снарядов с каждой из сторон. Три вражеских самолёта сразу пошли вниз, полыхая, как факелы, после этого остальные дали дёру. Впрочем, потери понесли и советские лётчики.

- Так их ребята! – вопили русские пехотинцы.

- Знай наших! – с апломбом сказал Шахов и снова захрапел.

Когда утром их рота проходило через поле, над которым случился вечерний бой,  Пётр увидел торчащие из берега обломки истребителя, сбитого накануне немцами. Повсюду валялись куски лилового мяса.

- Это останки «сталинского сокола»… - понял он и сглотнул набежавшую тошноту.

- Получается что он не такой уж «сокол»! – вставил циничный товарищ.

Тут как по заказу появились русские самолёты. Как обычно штурмовики ИЛы прилетели девятками. Немецкий передний край весь содрогнулся от выстрелов по ним. Пулемёты, зенитные орудия всех калибров, винтовки изрыгали море огня. Хотя они стреляли издалека, небо над головой Петьки перепоясывали разноцветные трассы. Красные, синие, зелёные, белые - туманные.

- Ничего не боятся!

- Сколько можно прятаться за нашими спинами?

Штурмовики обволакивались клубами разрывов, но упрямо шли к цели, словно презирая смерть. Они сбросили бомбы, которые сперва кувыркались, а потом выровнялись и, набирая скорость, полетели по инерции на немцев.

- Ракеты снизу похожи на карандаши, – подумал Петя и вспомнил школу.

С шипением, оставляя огненный след, бомбы мчались к цели. Зрители небесного действа стояли, задрав головы и открыв рты.

- Атака штурмовиков захватывающее зрелище. – Признался позёвывающий Генка.

- Только если они летят не на тебя…

Обычно такой налёт кончался гибелью одной или двух машин, которые либо разваливались, взорвавшись в воздухе, либо падали на землю, оставляя дымный след.

- Глянь, подбили-таки, - перебил его светленький паренёк.

- Точно!.. Лётчик выбросился с парашютом.

Пилоты часто спасались на парашютах, хотя немцы имели обыкновение убивать их в воздухе, до приземления.

- Попали!

- На фронте гибнет больше всего пехотинцев и танкистов, - с сожалением сказал Петя, - а все переживают за пилотов.

- Но их гибель происходила не столь зрелищно, как гибель лётчиков, - не согласился Шахов, - её наблюдают тысячи глаз…

Едва они вздохнули с облегчением, как к переправе подъехал легковой автомобиль с майором, кричавшим в громкоговоритель, что немецкие танки прорвались.

- Дайте дорогу!

- Ага, разбежались…

- У меня пакет в штаб армии.

Молоденький лейтенант, комендант переправы твёрдо встал перед машиной.

- Прекратите панику!

- Ты понимаешь, что через полчаса немцы будут здесь?

Майор специально кричал так громко, что часть пехотинцев бросилось в воду, и попытались переплыть реку.

- Паникёр!

- Уйди с дороги щенок…

Лейтенант резко достал из кобуры револьвер и в упор выстрелил в грудь майора. Когда рота Шелехова подошла к мосту, труп офицера, отодвинутый сотнями ног, валялся чуть в стороне. Водитель с автомобилем испарился, будто они не существовали. Петька, изумлённый увиденным, предположил:

- Может действительно засланный немцами?

- Вполне возможно, - поддержал его Шахов и достал из внутреннего кармана убитого удостоверение, - много наших военнопленных немцы специально посылают к нам в тыл, чтобы сеять панику.

- Умный стерва…

- Точно немец! – воскликнул он.

- Откуда знаешь?

- Посмотри сам, - Генка показал другу разворот офицерской книжки. - Металлические скрепки, которыми прошиты военные удостоверения, сделаны из нержавеющего металла.

- Наши уже через месяц после выдачи покрывались ржавчиной... – ахнул Петя.

- Вот так и губит немецкое качество своих агентов. – Закончил довольный Шахов и оглянулся вокруг.

Воздух звенел от резких команд, ругательств и причитаний местных женщин. Личный состав пехотных частей усердно работал, переправляясь на другой берег.

- Вон первые признаки приближающихся танков, - кивнул Петька в сторону близких разрывов. - Осколочными снарядами бьёт зараза!

- Чего они там телятся? – Гена приподнялся на цыпочки и оглядел медленную очередь.

Немцы начали целенаправленный обстрел переправы. В грузовик с боеприпасами попал снаряд, и он взлетел на воздух вместе с автоцистерной с горючим, которая подошла как раз в этот момент. Цистерна вспыхнула чудовищным языком пламени.

- Хрен мы сегодня переправимся!

- Давай искать нормальный ночлег. – Предложил Петя.

- Пошли отсюда…

Пришлось вернуться в станицу и прятаться где придётся, ожидая ночи. Шрапнельные снаряды большого калибра, опасные даже для танков, теперь накрыли центр поселения и сотворили настоящую кашу из пылающих домов и обломков транспорта, как огромная кочерга, мешающая горящие поленья.

- Нам пока везёт, не то, что некоторым!

- Сплюнь!

В набитый ранеными грузовик пришлось прямое попадание, он упал на бок, и в одно мгновение огонь охватил массу выброшенных беспомощных тел, на которых вызывающе белели бинты.

- Помогите! – из огня слышались слабые крики, которые быстро смолкли.

***

Вечером того же дня Шахов попал в затруднительное положение. Он откуда-то узнал, что на окраине станицы разбомбили спиртзавод.

- Побегу, может, успею добыть спиртика! – крикнул он Петьке.

- Только не напейся…

На удивление одна цистерна с желанным напитком оказалась цела. Генка выстрелил в неё из автомата, и спирт струйками потёк на пол.

- Вляпается во что-нибудь! – подумал Петя, когда через час товарищ не вернулся.

Взволнованный Шелехов прибежал на место и спустился в подвал, где размещалась ёмкость. На бетонном полу стояла семидесятиградусная лужа по колено, а воздух, заполненный парами спирта, пьянил.

- Вашу мать!

Кое-где в жидкости виднелись защитные штаны и пилотки захлебнувшихся любителей выпить. Посередине с котелком в руках ходил обалдевший Генка, он натыкался на стены и не находил выхода.

- Ещё немного, и ты захлебнулся бы, упав в лужу. - Петька успел вытащить его на воздух, сам балдея и задыхаясь.

- Иди, набери котелок. – Едва отдышавшись, велел Шахов.

Дело было серьёзное. Достаточно одной искры, чтобы всё взлетело к чёрту, а жаждущих с котелками прибывало всё больше и больше. Словно какой-то беспроволочный телеграф или телепатический импульс оповестил всех о наличии спиртного.

- Откуда они только узнают? – изумился Петя.

Славяне, как мухи на тухлое мясо, слетались со всех сторон. Шелехову два часа пришлось с автоматом в руках оборонять опасное место, пока начальство не поставило оцепление вокруг рокового склада.

… Только дождавшись полной темноты, где-то в одиннадцатом часу ночи, ездовые под командой старшины роты Пикалёва подали повозки вместе с походной кухней. Старшина любил рассказывать  о Гражданской войне, которую он прослужил в обозе у Буденного. С тех пор он сохранил длинные усы и любовь к лошадям.

- Как хорошо тогда жилось, - вспоминал он часто, - какие колбасы, сыры и вина доставались нам в магазинах городов, отбитых у «белых».

Однако сейчас было не до разговоров. Почти в полной тишине солдаты погрузили снаряжение и запасные ящики с патронами. Необходимые команды отдавались вполголоса:

- Будем переходить реку вброд.

- А я плавать не умею! – раздался тоненький голосок.

- Зато не будет толкучки на мосту! – успокоил старшина подчинённых.

Часам к двенадцати все оставшиеся части дивизии перешли реку и спустились в балку. Здесь подразделения построились одной колонной. Стрелковые роты стали во главе, за ними пулемётчики, связисты и миномётчики.

- Плохо, что будем тащиться в середине. – Шахов немного поспал, но чувствовал себя отвратительно.

- Почему?

- Пыли наглотаемся много…

Рота, где служили друзья, оказалась посредине, поскольку её огневые позиции находились как раз на стыке двух стрелковых полков.

- Сколько наших городов осталось под фашистами, - услышал Петя голос скуповатого старшины, - а мы всё отходим.

- Мы обязательно вернёмся!

- Немцы добра нагребут…

- Наживём ещё!

- Как подумаешь, что с ним гитлеровцы сделают, так и жить не хочется...

Ровно в полночь, по чьей-то команде началось движение. Колонна, похожая на медленно текущую реку, потекла по балке.

- Побыстрей, побыстрей, ребята!.. Не отставать!

- Ногу натёр…

- Скоро выйдем! - подбадривали бойцов командиры.

Пётр радовался тому, что шёл в строю, соблюдавшем, как бы ни было трудно, прежний порядок. Вся 383-я стрелковая дивизия монолитно двигалась на спасительный юг.

- Неизвестно командует дивизией кто-нибудь или нет? – неожиданно спросил Гена.

- К чему это ты?

- Смутная тревога не покидает меня... – признался Шахов.

Под утро появились первые отстающие, которые садились на землю и безучастно смотрели на проходящих бойцов. Многие стали сбрасывать противогазы, вещмешки, некоторые даже оружие.

- Всё едино погибать! – шептались солдаты и растворялись в темноте.

Забрезжил нежелательный рассвет. Нежеланный потому, что всем хотелось до восхода солнца не только выйти из окружения, но как можно дальше оторваться от противника. Впереди пологую, всё расширяющуюся балку рассёк надвое узкий, но довольно глубокий овраг, разделивший надвое колонну. Теперь она текла двумя ручьями по правую и левую стороны оврага.

- Слышь, Генка! – Шелехов толкнул вяло переставлявшего ноги товарища, мучавшегося похмельем. - Что-то я не припомню в этом районе хуторов.

- Тебе какая разница?

- Вот торчат какие-то крыши…

- Отстань!

В предрассветных сумерках на гребне балки смутно виднелись очертания каких-то степных поселений.

- Домики, неожиданно проступившие справа и слева от нас, там наверху, откуда они? – удивился примкнувший к ним Николай Сараев.

- Хрен их знает!

Вдруг «домики» зашевелились, сбросив с себя «крыши», маскировочные сети и пятнистые покрывала. Моторы взревели, окутались дымом, пылью и острыми клиньями, ромбами, с двух сторон устремились на красноармейцев.

- Немцы!

- Твою мать!

Нападение, которое все ожидали с часу на час во время ночного похода, совершилось на рассвете, в самом конце балки. Впереди, там, где находились стрелковые роты, теперь беспорядочно рассыпавшиеся, творилось ужасное.

- Мы в мышеловке! – крикнул Шахов и передёрнул затвор автомата.

Основная масса немецких танков главный удар наносила по передовым подразделениям, чтобы, отрезать путь для идущих вслед за ними, с которыми можно расправиться во вторую очередь.

- Поворачивай вправо! – закричал командир роты Усманов. – Нужно выходить наискосок вверх.

- Куда?

- Туда, где промчались танки.

Бойцы поднялись достаточно высоко, удивившись тому, что их никто не преследует. Оттуда было хорошо видно, как немецкие танки давили  растерянных людей. Несколько танков горело, а потом, на глазах Петра, загорелись ещё два. Единственная в дивизии батарея, полностью сохранившая материальную часть, открыла огонь прямой наводкой.

- Только одна стреляет!

- А что же с остальными батареями? – беспомощно прошептал Генка. - Что они делают, когда захлёбывается в крови матушка-пехота?

Командир рассчитывал, что немцы не обратят внимания на три десятка человек, но он ошибся.

- Нас заметили! – прошептал Усманов.

- Хана парни! - Кто-то первый увидел немецкую танкетку, отделившуюся от своей группы и направившись в их сторону.

Все начали бежать, но танкетка приближалась очень быстро. Она находилась уже метрах в ста. Николай  всё время жавшийся к Шахову, вдруг остановился и побежал навстречу танку. У Пети мелькнула мысль:

- В плен побежал!

Он видел, что немалое число красноармейцев подымало руки.

- Так, может, и Коля струсил?..

Из танкового люка высунулась лысая голова немца, затем он вылез наполовину:

- Рус, сдавайсь... капут!..

Танкетка еле двигалась, а Сараев испуганно пятился перед ней.

- Ма-а-мааа!!! – Шелехов услышал надрывный крик Николая.

И тут случилось то, во что ни немец, ни товарищи не могли поверить. Коля, в одну секунду отстегнул от пояса противотанковую гранату и метнул её, почти не целясь. Когда дым рассеялся, все увидели неподвижный танк, а из его люка вниз головой висел долговязый немец с засученными выше локтей рукавами. Перед поверженным монстром, в двух-трёх метрах, лежал мёртвый Сараев.

- Товарищ лейтенант! – раздался голос сержанта Фокина. - Вы бегите, а мы прикроем вас.

- Да, да, правильно!

- Во-о-он ещё одна танкетка показалась!..

Усманов скомандовал двум ближайшим бойцам:

- Связать несколько гранат и попытайтесь взорвать танк!

- Сделаем…

- Потом догоняйте нас.

Сержант зигзагами побежал вперёд. Немецкий танкист выстрелил из пистолета и убил одного солдата. Фокин сделал несколько шагов, и когда пуля угодила ему в грудь упал прямо под гусеницы продолжавшей движение танкетки... Петя и Шахов, пригибаясь, бежали по степи, туда, где не слышалось стрельбы. Они даже не оглянулись, когда прогремел взрыв.

- Давай поднажмём!

- Я почти выдохся!

Всё было ясно без объяснений. Отойдя километров на пять от злополучной балки, они спрятались в котловане. Николай Светличный, один из двух бойцов оставшихся с Фокиным без гимнастёрки, в одних шароварах, едва догнал группу и свалился без сознания.

- Коля, милый... вставай!.. – тормошил его Шахов. - Нельзя задерживаться... погибнем все.

- Дай передохнуть!

- Ну, вставай, дорогой!.. Ещё немножечко и мы выйдем к своим!

Передохнув минут пятнадцать, солдаты двинулись дальше. Через некоторое время они вышли к полевой дороге. Приглядевшись к следам колёс, лейтенант Усманов с горечью сказал:

- Резина немецкая.

- Значит, немцы прошли здесь. – Ужаснулся Петя и побледнел: - Они где-то впереди.

Красноармейцы стояли посреди дороги, думая, что делать, как вдруг увидели идущие прямо на них танки.

- Братцы, это конец! – выдавил из себя Шахов.

Бойцы смотрели на лейтенанта, ждали каких-то команд и распоряжений. Но тот молчал.

- В степи от танков не убежишь. – У всех появилась одна мысль.

На всех нашло какое-то оцепенение. Пете вдруг стало всё безразлично. В этот жуткий миг кто-то закричал на всю степь:

- Братцы!.. Наши танки-то!.. На них звёзды!..

Будь они в ином положении, то легко и раньше определили бы, что перед ними свои танки.

- У немцев ведь нет таких ни по величине, ни по форме. – С облегчением выдохнул Усманов.

- Как мы сразу не поняли?

К застывшим людям вплотную подошли три «тридцатьчетвёрки», а чуть позади, приотстав малость, наползали два громадных «КВ».

- Наши!.. Ура-а-а-а!!

Резко притормозив, танки остановились. К ним спрыгнул небольшого роста человек в чёрном комбинезоне и танкистском шлеме. Он что-то спросил, но солдаты не могли его слышать, а просто кинулись на него, начали обнимать.

- Где... где немцы?! - кричал танкист, вырываясь из объятий.

Фырча приглушенными моторами, танки стояли в нетерпеливом ожидании, готовые в любую минуту сорваться с мест.

- Откуда вы?.. Где немцы-то? - кричал тот, кто первым выскочил к ним. - Да вы что, оглохли?..

- Испугались что попались!

- Я кого спрашиваю?! Какого хера молчите?

Первым опамятовался Усманов, за ним Шахов. Перебивая друг друга, они показывали туда, куда направлялась основная часть дивизии, та, что увлекла за собой и главные силы немецких танковых частей.

- Много вы видели танков-то? - в последнюю минуту спросил командир отряда.

- Тьма-тьмущая!

Танковый командир безнадежно махнул рукой, выругался ещё ядренее, подбежал к своей машине и скрылся под крышкой люка. Грозные махины, взревев, помчались туда, где шла бойня.

- Сколько же нас осталось? - начал считать лейтенант.

Пересчитав, ужаснулся, большая часть из тех, что вышли с ними,  находилась теперь где-то там, в злополучной балке. Без сил опустившись на траву, он сказал:

- Что с ними?.. Удалось ли хоть кому-нибудь вырваться, остаться в живых?

- Главное мы живы…

Собрав отставших людей, рота медленно двинулась на юг. Вечером того же дня Петька увидел впереди советских солдат копавших оборонительные позиции.

- Вырвались! - пронеслось у него в голове.

Шахов ничего не говорил, но на его лице читалось:

- Неужели спаслись?

За весь дальнейший путь до города Туапсе немцы больше ни разу не побеспокоили остатки потрёпанной дивизии. Сам того не зная Петька Шелехов в точности повторил маршрут отступления своего отца с Добровольческой армией Деникина. В двадцатом году Григорий от нижнего течения Дона держал путь на Новороссийск и его младший сын через двадцать два года тоже оказался в тех местах.

Глава 8

В связи с тем, что 62-я армия РККА оказалась отрезанной с севера  прорвавшимся к Волге противником она 29 августа вошла в состав Юго-Восточного фронта. Будучи ослаблена в предыдущих боях, армия находилась в очень тяжёлом состоянии. Для её усиления командованию пришлось использовать последние резервы фронта, в ущерб 64-й армии.

31 августа под давлением немцев обе армии полностью отошли на средний сталинградский обвод. Первая из них сосредоточилась на рубеже Рынок, Орловка, Новый Рогачик. 64-я армия под командованием генерала Шумилова стала на участок Новый Рогачик, Ивановка и по реке Червлённая. Она не успела, как впрочем, и соседняя, организовать оборону на новом рубеже, как противник нанёс удар по её правому флангу.

10 сентября 1942 года 62-я армия с боями отступила на окраины Сталинграда. Когда 29-я моторизованная дивизия немцев прорвалась к Волге южнее города, она оказалась изолирована от 64-й армии. В этот критический момент главной задачей для руководителей Юго-Восточного фронта Ерёменко и Хрущёва стало назначение нового командарма оказавшейся в окружении армии.

Они сами лишь недавно приступили к выполнению своих обязанностей. 13 августа, поздно вечером, было получено по Бодо распоряжение Ставки, в котором говорилось, что командующий Юго-Восточным фронтом Ерёменко Андрей Иванович назначается и командующим Сталинградским фронтом (по совместительству), а товарищ Хрущёв Никита Сергеевич назначается членом Военного совета обоих фронтов.

В связи с этим увеличился круг обязанностей и объём работы командования, поэтому товарищ Голиков был назначен заместителем командующего по Юго-Восточному фронту, а командующим 1-й гвардейской армией стал генерал-майор Москаленко. Одновременно начальником гарнизона города назначен командир 10-й дивизии полковник Сараев. Заместителем командующего по Сталинградскому фронту назначался генерал-лейтенант Гордов.

Потерпев неудачу в попытке захватить Сталинград с ходу ударами 6-й армии с запада и 4-й танковой армии с юго-запада, путём взятия его в «клещи», гитлеровское командование составило новый план концентрического удара, по которому обе наступающие  группировки должны направить острия своих ударов в центр города, либо несколько севернее. При этом 6-я армия наносила удар из района малой излучины Дона, а 4-я танковая армия из района Абганерово. Датой начала решающего наступления на упорствующий город было определена вторая декада сентября.

***

Вечером 11 сентября сталинградский штаб командующего двух фронтов генерал-полковника Ерёменко в очередной раз подвергся сильному артиллерийскому обстрелу.

- Нужно нам перебираться на левый берег. – Осторожно сказал Ерёменко. – Как думаешь Никита Сергеевич?

- Как бы Ставка не приняла это за проявление трусости…

- Какая трусость, когда мы целый месяц под огнём в разрушенном городе просидели?

В душном бункере член Военного совета фронтов Хрущёв выглядел мрачно и односложно отвечал на вопросы без конца снующих подчинённых. Он помолчал несколько минут, а потом спросил собеседника:

- Так-то оно так, но какие аргументы мы предоставим Верховному?

- Да какие там аргументы? – вспыхнул несдержанный Ерёменко. – Снаряды немцев опять все провода на хрен порвали!

- Не горячись Андрей Иванович!

- Никакой связи с дивизиями нет…

- Скажут ведь, сбежали!

- Сидим здесь как два глухих тетерева…

Хрущёв никак не мог прикурить папиросу - зажженная спичка тут же гасла. В подземном бункере напрочь отсутствовала вентиляция.

- Даже покурить спокойно нельзя! – примирительно сказал он.

- Всё ж таки с другого берега будет лучше координировать войска. – Твёрдо произнёс Ерёменко.

- Ты командующий, тебе решать…

- Утро вечера мудренее! – зевая, пробурчал генерал. – Давай спать…

Ерёменко и Хрущёв легли отдыхать прямо в шинелях в дальнем углу тоннеля. Когда рано утром в штаб приехал писатель Симонов, оказалось, что в бункере уже никого нет - ни штабных офицеров, ни машинисток. В конце концов, он случайно наткнулись на телефониста, сматывающего провод.

- Где же командующий? – спросил удивлённый писатель.

- Штаб эвакуирован на противоположный берег Волги, – сообщил уставший телефонист.

Единственным штабом, оставшемся на западном берегу, оказался штаб 62-й армии. Следующим утром генерал-лейтенанта Чуйкова, заместителя командующего соседней армии, срочно вызвали в штаб на совместный военный совет Сталинградского и Юго-Западного фронтов.

- С каких делов меня вызывают? – недоумевал он, решив сначала завернуть к командующему.

Чуйков переправился на левый берег Волги и проехал в маленький лесок около деревни Ямы, где находился командный пункт.

- Не выдержал таки Андрей Иванович, - думал он пробираясь через неразбериху нового штаба. – Решил держаться от греха подальше…

Василий Иванович посмотрел на ручные часы, они показывали десять утра. По лесной тропинке шёл, прихрамывая задумчивый командующий.     Чуйков шагнул на встречу и спокойно доложил добродушным голосом:

- Товарищ командующий, генерал-лейтенант Чуйков по вашему приказанию прибыл.

- Вижу, вижу.

Поздоровавшись, Ерёменко предложил вместе позавтракать, но тот отказался:

- Я уже перекусил у начальника штаба фронта генерала Захарова.

- Ну как знаешь…

Около часа они беседовали, прогуливаясь около командирской землянки и несколько раз останавливались, когда гитлеровские снаряды ложились чересчур близко.

- Какое положения дел в 64-й армии?

- Немец давит, но мы держимся…

- Поконкретнее доложи.

«Прощупав» беседой взгляды Чуйкова на перспективы войны и ситуации в частях, Ерёменко для себя констатировал:

- Товарищ Чуйков, далёк от какого бы то ни было пессимизма, твёрдо уверен в нашей победе над врагом, в наших преимуществах перед ним.

Он помолчал, внимательно вглядываясь в изрезанное морщинами лицо генерала.

- Василий Иванович, - перешёл Ерёменко к основному, - я вызвал тебя затем, чтобы предложить новую должность.

- Какую?

Как не был сдержан Чуйков, он все же слегка встрепенулся. Его размашистые чёрные брови слегка приподнялись.

- Должность командующего 62-й армией, - продолжил командующий. - Как ты на это смотришь?

Собеседники пристально взглянули друг на друга.

- В этом отношении назначение, конечно, весьма ответственное, - спокойно ответил Чуйков, употребляя своё привычное выражение «в этом отношении».

- Положение в армии очень напряжённое. – Кивнул красиво посаженной головой Ерёменко. - Хорошо, что ты представляешь, какая огромная ответственность ляжет на тебя.

- Представляю!

- Сумеешь ли справиться с возлагаемой работой?

- Думаю, что в этом отношении не подкачаю и при помощи товарищей вполне справлюсь, - уверенно и с достоинством ответил Чуйков.

Ерёменко снова кивнул головой и продолжил:

- Подчас высказывается соображение о том, что противник прижмёт части армии к реке и сбросит в Волгу.

- Это результат не совсем правильного понимания обстановки. – Высказал своё мнение Чуйков. - Иногда забывают, что мы уже два месяца держим противника под Сталинградом, нанесли ему громадные потери, сильно подорвали его моральный дух.

- Правильно Василий Иванович! – воскликнул Ерёменко и хлопнул в ладоши. - Хотя гитлеровцы в данный момент ещё очень сильны и превосходят нас в силах и средствах, они все-таки обречены: с каждым новым днём противник всё больше и больше выдыхается, а мы крепнем; в конечном счете, враг будет разбит.

- Всё идёт к этому…

- Важно не только самому быть уверенным в нашей победе, но и прививать эту уверенность всем своим подчинённым от солдата до генерала.

- Так точно!

- Хватит ли у тебя мужества и твёрдости противостоять всем трудностям и помочь другим преодолеть их?

- Да.

На противоположной стороне Волги виднелись вспышки от разрывов бомб, зарево пожаров, разноцветные струи трассирующих пуль и снарядов, дымные протуберанцы, освещённые багровыми отблесками. Всё это пульсировало, содрогалось, растягиваясь по всему горизонту. Издали доносился глухой, несмолкающий гул. Земля подрагивала и стонала.

- Ответственность, Василий Иванович, действительно очень велика: на нас положился народ, а доверие народа нельзя обмануть; у нас не может быть и тени сомнения в успехе.

- Будьте твёрдо уверены, Андрей Иванович: рука и сердце не дрогнут.

- Ну, хорошо, - сказал Ерёменко, - вопрос о назначении уже решен. Сталин вчера утвердил наше представление о назначении командующего 62-й армией.

- Благодарю за доверие!

- Вот тебе моя рука, Василий Иванович, - с чувством сказал генерал-полковник. - Пусть скорее отпадут наши руки, чем сдадим мы Сталинград. Даже переступив через наши трупы, противник не должен занять город; и в том случае, если придётся погибнуть, останутся другие, способные выполнить волю народа - во что бы то ни стало отстоять город. Думаю, Василий Иванович, что постановка вопроса ясна тебе.

- Совершенно ясна, - ответил новый командарм, - твёрдо уверен в победе.

Вечером они снова встретились на заседании Военного совета фронтов. Целый день Чуйков мотался по левому берегу Волги, улаживая множество дел. Когда он возвращался на машине в штаб, то почти всё время смотрел на противоположный берег.

- Как встретит меня Сталинград? – думал новоиспечённый командарм. - Выживу ли я?.. Смогу ли достойно вынести вызов судьбы?

Свет от пылающих домов оказался таким ярким, что водителю не понадобилось зажигать фары командирского джипа. Когда Чуйков прибыл на встречу с Ерёменко и Хрущёвым, те поставили его перед следующим фактом:

- Поскольку о сдаче Сталинграда не может быть и речи, а командующий 62-й армией не верит в то, что город можно удержать, Вам предлагается взять командование на себя. – Сказал Андрей Иванович, словно не было их утреннего разговора.

- Я согласен.

- Василий Иванович, как ты понимаешь свою задачу? – напрямую спросил Хрущёв.

- Мои войска будут защищать город до последнего.

- Выстоите?

- Выстоим или умрём, - ответил генерал и заиграл желваками.

- Свою задачу ты понял верно! – заметил Хрущёв, внимательно смерив его глазами.

В тот же вечер Чуйков с двумя танками Т-34 отправился из Красной Слободы на пароме к центральному сталинградскому причалу, который находился чуть выше места впадения реки Царица в Волгу.

- Что за люди? – спросил он адъютанта и показал на толпу гражданских лиц.

- Беженцы.

- Вижу, что беженцы… Почему не переправили?

Как только паром коснулся берега, сотни людей, в основном гражданское население, надеявшееся бежать из города, безмолвно поднялись из воронок.

- Разрешите грузить их?

- Быстрее…

Чуйков прошёл мимо притихших мирных жителей и в сопровождении своих офицеров отправился искать штаб. После долгих блужданий командир сапёрной роты вывел их к Мамаеву кургану, известному так же, как высота 102.

- Действительно такая высота холма в метрах? – спросил Чуйков и посмотрел вверх.

- Пока да! – ответил кто-то из штабных офицеров. – Но немец сильно старается его срыть снарядами…

Там располагался штаб 62-й армии, где Чуйкова встретил начальник штаба генерал Николай Иванович Крылов.

- Как оцениваете ситуацию? – с порога спросил новый командарм.

- Нам не хватает времени подготовиться к обороне.

- Время – это кровь! – задумчиво сказал Чуйков.

- Хотелось бы пролить её поменьше…

- Существует единственный способ удержать Сталинград - оплатить его защиту жизнями советских солдат.

Резкий и прямолинейный Чуйков не сразу нашёл общий язык с Крыловым, отличительной чертой которого был чрезмерный педантизм.

… Первая фаза немецкого наступления началась на следующее утро. На левом фланге 295-я пехотная дивизия атаковала Мамаев курган, а на правом 76-я и 71-я пехотные дивизии пытались захватить центральную железнодорожную станцию и центральный причал на Волге.

- Волги необходимо достичь одним рывком! – немецкие офицеры  старались внушить своим солдатам такую мысль.

Артподготовка и авианалёты на русские позиции за сутки до этого были особенно интенсивны.

- Трудно поверить, что после их налёта хотя бы мышь осталась жива. – Радовались немецкие пехотинцы.

- Смешали русских с землёй…

Бомбардировки продолжались и 13 сентября. Василий Иванович наблюдал за боем в бинокль со своего командного поста на Мамаевом кургане:

- Жмёт подлец!

- По данным разведки немцы готовятся к решающему наступлению. – Чётко сказал генерал Крылов.

- Это и без всяких данных видно…

Кирпичная пыль от разрушенных зданий окрасила осеннее небо в бледно-бурый цвет. Земля сотрясалась от мощных и не прекращавшихся взрывов.

- Хреновый командный пункт нам достался! – выругался Чуйков и стряхнул лишнее с плеч.

- Давайте передвинем стол в угол, – предложил Николай Иванович.

- Нам всем нужно куда-то передвигаться…

Внутри бункера песок сыпался из щелей между брёвнами потолка, словно в песочных часах. Офицеры штаба и связисты были покрыты пылью, дышать становилось всё труднее.

- Можно занять бетонный туннель Ерёменко. – Спокойно предложил Крылов.

- Точно! – обрадовался командарм и сказал: – Там хоть пыли не будет…

Снаряды и бомбы то и дело разрывали провода полевой телефонной связи. У солдат, посланных восстановить её, было очень мало шансов остаться в живых.

- Дайте связь с командующим! – грозно приказал Чуйков.

- Всех связистов убило.

- Пошлите девушек-телефонисток.

- Как можно Василий Иванович? – изумился начальник штаба.

- Мне нужна связь! – отрезал Василий Иванович.

Ему удалось связаться с Ерёменко всего один раз за весь день, а после полудня он совершенно потерял связь со своими дивизиями на западном берегу.

- Придётся прибегнуть к помощи посыльных, - вздохнул Николай Иванович.

- Посылай! – коротко приказал Чуйков.

Хоть немцам и удалось продвинуться вперёд на западной окраине города и захватить небольшой аэродром и казармы, все их попытки прорваться на север оказались безуспешными.

- Держаться! – командарм передал приказ комдиву 33-й  гвардейской дивизии, от которой к вечеру осталось две сотни бойцов.

Бой вёлся намного ожесточённей, чем можно было предположить. В тот день многие немецкие солдаты поняли, что, возможно, им придётся всю зиму провести в Сталинграде.

- Или умереть… - крамольные мысли чёрными змеями вползали в умы.

Ночью Чуйков решил вернуться в старый штаб-тоннель, начинавшийся от устья реки Царица и имевший запасной выход на Пушкинскую улицу.

- Вот она знаменитая «труба». – Крылов показывал Василию Ивановичу новые хоромы.

- Лишь бы нам тут не было «трубы»…

Русло Царицы служило естественной границей между армиями Паулюса и Гота. Пока дивизии Зейдлица на севере пробивались к Мамаеву кургану, к главной железнодорожной станции, 14-я и 24-я танковые дивизии Гота вместе с 94-й пехотной дивизией на юге двигались вперёд, чтобы нанести удар по прямоугольному бетонному элеватору, возвышавшемуся над городом.

- 71-я пехотная дивизия прорвалась к центру Сталинграда! – новость  встретили в ставке фюрера с огромной радостью.

- Значит, завтра город падёт.

К вечеру та же информация достигла Кремля. Сталин как раз обсуждал с Жуковым и Василевским возможность мощного стратегического контрудара, когда в кабинет вошёл секретарь Сталина Поскрёбышев:

- У телефона генерал Ерёменко.

- Соедините.

Поговорив с ним, Иосиф Виссарионович передал генералам неприятные известия. Немного помолчав, Сталин повернулся к Василевскому и с нажимом сказал:

- Немедленно прикажите 13-й гвардейской дивизии Родимцева пересечь Волгу и подумайте, какие ещё войска можно послать Чуйкову на подмогу.

- Слушаюсь!

Часом позже Жуков летел в Сталинград. На рассвете 14 сентября представитель Ставки в сопровождении штабных офицеров ехал к бункеру у реки Царица. Путь лежал через разрушенный город. Заваленные обломками рухнувших зданий улицы были труднопроходимы, и приходилось часто останавливаться.

- Что они сделали с городом! – удивлялся Жуков видевший всякое.

Он отдал приказ Чуйкову контратаковать и теперь хотел быть поблизости.

- Чем атаковать? – возмутился командарм. – У меня в дивизиях людей как в батальоне.

- Ночью 13-я гвардейская стрелковая дивизия должна форсировать Волгу. – Сообщил невозмутимый Жуков.

- Родимцева?

- Да.

- Как только продержаться до их прихода?

Собрав всех оставшихся в живых солдат, командиры подняли батальоны в последнюю атаку. В нескольких местах русским удалось застать немцев врасплох, но после восхода солнца атаки красноармейцев захлебнулись во многом из-за действий самолётов Люфтваффе.

- Ну, теперь держись!

Ответное продвижение германских войск оказалось столь мощным и быстрым, что многие начали сомневаться, удастся ли войскам Родимцева высадиться на западном берегу.

- Вот нам и аукнулась утренняя атака! – сказал Чуйков начальнику штаба.

- Приказ есть приказ…

295-я пехотная дивизия вермахта пробилась к Мамаеву кургану, разорвав оборону русских на две части. Но не это таило в себе основную угрозу для Чуйкова. Гораздо опаснее было продвижение вперёд 71-й и 76-й пехотных дивизий. Атакующий клин достиг центрального вокзала в полдень, а около трёх часов пополудни был захвачен городской водоканал.

- Мы находимся в сотнях метров от Волги, – доложили Паулюсу командиры ударных дивизий, – вот-вот сбросим русских в воду!

- Родина вас не забудет! – с пафосом сказал худощавый командир 6-й Армии.

Примерно в это же время свежая советская дивизия вышла к центральной переправе и готовилась к броску в бессмертие...

***

К концу этого бесконечного сентябрьского дня Григорий вымотался полностью. Мало того что он только накануне прибыл в родной полк после месячного пребывания в штрафном батальоне, так ещё сразу попал под каток немецкого наступления.

- Хучь бы денёк дали передохнуть! – возмущался он в коротких паузах между выстрелами.

14 сентября запомнилось ему как один кровавый бой. Сначала собрав всех поваров, конюхов и связистов батальон пошёл в самоубийственную атаку на немецкие пулемёты. После неё из двадцати солдат роты вернулись на свои позиции лишь пятеро.

- Слышь, Шелехов! – позвал Григория батальонный сапожник Ярмоленко.

- Ну, што тебе?

- Жив?

- Ранен.

- Куда?

- Сквозное в ногу…

Ярмоленко, лежащий за полуразрушенной стенкой дома справа от Григория, нервно зашевелился и прошипел:

- Повезло!

- От чего же?

- Значит, отправят в тыл…

- До энтого дожить надо! – сплюнул Григорий красной от кирпичной пыли слюной. – Немец полезет, а мы с тобой, похоже, вдвоём остались.

- Хрен с ним, - легкомысленно сказал сапожник, - вот жрать хочется, сил нет.

Поесть ему больше не пришлось, в следующей атаке он погиб от пули в живот. Григорий и десяток выживших из всего батальона бойцов занял новые позиции на первом этаже кирпичного дома.

- Вокзал трижды за день переходил из рук в руки. – Оставшийся за комбата ротный Степанов пытался подбодрить солдат.

Больше офицеров не осталось, и лейтенант сильно переживал за моральное состояние подразделения.

- А сейчас? – спросил грязный сержант, незнакомый Григорию.

На его закопчённом пороховыми газами лице выделялись блестящие голубые глаза.

- В итоге вокзал отбит у немцев стрелковым батальоном НКВД. – Сообщил словоохотливый Степанов. – Мне соседи по телефону сказали.

- Лучше бы они сказали, когда помощь придёт…

- Скоро, братцы, скоро!

Его обещание выполнилось неожиданно быстро. После того как окончательно стемнело немцы двинулись в очередную атаку.

- Они што, хотят именно сегодня добить нас? – с тупым раздражение подумал Григорий.

Он, не целясь, стрелял в мелькавшие впереди тени, почти не заботясь об успехе. Судя по редким выстрелам с их стороны, защитников дома осталось считанные единицы.

- Скорей бы отмучиться! – в голове осталась единственная мысль.

Внезапно из тыла раздалась длинная пулемётная очередь. Затем заговорил ещё один «Дегтярёв».

- Кто такие? – не сразу понял он.

Через пять минут всё стало ясно. К Григорию перебежками подбежали несколько красноармейцев и, плюхнувшись рядом начали плотно стрелять из автоматов.

- Откудова такие свеженькие? – с усилием спросил Григорий.

- От верблюда дядя! – весело сказал молоденький стрелок. - Давай чеши в тыл.

- С каких делов?

- Теперь здесь позиции гвардейцев Родимцева.

Григорий и ещё несколько оставшихся в живых солдат медленно отползли от передовой. Почти у всех были ранения, и они без боязни быть принятыми за дезертиров, двинулись к переправе.

- Говорят от нашей 33-й дивизии только штаб остался. - Услышала они от собравшихся на берегу немногочисленных сослуживцев.

- Главное, что нас заберут транспорты доставившие пополнение.

- Это точно!

В это время как раз разгружался катер, набитый под завязку стрелковым батальоном.

- Скорее ребята! – командовал невидимый в темноте офицер.

Голос показался Григорию смутно знакомым. Он подошёл к воде и увидел высокого темноволосого старшего лейтенанта.

- Мишка! – ахнула в мозгу догадка. – Сынок!

Григорий вглядывался в движения молодого мужчины, не в силах поверить в невероятное совпадение.

- Не может энтого быть! – Он стоял истуканом у сходней, а рядом суетились спешащие люди.

- Давай, Шелехов грузись на катер, - крикнул ему Степанов. – Чего ждёшь?

Григорий не знал, что делать. Законное желание быстрее вырваться из ада Сталинграда подталкивало его сесть на катер.

- А как же быть с Михаилом?.. Может, больше не будет возможности поговорить…

Неожиданная встреча с сыном, которого он не видел двадцать лет, ошеломила его.

- Увидимся ли мы ищо когда-либо?

Рота Михаила уже скрылась в темноте, а Григорий никак не мог решиться.

- Шелехов мы отчаливаем. – Раздался возглас его командира.

- Товарищ лейтенант разрешите остаться?

- С ума сошёл?

- Мне дюже нужно! – твёрдым голосом сказал он.

- Хрен с тобой - оставайся.

Через минуту дизельный движок катера взревел, и немногочисленные раненые дивизии отчалили от пристани. Григорий бросил последний взгляд на удаляющихся товарищей и, прихрамывая на раненую ногу, бросился догонять воинскую часть нежданно нашедшегося сына.

Глава 9

До начала войны симпатичная девушка Юлия Коновалова собиралась продолжить учёбу на четвёртом курсе Харьковского медицинского института.

- Неужели война помешает нам закончить учёбу? – шушукалась она с подружками.

- Должны дать доучиться, - авторитетно заявила Оксана Шуева, дочь профессора. – Врачи нужны всегда.

- Особенно на войне…

На встрече с учащимися перед началом учебного года встревоженный ректор объявил, что студенты института мобилизованы на строительство оборонительных сооружений.

- Фашисты рвутся вглубь нашей Родины! – яростно жестикулируя, говорил он, а сам подумывал, как быстрее отправить семью к родственникам в Ташкент. – Наша общая задача н остановить оккупантов.

Во время нахождения в Днепропетровской области на земляных работах по рытью противотанковых рвов стало известно, что немцы выбросили воздушный десант, и поступило предписание немедленно возвращаться в институт.

- Скорее бы попасть на фронт! – мечтала Юля.

Через двое суток по прибытии в Харьков были поданы эшелоны для эвакуации в город Пятигорск. На руки старшим групп выдали аттестаты для получения продуктов питания по пути следования, но в пунктах выдачи стояли такие очереди, что отовариться удалось лишь раз.

- Хорошо, что с нами едут учащиеся из других городов Украины и Белоруссии. – Обрадовалась общительная Коновалова.

- А чего хорошего? – удивился Костя Бондаренко, бригадир поезда.

- Всегда интересно поговорить с разными людьми, - ответила общительная Юля.

- Нашла время развлекаться…

Эшелон удачно проследовал через степи и 17 августа 1941 года прибыл в город Пятигорск, где они впервые получили горячую пищу. В тот же день  студент старшего возраста Бондаренко, разместил их в одном из нежилых помещений городской пожарной охраны, где пол был залит крошащимся цементом.

- Ой, девчонки, - огорчилась Шуева, - представляете, нет кроватей, столов и даже окон.

- А где нам спать?

Начались скомканные занятия. Теоретический курс по военно-полевой хирургии и терапии совмещался с курсом инфекционных болезней. Практические занятия проводились на базе военных госпиталей и лечебных учреждений города в вечернее и ночное время.

- Я такого мужчину встретила! - делилась Юля с подружкой после знакомства с Григорием.

- Красивый?

- Не в том дело, - смутилась девушка и добавила: - Главное он столько пережил…

- Старый что ли?

- В истории болезни было написано, что родился в 1894 году.

- Фу, старик! – поставила девичий диагноз Оксана. – Охота тебе возится с таким?.. К нам в отделение вчера такой симпатичный лейтенант поступил!

- А мне то что?

Окончив ускоренный курс, допущенные студенты сдали экзамены и получили дипломы врачей-лечебников. В мае 1942 года в республиканском военкомате выпускникам института вручили военные билеты и направления во фронтовые госпитали.

- Представляете, как мне не повезло, - жаловалась Юля подружкам, - направили меня в госпиталь города Туапсе.

- А в чём невезение?

- Так это ж глубокий тыл!

- Ну и что?

- А мне хотелось ближе к передовой…

Однако война сама подобралась ближе к Коноваловой, чем она даже могла представить. Летом стремительное наступление немцев достигло Кавказа, и казавшийся непотопляемым Пятигорск был легко взят фашистами.

- Как же так? – недоумевала впечатлительная девушка. – Как могли мы допустить врага так далеко?

Сама она вовремя отбыла на новое место несения службы. Как, оказалось, успела доехать до Туапсе Юля весьма кстати, в скором времени дороги перерезали стальные ножницы немецких танковых соединений.

- Вот и исполнилось твоё желание, - подтрунивала над ней военврач Нина Плотникова, взявшая над симпатичной девушкой плотную опеку. – Оказалась в прифронтовой полосе.

- Я же хотела наступать…

Госпиталь занимал бывший склад, который располагался в одноэтажном здании с каменными стенами, выкрашенными внутри белой краской, и асфальтовым полом.

- Лишь бы работать можно было!

Небольшие не открывающиеся окна торчали высоко под потолком, хотя днём пропускали достаточно света. Ночью работала передвижная электростанция.

- Тарабанит уж больно громко! – жаловались раненые, особенно контуженные.

- Зато свет для операций есть!

Помещение делилось на две половины. В одной размещались восемь перевязочных столов и один инструментальный стол. Во второй лежали легкораненые.

- Будешь сначала помогать мне! – сказала малоопытной Юлии Плотникова.

- С удовольствием. – Юле хотелось набраться практического опыта.

- Запоминай всё…

- Запомнить - то легко, вспомнить трудно!

Рабочий день длился двенадцать часов, врачей не хватало. Кроме того было много бумажной работы. Каждый этап продвижения  раненого строго фиксировался, как и его состояние.

- Бессонницей тут никто не страдает. – Делилась опытом Нина во время коротких перекуров.

- Само собой!

- Мы падаем от усталости, а солдаты отсыпаются от войны…

Первое время Юлия жила недалеко от госпиталя. Вокруг стояли деревянные дома. В одном из них они жили с доктором Плотниковой. Хозяйка с удовольствием пустила врачей жить в своей лучшей комнате.

- Хоть избавлюсь от временных постояльцев, - нарочито сказала она, - солдатики со своими приставаниями до смерти надоели.

- Другие бы рады были…

- Я мужа с фронта жду!

- Как бы ни была женщина счастлива замужем, - с серьёзным выражением лица выдала Плотникова. - Она всегда с удовольствием замечает, что есть на свете мужчины, которые хотели бы её видеть незамужней.

Юля не удержалась и вскоре рассказала старшей подруге свою любовную историю с взрослым сержантом Григорием Шелеховым.

- Пишет? - спросила много повидавшая Нина.

- Нет, - смутившись, сказала Юля. – Я же переехала…

- Найдёт! – заверила её Плотникова.

- Он тоже обещал, – встрепенулась покрасневшая девушка, – а я ему верю!

Тридцатилетняя врач с сожалением посмотрела на наивную подругу:

- Найдёт, как же! – подумала она с непонятной злостью. – Много таких Григориев пользовались нашей женской доверчивость и затем пропадали без следа.

- Он не такой!

- Хорошо если погиб на фронте, не так обидно…

Голодным солдатам, правда, было не до баб, но начальство добивалось своего любыми средствами, от грубого нажима до самых изысканных ухаживаний. Среди множества кавалеров были удальцы на любой вкус: и спеть, и сплясать, и красиво поговорить, а для образованных - почитать Блока или Лермонтова…

- Сколько девушек уехали домой с прибавлением семейства… – вспомнила не к месту Нина. - Кажется, на языке военных канцелярий это называется «уехать по приказу 009».

- Неужели такое случается?

- Мне рассказывали, как некий полковник Волков выстраивал женское пополнение и, проходя вдоль строя, отбирал приглянувшихся ему красоток.

- Кошмар!

- Такие становились его ППЖ, а если сопротивлялись - на губу, в холодную землянку, на хлеб и воду!.. Потом крошка шла по рукам, доставалась разным помощникам и замам.

- Соблазнение в лучших азиатских традициях! – с сожалением сказала Юля и заплакала.

… Немецкие самолёты быстро заприметили госпиталь, к  которому непрерывно следовала вереница машин, подвозивших раненых. Однажды среди рабочего дня они сбросили несколько бомб. Прямо у стены перевязочной раздался упругий взрыв. Стены выдержали, но взрывной волной вышибло стёкла, стерильные простыни вместе с инструментами операционной сестры оказались на полу.

- Ой, мамочка! – запричитали женщины.

Все легли на пол ближе к стенам, словно они могли спасти их от воздушной атаки. Панический страх передавался от одного человека к другому со скоростью света. Юлия стояла у перевязочного стола, на котором лежал раненый с осколочным переломом бедра. У неё резко подкосились ноги, и захотелось опуститься на пол, как сделали все окружающие.

- Нельзя! – приказала она себе и продолжила перевязку.

Однако раненый попробовал сползти со стола.

- Куда же Вы? – осуждающе сказала Юля. - Вам нужно лежать!

- Дык ведь бомбит немец!

- Ну и что из того?

Хотя у неё в мозгу постоянно крутилась другая мысль:

- Нужно лечь на пол!

После налёта выяснилось, что взрывом убило одну сестричку и ранило двух врачей. Все ходили хмурые и только после того как Плотникова вспомнила, как один санитар, здоровенный мужик по-пластунски пополз в угол перевязочной, где за простынями висели шинели и спрятался под ними.

- Голову спрятал, а жопа торчит! - смеялись все, включая горемычного санитара

Истеричный смех снял напряжение после пережитого. Это был первый урок войны, когда для Юлии возникла реальная опасность для жизни.

***

В середине лета в госпиталь стали поступать первые раненые из числа отступавших от Ростова.

- Потерял я сознание, - рассказывал соседям по палате чернявый старший лейтенант. - Прихожу в себя, вижу, мне ногу своей косынкой перевязывает какая-то совсем молоденькая девочка, лет двенадцати… А вокруг стоят деревенские бабы и платками меня обмахивают. Видят, что я глаза открыл, говорят: «Слава Богу, пришёл в себя лейтенантик...»

- А ты что?

- Мои солдаты и ординарец командира полка перетащили меня к командному пункту дивизии. Почти километр несли на руках. Стали меня готовить к операции. Лежу я на сырой соломе, а рыжий врач спрашивает:  «Когда ранили?»

- Вчера.

- «У нас приказ: если сутки прошли, то ампутация»

- Не дам!

- «Гангрена может быть… Умрёшь дурак».

Старлей помолчал, заново переживая волнующие мгновения. Потом рассмеялся и продолжил:

- А у меня пистолет на боку. Я руку положил на кобуру и говорю: «Если ногу отрежете – застрелюсь...»

- Ну, ты даёшь!

- Тогда хирург решил рискнуть. Только сразу предупредил, что никакого наркоза не будет. Надо терпеть. Дали чего-то выпить, может, водки. И всё. Врач говорит: «Ты мне только что-нибудь рассказывай, чтобы я слышал, что ты сознание не потерял».

Слушатели лежали, подперев руками перебинтованные головы.

- Начал я ему читать начало десятой главы "Евгения Онегина". Читаю, читаю и вдруг – резкая боль, аж сердце сжалось. В глазах потемнело, и я куда-то провалился… Не знаю, через какое время пришёл в себя. Осмотрелся. Лежу уже не на соломе, а на простыне. Ощупал себе бок – нет кобуры с пистолетом. У меня всё внутри оборвалось. Спрашиваю у соседа: «Браток, скажи, пожалуйста, у меня обе ноги на месте?»

- «Обе»

- Я приподнялся на локтях. Вижу, лежу я безо всего, в одной только коротенькой рубашечке. Обе ноги на месте... Правая забинтована. У меня от сердца отлегло.

Юлия Коновалова давно стояла в сторонке и слушала исповедь офицера. После встречи с Григорием она любила слушать всевозможные военные истории. Она смахнула набежавшую слезу и шагнула к кровати раненого.

- Вам бы Радионов поменьше разговаривать! – нарочито строго сказала она.

- Наше дело теперь только болтать! – весело откликнулся словоохотный старлей.

- Говорите, - буркнула девушка, которой хотелось выглядеть солиднее. – Я Вам перевязку буду делать.

- Будьте так любезны! – заигрывал с ней раненый.

- Терпите, сейчас будет больно…

- Да это ерунда! – храбрился молоденький старлей. – После того что мне делали в передвижном госпитале я всё вытерплю…

Юля осторожно сняла присохшие бинты. Радионов заметно побледнел, но терпел. Ходячий сосед по палате пересел на ближе и, глядя на страшные раны старшего лейтенанта попросил:

- А ты расскажи, как там было.

- Перевязку мне делали так. – Охотно откликнулся раненый, так ему было легче переносить боль. - С одной стороны в рану вставляли бинт, с другой его вынимали – рана же сквозная – и как двуручной пилой начинали чистить.

- Специально что ли?

- Вверх-вниз, вверх-вниз... – закрыв глаза, говорил Радионов. - Боль адская... В глазах темнеет, сердце опять сжимается, и теряешь сознание.

- Вот садисты!

- Но чистить нужно было обязательно, чтобы не было гангрены. – Заступился за врачей пациент. - Гноя очень много скапливалось.

- Ясно!

- Через недельку, когда дело пошло на поправку, отправили меня в тыл. Погрузили нас в телячьи вагоны, и поехали мы сюда. Двигались очень медленно… Иногда по километру в час. Все время над нами кружили немецкие самолёты и, не обращая никакого внимания на красные кресты на крышах вагонов, обстреливали из пулемётов, бомбили. Я ехал на втором "этаже" возле маленького окошечка. Мой сосед попросил поменяться с ним местами: «Слушай братишка, понимаешь, я задыхаюсь. Дай немножко полежу на твоём месте».

- А перелезть через меня сможешь? – спрашиваю. - Он кивнул, с трудом перебрался, и лёг возле самого окошка.

- «Хорошо-то как!» – сказал бедолага.

Тут случился очередной налёт. Снова засвистели пули и осколки. И вдруг слышу: мой сосед, которому я место уступил, как вскрикнет, выгнулся неестественно и затих… Готов. Наповал.

- Судьба...

Коновалова почти закончила перевязку. Радионов видя, что мучения заканчиваются, заметно повеселел.

- Как там было на Дону? – спросил любопытный сосед.

- Хреновато! – помрачнел боевой офицер. – Отступали без роздыха.

- Так и сюда немец скоро допрёт…

- Переправлялись мы через Дон в районе устья реки. – Поделился он воспоминаниями. - Переплыть надо было метров 300-350. Начальник штаба приказал нам ломать тын, плетни из лозы, укладывать на них свое обмундирование и плыть... Сверху по нам били пулемёты и миномёты. То и дело справа, то слева раздавались крики, и ребята шли на дно. А ты плывёшь. И только когда совсем рядом пули свистят – ныряешь. Ушёл я под воду в очередной раз. Смотрю, а у меня ноги и самый низ живота как-то неестественно раздулись.

- Как так?

- Ну, думаю, всё! – нагнетал напряжение Радионов. - Конец. Изрешетило, думаю, очередями... И только потом до меня дошло, что это вода наполнила кальсоны, которые были на щиколотках завязаны, и ей просто некуда было деваться.

- Вот умора! – заржали все в палате.

- Еле выплыл! – признался старлей и пошутил: – Хорошо, что немцы штаны продырявили, вода и ушла…

- Сбрасывать нужно было, и плыть голышом!

Днём раненые слонялись без дела и развлекались, как умели. Однажды в палате возникла дискуссия, какую казнь учинить Адольфу Гитлеру, если его вдруг поймают.

- Да просто повесить за яйца! - сразу же предложило большинство.

Однако потом поступил на обсуждение проект Лёшки Бричкина, бывалого разведчика, а по гражданской специальности - директора кладбища в Ленинграде. Малограмотный сорокалетний мужик, он был, однако, сметлив, пронырлив и прижимист, всегда знал свою выгоду.

- В мирное время я жил лучше любого профессор, - часто хвастался он. - Перепродавал кладбищенские участки и надгробные памятники.

- Ну, ты коммерсант!

Бричкин имел одну слабость - любил выступать на митингах. Он выходил посредине палаты, глаза наливались кровью и далеко вылезали из орбит, а лицо искажалось. Речь его была бессвязна, состояла из набора слов, вычитанных в газете.

- Смерть немецким оккупантам! – часто орал Лёшка, как иерихонская труба, пока в него не начинали бросать подушками.

- Заткнись!

Это было выдающееся зрелище, тем более что внешность оратора производила впечатление - у него был выпирающий животик, гладкие щёчки и округлый зад...

- Нужно сделать так. – Предложил практичный Бричкин. - Выкопать яму, посадить туда Адольфа, сделать сверху настил, по которому прошла бы вся армия, отправив на голову фюреру естественные потребности.

- Верно!

- Пусть гад медленно утопает в дерьме.

Проект всем понравился и был единодушно одобрен всей палатой и даже засмущавшейся Юлей, которая специально не ушла далеко, чтобы услышать окончание солдатского трёпа.

… У Нины Плотниковой в Москве остался девятилетний сын Кирилл. Она часто вспоминала его и каждую неделю писала своей пожилой матери, чтобы лучше следила за ним.

- Он у меня такой шустрый! – жаловалась Нина подруге.

- Я тоже хочу детей! – призналась стыдливая Юля.

- Всё у тебя будет…

После того как Радионов начал поправляться, Юля заметила что он с Ниной неравнодушны друг другу. Они часто встречались в укромных местах госпиталя и разговаривали, громко смеялись.

- Он такой шутник! – сверкая блестящими от радости глазками, делилась с подругой Нина.

- О чём вы с ним разговариваете?

- В основном о детстве, юности… Он рассказывает, как пас в колхозе коров, телят и жеребят.

- Как интересно… - съязвила Юля и мило улыбнулась.

- Главное он так целуется! – закрыла глаза Нина. – Я вся таю…

- Да ты что, – изумилась неопытная Коновалова, – а как же муж?

Плотникова нервно махнула рукой.

- Мой муж объелся груш! – пошутила она и пояснила: – Мы с ним и до войны плохо жили, а уж теперь…

Накануне выписки Радионова Нина устроила небольшую вечеринку. Она хотела плакать от скорой разлуки с любимым, но крепилась и даже шутила:

- Жаль, что так быстро тебя вылечили.

- Когда после ранения мы тащились семь суток до Туапсе, я подумал, что больше никогда не встану на ноги…

- Советская медицина творит чудеса!

- Медицина или любовь? – Возмужавший старший лейтенант обнял Плотникову.

- Скажешь тоже… - игриво отмахнулась женщина.

Радионов засмеялся явно довольный и сказал:

- Когда я только попал к вам в госпиталь, то вспомнил о своем деревенском роднике.

- Почему?

Я подумал тогда: «Промыть бы той водой мою рану - она сразу бы зажила».

- А мы и без водички тебя на ноги поставили!

Хмель развязал понемногу языки и растопил некоторую первоначальную сдержанность. Плотникова, чему-то про себя усмехаясь, довольно откровенно посматривала на Родионова, что было с её стороны безусловной ошибкой: по его убеждению, наступать полагалось мужчине, а женщинам следовало только обороняться; к тому же он не признавал в жизни ничего лёгкого, достающегося без труда и усилий.

- Чего смотришь? – спросил он улыбающуюся женщину.

- Запомнить хочу…

- А чего меня запоминать, - засмеялся старший лейтенант, - я чай не стихотворение!

Вечеринка закончилась танцами под трофейный патефон, который притащил жизнерадостный майор, раненый в руку. Подвыпив, он начал вспоминать детство, с надрывом рассказывал как мама первый раз пекла хлеб.

- Это случилось в 34-м году. До этого хлеба у нас никогда не пекли. А мука оказалась плохо размолотой, и буханки расползались… Получались погоревшие коржи. Мама вытащила этот хлеб из печи, – а нас семь детей, – в руках его подержала, поцеловала и разломила на несколько частей, чтобы всем досталось...

- Голод тогда был страшный, – поддержал собеседника Родионов. - Я только в четырнадцать лет в первый раз хлебушка досыта покушал...

- Хватит вам ерунду вспоминать! – остановила их подвыпившая Плотникова. – Лучше поцелуй меня...

Радионов чмокнул её в румяную щёчку.

- А ты целоваться не умеешь...

- Почему это я не умею? – обиженно спросил старлей.

- А кто же в щёчку-то целует?!

Этой ночью Юле пришлось остаться на ночь в госпитале, Нина попросила не возвращаться домой. На следующий день Радионов выехал на передовую, которая проходила уже в непосредственной близости от Туапсе. Через неделю он умер без мучений от множественных ранений осколками близко упавшей мины…

Глава 10

После начала массированного наступления немцев в городской черте Сталинграда обстановка для 62-й Армии РККА значительно усложнилась. 71-я , 76-я и 295-я пехотные дивизии Вермахта атаковали от Гумрака центр города. В это же время южнее 29-я моторизованная и 14-я танковые дивизии прорвались через пригород Ельшанка и вышли к Волге. Противник значительно оттеснил обескровленные советские части, а небольшие группы фашистских автоматчиков захватили здание Госбанка, Дом специалистов, железнодорожный вокзал и таким образом взяли под контроль центральную переправу через Волгу. Форсировать реку в дневных условиях стало невозможно.

- Теперь будем переправляться только ночью! – решил командир 13-й гвардейской дивизии полковник Родимцев.

С учётом этого обстоятельства было принято решение перебросить в Сталинград в ночь с 14 на 15 сентября передовой отряд в составе 1-го батальона 42-го гвардейского отдельного стрелкового полка с ротой автоматчиков и ротой противотанковых ружей. Отряд под командованием старшего лейтенанта Червлякова на бронекатерах успешно переправился через Волгу и сразу вступил в бой.

- Необходимо оттеснить врага к железной дороге и овладеть вокзалом, таким образом обеспечить переправу основных сил дивизии. – Поставил перед командиром полка боевую задачу Александр Ильич Родимцев.

- Будем стараться!

- Без этого дивизия потеряет слишком много людей на переправе.

Однако передовой отряд смог лишь частично выполнить свою задачу, поскольку встретил превосходящие во много раз силы противника. И все-таки благодаря отваге бойцов отряда переправиться под прикрытием сумели основные силы 13-й гвардейской стрелковой дивизии, за исключением артиллерии, которая осталась на левом берегу и подавляла основные огневые точки противника, обстреливавшего переправу.

- Бог войны, - вызвал Родимцев главного артиллериста дивизии. - Как хочешь, но подави гадов!

- У них вдвое больше пушек…

- Значит стреляй в два раза точней!

Главные силы дивизии переправлялись средствами Волжской военной флотилии и понтонных батальонов на катерах, буксирах, баржах и рыбачьих лодках под непрекращающимся пулемётным и миномётным огнём. В таких сложных условиях советские части несли большие потери.

- Быстрее, быстрее! – торопил подчинённых взволнованный комдив.

- Солдаты и так делают всё возможное. – Вставил начальник штаба Самчук.

- Чтобы остановить немца нам всем нужно сделать невозможное…

Немногочисленные подразделения переправившихся войск с трудом сдерживали натиск немцев. Враг стремился занять центральную часть города, прорваться к Волге и расчленить советские войска.

- Необходимо вырвать у врага инициативу, - по телефону накручивал Чуйков, - уничтожить противника, прорвавшегося к реке.

- Понимаю. – бодро ответил Родимцев.

- Тем самым мы улучшим тактическое положение всех войск 62-й Армии…

- Сделаем товарищ генерал!

Рядом с устьем реки Царица полностью переправился 42-й стрелковый полк. В районе Соляной пристани действовала основная переправа, через которую не только доставляли резервы с левого берега на правый, но и отправляли в тыл раненых.

- Что там, у Червлякова? – спросил Александр Ильич своего начштаба.

- Первый батальон 42-го гвардейского стрелкового полка удерживает вокзал, а остальные силы вместе с 133-й танковой бригадой вышли на площадь 9 Января и Республиканскую улицу.

- Ах, какие молодцы!

Положение двух полков переправившихся за передовым отрядом становилось с каждым часом всё более трудным. Гвардейцы вышли на рубеж проходящей по городу железной дороги, но закрепиться там до того, как противник возобновил наступление, времени не имели.

***

Пока Григорий догонял ушедшую вперёд роту сына, начался робкий рассвет.

- Часов пять утра, – определил он на глаз.

Едва брезжила заря, но фронт в эту ночь даже не засыпал. Били пушки, далёкий горизонт горел пожарами и разрывами, повсюду клубился дым. Огненные зигзаги чертили реактивные снаряды «катюш». Громко икала немецкая «корова». Кругом шум, грохот, скрежет, вой, бабаханье и уханье…

- Адский концерт.

В этой картине было столько обобщающего смысла, столько апокалиптического ужаса, что люди остро ощущали непрочность бытия, безжалостную поступь истории. Большинство почувствовали себя жалкими мотыльками, которым суждено сгореть без следа в адском огне войны.

- Как сказать Михаилу, што я его отец? – гадал Григорий, когда увидел, как красноармейцы впереди рассыпались цепью и попадали на железнодорожную насыпь.

Он тоже укрылся в ближайшей воронке. Справа от него примостился молодой, сухонький на вид узбек. Он чрезвычайно внимательно рассматривал своё оружие и что-то бормотал по-своему. Григорий вытянул шею и понял, что у соседа рассадило пулей приклад винтовки. Виднелась сквозная дыра не больше пятачка.

- Вай, плохо!

- Чего говоришь? – поинтересовался Шелехов.

- Жаль, не в ногу, к жене бы поехал! – с обидой сказал узбек на плохом русском.

Слева от себя Григорий увидел мрачного сержанта, крупного мужчину лет тридцати пяти.

- Кого-то он мне напоминает…

В этот момент полезли немцы. Следующие полчаса Григорий ни о чём не думал. Он стрелял, менял местоположение и бросал гранаты. Почти всё время краешком зрения он видел матёрого сержанта. Неторопливые, выверенные действия выдавали в нём ветерана.

- Красиво работает! – восхитился Григорий, как раньше восхищался работой передового забойщика или умелого вальщика леса.

На дне очередной воронки валялась защитная каска. Григорий пнул её ногой, она мешала прицельному огню.

- Тяжёлая!

В ней оказалась голова того узбека, который сожалел о неполученной ране. Навстречу ползли раненые, окровавленные и грязные, с изжелта-серыми лицами, запекшимися губами и лихорадочно блестящими глазами.

- Пропусти земляк!

- Давай быстрее!

Кряхтение, стоны и матерная брань слышались отовсюду. Атака гитлеровцев захлебнулась, но красноармейцам тоже досталось...

- Огоньку не бросишь? – услышал Григорий голос мастеровитого сержанта.

- Свой надо иметь!

- Да трофейная зажигалка выпала пока я прыгал по завалам.

- Тогда держи!

Григорий высунулся из воронки, чтобы бросить самодельное кресало, а сержант в этот момент повернул к нему голову.

- Ты чего не ловишь? – возмутился Шелехов, когда тот не поймал брошенный ему предмет.

- Григорий Пантелеевич? – ошарашенно спросил его сержант.

- Ну?

- Не признал меня?

- Нашёл время загадки загадывать…

- Это я Пашка Лисинчук!.. Мы же с тобой работали на шахте в Сталино!

- Вот так встреча.

«Фрицы» снова поднялись в атаку, и только отбив её давние знакомые смогли упасть рядом в какой-то окоп и поговорить. Траншея оказалась немецкой, узкой и глубокой. Чтобы разойтись с ранеными приходилось протаскивать встречные носилки между ногами стоящих впереди.

- Поговорить не дадут! – возмутился Павел и дал короткую очередь из трофейного автомата. – То немцы, то эти…

- Радуйся што жив! – буркнул Григорий, устало привалившись к стенке траншеи.

- Где тебя носило столько лет?

- На Севере…

- Понятно, - кивнул понятливый Лисинчук, - а как там?

- Хуже не бывает!

- Даже тут?

- Здесь мы хучь на равных. Меня могут убить, но и у меня автомат…

Через мостик над железной дорогой прислуга на руках пыталась перетащить пушчонку. Бывшие шахтёры вылезли из траншеи и впряглись сами.

- Земля вся сковыряна от бомбёжек и артобстрелов, - с чувством сказал Григорий, - нет живого места…

- Перетащим! - пыхтел Павел и напрягал на руках бугры мышц.

- Воронка на воронке.

- И пушка неудобная зараза…

Слух у всех был напряжён и болезненно ловил каждый шорох.

- Вот… Летит!

- Ложись!

Солдаты кубарем покатились в стороны, потом нырнули ещё глубже, в какую-то яму, руками во что-то липкое… Грохот разрыва, на головы падает комковатая земля.

- Пронесло. – Сказал Пашка вставая.

- Ить яма чей-то разрушенный сортир. – Усмехаясь, определил Григорий.

- Теперь вонять долго будем, - с отвращение сплюнул Лисинчук, - где тут отмоешься…

За день красноармейцы отразили ещё несколько атак. Из роты в живых осталось примерно треть бойцов. Ближе к ночи они закопались в землю недалеко от немцев.

-  Вылезти и встать нельзя - убьёт гадёныш.

- А тебе зачем вставать? – поинтересовался Григорий, который сидел на корточках с закрытыми глазами. – Жив и ладно…

Следующее утро выдалось прохладным, солнышко светило ярко, приветливо, но не грело. На голубом небе не наблюдалось ни облачка, ни тучки.

- Вперёд! – раздался крик взводного.

- Нужно одним броском проскочить нейтральную полосу. – Сказал Лисинчуку Григорий.

- Зачем каждый день начинать с контратаки? – ругнулся тот и рванул как заяц.

Григорий перебежками затрусил за ним, искренне надеясь, если пулемёты отсекут нападавших переждать в воронке.

- Осталось совсем немного… - успел обрадоваться он.

Неожиданно сзади раздался громкий хлопок. Толчок в спину легко поднял его в воздух. Он отлетел в сторону и в сотую долю секунды успел подумать:

- Конец!…

Очнулся Григорий в глубокой воронке. Кругом ни души, только в воздухе клубы дыма и порхающие штабные бумажки…

- Левая рука кровоточит…

Он с трудом дополз до своих окопов и мешком свалился вниз. В траншее кровь стояла по щиколотку, на бруствере лежала нога в сапоге с обрывками штанины. Дальше бесформенный комок из шинели, костей и мяса, от которого в холодном воздухе поднимается лёгкий парок и исходит непередаваемый запах ещё тёплой крови. По шинели Григорий узнал погибшего:

- Наш солдат, тащивший недавно пушку.

Казалось, что даже ветер состоял из осколков и пуль. Чтобы чем-нибудь занять время и забыться, соседи играли в выдуманную Лисинчуком игру: двое выставляли из ямы оружие прикладом кверху:

- Чей скорей разобьёт, тот выиграл…

Много винтовок и автоматов осталось от прошлых боёв, они валялись на земле разбитые, уже не годные для дела. Своё оружие бойцы берегли, как зеницу ока: обертывали портянкой затвор, чтобы уберечь его от туч пыли, поднимавшейся во время артиллерийского обстрела.

- Автомат гарантия нашей жизни при неизбежной встрече с врагом.

- Гарантия, но ненадёжная!

Развлечение быстро надоело и Григорий, внутренне волнуясь, спросил Павла:

- Как нашего командира роты зовут?

- Михаил.

- А как по батюшке и фамилия?

- А ты чего интересуешься?

- Нужно…

- Григорьевич. – Сказал сержант и признался: – Кошевой. Хороший парень.

- Вижу.

- Выйдем из боя, я ему про тебя расскажу, как мы вместе на шахте пахали.

- Даже не вздумай!

- Чего вдруг?

- Он мой сын…

- Вот так фокус!

Только отбив очередную атаку фашистов Григорий смог рассказать боевому товарищу историю своей жизни до приезда в Сталино.

- Да дела, - присвистнул Пашка. – Я бы откровенно всё рассказал.

- Боюсь, - честно сказал Григорий, – как он отреагирует на отца врага-народа?

- Что тогда делать будешь?

- Просто буду воевать рядом... Помогу выжить, а там поглядим.

- Выжить нам будет проблематично!

… Наивная надежда Григория переправиться на другой берег Волги после разговора с сыном провалилась. Во-первых, самого разговора не случилось,  в последний момент он испугался. Во-вторых, на следующий день после того как Чуйков принял командование 62-й армией, он приказал никого не переправлять на левый берег.

- Раненым давать по стакану водки и пусть обозначают передовые позиции. – Велел беспощадный генерал.

Некоторые из них не могли даже винтовку поднять. Заживо сгнивали на поле боя, хотя к Григорию это не относилось. Несмотря на ранение, он остался в роте Кошевого и старался держаться к сыну ближе, чтобы помочь тому выжить.

***

Генерал Родимцев добрался до штаба Чуйкова лишь к полудню следующего дня. Его форма была вся в грязи, по дороге пришлось часто прыгать из воронки в воронку.

- Командир 13-й гвардейской дивизии прибыл в Ваше распоряжение! – бодро доложил он.

В тот момент Александр Ильич больше походил на студента, нежели на генерала Красной Армии, Героя Советскою Союза. Преждевременно поседевший интеллектуал и юморист Родимцев был человеком, открыто смеющимся над опасностью.

- Как переправились? – спросил хмурый Чуйков.

- Я могу ещё пару раз туда-сюда сплавать, но дивизии лучше оставаться на этом берегу.

- Думаю, тебе будет, чем заняться в ближайшее время…

Во время войны в Испании, где он был больше известен как "Паблито", Родимцев служил советником и сыграл не последнюю роль в битве за Гвадалахару в 1937 году. Солдаты, служившие у Родимцева в подчинении, считали его настоящим героем и больше всего боялись, что их переведут служить к другому командующему.

- Одна из немецких дивизий, - вводил его в курс дела начальник штаба армии Крылов, - которые тебе противостоят - 71-я пехотная.

- Военная судьба свела меня с нею в третий раз. - Рассказал им Родимцев. - В сорок первом году, под Киевом, воздушно-десантный корпус, в котором я командовал бригадой, так потрепал эту дивизию, что её отправили на переформирование во Францию. А летом сорок второго наша 13-я гвардейская имела с ней дело под Харьковом, где уничтожила один из её полков.

- Теперь вам предстоит драться со "старой знакомой" на улицах Сталинграда...

Первоначально командный пункт дивизии разместили в районе центральной переправы на берегу Волги у старой мельницы. Бои приняли ожесточённый характер, доходя до рукопашных схваток. Однако существенно продвинуться в центре противнику не удавалось. Вокзал Сталинград-I четыре раза переходил из рук в руки и, в конце концов, остался у русских.

- Это вам не сорок первый!

В ночь на 16 сентября переправился третий полк дивизии 39-й стрелковый под командованием майора Долгова. В соответствии с боевой задачей, поставленной полку левом берегу, он был высажен не там, где два других, а в районе завода "Красный Октябрь", ближе к Мамаеву кургану. К этому времени вершиной кургана завладели немцы. Когда рассвело, на одном из водонапорных баков стал различим фашистский флаг.

- Если немцы укрепятся там, - размышлял взволнованный комдив, - они будут обстреливать всю линию нашей обороны.

Поэтому на следующий день особенно ожесточённые бои развернулись за доминирующую над городом возвышенность.

Глава 11

От тылового госпиталя города Ростова, где рядовой Майер лечился от липучей желтухи, до линии фронта пришлось добираться длинным и трудным путём.

- Расстояния в России действительно огромные… - рассеянно размышлял Иоганн, трясясь в кузове очередной машины. - Сколько земли напрасно пустует!

Каждый из подвозивших его грузовиков обычно следовал до ближнего населённого пункта. Лишь через несколько дней ему попалась машина их полка.

- Вот повезло!

- Вдвоём мы быстрее найдём наших. - Водитель искал тот же батальон.

По дороге они почти не удостаивали взглядом многочисленные подбитые советские танки. Но когда то тут, то там им попадались поверженные громадины с чёрным крестом свастики или когда встречался подбитый немецкий самолёт в поле, то они начинали виновато переглядываться.

- Наших тоже много побили…

- Эти обломки несут в себе какое-то предостережение. – Хмуро сказал шофёр.

На долгом пути следования они пару раз останавливались на постой в попутных селениях. Однажды, седая старая женщина приветствовала их на ломаном немецком языке, и они весь вечер говорил с ней о Германии. Один раз она всплакнула.

- Там, - женщина, прислушавшись на мгновение к далёкому грохоту артиллерии проговорила, - погибают так много людей, а вы так молоды.

- У Вас есть дети?

- Мой сын воюет на другой стороне. – Ответила она с горечью. - Не знаю, жив ли он ещё.

- Надеюсь жив.

- Неужели этому не будет конца?

Теперь, так близко к фронту, Майера почти ничего не трогало и не волновало. Он отрезал ещё один кусок белого хлеба из своего пайка для хозяйки, а шофер предложил:

- Как насчёт того, чтобы открыть баночку сардин?

- Прекрасная идея.

- Это же невиданная роскошь по нынешним временам. – Упрекнула расточительных гостей женщина.

- К чему нам запасы?.. Сегодня мы живы, а завтра нет.

К вечеру следующего дня они добрались до Сталинграда, и нашли нужную дорогу к своему батальону. В сумерках, пробираясь по узким дорогам, с трудом выехали к указателю родного полка.

- Береги себя, – сказал лопоухий водитель. – Такие парни нужны Рейху.

- Может быть, ещё встретимся! - Иоганн вылез из машины, одеревеневшим от холодной сырости.

После невероятно жаркого лета пришла злая и колючая осень. Наворачивались грозовые облака, и тяжёлое осеннее небо нахмурилось, засверкали молнии. Он чувствовал себя потерянно, отчасти, конечно, из-за погоды, но также и потому, что потерял медальон, который ему дала Улли, девушка, которая осталась в почти забытой Германии.

- Должно быть, он выскользнул из кармана, - сообразил Майер после мучительных размышлений, - когда я перекатом заползал под грузовик, используя его в качестве укрытия от налётов.

У него больше не было этого маленького амулета, а она находилась так далеко, что с таким же успехом могла жить на другой планете. Раскаты грома стали ближе.

- Наверное, теперь я погибну. – Некстати подумал солдат. – До этого амулет охранял меня…

Случайная дорога вела его мимо обуглившихся развалин многоэтажных домов. Местами они ещё тлели. Через несколько шагов Иоганн увидел солдатские могилы, земля на которых казалась свежей, а кресты новыми.

- Десятая рота, - прочитал он, присмотревшись, и сердце у него сжалось. - Моя рота.

Пехотинец Георг Хаунштайн. Имя ничего не говорило Иоганну.

- Должно быть, из пополнения…

Сержант Карл Манш. Незнакомец. Затем ещё много других фамилий, которые он не знал.

- Но Хабахера я знаю и Штрангеля, живого, горячего парнишку из моего взвода помню. – Встревожился он и продолжил траурное чтение.

Майер пробежал озабоченно по фамилиям на остальных крестах и нашёл одного и ещё одного, которых знал. Потом у него перехватило дыхание. Он наклонился ниже, чтобы убедиться, что не ошибся.

- Этого не может быть! – прошептал Иоганн и продублировал вслух надпись. - Фельдфебель Вилли Щольц!

Каска, надетая на крест, была несколько сдвинута на бок, точно как носил её при жизни погибший друг. Майер осторожно снял её, его руки дрожали. На внутренней стороне кожаного ремешка выделялась надпись,  выведенная химическим карандашом: «В. Шольц».

- Эх, Вилли, Вилли. – Иоганн чуть не заплакал. – Не уберёг ты себя…

Он с трудном прочитал буквы под тёмно-коричневым пятном от крови. Сбоку на каске светилась дырочка от пули с вогнутыми внутрь острыми краями.

- Наш малыш Вилли - медлительный, симпатичный, чудаковатый малый, - с нежностью подумал Иоганн, – у него очки всегда сползали на нос...

Он прошёл, сутулясь по мягкой земле, насыпанной над ним, чувствуя себя бесконечно одиноким.

- Мой друг, наш общий друг, убит…

Гроза окутала его огромным чёрным облаком. Загрохотал гром. Потом ни с того ни с сего из развалин появился маленький котёнок и потёрся боком о крест.

- Кис-кис!

Тот подошёл к человеку и доверчиво ткнулся носом в руку с не выводимыми пороховыми пятнами.

- Кожа да кости.

«Пушистик» вдруг начал мурлыкать, словно рассказывал о чём-то. Одновременно разразилась настоящая буря. Пустые каски звенели на крестах, а обуглившиеся стропила крыш, торчавшие из развалин, скрипели и стонали.

- Даже природа оплакивает погибших. – Прошептал Иоганн с дрожью в голосе.

Постепенно он взял себя в руки и двинулся по тропе, ведущей в штаб десятой роты. Котенок жалобно мяукал за спиной. Мяуканье походило на плач ребёнка.

… В тот же день ближе к вечеру вся рота выдвигалась ближе к передовой. Только третий взвод оставался на прежней позиции. Лейтенант Штрауб сказал, что Майер можем остаться и присоединиться к своим товарищам позднее.

- Я хочу идти с друзьями, - твёрдо ответил Иоганн, - мне не требуется отдых.

- Как хочешь…

Командир роты приказал атаковать с марша, но развёртывание оказалось не таким уж лёгким. Солдатам приходилось пробираться через сплошные завалы из кирпича, дерева и металла.

- Нужно во что бы то ни стало взять русских в клещи. – Сообщил встревоженный лейтенант. - Командование поставило чёткую задачу.

- Лучше бы оно поставило перед нами термос супа… - пробурчал вечно недовольный Зандер.

- Тебе лишь бы жрать!

Наконец солдаты двинулись вперёд. Бойцы Красной Армии встретили их бешеным огнём из всех видов стрелкового оружия. К нему присоединилась пара пулемётов.

- Санитаров! – слева раздался нетерпеливый крик.

Второй взвод первым понёс потери. Выделенные роте тяжёлые пулемёты образовали перед противником огненную завесу.

- Как странно вновь участвовать в ближнем бою… - Иоганн вёл непрерывный огонь.

Отдача оружия и ужасный грохот поддерживали его моральный дух. Они давали ощущение силы и уверенности в себе. Русские стали отходить. Гитлеровцы врывались в разрушенные дома и обыскали их на предмет оставшихся солдат противника. Приходилось занимать каждый из них с боем.

- Нужно продолжать неуклонно продвигаться вперёд. – Закричал лейтенант Штрауб.

- Русские не хотят отступать…

С немецкой стороны увеличились потери. Иоганн видел, как Фом тащил одного из солдат в укрытие, у того был разорван живот. Фельдфебель Гесс рухнул, обливаясь кровью, у своего пулемёта.

- Опасайтесь гранат!

Они рвались прямо под ногами, унося на небеса неосмотрительных бойцов. Штрауб указал на один из самых больших домов:

- Майер, двигайся туда.

- Там могут прятаться русские…

- Так выкури их!

Иоганн короткими очередями выстрелил по дверям и окнам бывшего жилого дома. Пятеро советских солдат выбросили оттуда винтовки в знак того, что сдаются, и вышли с поднятыми вверх руками.

- Сегодня нам сопутствует удача! – прохрипел довольный Францл.

- Не спугни!

Лейтенант распорядился собрать всех пленных на маленькой рыночной площади посёлка. Многие красноармейцы уверились, что будут расстреляны. Они заволновались, но Штрауб отослал их с небольшой охраной вниз по оврагу в самый его конец. Пленные побитой толпой поплелись туда, понурив голову и неся или поддерживая своих раненых.

- Возможно, русские больше не полезут? – предположил Майер, когда бой временно затих.

- Даже не надейся, - усмехнувшись, сказал недавний новобранец Вульф. – В этом дьявольском городе на месте убитого или пленного русского сразу возникают трое новых.

Солдаты Вермахта захватили доминирующую высоту и могли смотреть на раскинувшийся под ними город. Красноармейцы вскоре начали прибывать большими беспорядочными группами. Они заполнили всю городскую низину. Два танка, по-видимому, Т-34, медленно, но верно ползли в сторону противника.

- Только танков нам и не хватало, - проворчал Зандер, старый знакомый Майера.

- Кто там говорил об удачном дне?

Он тоже недавно вернулся из госпиталя и не горел особым желанием подставлять голову под пули.

- Мы с ними легко справимся! – легкомысленно заметил Вульф.

- А ты видел их вблизи?

- Нет, но нам говорили, что они слабо вооружены.

- Зря ты так думаешь.

- А разве нет?

- У них большая дальнобойность, - объяснил новичку Зандер. – Я как-то видел бой наших танков с Т-34. Мы не могли атаковать их на равнине,   и, совершив широкий маневр, атаковали противника с тыла… Русские танки рассеялись, за исключением одного, потерявшего гусеницу, у него заклинило механизм поворота, и башня не вращалась. Окружив машину,  наши танкисты расстреляли её в упор. Странно, но ни один из наших снарядов не пробил русской брони.

- Не может быть!

- Потом я заметил, что экипаж как будто пытается открыть люк. Сообразив, что русские хотят сдаться, командир по радио приказал своему отряду прекратить огонь... Русские действительно открыли люк и выбрались из танка. Все они получили контузии, похоже, у них полопались барабанные перепонки, однако каких-либо видимых ранений не было видно. Для меня стало истинным потрясением узнать, сколь маломощны танковые орудия Германии.

- Вот даже как!

- Ты побольше слушай доктора Геббельса…

Сержант Бакес, заново выбрав позиции для своих тяжёлых пулемётов, возбужденно носился от одной точки к другой, отдавая последние указания.

- Никто не должен стрелять раньше моей команды.

- Русские перегруппировались для атаки. – Майер удобно спрятался за поваленным деревом.

Один Зандер, казалось, потерял интерес к происходящему. Он прислонился к дереву и погрузился в свои мысли, уставившись на небо, где заходящее солнце заполняло всё увеличивающуюся чёрную тучу алым светом.

- Эй, Зандер! - крикнул Иоганн, но ему пришлось позвать ещё раз, прежде чем тот ответил.

- Чего тебе?

- Ради бога, проснись!.. Что с тобой?

Зандер вскочил и бросил по сторонам беспокойный взгляд.

- А? - спросил он товарища. - Что случилось?

- Русские атакуют.

- Это ерунда по сравнению с вечностью!

Иоганн не поверил своим ушам.

- Неужели это тот самый циничный Зандер?

Все вокруг невольно вслушивались в грохот ударов вражеских миномётов, по старой привычке считали секунды до взрывов. Майер чувствовал, как земля вздрагивала от фугасных бомб, и видел следы бесчисленных ракет «Сталинских органов».

- Что-то не нравится мне настроение Зандера. – Прикинул Иоганн и сплюнул три раза. – Может, чувствует что?

Утром следующего дня, пережив две ночные атаки красноармейцев, Зандер погиб от случайного осколка.

***

Во второй половине сентября неожиданно ударили ночные морозы. Температура резко упала, что вызвало большие проблемы для немецкой армии. Форма германских солдат к этому времени пришла в негодность и не спасала от холода.

- Обмундирование столь изношено, - сказал утром полковой врач, - что зачастую мы вынуждены надевать форму противника.

- Оно хотя бы греет…

Ночью стало так холодно, что даже не верилось, что всего лишь начало осени. Летнее обмундирование совершенно не согревало измождённые тела.

- Но где же то чувство гордости от сознания того, что мы воюем на линии фронта? - подумал уставший Майер. - Мы только знаем: по крайней мере, на данный момент мы не воюем и чертовски рады этому.

Ноги Иоганна постепенно превращались в лёд и совсем потеряли чувствительность. Он знал, что с этим нужно что-то делать, но хотелось так бесконечно покойно оставаться неподвижным.

- Теперь мы боимся наступления утра, - неизвестно кому сказал Францл, боимся каждого наступающего дня.

- Хорошо, что здесь не стреляют… - прошептал Иоганн.

Не было больше взрывов шрапнели, не слышно свиста пуль, криков раненых, а когда он положил голову на колени и выбросил из головы все мысли, холод перестал быть таким мучительным.

- Конечно, я не собираюсь засыпать, - пробормотал он в полусне, - я только вздремну.

- Скоро должна прибыть смена… - сказал кто-то рядом.

Горели далёкие дома, и ему казалось, что жар от огня доходил до его измученного тела...

- Остекленевшие глаза Зандера... Ещё одна проклятая осечка пулемёта... Посмотри, Францл, вон они идут! – бредил в полусонном состоянии Майер. - Что это лейтенант тащит за собой?.. Это большая кукла, из глаз которой льются настоящие слёзы...

Иоганн проснулся как от толчка. Рядом Францл что-то бормотал во сне, его тело инстинктивно подёргивалось. Ему, кажется, тоже снился вчерашний ужас.

- Францл, ради бога, проснись!

Майеру пришлось трясти его изо всех сил. Он долго потом не мог прийти в себя.

- Я спал, что ли?.. Господи, я мог бы так и не проснуться!

Они с трудом встали на ноги и попытались разогреть конечности, но бесполезно.

- Я чувствую себя так, будто иду на ходулях. – Признался Иоганн и начал активно приседать.

- А я ног совсем не чувствую…

На заре их сменили. Когда они получили приказ к отбытию, троих из группы с ними не оказалось.

- Я слышал от сержанта Хофмайстера, что они замёрзли. – Сказал утром Францл. - Их раздели и растёрли спиртом, но было уже поздно.

- Жаль!

Кто-то из новобранцев заметил:

- Чертовски хорошая смерть, если хотите знать моё мнение… Просто замёрзнуть, и всё. Ты спишь, смотришь чудные сны, и вдруг - всё кончено.

- Чем же хорошая смерть?

- Совсем не почувствуешь грань перехода.

- К тому же никакой грязи, - добавил другой солдат.

- Я бы молил Бога, чтобы замёрзнуть насмерть, - послышался слабый голос Хубса, молоденького студента из Бремена.

Затем Майер услышал, как кто-то пророкотал басом:

- Хотел бы я увидеть твою глупую физиономию, если бы ты вдруг обнаружил, что промёрз насквозь и тебе некуда идти… Даже на небеса не пускают!

Все натянуто засмеялись. Однако постепенно солдаты воспрянули духом. Вновь были рады идти строем туда, где мир и покой.

- Майер и Хубс отправляйтесь в дозор. – Велел командир взвода.

- Есть!

… Они удобно расположились на восточной стороне узкого оврага и  принялись разговаривать.

- Здесь, за линией фронта и на фронте, всё оказывалось совсем не таким, как это себе представляли матери дома. – Признался Иоганн Хубсу, а затем спросил: – Не так ли?

- Возможно…

- Тебе пишут из дома? - Парень ему чем-то нравился.

- Мама пишет, чтобы я держался подальше от женщин и не делал глупостей. - Хубс потёр нос и натянуто улыбнулся.

Мало-помалу он становился более общительным, и Иоганн видел, что Хубс был рад излить душу кому-нибудь:

- Мать много молится за меня. Она говорит, что и мне следует постоянно молиться.

- Бог забыл про нас!

- Я не особенно часто молюсь в эти дни. Не часто удается улучить момент для этого в нынешней неразберихе, верно ведь?

Майер напряг глаза, всматриваясь в серую пелену перед ними. Ему показалось, что он видит там какое-то движение. Может быть, собака?

- Хубс, - проговорил он быстро, - посмотри туда, где балка, видишь что-нибудь?

- Да, вижу. Кто-то ползёт.

Иоганн снял с предохранителя винтовку, вытащил правую руку из рукавицы и рванулся вперёд, к движущейся цели. Когда тот увидел противника, то вскочил и бросился бежать.

- Хальт! Стой на месте! - крикнул азартный Майер. - Стой!

Красноармеец побежал со всех ног. Иоганн выстрелил ему в голову. Он петлял, потом споткнулся и упал прямо на мёрзлую землю. Затем подпрыгнул вверх как горный козёл, но не продвинулся заметно вперёд.

- Не уйдёшь!

Майер спокойно прицелился. Расстояние было не очень большим, хотя видимость оставалась слабой. Он не мог промахнуться, но Хубс положил левую руку на винтовку.

- Не стреляй… - неожиданно попросил он.

Иоганн опустил ствол в полном изумлении:

- Что это с тобой?

Он выглядел как обеспокоенная птица.

- Может, он сдастся, - Хубс смешно сморщил нос. - В любом случае он не сможет уйти.

Довольно раздражённо Майер побежал к упавшему русскому, напарник следовал за ним. Вдвоём они притащили его в расположение части. Раненый умер через три часа в сарае их отделения, не приходя в сознание.

- Так бывает на войне.

Хубс очень расстроился происшедшим. Иоганн попытался с ним поспорить:

- Послушай, если бы этот человек ушёл невредимым, это могло бы стоить многих жизней нашим солдатам.

Хубс кивнул, во всяком случае, он знал, что ветеран имел в виду. Но Майеру показалось, что, несмотря на это, парень попытается помешать стрелять, если что-либо подобное случится вновь.

- Русские такие же люди, как и мы. – Сказал он через пару дней: – Воевать с ними, всё равно, что биться с братом.

- Геббельс кричит, что они недочеловеки?

- Нечеловечно так поступать с ними.

- Такие речи могут привести тебя в штрафной батальон. – Предостерёг новичка Иоганн.

- Всё равно я стрелять в русских не буду.

- Тогда они убьют тебя…

***

Роту лейтенанта Штрауба, наконец, отвели с передовой на отдых и назначили охранять склады боеприпасов 6-й армии Вермахта. Им приказали занять временные квартиры на западной окраине Сталинграда, в районе, сильно разрушенном бомбардировками и бесчисленными боями.

- Ни тепла, ни даже квартир нам не светит. – Определил опытный Францл.

- А ты думал, нам предоставят апартаменты?

Отделение Иоганна, с посиневшими губами и дрожащих, построили  перед парой сараев без окон и дверей.

- Жильё обустроите сами. – Приказал слегка контуженый лейтенант.

- Ни намёка на печку, - вздохнул Фом, произведя беглый осмотр комнат. - Утром что-нибудь найду…

Последними здесь жили, советские бойцы и они, конечно, вытащили из этих помещений всё возможное.

- И эти сараи должны стать нашим пристанищем на ночь, - возмутился Майер. - При температуре десять градусов ниже нуля.

- Вот уж повеселимся, - сказал мрачный Францл.

Остальные солдаты просто использовали весь свой богатый запас ругательств. Фом и Францл стали боксировать, просто чтобы согреться.

- Нашли время для дурачества! – прикрикнул на них Иоганн.

- Я посмотрю на тебя через час…

Поскольку выбора не было, парни начали устраиваться на ночлег.

- По крайней мере, тут просторно. – Засмеялся неунывающий казак.

- Есть где разгуляться сквознякам….

Единственный фонарь «летучая мышь» давал скудный свет, но его хватило, чтобы высветить провод, протянутый через сарай на высоте одного метра от пола.

- Что это такое? – спросил осторожный Майер.

- Пускай себе висит, есть он не просит.

Солдаты не озаботились тем, чтобы убрать его. Они просто сбились в кучу, чтобы стало теплее, и попытались уснуть. Мороз как ядовитая рептилия проникал сквозь одежду и одеяла, кусая за пальцы ног и рук, проползая по рукам, бёдрам и вниз по спинам.

- Какая холодина! - решил озябший Иоганн. - Если не смогу заснуть в течение четверти часа, то пойду наружу и буду бегать всю ночь.

Однако уже через минуту прогремел глухой взрыв. В первый момент после испуга он осознал, что ещё жив и сарай на месте. Но пришлось поспешно выбежать наружу.

- Ах вот оно что! – крикнул Францл и нервно добавил: - Второй сарай разнесло на куски, его как не бывало.

- Неужели сюда долетели русские снаряды?

На месте осталась лишь груда досок и извивающиеся из-под них руки и ноги. Однако большинство ребят выбрались из-под обломков самостоятельно, хотя несколько человек были ранены, но только один тяжело.

- Что случилось? – спросил выживших Майер.

- В нашем сарае был подозрительный провод. – Ответил один из солдат, тряся гудевшей головой. - Мы его высветили, но, когда один из парней вышел за фонарём, он забыл про провод и зацепился за него ногой.

Провод соединялся с наземной миной, предназначенной для уничтожения танков, так что взрыв был направленным, в силу этого обстоятельства люди остались в живых.

- Провод в нашем сарае тоже ловушка. – Предположил перепуганный Францл.

- Эту мину нужно осторожно обезвредить.

- Нам и здесь предстоит грязная работа, - вздохнул Иоганн и закутался в обывательское одеяло. – В этом идиотском городе нигде нет покоя.

- Я бы сказал во всей этой непонятной стране… - буркнул Францл.

На следующее утро, после ночи, которая была такая холодна, что даже чай замёрз в термосах, немцы обнаружили возле казарм сарай меньшего размера, с прекрасной железной печкой в нём.

- Теперь можем погреться! – обрадовались солдаты и бодро забежали туда.

- Зажигай быстрее…

Фом моментально достал бумагу и лучину для растопки и уже собирался зажечь её, когда заметил странный металлический предмет внутри.

- А это что?

К великому изумлению и ужасу товарищей, он выудил оттуда бомбу. Ещё одна нашлась в урне для мусора. Теперь уже все подозревали бомбы за каждой кучей мусора. Францл ступал, высоко поднимая ноги, как старый петух, просто на всякий случай.

- Довольно забавное зрелище при его длинных и тонких ногах. – Засмеялся Иоганн.

- Он похож на бусла! – присоединился к веселью Фом.

- А это что такое? – с подозрением спросил виновник смеха.

- Так у нас называют аистов…

- Тогда можете ржать! – разрешил Францл и сам засмеялся.

Солдаты вскоре приспособили для жилья сохранившийся сарай и примерно через неделю сделали его вполне комфортабельным. Они ухитрились реквизировать у гражданских русских, живших в подвалах, три печки и топили их днём и ночью.

- Но ртутный столбик термометра упал ниже некуда. – Сокрушались бойцы роты. - Стояние в карауле стало пыткой.

- Независимо от того, сколько вещей на тебе надето...

Часовые выглядели как игрушечные мишки: две пары кальсон, две пары брюк, два свитера, солдатская рабочая одежда, полевая форма и толстое меховое пальто, изготовленное специально для несения караульной службы.

- Как в такой одежде можно воевать?

- Зато русским хорошо, - задумчиво сказал Майер. – В своих овчинных полушубках и валенках они чувствуют себя превосходно!

Головные уборы выдали с меховыми наушниками. Открытыми оставались только глаза и нос. Колючий ветер равнодушно проникал сквозь ткань, прикрывающую подбородок, и словно тысяча игл вонзалась в кожу. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не отморозил нос.

- Скоро мы все тут перемёрзнем!

- Не каркай!

Караульную службу несли по два часа кряду, после чего два часа грелись. Ночью давали четыре часа отдыха.

- Чёртова система, - сказал Францл и подышал на озябшие руки, - но каково тем беднягам, кто сейчас на передовой!

- Я уже не рвусь туда. – С иронией сказал Иоганн.

- Раньше нужно было думать…

Доносился гул линии фронта, разлёгшийся недалеко к востоку. Один раз с рёвом пролетел русский самолёт, уничтожая противника всеми имеющимися у него средствами - точными и с недолётом бомбовыми ударами и пулями, вспарывающими снег.

- Куда смотрят наши зенитки?

- Он просто сошёл с ума или заблудился…

Четыре дня подряд лютовала такая сильная снежная буря, что, когда все вышли, чтобы заступить на караул, с трудом могли пробиться к постам.

- Теперь мы не сможем найти склады боеприпасов.

Разбросанные за развалинами завода, они превратились в гигантский снежный холм, очертания обрушенных стен сливались с серым небом.  Францл заступал в наряд с Иоганном.

- Хитрые славяне даже погоду заставили служить себе!

- Генерал Мороз непобедим…

Он упрямо нагнул голову и буквально сжался под порывами ветра. Солдаты топтались вокруг в снегу, пытаясь согреть ноги. Иоганн крикнул Францлу:

- Давай подойдём поближе к стене, там не так дует!

- Ты думаешь, это нас спасёт?

Тот вяло пробрался к месту, с которого мог следить за складом боеприпасов. Ступни Майера постепенно стали ледяными от холода и онемели.

- Просто позор, но у нас до сих пор нет сапог на меху.

- Или русских валенок…

В тот же день ближе к вечеру зашёл полевой хирург и спросил, нет ли у кого каких-нибудь жалоб. Иоганн неохотно признался:

- У меня что-то со ступнями…

- Поедешь с нами.

В санях на лошади раненых доставили в штаб батальона. Там было полно народу, и им пришлось долго ждать очереди на осмотр.

- Что у нас больше негде принимать больных? – спросил Майер раненого в руку соседа.

- Мне вчера рассказали, - охотно откликнулся тот, - один врач устроил перевязочный пункт в огромной доменной печи на территории тракторного завода.

- Столько раненых я не видел ни разу в жизни! – согласился Иоганн.

- Тут всё же лучше чем в окопах!

- И безопаснее…

После нескольких попыток Майеру удалось снять сапоги. Когда он стянул носки, к ним прилипли большие лоскуты кожи. Пальцы ног были сплошь в волдырях, а пятки чёрные.

- Боже Всемогущий, что за вид! – раненый солдат зажал нос.

Гниющая открытая рана, но не кровоточащая.

- Приятель! - воскликнул он с брезгливым выражением лица. - Ты же гниёшь заживо!

- Я ничего не чувствую…

- Парень, ну и вонь!

- А ты не нюхай.

Дородный фельдшер осмотрел ногу Иоганна. Кусок за куском, очень осторожно, он удалил остатки кожи с отмороженных ступней.

- Кем работаешь?- спросил он Майера.

- Я поступил в армию сразу после школы, господин фельдшер, - ответил тот.

- Гм-м…

- Что это он делает, - думал Иоганн, когда тот погрузил щипцы глубоко в пятку.

- Что-нибудь чувствуешь? - спросил медбрат и почесал сломанный нос.

- Совсем немного.

- Ну, возможно, тебе все-таки повезло… - пробормотал лекарь.

Теперь Майер и в самом деле забеспокоился:

- Я не лишусь ног?

- По крайней мере, - тихо ответил ему фельдшер, - ты какое-то время не будешь участником этой проклятой мясорубки.

В смотровую заглянул ротный медик и сказал, что принесёт его ранец на следующий день.

- Один день я как-нибудь переживу…

- Ты ведь всё равно никуда не денешься до этого времени?

- Только сообщи Францлу Ульмеру о моей болезни. - Попросил его Иоганн.

- Ладно.

Глава 12

Начавшиеся в середине сентября бои непосредственно за Сталинград военные сразу назвали позиционной, или «крепостной» войной. Время для проведения крупных операций миновало, из просторов степей война перешла на изрезанные оврагами приволжские высоты с перелесками и балками.

Сталинград - крупный промышленный город, расположенный на неровной, изрытой ручьями, пересечённой местности, застроенной зданиями из железа, бетона и камня. В таких условиях километр, как военная мера длины, был заменён метром, карта генерального штаба - планом города.

За каждый дом, цех, водонапорную башню, железнодорожную насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу развалин велась ожесточённая борьба, которая не имела себе равных даже в период первой мировой войны с её гигантским расходом боеприпасов.

Расстояние между войсками противников было предельно малым. Несмотря на массированные действия авиации и артиллерии, выйти из района ближнего боя было невозможно. Иногда случались забавные и трагические недоразумения.

Однажды ночью Григорий Шелехов и несколько измученных красноармейцев подобрались к разрушенному школьному зданию.

- Переночуем здесь!

- А чьё энто здание? – засомневался Григорий.

- Какая на хрен разница?!

В пустых классах, оказалось теплей, чем на улице, на полу валялась солома и спали какие-то солдаты. Они улеглись рядом и тотчас уснули. Потом кто-то проснулся и нервно крикнул:

- Мы спим рядом с немцами!

- Russisch!

Все вскочили, в темноте началась беспорядочная стрельба, потасовка, шум, крики, стоны и брань. Били кто кого, не разобрав ничего в сумятице. Григорий получил удар штыком в ляжку, сам ударил кого-то ножом. Потом все разбежались в разные стороны, лязгая от злобы зубами.

- Пошли спать в другой класс! – предложил Григорий и первым спустился на этаж ниже. – Немцам тоже спать надо…

- Такой сон собаки перебили!

- Зато согрелись…

Сняв штаны, Григорий определил по форме шрама, что штык был немецкий, плоский. В санчасть не пошёл, рана заросла сама недели через две.

… Русские превосходили немцев в отношении использования местности и маскировки и были опытнее в баррикадных боях за отдельные дома. Позиционная война нагрянула совершенно неожиданно для немецких стратегов, потери в людях и технике были несоизмеримы с успехами, которые исчислялись квадратными метрами захваченной местности.

Бои за Мамаев курган продолжались, но не менее ожесточённое сражение развернулось за огромное зернохранилище, ниже по течению реки. Быстрое продвижение танкового корпуса генерала Гота отрезало эту естественную крепость русских от основных частей РККА. Защищали хранилище солдаты 35-й гвардейской дивизии, силы которых были уже на исходе. Ночью 17 сентября к ним смог пробиться взвод морской пехоты под командованием лейтенанта Андрея Хозанова. Взвод располагал двумя станковыми пулемётами и двумя противотанковыми ружьями.

- Теперь нас голыми руками не возьмёшь!

Когда немецкий офицер в сопровождении переводчика вышел на открытое пространство и, размахивая белым благом, потребовал немедленно сдаться, красноармейцы, не раздумывая пристрелили его и подорвали один танк.

- Хрен тебе, а не морковку!

Германская артиллерия стала крушить бетонное сооружение, готовя плацдарм для наступления 94-й пехотной дивизии. 18 сентября защитники зернохранилища отбили десять атак. Зная, что помощи ждать неоткуда, русские строго экономили боеприпасы, пайки и воду. Условия, в которых они продолжали сражаться, были просто ужасны. Солдаты задыхались от пыли и дыма, зерно в хранилище выгорело, а вскоре кончилась и вода. Нечем было даже охладить раскалившиеся от стрельбы стволы пулемётов.

- Отливай славяне! – посоветовал Хозанов и первым охладил ствол «Максима» своей мочой.

К вечеру 20 сентября у русских кончились все боеприпасы, оба пулемёта были уничтожены. Немцы же, напротив, получили танковое подкрепление. Из-за пыли и дыма внутри элеватора ничего не было видно, защитники могли только перекрикиваться.

- Васька ты где?

- В Караганде!

- Что будем делать дальше?

- Пробиваемся к Волге!

Ворвавшиеся в хранилище через проломанные танками проходы гитлеровцы стреляли на голос. Ночью пять чудом выживших красноармейцев выбрались из окружения и скрылись в неизвестном направлении.

- Бетонный элеватор я выбираю в качестве эмблемы Сталинграда. - Паулюс одобрил эскиз нарукавной нашивки, специально разработанной для 6-й армии.

- Отличный выбор мой генерал!

Упорная оборона русскими центра города стоила немцам немало потерь. Гарнизон Красной Армии, состоявший из солдат разных дивизий, стоял насмерть, несмотря на голод и жажду. Ожесточённое сражение развернулось за здание универмага на Красной площади, служившего штабом 1-му батальону 40-го гвардейского полка. В находившемся неподалёку трехэтажном здании красноармейцы держались пять суток.

Самым серьёзным достижением гитлеровцев стал прорыв к центральному причалу. Теперь германская артиллерия могла обстреливать основные переправы через Волгу. Немцы стремились помешать подкреплениям русских проникнуть в город. Главная железнодорожная станция за пять дней пятнадцать раз переходила из рук в руки. В итоге германским солдатам достались лишь жалкие развалины. Чуйков приказал отодвинуть линию фронта, и теперь она проходила всего в тридцати метрах от немецких позиций. Это должно было осложнить действия авиации и артиллерии противника.

***

В двадцатых числах сентября 1942 года Григорий Шелехов сидел в подвале разрушенного дома на Республиканской улице и курил самокрутку, свёрнутую из последних крошек табака.

- Даже без жратвы жить легче, чем без курева!

Утром после мощнейшей артподготовки остатки пехоты батальона, а также повара, санитары, кладовщики и тому подобная тыловая шушера пошли в безуспешную атаку и остались лежать на узкой нейтральной полосе.

- Прямо затишье. – Подумал он, хотя кругом всё грохотало и взрывалось. – Почти тыл, целых двести метров от передовой…

Словно в ответ начался невыносимый артиллерийский обстрел советских позиций. Земля дрожала, с потолка на головы спящих красноармейцев сыпались побелка и куски штукатурки. Со ступенек ведущих наверх в подвал синхронно свалились Лисинчук и командир роты Кошевой.

- Переждём тут! – велел старший лейтенант.

- К тому же Шелехов здесь. – Обрадовался Павел и попросил: – Пантелеевич оставь докурить…

- Хорошо воюете, товарищ Шелехов… Я за Вами наблюдал!

- Стараюсь.

- Вы же не из нашей дивизии?

- Остался здесь, когда моя 33-я гвардейская дивизия сдала вам позиции.

- Тогда понятно!

Григорий протянул Лисинчуку малюсенький окурок. Тот воткнул в него тоненькую проволочку, чтобы не обжигало пальцы и, держась за неё жадно затянулся:

- Красота!

- Шелехов... – задумчиво сказал Михаил, отряхивая шинель. – Где я слышал эту фамилию?

- Мало ли на свете совпадений! – поспешно сказал Григорий и перевёл разговор:

- Сильно пуляют?

- Снарядов не жалеет…

- Особенно противно стреляют две немецкие мортиры калибра 210 миллиметров. – Признался Кошевой и свёл соболиные брови.

Ту же послышался далёкий выстрел, потом целую минуту с диким завыванием снаряд набирал высоту и обрушился где-то рядом.

- «Чемодан» более ста килограммов весом!

- Воронка от него глубочайшая и широчайшая!

- Целый дом туда влезет!

Земля от взрыва ходила ходуном. И так продолжалось час за часом. Каждый прислушивался к своей судьбе: когда же, наконец, угодит в нас?

- Давайте, что ли поговорим, - предложил Михаил, - сидеть нам как видно долго.

- Точно, расскажем интересные случаи из жизни…

Худой и бледный младший сержант с охотой откликнулся на предложение.

- Я сам из Ленинграда. – Откашлявшись, начал он. - Иду я ранней весной этого года по блокадному городу, едва ноги тащу… Вдруг мимо несётся грузовик. Взвыл на повороте, свернул резко, а из кузова посыпалось что-то. Гляжу - мёрзлые покойники. Они там, в кузове сложены штабелем, а по углам двое поставлены для упора.

- Стой, - кричу, - гад! Подбирай!

А водитель в ответ: «Некогда, иди в задницу!»

Почти никто не отреагировал, к смерти привыкли. Она больше не вызывала ни слёз, ни смеха. Павел Лисинчук молча расстегнул штаны, выворотил огромную мужскую часть, и спросил:

- Видели?

Последовала недоумённая пауза.

- Ты што Паша сдурел? – удивился Григорий и пояснил: - Не в энтом обществе следовало бы демонстрировать свои достоинства…

- Да нет, вы глядите, глядите! - настаивал Лисинчук и куда-то тыкал пальцем.

Тут все заметили белый шрам, пересекающий мужское великолепие бравого сержанта. Не торопясь, Павел застегнул штаны и поведал  следующее:

- В январе я был ранен в руку, задело мякоть плеча. Ноги целы, и я побрёл своим ходом в медсанбат. Выбравшись из-под обстрела, я уже почти дошёл до палаток с красным крестом, но остановился по малой нужде. Вытащил «дружка», но тут рядом разорвалась мина… Ты же знаешь, Пантелеевич меня на шахте «трехногим» за размеры звали…

- Так вы раньше были знакомы?

- Пустое! – отмахнулся Григорий.

- Тут обнаружилось, что самое важное место в теле мужчины рассечено осколком мины напополам! – вдохновенно продолжал Павел. - Кровь пока не шла - очевидно, получился какой-то спазм… Но стоило мне об этом подумать, как началось обильное кровотечение.

- Проблема прямо скажем большая! – ухмыляясь, сказал Григорий.

- Зажал я рану в кулаке, и побежал в санчасть, - не обращая внимания на сарказм, рассказывал сержант, - где сразу, очень удачно, попал на операционный стол.

- «Дело дрянь, - сказал молодой хирург, - придется ампутировать!»

- Ни в коем случае!.. Умру, но с ним…

Все кто сидел в подвале покатывались от хохота. Кошевой мелко икал от смеха, не в силах вдохнуть полной грудью.

- Я себе думаю: «Всю жизнь он мне нормально с бабами общаться мешал, а теперь из-за него ещё и погибать...»

- За такой агрегат не грех и умереть…

- Я потребовал, чтобы оперировали без наркоза. – Хихикая сказал Лисинчук.

- Само собой, усыпят да оттяпают! – со слезами на глазах вставил Григорий.

- Было больно, аж зелёные круги перед глазами!.. Затем меня попутным самолётом отправили в тыловой госпиталь Ярославля, и всю дорогу молоденькая сестричка зажимала рукою не окончательно заделанную рану.

- Первый раз в руках держала? – издевались ржущие сослуживцы.

- Не знаю, но сестричка смущалась и хихикала. – Павел изобразил на физиономии смущение. - В Ярославле опытный хирург, пожилая дама, полковник медицинской службы, сделала ещё операцию - и удачную… Потом последовало лечение, усиленное питание - надо было восстановить потерю крови. Наконец всё заросло. Однажды хирург вызвала меня к себе и сказала: «Сержант, вы здоровы и можете отправляться в часть. Но ваш случай редкий, и мы в научных целях хотим сделать эксперимент. Даю вам неделю отпуска, двойной паёк... Попытайтесь познакомиться в городе с женщиной и проверьте себя!"

- Не бреши!

- Собака брешет, а я согласился.

Хохот стоял такой, что не стало слышно немецких орудий.

- В тот же вечер на танцах я подцепил хорошенькую толстушку, и дело пошло. На следующий день оприходовал рыженькую сестричку... Через неделю встретился с хирургом.

- «Получилось?»

- Знаете, я очень робкий человек - вроде познакомился, но стесняюсь… Мне бы недельку отпуска…

- «Отлично, дадим».

Григорий упал на пол и, дрыгая от смеха ногами попросил:

- Прекрати, а то я зараз помру!

Лисинчук из последних сил держал серьёзное выражение лица:

- Прошло всего пять дней, но толстушка подралась с рыжей, которая из ревности пообещала зарезать или облить кислотой свою соперницу… Разразился скандал, и слава о моих похождениях дошла до хирурга. Через день я отправился на фронт…

В подвале не осталось ни одного человека, который бы не обхохатывался до слёз. Пашка тоже не выдержал и громко ржал над собственной историей.

- Так что не всё хорошо, то, что большое…

Вечером он случайно попал под залп немецкого многоствольного миномёта. Когда Григорий видел его в последний раз, Лисинчука несли на самодельных носилках на берег Волги. Взрывом ему оторвало обе ноги и левую руку.

- Прощай Пашка! – прошептал Григорий и нырнул в очередные развалины.

Времени, сожалеть о товарище не было, немцы пошли в очередную атаку.

***

Следующей ночью командир батальона Гаврилов присел за самодельный стол в цокольном этаже центрального универмага и начал писать домой письмо. Его первый заместитель Кошевой, уставший после беспрерывных боёв, спал на сломанном топчане у передней стены. Взрыв тяжёлого снаряда грохнул совсем рядом.

- Жене написать не дадут! – возмутился комбат, стряхивая с мятого тетрадного листка сыпавшуюся с потолка пыль.

- Что такое? – поднял взлохмаченную голову Михаил.

- Ничего, спи.

Кошевой потянулся всем крепким телом, перевернулся на спину, но сон ушёл безвозвратно.

- Пополнение не прибыло? – зевая, спросил он.

- От сырости, что ли возьмутся? – вопросом ответил Гаврилов.

- Как думаешь, почему мы в Сталинграде оказались? - неожиданно поинтересовался Кошевой.

- В каком смысле?

- Почему Красная Армия отступила аж до Волги?

- Просто наши войска уступают врагу в техническом отношении.  – Отложил в сторону письмо, сказал комбат. - Немецкие соединения и части по сравнению с советскими войсками имеют больше автоматического оружия, автомобилей, средств механизации строительства оборонительных сооружений и дорог.

- Немцы лучше обеспечены средствами связи и сигнализации. – Вставил Михаил.

- Вот-вот! – подтвердил Гаврилов. - Все армии фронта являются у нас чисто пехотными... Войска передвигаются исключительно в пешем строю.

- Артиллерия на конной тяге. В обозе преимущественно лошади.

- В силу этого подвижность войск крайне низка.

Кошевой встал и прошёлся по низенькой комнате:

- Чайку бы попить…

- Наша пехота из-за отсутствия танковой и авиационной поддержки вынуждена ломать оборону противника штыком и гранатой, неся при этом большие потери. – Не мог остановиться командир батальона. - Там же, где удавалось организовать поддержку пехоты танками и авиацией, потерь меньше, а успехи значительнее.

- Только это же нужно спланировать! – почти крикнул Михаил. – Легче просто послать солдат в атаку…

- Ведь штаб находится, как правило, километрах в пятнадцати в тылу. Там живут припеваючи…

- Лишают иллюзий комсомолок, добровольно пришедших на фронт «для борьбы с фашистскими извергами», - с горечью сказал Кошевой, - пьют коньяк и вкусно едят…

- Только ты громко не говори такое! – Гаврилов с испугом посмотрел за спину. – Мало ли кто услышит…

Вдруг снаряд с тяжёлым гулом взорвался у низкого окна. Один из осколков, отрикошетив дважды от железобетонного потолка, попал в голову комбата. Половина головы со лбом отвалились, кровь хлестанула по всему бункеру, обрызгав стены и потолок…

- Да как он сюда залетел? – удивился опешивший Кошевой. – Даже по теории вероятности такое невозможно!

… Так как он остался одним из немногих выживших офицеров его назначили на место погибшего Гаврилова. В батальоне осталось всего четыре пулемёта, и Михаилу пришлось первым делом учить новых пулемётчиков, которые погибали раньше других.

- Айда за мной! – велел новичкам старший лейтенант и побежал, пригнувшись в сторону единственного целого здания в округе.

Бывший манеж выходил фасадом-громадой на берег Волги. Там же высилась водонапорная башня - кирпичная, одетая в толстый бетон. Эта башня стала дотом, куда  Кошевой поставил один пулемёт. Туда можно добраться только подземным бетонным водоводом - ползком на животе. Поверху днём били снайперы, а ночью сплошной пулемётный огонь вперемежку с взрывами мин.

- А может лучше дождаться темноты? – робко спросил щуплый солдатик.

- Когда висят ракеты не перебегать, иначе накроют!

Пятьдесят метров здания, полуразрушенного снарядами, противник обстреливал ожесточенно всеми видами оружия, стараясь всё разрушить, и особенно водонапорную башню, где находился НП батальона.

- Нужно установить пулемёты в окнах второго этажа и обложить мешками с песком. – Приказал накануне новый комбат.

Приказание выполнили, и Кошевой в трофейный бинокль стал наблюдать за противником. Ему были хорошо видны амбразуры дзотов и других огневых точек.

- Вон два «фрица» у крайнего справа дома в сенях без передней стены пилят дрова. – Указал он будущим пулемётчикам.

- Далековато…

Силуэты немцев будто игрушечные «два кузнеца», что напомнило Михаилу детство.

- Ну, «максимка», не подведи! - сказал комбат и дал контрольный выстрел чуть левее цели.

По горизонту он попал точно. Расстояние под шестьсот метров, но цель видна отлично. Кошевой дал прицельную очередь.

- Получай!

Оба немца рухнули замертво. По разрушенной улице, по ходам сообщений забегали немцы, будто тараканы, ошпаренные кипятком.

- Нужно пристрелять их огневую точку!

- А што энто даст? – спросил находящийся рядом Григорий. – Ночью ориентиров не видно…

- А вот сегодня и проверим! - Михаил тут же придумал один творческий трюк.

Пока немецкие солдаты бегали по селу, и было светло, он пристрелял несколько амбразур трассами так, что позади такой точки по траншеям разлетались пули. На самой вредной точке, обстреливающей пространство между манежем и водонапорной башней, Кошевой  зафиксировал свой пулемёт.

- Чтобы никто к пулемёту не притрагивался!

- А ежели в атаку полезут?

- Я сказал не трогать!

Ночью, когда заработал вражеский пулемёт из той амбразуры, Михаил тотчас погасил эту смертную трассу. Ведь его пулемёт уже стоял нацеленный туда. До утра и на другую ночь амбразура врага молчала.

- Ловко придумано! – восхитился Григорий действиями сына.

- Мы тоже не лыком шиты! – обрадовался тот своему успеху.

- Только смекалкой можно победить немца…

На другую ночь комбат погасил следующую огневую точку. Потом ещё несколько ночей он подавлял очередями злобные пулемётные гнёзда противника. Однако вскоре придуманный им метод перестал работать.

- Они там што бессмертные? – удивился Григорий и выстрелил сам. – Бьёшь очередью прямо в их огонь от выстрелов, а пулемёт стреляет…

- Загадка без отгадки, – рубанул рукой Михаил, – придётся сходить посмотреть…

- Значит сходим.

В ночной разведке Григорий увидел в траншее противника, что пулемётчика в дзоте нет, но пулемёт стреляет.

- Што за чертовщина? – удивился ветеран трёх войн.

Оказалось - спасаясь от холода и от страха немцы, привязав за спусковой рычаг пулемёта верёвку или провод, укрывались в глубине землянок или блиндажей, дёргали за рычаг, ведя, таким образом, стрельбу «по воробьям». Довольный солдат доложил командиру:

- Обнаружил я немецкую хитрость!

- Говори не томи…

- Пулемёт у них особенный. – Качал головой Григорий после того как рассказал комбату об увиденном. - Дойдёт сектор обстрела до крайней точки справа аль слева и двигается автоматически по горизонту назад…

- Хитрые гады!

- Но энто их не спасёт.

Глава 13

На юго-востоке Ленинградской области, среди хмурых лесов и непролазных болот затерялся железнодорожный полустанок Капище. Он спрятался на берегу чёрной от торфа речки, живущей без цели и даже без имени.

- Как здесь люди только живут? – первым делом задумывается каждый попавший сюда.

Вокруг поселения расположились плотные заросли низкорослого кустарника, берёзовые рощи и бесконечные болота. Пассажиры спешащих мимо поездов проезжали это забытое Богом место даже не замечая несколько неприметных домишек.

- Хорошо, что я тут ненадолго! – обречённо решил Сергей Косиков, когда впервые увидел Капище. – Скоро погибну…

Он на удивление быстро оправился от проникающего осколочного ранения, после которого едва остался жив.

- Если бы не кот Васька я бы истёк кровью! – рассказывал Серёга историю своего чудесного спасения соседям по госпитальной палате.

- Кот прибежал в санчасть и привёл врача? – переспрашивали те.

- Так и было…

- Да уж!

Слушатели охали и ахали, но особо не верили. Косиков приобрёл стойкую репутацию выдумщика и вруна. Хотя ему на это обстоятельство было наплевать, но всё же неприятно. Поэтому он даже обрадовался, когда лечащий врач прифронтового госпиталя сообщил ему:

- Рана зажила полностью, можешь снова воевать!

- Вот и ладненько…

Полустанок являлся исходным пунктом советского наступления при попытке снять блокаду Ленинграда, и сюда гнали всех кого могли собрать. Так рядовой Косиков вновь оказался на фронте.

- Чего мы уцепились за этот клочок земли! – от нечего делать спросил он командира маршевой роты.

- Здесь начиналась Любаньская операция. – Терпеливо объяснил новичкам рано поседевший ветеран. - Наша 54-я армия должны были прорвать фронт, продвинуться до станции Любань на железной дороге Ленинград-Москва и соединиться там со 2-й ударной армией, наступавшей от Мясного Бора на Волхове... Таким образом, немецкая группировка под Ленинградом расчленялась и уничтожалась с последующим снятием блокады.

- А почему не получилось?

- 2-я ударная армия попала в окружение и была сама полностью уничтожена, частично пленена вместе с командующим, генералом Власовым, а мы прорвалась лишь километров на двадцать вперёд.

- Тогда понятно…

Стылым ранним утром в начале ноября 1942 года пополнение, с которым шёл Косиков, прибыло под Капище. По дороге, в серой мгле рассвета, брела на передовую пехота. Ряд за рядом, полк за полком. Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперёд, к собственной гибели.

- Поколение, уходящее в вечность… - подумал Сергей и вытер рукавом шинели мокроту под носом.

Чахлые деревья с трудом поднимались из ранних сугробов. Устойчивый снежный покров плотно расстилался на болотах и полях.

- Что за глухомань? – пробурчал его сосед справа.

- Не всё ли равно где умирать? – спросил Сергей.

- Ты парень брось думать о смерти, - недовольно ответил он, - беду накличешь…

- Как тут не думать?

У дороги тут и там виднелись свежие могилы - холмики с деревянным столбиком у изголовья. В серых сумерках клубился морозный туман. Температура опустилась ниже двадцати градусов.

- Не растягиваться! – привычная команда звучала особенно холодно.

Недалеко грохотало и ухало, мимо пролетали шальные пули. Виднелось множество грузовых машин, каких-то ящиков и всевозможное снаряжение, кое-как замаскированное ветвями. Разрозненные группы солдат и отдельные согбенные фигуры медленно расползались в разные стороны.

- Братки, дайте закурить… - попросил ковыляющий в обратном направлении раненый.

- Как там впереди? – волнуясь, спросил явно необстрелянный паренёк и  протянул новенький кисет.

- Давит стерва!

Раненый рассказал, что очередная атака на Капище захлебнулась ведь огневые точки немцев, врытые в железнодорожную насыпь, сметают всё живое шквальным пулемётным огнём. Подступы к станции интенсивно обстреливает артиллерия и миномёты «фрицев».

- Головы поднять невозможно. – С плохо скрытой гордостью сказал раненый.

- Так что взять нельзя?

- Почему нельзя?.. Можно, но немец не позволяет.

Он же сообщил пополнению, что заколдованную станцию русские, якобы, взяли с ходу, в конце декабря прошлого года, когда впервые приблизились к этим местам.

- Но в станционных зданиях оказался запас спирта, - с многозначительным видом сказал солдат, - перепивших бойцов втихую  вырезали подоспевшие немцы.

- Вот незадача!

- С тех пор все попытки прорваться оканчиваются крахом.

Разговорчивый раненый двинулся в тыл. Прибывших солдат распределили по подразделениям. Косиков случайно оказался в обслуге передислоцированной откуда-то артиллерийской батареи:

- Теперь повоюешь пушкарём! – поприветствовал его косоглазый старшина батареи.

- Так я в пушках полный ноль…

- Здеся все такие, но стрелять кто-то ж должон!

Крупнокалиберные пушки тут же заняли позиции и открыли беглый огонь. После громкой премьеры красноармейцы начали активно устраиваться в лесу.

- Роем себе землянки. – Велел неунывающий старшина.

- Так земля мёрзлая…

- А спать вы где собираетесь?

Мёрзлую землю удалось раздолбить лишь на глубину сорока-пятидесяти сантиметров. Ниже стояла болотная вода, поэтому убежища получились неглубокими. В них можно было вползти через узкий лаз, закрываемый плащ-палаткой, и находиться там только лёжа.

- Всё же лучше чем наружи! – дрожал худой Косиков.

- Но значительно теснее…

В глубине топилась печурка, сделанная из старого ведра, и ощущалась банная, мокрая теплота. От огня снег превращался в воду, вода в пар.

- Дня через три всё высохнет, - подбадривали поникших новичков опытный старшина, - станет совсем уютно…

- Как у мамки на печке! – зубоскалили остряки.

Во всяком случае, спал Сергей в тепле, а это было великое счастье. Для освещения землянки жгли телефонный кабель. Он горел смрадным смоляным пламенем, распространяя зловоние и копоть, оседавшую на лицах. По утрам, выползая из нор, солдаты выхаркивали и высмаркивали на белый снег чёрные смолистые сгустки сажи.

- Почти как шахтёры!

- Только нам подземный стаж не идёт…

Однажды Косиков высунул из землянки свою опухшую, грязную физиономию. После непроглядного мрака убежища солнечные лучи ослепляли, и он долго моргал, озираясь кругом. Оказалось, за ним наблюдал старшина, стоявший рядом. Он с усмешкой заметил:

- Не понимаю, лицом или задницей ты вперёд лезешь…

- А я и сам не знаю!

Жизнь в землянках была роскошью и привилегией, так как большинство солдат, прежде всего пехотинцев, ночевало прямо на снегу.

- Казармы им, что ли строить? – отвечали отцы-командиры на постоянные запросы из штаба армии. – Всё равно больше недели никто не задерживается…

Костёр не всегда можно было разжечь из-за активности авиации, и множество людей обмораживали носы, пальцы на руках и ногах, а иногда замерзали совсем. Солдаты имели страшный вид: почерневшие, с красными воспалёнными глазами, в прожжённых шинелях и валенках.

- Особенно трудно уберечь от мороза раненых. – Посетовал врач медсанроты лейтенант Алексей Ваулин, когда Косиков впервые попал к нему.

- Как мне повезло, что вы рядом… - признался едва живой Косиков.

Кто-то умный расположил медицинское заведение рядом с артиллерийскими позициями, и ответные снаряды немцев часто рвались рядом с землянкой, где шли полостные операции.

- Зато нам повезло не очень…

Для Сергея Косикова кровавое Капище оказалось переломным моментом в военной жизни. С начала Сергей жил как в бреду, туго соображая, плохо отдавая себе отчёт в происходящем. Разум словно затух и едва теплился в его голодном, измученном теле.

- Может не мучиться больше? – задумался истощённый красноармеец.

Но внезапно произошло его возрождение в новом качестве. В этот критический момент ему и пришёл на помощь Алексей Ваулин.

- Если проживу ещё одну неделю, - решил рядовой про себя, - хрен вы меня достанете!

Их дружба началась с водки. Сергей не пробовал сорокоградусной до этого момента, пока нужда не заставила. Морозным днём он провалился в замёрзшую воронку и оказался по грудь в ледяной воде.

- Твою мать!

Переодеться было не во что и негде. Спас его добрый военный врач. Он в своей землянке выдал бедолаге сухое бельё, натёр тело водкой и дал стакан зелья внутрь, приговаривая:

- Водка не роскошь, а средство гигиены!

- Я никогда раньше не пил…

- Водка губит русский народ, но одному человеку она ничего не сделает.

- Спааасииибооо! – трясясь от холода, протянул Сергей и выпил.

- Повезло тебе брат! – назидательно сказал лейтенант, годами, не ушедший далеко от пациента. - Недавно горнострелковая бригада наступала  неподалёку. Атакующие батальоны должны были преодолеть речку… Пошли солдатики вброд по пояс, по грудь, по шею в воде сквозь битый лёд. А к вечеру крепко подморозило. И ни костров, ни сухого белья или старшины со спиртом. Бригада замёрзла вся, до единого человека, а её командир, полковник Угрюмов, ходил по берегу пьяный и растерянный...

Ваулин рассказывал страшную историю и одновременно доставал из под нар настоящие богатства.

- Офицерам положен спецпаек, - как бы извиняясь, признался он, - масло, консервы и печенье.

- Хорошо быть офицером!

- Есть хочешь?

- Да! – признался Косиков и сглотнул обильную слюну.

- Тогда ешь, а я приготовлю чай.

Обычно офицеры пожирали деликатесы в одиночестве, тайком от солдат. Не таков был лейтенант. Недавний ленинградский дистрофик он обладал замечательной силой духа и стремлением помочь ближнему.

- Военный медик - это тот, чья задача не допустить, чтобы люди умирали естественной смертью.

- Не понимаю о чём Вы…

- Не обращай внимание.

- Как вкусно!

- Ешь, ешь! – он подсунул Сергею спасательные кусочки хлеба с маслом из своего дополнительного пайка.

… Они подружились, несмотря на различие в званиях и происхождения. До войны Лёша успел окончить медицинский институт в Ленинграде, обожал книги, музыку, ходил на лекции на филологический факультет Университета.

- А я не прочёл ни одной книги! – признался Сергей и пояснил: – В колхозе не до того было…

- Человек-всё равно, что кирпич; - непонятно к чему сказал Ваулин. - Обжигаясь, он становится твёрдым.

Несмотря на видимые различия, им было о чём поговорить. Когда выпадала минутка, сидя в тёмной землянке, они вели долгие беседы, и это помогало им отключиться от смертного ужаса войны, от голода, холода, жестокости… Разговаривали они и о войне. Об одном эпизоде своей бурной военной жизни врач рассказал Сергею:

- В сорок первом нашу дивизию бросили под Мурманск для подкрепления оборонявшихся там частей. Пешим ходом двинулись мы по тундре на запад. Вскоре дивизия попала под обстрел, и начался снежный буран. Ветер крепчал, вьюга выла, снежный вихрь сбивал с ног... С трудом преодолев несколько километров, обессиленный, добрался я до землянки, где находился обогревательный пункт санитарной роты. Войти туда было почти невозможно. Раненые стояли вплотную, прижавшись, друг к другу, заполнив всё помещение. Все же мне удалось протиснуться внутрь, где я спал стоя до утра. Утром снаружи раздался крик: "Есть кто живой? Выходи". Это приехали санитары. Из землянки выползло человека три-четыре, остальные замёрзли. А около входа громоздился штабель запорошенных снегом мертвецов. То были раненые, доставленные ночью с передовой на обогревательный пункт и замёрзшие здесь… Как оказалось, и дивизия почти вся замёрзла в ту ночь на открытых ветру горных дорогах. Буран был очень сильный. Я отделался лишь подмороженным лицом и пальцами!

Ваулин показал шрамы на ладонях и щеках.

- А как долго можно продержаться? – спросил заинтересованный рядовой.

- Замерзают при потере крови на таком морозе за час!.. Если конечно не вытянуть с поля боя.

Сергей сам неоднократно видел, как раненых волокли по снегу на специальных лёгких деревянных лодочках, а для сохранения тепла обкладывали химическими грелками, небольшими зелёными подушечками из брезента.

- Требуется налить внутрь немного воды, - учил его Ваулин, - после чего происходит химическая реакция с выделением тепла, держащегося часа два-три.

Волокушу тянули собаки - милые, умные создания. Обычно под обстрел выпускали вожака, он полз на брюхе на нейтральную полосу, куда человеку не пробраться. Пёс разыскивал раненого и возвращался вновь со всей упряжкой.

- Собаки умудряются подтащить волокушу к раненого, помогают ему перевалиться в лодочку и ползком выбираются из опасной зоны! – поделился с Косиковым впечатлениями сердобольный врач.

Никакой другой живности поблизости не было, поэтому всё свободное время Сергей околачивался около санчасти. Гладил и ласкал бесстрашных собак и разговаривал с добрым лейтенантом.

***

Между тем, в месте их расположения становилось всё многолюдней. В березняке образовался целый военный город. Палатки, землянки, шалаши, штабы, склады и кухни. Всё это нещадно дымило, обрастало суетящимися людьми, и немецкий самолёт-корректировщик по прозвищу «кочерга»  легко обнаружил лагерь.

- Теперь дадут нам весёлой жизни! – сказал старшина провожая глазами уплывающего шпиона.

- А нам то что?

- Увидишь…

Начался обстрел, редкий, но продолжавшийся почти постоянно много дней, то усиливаясь, то ослабевая. К нему привыкли, хотя ежедневно было несколько убитых и раненых.

- Всё равно здесь спокойнее, чем на передовой! – радовались артиллеристы.

- И кормят лучше…

… Странные, диковинные картины наблюдал Косиков на прифронтовой дороге, когда шёл в гости к новому другу Алексею.

- Прямо как улица в городе! – подумал он, хотя там никогда не бывал.

На передовую шло непрерывное пополнение, везли оружие и еду, шли суровые танки. Обратно тянулись бесчисленных раненых. По заснеженным обочинам происходила жизненная суета.

- Вот, разостлав плащ-палатку на снегу, красноармейцы делят хлеб. – Отмечал про себя Сергей.

Но разрезать его невозможно, и солдаты пилили мёрзлую буханку двуручной пилой. Потом куски и «опилки» разделили на примерно равные части. Один из присутствующих отвернулся, а другой спросил:

- Кому?

- Гнатюку.

Делёж свершался без обиды, по справедливости.

- Такой хлеб надо сосать, как леденец, - сглотнул слюну Сергей, - пока не оттает.

Ему сильно хотелось есть и он крепко замёрз. Крещенский мороз выдался на славу.

- Утром суп замёрз в котелке за пару минут. – С горечью вспомнил солдат.

Плевок, не долетев до земли, превращался в сосульку и звонко брякал о твёрдую землю…

- Вон закапывают в снег мертвеца, недовезённого до госпиталя раненого, - всё замечал и понимал Косиков, - он то ли замёрз, то ли истёк кровью. Здесь два украинца торгуются, меняя водку на хлеб… Дальше повар варит баланду, мешая в котле огромной ложкой. Валит пар, а под котлом весело потрескивает огонь…

На опушке леса Сергей наткнулся на пустые еловые шалаши. Вокруг них лежали десятки чёрных морских бушлатов, фуражки с «капустой», бескозырки с ленточками и множество щегольских чёрных полуботинок.

- Откуда здесь столько добра? – спросил он сидящего на куче солдата.

- Вчера тута переодевали в армейскую тёплую одежду морских пехотинцев, – пояснил тощий сержант, – морячки ушли, но не вернулись.

- А ты чего здесь делаешь?

- Поставили сторожить…

Их барахло, никому не нужное, заметал редкий снежок. Косиков сплюнул и пошёл дальше. Метров через сто с американского грузовика интенданты выдавали солдатам белый хлеб.

- Жрать-то, как хочется!!!

Он вдруг вспомнил, как неделю назад тут миной убило проезжавшую мимо лошадь. Через двадцать минут от неё осталась лишь грива и внутренности, так как умельцы моментально разрезали мясо на куски. Возница даже не успел прийти в себя, так и остался сидеть в санях с вожжами в руке.

- Трогай дядя! – пошутили довольные добытчики.

- Смотри не гони…

Только он подумал о том приятном происшествии, как чуть впереди взрывом перевернуло походную кухню.

- Ребята налетай! – закричали довольные солдаты.

- Халява!

Парующая гречневая кашица вывалилась на затоптанный снег. Моментально, не сговариваясь, все окружающие достали ложки, и начался пир. Но движение на дороге не остановишь! Через кашу проехал воз с сеном, грузовик, а они всё ели и ели, пока оставалось что есть…

- Ничего в своей жизни вкуснее не ел! – Сергей спрятал свою ложку в голенище сапога и пошёл дальше.

- Хороша каша! – поддержал его кряжистый дядька.

На полпути до цели похода Косикову встретился отряд «политбойцов». Их кормили перед очередной атакой, связывая с ними большие надежды на взятие заколдованного полустанка.

- Но и с морской пехотой тоже были связаны большие надежды командования… - ухмыльнулся знающий Сергей.

У дороги стояли повозки и передки лёгких орудий. Сами орудия и их персонал давно ушли в бой. Имущество, очевидно, уже никому не принадлежит, и расторопные тыловики обшаривают этот обоз в поисках съестного.

- У меня для такой операции пока не хватает «фронтовой закалки… - огорчился путник и прошёл мимо.

Впереди кого-то хоронили и брели раненые… С грузовика оглушительно залаяла по немецкому самолёту автоматическая зенитная пушчонка.

- Та-тах! Та-тах! Тэтах!..

Но всё мимо… Вдруг пошла целая серия разрывов от залётных снарядов. Дальше, ближе, рядом. На землю свалился окровавленный часовой, который стоял у штабной землянки.

- Вот мне повезло, околачиваюсь в тылу… - думал, наверное, он минуту назад.

Схватился за ногу пожилой солдат, шедший слева. Рядом с ним присела на колени хрупкая девчушка-санинструктор. Она заревела в три ручья, дорожки слёз бежали по грязному, много дней не мытому лицу.

- Руки дрожат, видать растерялась. – Определил наблюдательный Сергей. – Недавно на фронте!

- Давай я сам всё сделаю.

Опытный солдат спокойно снял ватные штаны и перевязал кровоточащую дырку у себя на бедре. Он даже нашёл силы утешить девицу:

- Дочка, не бойся, не плачь!

- Не женское это дело - война. – Подумал Косиков и нырнул в спасительное нутро землянки Ваулина.

***

В армейской жизни под Капищем уже сложился своеобразный ритм. Ночью подходило пополнение: пятьсот - тысяча - две тысячи человек. То моряки, то маршевые роты из Сибири, то блокадники, переправляемые по замёрзшему Ладожскому озеру.

- Какие из них вояки? – посмотрев на измождённых солдат, определял Ваулин. – Все погибнут в первом же бою!

Они с Сергеем вышли покурить на воздух и мрачно смотрели на монолитную колонну смертников.

- Утром, после редкой артподготовки, они пойдут в атаку и останутся лежать перед железнодорожной насыпью. – Тихо произнёс военврач.

Красноармейцы двигались черепашьим шагом, пробивая в глубоком снегу траншеи, да и сил было мало, особенно у ленинградцев.

- Обиделось на людей небо крепко, снег идёт, не переставая который месяц…

Поэтому убитые не падали, застревали в сугробах. Трупы тут же засыпало свежим снежком, а на другой день была новая атака, новые трупы.

- На покури, - лейтенант протянул Косикову трофейную пачку.

- Я не курю…

- Кури, быть может эта папироса последняя в твоей жизни...

- Крепкие! – закашлялся рядовой после нескольких затяжек.

- Ерунда немецкая! – сказал военный врач и, выбросив окурок, вернулся в землянку.

Там кроме них никого не было, и они могли спокойно поговорить.

- Давай выпьем! – предложил хмурый Алексей.

- Мне нужно возвращаться…

- Не спеши отправиться в ад. – Пошутил врач и достал котелок со спиртом. - Без нас не начнут.

- Может не надо?

- Водка - наш враг... Но кто сказал, что мы боимся врагов?!

Сергей звонко рассмеялся и обречённо подставил мятую жестяную кружку.

- В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскалённый нож в масло. – Выпив залпом грамм двести, рассуждал Ваулин. - Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие этого ножа… Постепенно он начал ржаветь и тупеть и двигался всё медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. Двести тысяч лучших людей города.

- Кто-то же остался?

- Я вот выжил, но не в том дело… - горячился врач и вскочил на ноги. – Главное что нож остановился. Однако он ещё прочен, назад его подвинуть трудно.

- Подвинем! – уверенно пробасил Сергей.

- Какой ценой? – громко закричал лейтенант.

- Тише, тише…

Военврач нервно закурил цигарку и прошёлся по землянке, где он жил и принимал больных.

- Ты не думай, я патриот страны, - нормальным голосом сказал Алексей, - но не могу смотреть на это… Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров - наперечёт. В бой идут необученные новобранцы…

- Я сам таким был!

- Вот-вот. – Кивнул раскрасневшийся лейтенант. - Встаёт сотня красноармейцев, и бредёт по глубокому снегу под перекрёстные трассы немецких пулемётов… А немцы в тёплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, всё предусмотрели, рассчитали, пристреляли и бьют, бьют, как в тире…

Пока Ваулин нервно перемещался по ограниченному пространству, Косиков с удовольствием поглощал закуску.

- Я часто бываю в штабе дивизии, и однажды увидел оперативную карту района Капищ. – Сказал Ваулин и остановился рядом с едоком.

- И что там?

- Представляешь, - Алексей удивлённо поднял брови, - она усыпана номерами частей, а солдат в них нет. Одни штабы в тылах и в них сидят трусливые командиры…

- Не все же командиры подлецы! – лениво возразил Сергей.

- Происходит своеобразный естественный отбор. – Рассуждал горячий врач. - Слабонервные и чувствительные не выживают. Остаются жестокие, сильные личности, способные воевать в сложившихся условиях. Им известен один только способ войны - давить массой тел.

- Кто-нибудь да убьёт немца…

- И всегда одна плата - кровь. – Ваулин сжал кулаки. - Иваны идут в атаку и гибнут, а сидящий в укрытии гонит и гонит их… Удивительно различаются психология человека, идущего на штурм, и того, кто наблюдает за атакой - когда самому не надо умирать, всё кажется просто: вперёд и вперёд!

Сергей молчал, тщательно пережёвывая предложенный офицером бутерброд с маслом, и запивал земляничным чаем.

- Почему же мы идём на смерть, хотя ясно понимаем её неизбежность? – сам себе задал вопрос лейтенант. - Идём, не просто страшась смерти, а охваченные ужасом, и все же идём!

- Просто встаём, потому что надо! – вставил рядовой и отправил в рот собранные крошки.

- Вот именно, - загорелся Ваулин и подтвердил: - Вовсе не воодушевленные какими-то идеями или лозунгами, а потому что надо!.. Так, видимо, ходили умирать и предки наши на Куликовом поле либо под Бородино.

Снаружи была слышна густая матерная брань мужиков из пополнения, которое проходили мимо землянки санчасти и чем ближе они подходили к передовой, тем быстрее мат переходил в хриплый вой пока пули и осколки не затыкали орущие глотки…

***

Однажды февральской ночью Косикову поручали замещать раненого телефониста у штабного аппарата. Связь была примитивная и разговоры по всем линиям слышались во всех точках, так Сергей узнал, как разговаривает командующий армии с командирами дивизий:

- Вашу мать! Вперёд!!! Не продвинешься - расстреляю!.. Вашу мать! Атаковать! Вашу мать!

Из высших сфер ночью поступил приказ:

- Взять проклятое Капище!

Утром полк обречённо штурмовал полустанок, теряя множество людей. Пополнения шли беспрерывно, в бойцах дефицита не было. Но среди них опухшие дистрофики из Ленинграда, которым нужен постельный режим и усиленное питание на три недели.

- Вперррёд!!! – услышал Сергей визгливый голос командира полка. – В атаку!

Он только что вышел из землянки командного пункта и со смаком курил после ночной смены у телефона. Дородный подполковник Метёлкин распекал грустного командира батальона. Рядом стоял лейтенант Ваулин, который, видя это вопиющее безобразие, воскликнул:

- Нельзя же так гробить людей!

- Ты куда лезешь?

- Там же кругом пулемёты!

- Что за разговоры при подчинённых? - сразу же подключился политрук.

- Когда мы научимся ценить солдата…

- Лейтенант, - с угрозой сказал подскочивший особист, - за такие слова под трибунал пойти можно…

- Лучше под трибунал, чем видеть такое!

Один из стукачей, которых полно в каждом подразделении, на следующий день засвидетельствовал:

- Да, в присутствии солдат усомнился в нашей победе.

Тут же штабной писарь заполнил уже готовый бланк, куда надо только вписать фамилию, и готово:

- За проявление трусости лейтенант Ваулин направляется в штрафную роту сроком на три месяца!

... Атаки на Капище продолжались своим чередом. Окрестный лес напоминал старую гребёнку: неровно торчали острые зубья разбитых снарядами стволов.

- Когда земля-матушка отойдёт от войны? – задумчиво глядя на погибший лес спросил старшина.

- А отойдёт ли?

Свежий снег успевал за день почернеть от разрывов. Советские войска всё атаковали, и с тем же успехом. Тыловики оделись в новенькие беленькие полушубки, снятые с сибиряков из пополнения, полегших не достигнув передовой, от прицельного обстрела.

- Чего добру пропадать! – одобряли подобные действия солдаты.

- Мёртвым греться не надо…

Трофейные команды из старичков без устали ползали ночью по местам боёв, подбирая оружие, которое кое-как чистили, чинили и отдавали вновь прибывшим.

- Всё должно идти как по конвейеру. – Сказал заметно заматеревший Сергей.

- На то она и война! – согласился старшина.

И все-таки Капище взяли. Сперва станцию, а потом деревню, вернее место, где она когда-то была. Пришла дивизия вятских мужичков, низкорослых, кривоногих, жилистых и скуластых.

- Эх, мать вашу!.. Была, не была! - полезли они на немецкие дзоты, выкурили «фрицев», всё повзрывали и продвинулись метров на пятьсот.

Как раз это и было нужно. По их телам в прорыв бросили стрелковый корпус, и пошло дело. В конце февраля запустили в прорыв дивизион Косикова - шесть больших, неуклюжих пушек, которые везли трактора. Больше пустить побоялись, так как в случае окружения вытащить эту тяжёлую технику не представлялось возможным.

- Давай посмотрим, - предложил Косиков, - за что такой сыр-бор!

- Было бы что смотреть! – пробурчал старшина.

Железнодорожная насыпь ещё подвергалась обстрелу - правда, теперь не из пулемётов, а издали, артиллерией. Переезд надо было преодолевать торопливо, бегом. И всё же только сейчас Сергей полностью оценил жатву, которую собрала ненасытная смерть.

- Раньше мне это место виделось в «лягушачьей перспективе». - Сделал Косиков очевидный вывод. - Проползая мимо, я не отрывал носа от земли и видел только ближайшего мертвеца.

- Вот теперь порадуешься…

Встав на ноги, как подобает царю природы, Сергей ужаснулся содеянному на этом клочке болотистой земли злодейству:

- Хорошо поработала смертушка!

- Сколько же народа здесь наваляли? – оглянулся удивлённый старшина. - Трупами забит не только переезд, они валяются повсюду.

Тут были и груды тел, и отдельные душераздирающие сцены. Моряк из морской пехоты был сражён в момент броска гранаты и замёрз, как памятник, возвышаясь со вскинутой рукой над заснеженным полем.

- Как живой стоит!

- Даже медные пуговицы на чёрном бушлате сверкают в лучах солнца. – Заметил Косиков.

Пехотинец, уже раненый, стал перевязывать себе ногу и застыл навсегда, сражённый новой пулей. Бинт в его руках всю зиму трепетал на ветру, как спущенный флаг.

- Тут, наверное, настоящий слоёный пирог из мертвяков! – присвистнул старшина.

- Только не съедобный…

Через несколько дней после прорыва наступила оттепель. Снег стаял на удивление быстро, и открылось всё, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании - в гимнастёрках и ботинках. Это были жертвы осенних боёв 1941 года. За прошедшее время они изрядно разложились. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких чёрных «клёшах».

- Чего они все такие заросшие? – удивился старшина.

- После смерти ногти и волосы продолжают расти! – вспомнил Косиков слова Алексея.

- Чё, правда?

- А ты сам посмотри на их руки…

Моряки действительно обильно обросли волосами, и казалось, их сантиметровые ногти на скрюченных пальцах хотели выкопать, наконец, могилу для хозяина.

- А кто выше лежит? – присмотрелся напарник и ковырнул сапогом. – Не помнишь?

- Сибирское пополнение…

Сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе лежали плотно, как летние опята на поляне.

- О глянь, политические! – воскликнул замызганный красноармеец.

- Бедняги…

Выше громоздились труппы политбойцов в ватниках и тряпичных шапках, которые выдавались в блокадном Ленинграде.

- Большинство из них даже стрелять не умело…

- Военному мясу стрелять не обязательно!

На блокадниках валялись тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в течение года.

- Земля вам пухом! – сказал Сергей и побежал догонять трактора с пушками.

На следующий день его легко ранило в плечо пулей на излёте, и он больше никогда не вернулся в залитое кровью Капище.

Глава 14

К западу от главных сталинградских заводов - «Красного Октября», «Баррикады» и Тракторного - лежали их многолюдные рабочие посёлки. Расположенные, как и весь город, вдоль Волги, они образовали между отрогами Банного оврага и долиной речки Мокрой почти сплошной жилой массив, окаймлённый полосою молодых лесопосадок. На протяжении семи-восьми километров в вытянутых с юга на север поселениях попадались немногочисленные кирпичные здания, преобладали деревянные домики и глинобитные мазанки.

Всегда считалось, что посёлки стоят позади заводов, как бы в их тылах, - потому что всё в Сталинграде начиналось от Волги. Однако по отношению к фронту они находились перед заводами, на ближайших к ним подступах. И потому немецкий удар в направлении заводов - и через них к Волге  - должен был превратить в поле боя, прежде всего территорию этих поселений - уже пустынных, обезлюдевших, но гораздо меньше пострадавших от бомбёжек, обстрелов и пожаров, чем кварталы центра.

Новое наступление противника ожидалось с утра 27 сентября. Враг рассчитывал вбить «клин» вглубь обороны русских - захватить крупные заводы и сбросить Чуйкова в воду. Дабы парировать этот удар, решено было частью сил 62-й армии рано с утра нанести контрудар. Контратака началась в 6 часов после короткой, но плотной артиллерийской подготовки.

Контрудар производился силами трёх танковых, правда малочисленных, бригад и двух стрелковых дивизий. Советские части сумели продвинуться вперёд до двух километров. Однако дальнейшего развития этот первоначальный успех не получил. На действия войск Красной Армии противник ответил мощными ударами артиллерии, авиации и танков. Хотя наступавшие части и вынуждены были отойти в исходное положение, утренняя атака немцев, намеченная на 8 часов, не состоялась.

Она началась лишь в 12 часов, после новой авиационной и артиллерийской подготовки. Враг ввёл в действие три свежие дивизии, усиленные десятками танков, и атаковал советские позиции в районах рабочего посёлка Красный Октябрь и Мамаев курган. Бои в этом районе сразу же приняли крайне ожесточённый характер. Во второй половине дня гитлеровцы несколько вклинились в оборону русских, но отчаянной контратакой их отбросили.

Через некоторое время последовала новая вражеская атака, также не имевшая особого успеха. Враг нёс большие потери от артиллерийского огня, миномётов, танков и пехоты, но и советские части буквально истекали кровью. В силу большого превосходства в авиации и танках противнику, в конце концов, удалось ворваться в посёлок Красный Октябрь.

***

Немецкие орудия безостановочно лупили с трёх сторон - с фронта и с флангов. Непрерывно налетали пикирующие бомбардировщики и бомбили несчастные развалины. В каменных фундаментах разрушенных домов прятались немногочисленные защитники города.

- Если ночью подкрепление нам не переправят, будем мы с тобой Шелехов вдвоём фронт держать! – невесело пошутил командир батальона Кошевой.

- Ежели надо – удержим…

Из первоначального состава батальона осталось десятка три бойцов. Кругом всё рвалось, кипело, рушилось и грохотало. Взорвался какой-то грузовик, бог весть, зачем заехавший на заваленную обломками улицу.

- Если немцы нас сомнут, то зайдут соседям в тыл…

- Не впервой! – ответил Григорий, тщательно прицеливаясь. – Патронов только маловато…

Люди кругом гибли и гибли. Снаряды, вопреки теории вероятности, нередко попадали в одно и то же место. Солдаты передней линии выгрызли ямы в каменистой дороге, горбом проходившей среди посёлка, и сидели там.

- Высунуться из подвала почти невозможно: у стереотрубы, как только её подняли, отбило осколками оба рога. – Признался старший лейтенант, который после страшного ранения сержанта Лисинчука больше всех ценил воинские таланты Шелехова.

- А чё там смотреть? – вяло спросил Григорий. - Кругом - гарь, пыль и кучи песка, поднятые в воздух…

Автоматы и винтовки часто засорялись, без чистки они отказывали, становились бесполезными. Немецкие контратаки приходилось отбивать одними гранатами, которых, к счастью, было вдоволь. Дрались сапёрными лопатками, ножами, ломами и зубами. Очень помогала артиллерия с левого берега, которую вызывали по радио, благо, рация была цела.

- Все провода телефонной связи порвало в клочья к чёртовой матери. – Выругался Михаил.

- Поэтому немцы и пользуются только рациями!

В полдень Кошевой послал Григория с пакетом в тыл. Он положил ему на плечо руку и неохотно признался:

- До тебя Шелехов я троих отправлял с донесением.

- Никто не вернулся?

- В штабе постоянно требуют, каждый день докладывать об обстановке… - словно извиняясь, сказал комбат. – Будто бы они сами не слышат, какая у нас обстановка!

- Пятьсот метров до штаба дивизии я как-нибудь одолею! – пообещал Григорий и снял с плеча автомат.

Он выбрался из подвала и сперва ползком, как змея, а потом бегом двинулся дальше.

- Сто, двести, триста метров. – Считал он вслух.

Ноги Григория едва двигались от усталости, дыхание вырывалось с хрипом и свистом.

- Останавливаться нельзя…

Те, кто пытались отдыхать, лежали по обеим сторонам улицы, и кровь тонкими чёрными струйками стекала по глинистой дороге, скапливаясь на дне воронок липкими лужицами…

- А зараз нужно переждать!

Начался обстрел. Немцы, очевидно, заметили доступную мишень и ударили из лёгких миномётов удивительно точно.

- Разрывы ближе и ближе. – Отметил Григорий и нырнул в груду камней.

Грохот рвал барабанные перепонки. Разрывы хлопали совсем рядом, кажется, что прямо над головой… Слепая мина ударила в бруствер и, обдав Шелехова комками земли, шлепнулась рядом. Она прокатилась некоторое расстояние по наклонной плоскости и застыла сантиметров в пятидесяти от его носа.

- Вот моя смерть! – спокойно подумал Григорий.

Волосы встали у него дыбом, по спине побежали мерзкие мурашки. Как зачарованный смотрел он на эту красивую игрушку, выкрашенную в ярко-красный и жёлтый цвета, поблёскивающую прозрачным пластмассовым носиком.

- Зараз лопнет!

Секунда, другая… Минута…

- Не разорвалась!.. Редко кому этак везёт!

Григорий как можно дальше отполз от неё и, пригнувшись побежал дальше. Впереди виднелся открытый перекрёсток. Из ямы на углу раздался испуганный голос:

- Беги, беги быстрей браток!.. Здесь простреливается!

Григорий прибавил хода, но сил почти не осталось.

- Старый я стал для таких бросков!

Он сбавил шаг и упал в очередную воронку. Прямо на труп без ног, с красными обрубками вместо колен.

- Волосы длинные и лицо какое-то знакомое… - удивился он.

Сквозь сжатые зубы трупа с шипением выдавился холодный воздух, а из ноздрей вздулись кровавые пузыри.

- Да ить энто снайперша из соседней роты. – Догадался огорчённый Григорий. - Та, которая пела в самодеятельности!.. Эх, жалко девку...

Через полчаса он, наконец, вышел на берег Волги, где в высоких песчаных откосах прятались штабные землянки. Григорий передал часовому письменное донесение и присел перекурить.

- Как там? – с дрожью в голосе спросил часовой.

Он с винтовкой за плечами прохаживался перед землянкой.

- Воюем! – ответил уставший Григорий.

- У нас тоже иногда такое начинается! – начал вдохновлённый часовой, видя, что фронтовик не осуждает его сидения в тылу.

- Снаряд такую защиту не прошибёт! – Григорий кивнул на укрытый многоярусным накатом командный пункт полка.

- Сапёры неделю строили! – с неподдельной гордостью откликнулся часовой.

- Хорошо здесь у вас…

В эту минуту из двери землянки высунулся помятый и бледный майор и, зевая, спросил:

- Порученец Кошевого ушёл?

- Здесь он товарищ майор! – услужливо выкрикнул часовой.

- Подойди.

Григорий встал на ноги и повернулся к майору.

- Пойдёшь по берегу, - махнул рукой офицер в сторону огромных нефтяных баков, - найдёшь землянку полковника Звягина.

- Што дальше?

- К нему с левого берега приехал какой-то важный политработник, хочет поговорить с простым бойцом из окопов…

- Ясно.

- Выполняй!

Немного поплутав в нагромождении сваленных на берегу припасов, ящиков и всевозможной техники Григорий нашёл указатель «Хозяйство Звягина». Он открыл сбитую из горбылей дверь и сунулся внутрь. Из землянки вырвались клубы пара, к вечеру сильно подморозило. Синхронно послышалась басовитая начальственная матерщина.

- Куда прёшь рожа?

Григорий успел заглянуть в щель сквозь приоткрытую плащ-палатку, служащую завесой от холодного воздуха, и увидел при свете «коптилки» пьяного генерала, распаренного, в расстёгнутой гимнастёрке.

- Гони всех на хер! – приказал он полнотелому полковнику.

На столе стояла бутыль с водкой, лежала всякая снедь: сало, колбасы, консервы и хлеб. Рядом высились кучки пряников, баранок и банки с мёдом - подарки из Татарии «доблестным и героическим советским воинам, сражающимся на фронте». У стола сидела полуголая и сильно пьяная баба.

- Убирайся к такой-то матери и закрой дверь!!! - заорал полковник на робкие попытки солдата объяснить, почему он здесь оказался.

Григорий с радостью развернулся и побрёл обратно на передовую.

- Там хучь все на равных…

Изредка над его головой с ворчанием проносились противотанковые болванки, рикошетом отскакивавшие от земли.

- Наверное, на передовой действуют танки. – Подумал он отвлечённо. – Только толку от их выстрелов нету. Высокий берег надёжно прикрывает людей, притулившихся у воды… Снаряды попадают в вершины приволжских холмов аль в воду.

Поэтому пока можно было идти во весь рост. Для Григория, привыкшего за последний месяц передвигаться, исключительно согнувшись, такая возможность казалась неимоверным благом.

- Ты на передовую? – спросил его сидящий на корточках седой солдат.

- А знать тебе зачем?

- Нас направили как пополнение во второй батальон 40-го полка.

- Тогда держитесь рядом, будете нашими соседями… - буркнул сталинградский ветеран и пошёл впереди группы.

Пожилой солдат оказался посередине, сзади семенил молодой, недавно прибывший из тыла паренёк. Он ещё не привык к войне и не мог скрыть страха…

- А здесь всегда стреляют?

Вдруг раздался неожиданный рёв, Григорий почувствовал какой-то мягкий шлепок. Лицо и грудь забрызгало чем-то тёплым и мокрым. Инстинктивно он упал в кучу брёвен.

- Всё нормально? – он протёр глаза и отшатнулся - руки и гимнастёрка оказались в крови.

На земле лежал старый солдат. Череп его был начисто срезан болванкой. Кругом был разбрызган желеобразный мозг и парующая кровь. Молодой стоял, и отупело смотрел вниз, машинально стряхивая серо-жёлтую массу с рукава.

- Он же секунду назад шёл рядом… - солдатик начал икать без остановки.

- Ничего пройдёт, - Григорий взял документы убитого и повёл паренька под руку дальше. - У тебя просто припадок…

Вскоре к ним присоединился нервный лейтенант, ведший на передовую целый взвод. Пришлось показывать им наименее опасную дорогу. У знакомого перекрёстка лежал десяток свежих трупов.

- Сели солдаты из пополнения отдохнуть, не зная, што на них наведена немецкая пушка… - на правах сторожила, пояснил Шелехов.

- Мы отдыхать не будем! – крикнул бойцам лейтенант.

Без лишних слов было ясно, что одним выстрелом всех растрепало и разорвало в клочья. Молодой боец, не отстающий от Григория ни на шаг начал икать громче.

***

27 сентября 95-я стрелковая дивизия РККА, обессиленная непрерывными десятидневными боями за Мамаев курган, снова подверглась страшным ударам авиации. Весь день она упорно удерживала свой боевой участок, и лишь к вечеру, когда соединение понесло большие потери, противнику удалось незначительно, буквально на метры, потеснить их на отдельных участках.

После ожесточённого боя очертания фронта советской обороны в этом районе несколько изменились. Два стрелковых полка 112-й стрелковой дивизии занимали посёлок Баррикады, танковые бригады 23-го танкового корпуса держали оборону на западных окраинах посёлка Красный Октябрь, а 95-я и 284-я стрелковые дивизии закрепились на северном и восточном скатах Мамаева кургана. 13-я гвардейская дивизия по-прежнему вела уличные бои в восточной части центра города.

… Следующей ночью отделение Григория послали прикрывать сапёров, разминировавших проходы на нейтральной полосе. Он заявил новому командиру роты, что новичков, которые прибыли вместе с ним не следует брать, ибо у них нет опыта, но получил ответ:

- Вот пусть и приобретают... – скривился нервный лейтенант.

- Так они могут с перепугу шумнуть…

- Приказа не понимаешь?

Среди новичков выделялись двое украинцев с похожими фамилиями Кедрюк и Качук. Здоровенные красавцы-парубки, лет двадцати пяти. Косая сажень в плечах, широкие бёдра, удивительно мясистые в это голодное время.

- Какие у них толстые физиономии, - удивлялись ветераны роты, - а какие шеи...

- Не иначе «куркули»!

Оба были очень упрямы, потрясающе ленивы и любили поспать. Оба оказались голосисты и часто пели: «Чому я ни сокил, чому не летаю!», «Дывлюсь я на нэбо…» или «О Днипро-о, Днипро-о!..»

- Лишь бы не пели перед немцами…

Пели они на родной «мове», а разговаривали и особенно матерились исключительно по-русски. На ночной операции Качюк оказался в паре с Григорием.

- Не отходи от меня далеко! – предупредил он рассеянного новичка.

- Да я ни на шаг! – пообещал тот.

Бойцы выползли на «нейтралку», почти к немецким позициям, залегли во тьме, прислушиваясь к шорохам, готовые открыть огонь, если сапёры обнаружат себя. Сапёры щупами искали мины, выкапывали и обезвреживали их.

- Работёнка аховая, чуть не так нажмёшь - и привет!

- Сразу же окажешься в раю!

- Точно.

Но ребята были опытные, работали умело, тихо, так, что не доносилось ни звука, будто ничего и не происходило. Слышалось бряканье из немецкой траншеи и приглушенный гортанный говор.

- Не спят черти! - изредка «гансы» пускали ракеты, тогда все тыкались носом в землю, замирали, и на передовой всё затихало.

Периодически бил немецкий пулемёт: дежурившие  немцы обязаны были выстрелить за ночь определённое количество раз - так, на всякий случай.

- Нам бы столько патронов…

- Начальство тогда заставит стрелять всю ночь!

Прошло часа два-три. Всё было спокойно. Работа заканчивалась. Как вдруг раздался истошный вопль:

- Яааайца оторвало!!! Яаааица оторвааало!

Оказалось, Качюк, которому наскучило лежать, встал и пошёл бродить по передовой, рискуя наступить на мину. Шальная пуля попала ему между ног. Вместо того чтобы тихонько ползти в тыл или спрятаться в укрытие, он стал орать и прыгать как ужаленный.

- Як я к жинке вернусь?

- Ложись падла!

Немцы, до которых было рукой подать, моментально открыли стрельбу и увешали небо осветительными ракетами. Григорий ударом кулака свалил Качюка на землю, и пехотинцы вместе с сапёрами стали потихоньку отползать, судорожно отстреливаясь.

- Погиб, погиб! – стонал раненый, которого тянули по земле за шиворот. – Лучше пристрели меня…

- Молчи придурок!

Немцы на шум ударили из пушек и миномётов, русские тоже ответили. Треск пальбы, разрывы снарядов, стонущий гул «катюш», рёв моторов на земле и в воздухе, завывание низвергающихся бомб - всё это слилось в один необычайной силы, но уже привычный грохот.

- Результат - двое убитых и сорванная операция. - Прогнозировано бушевало береговое начальство. - О разведке боем на другой день нечего и думать.

- Немец долго не успокоится…

Командир роты получил выговор. Григория помиловали, вспомнив его возражения перед операцией.

- Самое удивительное, што Качюк, получив пулю между ног, - удивлялся он, - остался совершенно цел!

- Повезло мерзавцу! – засмеялся Кошевой, которому прилично досталось за срыв операции.

Пуля миновала все ответственные места, зацепив только кожу. Его даже не отправили в санчасть…

- Вот падлюка! - Сапёры и начальство ругали его нещадно, но толстокожему хохлу было до лампочки.

- Таки дюже испужался! – оправдывался он.

Однако испуг не прошёл даром: результатом его стали ночные кошмары, и он стал беспробудно орать по ночам, изводя соседей.

- Хохлов нужно изолировать от остальных бойцов роты. – Предложил решение проблемы комбат.

- А землянку им кто строить будет?

Кедрюк постоянно мочился под себя, а значит, и под соседа, когда спали общей кучей. От него шла несусветная вонь, так как переодеться было не во что.

- Воняет от тебя как от нужника! – Брезгливо морщась, сказал Шелехов.

- А ты не принюхивайся…

Качюк после той заварушки страшно орал, выл, хрипел во сне и махал руками. Соседи по подвалу очень страдали от этого. Когда однажды он разбил в кровь нос мирно спавшему Пашке Проничеву, солдаты всё же постановили сделать для них отдельное купе.

- Даже не жалко сил на строительство потратить!

- Хай, психи живут вместе…

Все вздохнули спокойнее, но украинцам от этого легче не стало. Подвела их национальная жадность к еде.

- На передовой легче раздобыть жратву, – единогласно решили они и начали действовать.

Ночью голодные хохлы выползали на нейтральную полосу, кинжалами срезали вещмешки с убитых, а в них находили сухари, иногда консервы и сахар.

- Многие занимаются этим в минуты затишья. – Оправдывался Кедрук.

- А мы чем хуже? – вторил ему Качюк.

Однажды старшина роты, видимо спьяна, заехал на нейтральную полосу, где он и лошадь были тотчас убиты.

- А ведь там еда - хлеб, консервы и водка… - приценивались вечно голодные солдаты.

- Давай смотаемся за ними!

Сразу же нашлись охотники вытащить эти ценности. Сперва вылезли два тщедушных узбека и были сражены пулемётными очередями. Потом поползли Кедрук и Качюк.

- Возьмём тильки водку!

- Ну и немного жратвы…

Они таки набили карманы консервами и, прихватив канистру с водкой, двинулись обратно. Качюк не выдержал соблазна и, разорвав бумажную упаковку брикета киселя начал его остервенело сосать.

- Какая вкуснятина! – успел сказать он.

Немецкий пулемётчик влепил в жадину с десяток пуль, попутно крепко задев и его товарища. Больше желающих не нашлось.

- Ночью пойду я. – Сказал Григорий и начал отматывать с телефонной катушки.

- Ты сдурел Пантелеевич? – не одобрили затеи сослуживцы. – Не видишь что «гансы» это используют как приманку?

- Разберусь…

Он понял, что немцы стреляют, услышав даже шорох. Григорий решил ничего не брать, он лишь перерезал сбрую и привязал к оси телефонный кабель. Затем благополучно вернулся на родные позиции.

- Раз, два, взяли! – скомандовал он и несколько пар рук бодро потянули желанную добычу.

- Жалко, что продукты искромсали пули, - наевшись от пуза, сожалели бойцы, - а водка вытекла…

- Зато нажрались всласть!

… После начала второго наступления противнику удалось несколько продвинуться вперёд. Но немцы не сумели захватить завод «Красный Октябрь» и выйти к реке на этом участке. Вражеские части, брошенные в наступление, были остановлены плотным огнём и контратаками на западных окраинах рабочих посёлков Красный Октябрь и Баррикады.

Многие кварталы и отдельные дома по нескольку раз в день переходили из рук в руки. Оборона носила ярко выраженный характер ближнего уличного боя: постоянно применялись ручные гранаты, мины и бутылки с зажигательной смесью. То и дело яростная борьба переходила в рукопашные схватки. Не умолкая трещали пулемёты, автоматы и карабины.

Стрельба велась с коротких дистанций и практически в упор. Кроме того, непрерывно усиливалась миномётная и артиллерийская стрельба, ведшаяся в виде так называемых «шагающих» огневых налётов разной плотности. В ходе этих налётов обрабатывались определённые районы, как на переднем крае, так и в ближайшей глубине.

Наиболее плотно обстреливались переправы на Волге, огонь по которым вёлся то последовательно, то одновременно по всем. Напряжённый огонь дополнялся ударами с воздуха. Вражеская авиация непрерывно бомбила советские боевые порядки, город и переправы. Всё сотрясалось; словно страшное непрекращающееся землетрясение обрушилось на город. Некоторый спад боевой интенсивности наблюдался, правда, в ночное время, но и ночи в Сталинграде часто превращались в день.

Осветительные ракеты непрерывно висели в воздухе, как фонари в хорошо освещённой и ухоженной столице. Ночное небо прочерчивали сигнальные ракеты разных цветов и трассирующие пули; десятки прожекторов направляли свои лучи то в зенит - на воздушные цели, то горизонтально - на наземные.

Семь суток до крайности напряжённых боёв принесли противнику мизерный успех. Он сумел продвинуться едва на 300–400 метров, но понёс огромные потери. Силы врага здесь были ослаблены настолько, что до 5 октября Паулюс совершенно отказался от атак на этом участке фронта, перенеся свои усилия к северу.

В конце сентября Сталинградский фронт был переформирован в Донской; для него назначили новое командование. Юго-Восточный же фронт, непосредственно оборонявший Сталинград, переименовали в Сталинградский.

Глава 15

В августе 1942 года сразу после полудня товарный состав, перевозящий заключённых, резко затормозил в молодом сосновом лесу. Полицаи-охранники открыли двери вагонов и стали кричать, чтобы уроды быстрее выходили наружу:

- Шевелитесь скотины!

Саша Шелехова осторожно осмотрелась вокруг – станции видно не было. Весь состав окружали вооружённые «эсэсовцы» с автоматами и гавкающими собаками.

- Садись!

Пленники охотно расположились на пожелтевшей травке по обочине канавы, поездка в грохочущем поезде всех порядком утомила.

- Говорят, что взрослые останутся здесь, – обменивались новостями незнакомые люди, - а детей повезут дальше.

- Я не хочу расставаться с сыном!

Родители стали прощаться со своими отпрысками. Делили продукты, одежду и надежды. Когда поезд ушёл, люди поняли, что это была всего лишь злая шутка. Неожиданно из леса прибыло несколько грузовых автомашин. Немцы приказали погрузить в них все вещи и продукты.

- А когда мы их получим назад?

- Получите в лагере!

Когда всё загрузили, машины незаметно ушли в светлый лес. Тем временем Саша успела пообщаться с людьми из других вагонов. Это были неблагонадёжные для фашистского режима семьи из Латвии.

- Всех нас привезли сюда, чтобы лишить опоры партизан. – Сказал с сильным акцентом седовласый старик. – А Вы откуда?.. Вы русская?

- Из города Сталино… Работала в трудовом лагере Германии.

- И как там?

- Нормально, но я провинилась, и нашу группу отправили в концлагерь.

- Вот как...

Из леса внезапно появилось более двух десятков гитлеровцев с автоматами в руках. Они приказали построиться в колонну по пять человек и начать движение. По обочинам дороги шли конвоиры с овчарками. Шествие замыкали весёлые «эсэсовцы».

- Нас ведут в глубину леса, где нет никаких признаков жизни. – Прошептал испуганный латыш, шедший рядом с Сашей.

- Может лагерь в глубине леса?

В колонне стали поговаривать, что пленных ведут на расстрел. Люди прошли примерно километр и с радостью увидели высокий забор, в несколько рядов обнесённый колючей проволокой.

- С первого взгляда ничего страшного не заметно...

- Они даже шутят! - Над входом выделялась высокая вмурованная брама с эмблемой - лопата и кайло накрест, и издевательская надпись: «Работа делает свободным»

Дальше шла сплошная четырёхметровая стена с воткнутыми стёклами наверху, там же торчали загнутые зубцы арматуры, и были натянуты электрические провода с высоким напряжением.

- Капитально устроились!

- Отсюда не сбежишь…

Перед огорожей на протяжении пяти метров была пятиметровая запретная зона, с грозными немецкими словами:

- Стреляем без предупреждения.

Когда колонна зашла на территорию лагеря Саша увидела, как по усыпанным щебнем дорожкам куда-то торопились одетые в серые робы люди. Вокруг небольшой площади в три ряда, симметрично, располагались низкие бараки.

- Вывесили сволочи! – Девушка указала кивком на фашистские знамёна.

- Немцы без флагов не могут…

У двухэтажного здания комендатуры на высоких мачтах развевались два флага. Один - алый с белым кругом и чёрной свастикой, другой – чёрный с двумя буквами «SS».

- Посмотрите, какое невиданное зрелище. – Молодая латышка застыла словно вкопанная.

- Где?

- Да вон же…

Перед прибывшими вертелась живая карусель из заключённых. Узники бегом передвигались по большому кругу и безо всякой надобности на носилках перетаскивали грунт с одного места на другое. Дородный немец следил презрительным взглядом за этим бессмысленным занятием и время от времени покрикивал:

- Быстрее, быстрее!

Люди бежали быстрее. Потные, худые и измученные.

***

Периметр лагеря украшали наблюдательные вышки, на которых зловеще поблескивали стволы хищных пулемётов и защитные каски охранников. В центре стояла самая высокая вышка, с которой весь лагерь был виден, как на ладони.

- Обложили со всех сторон…

- От них не скроешься!

Заключённых привели на площадь перед зданием комендатуры лагеря. Там стояло несколько столов, за которыми сидело трое гитлеровцев, проводивших регистрацию прибывших. Громко крича и ругаясь, они выстроили шумную очередь:

- От каждого требуется паспорт.

Личные вещи и продукты, привезённые на машинах, сгрузили в одну большую кучу. Тех, кто прошёл регистрацию, отправляли забирать своё имущество. Там столпилась масса возбуждённых людей, каждый искал свои вещи, а они оказались разбросанными…

- Найти свои нет никакой возможности. – Растерянно подумала Александра.

По опыту прошлого лагеря она предложила соседям просто забирать любую одежду.

- А там разберёмся…

- Месяц будем искать. – Сказал носатый мужчина.

- Главное прожить этот месяц!

Нервничавших узников повели в самый большой барак. Поскольку там должна была производиться дезинфекции всей одежды, то охранники строго приказали продукты и табак сдать. Лучшие продукты запасливых латышей тут же попали на кухню коменданта и охраны. Некоторые дальновидные мужчины смогли закопать свой табак и папиросы в землю.

- Это они хорошо придумали, - восхитилась опытная Шелехова, - явно выгадали.

- Никому нельзя доверять! – буркнул мужчина и пошёл закапывать свои.

Фашисты приказали раздеться всем догола, разложить вещи по нарам и пройти санобработку. Вскоре появились парикмахеры с машинками и ножницами. У девушек обрезали косы, мужчин подстригали под «кочан» и обстригли усы.

- Я похожа на чучело! – огорчилась Санька и потрогала искромсанные волосы.

Потом всем помазали креолином между ног и подмышками, а некоторых особо волосатых мужчин просто окунули в ванну с вонючим раствором.

- У меня открытые раны! – ныл худой чернявый мужчина, заросший обильной растительностью на спине и груди. – Больно!

- Это обязательная процедура.

После санобработки всех вместе – детей, мужчин и женщин – голыми, без одежды, погнали в баню. Баня имела малую пропускную способность, а прибыло несколько сотен человек. За несколько часов все должны были пройти через баню – «помыться». Поэтому вся эта процедура происходила в спешке, очертя голову.

- Не задерживаться! – громко кричали охранники.

Чтобы женщины и дети голыми не торчали на улице, спокойные прибалтийские мужчины договорились идти в баню последними. Тёплой воды на всех не хватило, пришлось мыться холодной.

- Слава Богу, лето на дворе! – раздался чей-то голос.

- Не благодари его, - окрысился седобородый старик, - он забыл о нас.

Когда баню проходили женщины, откуда-то появились гитлеровцы. Они непрерывно ходили по помещению и похотливо рассматривали голых девушек. Вверху стен были сделаны смотровые окошки, для того чтобы наблюдать «концерт».

- Какая красивая русская! – на немецком языке сказал невысокий военный, остановившийся перед Сашей.

Она стояла, закрыв руками, интимные части тела и от стыда смотрела в бетонный пол.

- Да уйдёшь ты, наконец, ирод! – подумала она и покраснела.

При выходе из бани выдавали одно полотенце на несколько человек, но вытираться было некогда. То и дело звучали слова: «Быстрее, быстрее!».

У выхода из здания выстроились пьяные «эсэсовцы». Глядя на голых людей, они смеялись и орали, как дикари:

- А теперь физкультура.

- Посмотрим на олимпийских чемпионов!

Вокруг площади стояли «зэки» из администрации лагеря - все с палками. Последовала лающая команда:

- Ложись!

Кто не лёг на землю, того они били по чём попало. Потом мужчинам скомандовали:

- Вставай!

Так продолжалось подряд 15 минут. Второй номер программы - прыжки по-лягушачьи: присесть, руки к земле, и прыгать по команде. После всего этого выдали одежду: бельё, полосатые штаны, пиджак, деревянные сабо и повели в госпиталь. Там врачи дотошно записали, кто, чем болел.

- Тиф, малярия или туберкулёз? – спрашивал как бездушный автомат сухой доктор.

По дороге в госпиталь Саша разглядела странную группу. В конце лагеря двигалось несколько оборванных и утомлённых людей. На груди и на спине у них выделялись круглые белые нашивки, у некоторых на шее висела доска с надписью: «Fluchting».

Люди шли парами, у каждой пары на плечах находилась длинная жердь. На ней – объёмная посудина, наполненная содержимым из параши в лагерной уборной. Содержимое уносили, и выливали на пустую окраину лагеря.

- Эту ношу каторжники должны таскать 14 часов в сутки, - негромко сообщил Саше угрюмый русский с зелёным треугольником на груди, - а в обед носильщики получают лишь половину положенной порции.

- А Вы откуда знаете?

- Я работаю на кухне… Всех кто прислуживает немцам, согнали сюда для устрашения новичков.

- И часто так наказывают?

- Случается, - буркнул старожил и объяснил: - Пойманного после побега, сначала перед всеми избивают, а затем нашивают на обувь красные круги. А кто попадался второй раз - над номером красная полоска.

- Что она обозначает?

- Политические или склонные к побегу.

- Так они провинились?

- Это беглецы и заключённые, за разные провинности, зачисленные в «штрафную группу».

- А зелёный цвет что обозначает?

- Воры и бандиты…

- Вы из таких?

- Бывший питерский вор Лёня! – церемониально представился он. – Как устроишься, приходи работать ко мне на кухню, иначе не выживешь…

Весь день ушёл на формирование. Трудоспособным на левый рукав пришили белые ленты с чёрными номерами. Пожилой латыш с горечью сказал:

- С этого дня мы навсегда потеряли свои имена и фамилии.

- Нас будут называть только по номерам. – Саша запоминала свой.

Лагерные номера писались химическим карандашом на груди. В середине латиницей - первая буква национальности, (например: Р - поляк). Шелеховой выдали чёрный треугольник – саботажники.

- Хорошо, что не фиолетовый, - пошутил Лёня, когда увидел Сашу. – Так помечены гомосексуалисты и извращенцы.

… На ночь всех пригнали в пустой жилой барак. Бараки - длинные, разделённые на четыре части; спальные места в 3-4 этажа; между бараками сетка, а ворота все выходят на площадь. Вместо кроватей - нары, бумажный матрац и подушка, набитые древесной тырсой и стружкой, и два ветхих одеяла.

- Нужно поменяться вещами и бельём. – Шушукались узники.

- Плакал мой пиджак…

Утомившись за двое суток, кто-то уснул, кто-то рассуждал, как пережить ночь, долго ли будут держать в этом бараке, возвратят ли остальную одежду. Все жались друг к другу, чтобы согреться и почувствовать себя в относительной безопасности. В течение всего дня Саша ничего не ела, и её мучил привычный голод.

- Завтра пойду к Лёне чистить котлы…

Перед отбоем всех построили у бараков для первой переклички. Вперёд выступил один из наиболее доверенных лиц коменданта лагеря гауптштурмбанфюрера Краузе и выкрикнул:

- Тихо!

Староста лагеря македонец Альберт Видуж ухмыльнулся:

- Вы уже поняли, где находитесь. Будете делать то, что мы скажем. С этого дня вы – заключённые, стало быть, с вами и будут так обращаться... Без конвоя никто не имеет права отходить от барака дальше, чем на 50 метров. Охрана будет стрелять без предупреждения. Любой, даже малейший проступок, карается. Пытаться убежать бесполезно. Каждый будет пойман и безжалостно расстрелян. Весь хлебный паек нельзя съедать утром, иначе вечером придется ложиться спать на голодный желудок. Тому, кто будет хорошо себя вести и старательно работать, бояться нечего. Запомните это!

После вечерней переклички узники вернулись в свои бараки. Наконец наступила довольно прохладная ночь. В бараке установилась тишина, только в нескольких местах храпели мужчины… Вдруг послышались пронзительные крики:

- Пожар!

- Все быстро выходите на улицу!.. Огонь уже охватил барак! Хотите сгореть? - закричал блокфюрер и нетерпеливо постучал плетью.

Сонные, испуганные люди вскакивали, хватали детей и будили непроснувшихся.

- Вставайте!

Ничего не соображая, женщины падали с верхних нар на головы другим. Раздавались отчаянные вопли.

- Мы умрём!

- Уже чувствуется запах гари…

Люди побежали к дверям, застревая в проёме. Те, кто сзади, нажимали на передних. Плач, стоны и ругань. Отчаяние и смертельный страх.

- Неужели я так глупо умру? – подумала Саша.

Вырвавшись, наконец, на улицу, она увидела, что барак окружён вооружёнными охранниками. Там же рядом стоял комендант лагеря Краузе со своей собакой-овчаркой и размалёванной дамой в большой шляпе.

- Они такие смешные! – засмеялась довольная немка.

- Это их единственное достоинство. – Важно сказал комендант.

Краузе наблюдал за всем происходящим, что-то говорил своей любовнице, и оба смеялись.

- Никакого пожара нет? – сонно озираясь по сторонам, спросила красивая женщина.

- Сама что ли не видишь?

На улице оказалась необыкновенно светлая лунная ночь. Полуголые люди дрожали от страха, прижимаясь, друг к другу. Староста Видуж заорал как сумасшедший:

- Становитесь в строй!

Все, как могли, построились. После этого в течение получа¬са он зачитывал инструкцию, как следует себя вести по сигналу тревоги.

- Ни один из вас не соблюдает этих правил. Если бы вы сгорели, виноваты были бы сами! – издевался хромой македонец. – Однако на сей раз господин комендант великодушно прощает вас… Теперь всем раздеться догола, бросить бельё в кучу и голыми бежать в свой прежний барак, где оставлены ваши вещи.

Заключённые наперегонки побежали назад. Вещи в ходе проверки охранники разбросали по нарам.

- Господин Краузе, его собака и любовница здорово позабавились...

- Видно что им недостаёт развлечений!

Из чемоданов всю одежду повытряхивали. Всё лучшее забрали солдаты, ненужное - выбросили. Люди одевались в чужое, потом несколько дней менялись вещами. Всё помещение освещала одна тусклая электролампочка.

- Ничего себе ночка!

- Радует что скоро утро.

На завтрак узники получили чёрный кофе, по вкусу и по виду напоминавший коричневую болотную ржавчину. Кормили в лагере следующим образом: на сутки на взрослого человека давали 200 граммов хлеба с примесью опилок. Тем, кто работает, добавляют «бротцайт» - тоненький ломтик хлеба и 50 грамм маргарина или ливерной колбасы, через день.

- Летом всё заменяет трава, которую повара косят за огорожей. – Предостерегли новичков старожилы.

- А какая норма?

- По понедельникам, средам, пятницам - килограмм хлеба на пять человек и по пол-литра баланды. Вторник, четверг, воскресенье - килограмм хлеба на четырёх.

- Хватает? – с надеждой спросила Александра.

- С кухни выдают ровно по количеству людей, - делился наблюдениями Лёня, - но капо самому надо больше съесть, выменять на хлеб, маргарин, подкормить своих любимчиков, которые за ним ухаживают, и поэтому он наливает неполные черпаки.

На обед подали баланду из рыбных голов от остатков консервной промышленности.

- У этой баланды отвратительно дурной запах и вкус. – Даже голодные лагерники морщились от такой еды.

Такую баланду узники в шутку прозвали: «Новая Европа».

***

В концлагере Саша впервые убедились, что жизнь человеческая ничего не стоит. Самые ловкие из попавших сюда стали вести себя, руководствуясь принципом «лови момент» - хватай кусок любой ценой, дави ближнего, любыми средствами урви от общего пирога как можно больше.

- Тюрьма и война легко подавляют в человеке извечные принципы добра, морали и справедливости. – Думала она, выполняя привычную работу.

Когда выдавался свободный час, она закрывала глаза в тёмном бараке и вспоминала дом, солнечное лето, цветы, знакомые книги, любимые мелодии, и это было как маленький, едва тлеющий, но согревавший огонёк надежды среди мрачного ледяного мира, среди жестокости, голода и смерти.

- Неужели я когда-нибудь вернусь домой? - Александра забывалась, не понимая, где явь, где бред, где грёзы, а где действительность.

Всё путалось в её голове. Вероятно, эта трансформация, этот переход из жизни в мечту спас девушку. В концлагере «внутренняя эмиграция» стала её второй натурой. Однажды Сашу в таком состоянии остановил  бдительный капо:

- Мать твою, что ты здесь ходишь, словно с цветком в руках, как принцесса!

- Я иду на работу…

- Марш на кухню потаскушка!

Вскоре Шелехова убедилась, что работа посудомойкой действительно спасла её. Потомственный вор Лёня сдержал своё обещание. Он пристроил приглянувшуюся ему девушку чернорабочей.

- Работа тяжёлая, но будешь сытой.

- Я буду стараться!

… Саша органично вошла в небольшую компанию заключённых группировавшихся вокруг завязавшего с криминалом Лёни. Примерно через два месяца на кухне собралась разношёрстная компания. На дворе была глубокая ночь. Работникам пищеблока разрешалось задерживаться на службе. Пользуясь относительной свободой, они не спешили в надоевший барак.

- Раньше на этом месте было болото. – Сказала немка Эльза по совместительству лагерный повар.

- А кто строил лагерь?

- В 1934 году сюда пригнали немецких коммунистов, и они от зари до зари работали здесь.

- А ты давно здесь? – спросила Саша.

- Три года, - смутилась Эльза, - но это неважно… Болото осушили, дно устелили костьми.

Шелехова уже знала, что раньше в лагерной администрации и в полиции работали одни «зелёные». Они служили капо, блоковыми, лагершутцами, ошивались на складе и на кухне. Но они проворовались, и их заменили политическими.

- Лёня, кажется, закончил работу… - Эльза посмотрела на другой конец обширной комнаты. – Значит, будем пить чай!

- И нам нужно заканчивать.

Девушки домыли гору посуду, сваленную в обычную чугунную ванну, и присели передохнуть. Между ними сразу установились дружеские отношения, и молодая немецкая коммунистка не брезговала помимо своих основных обязанностей помогать подруге.

- Николай тоже здесь.

Севастопольский моряк Николай Хризантов руководил «красными» и пользовался ночными посиделками на кухне, чтобы передавать товарищам информацию.

- Хризантов договорился с капо второго барака, где жили католические священники, получающие посылки из Рима, чтобы их обеденную баланду передавать в русский барак. – Сообщила миниатюрная немка.

- Наши больные пленные теперь подкормятся…

Русские работали на заводе - разряжали невзорвавшиеся бомбы. Один дошедший до ручки красноармеец недавно взорвал бомбу вместе с собой, капо и апельфюрером.

- Сегодня после бани им дали команду присесть на корточки, и солдат СС толкнул переднего, падая, тот сбил заднего, и так до конца, а потом хохочущие немцы ходили по животам. – Шелехова рассказала подруге свежие новости.

- Это приказал сделать гауптшарфюрер Каншустер.

- Откуда знаешь?

- Он один имеет высшую награду - орден Крови и его все боятся, даже комендант Краузе.

- Только один?

- Да, - шёпотом поведала Эльза, - при его участии был построен лагерь.

- Вот как…

К девушкам подошли Лёня и угловатый Хризантов. Вместе с ними пришёл связанный с подпольем, немец Макс Шустер, который имел связи на воле. Они уселись вокруг стола для разделки овощей и принялись говорить:

- В 6-м блоке, у капо нашли 12 кило сахара, 20 пачек маргарина, несколько десятков булок хлеба и ещё кое-что. – Начал неунывающий Лёня.

- Воровали у своих гады!

Оказалось «зелёные» тырили продукты по приказу штурмбанфюрера Бланка, а затем у него на квартире делали банкет. Проституток для развлечения им привозили из города.

- Мюллер, капо «зелёных», сегодня пришёл ко мне. – Улыбнулся Николай и сказал: – Он собрал своих и дал команду вырезать «красных»... И тут же сам побежал и предупредил нас.

- Ты известил наших?

- Само собой…

- Гад пытается усидеть на двух стульях.

- Попытка переворота не удалась.

Мюллер был главным капо у «зелёных». Он мог говорить на всех языках Европы, даже на датском. Ему было за 60 лет. На воле он ездил по разным городам, доставал ценности и золото.

- Его капо в последнее время распоясались.

- Капо такой же заключённый, но старший в команде. – Сказал мрачный Николай. - Он не работал, но следил, чтобы все трудились. Вот он и бьёт, кричит, убивает.

Обычно это немцы или голландцы, чехи, поляки, датчане, норвежцы - все, кто сносно говорил по-немецки.

- Если капо превышает меру, - устало сказал Лёня, - ему нужно ночью делать «тёмную».

- Как это? – спросила уставшая Саша.

- Укутать в одеяло и отмутузить. Утром он отправится в лазарет, а там врач Гаха, член подпольной организации, сделает ему «чёрный укол» с бензином.

… Несмотря на непрекращающиеся репрессии, подпольная работа велась постоянно. Пароль всей организации лагеря был такой: «Листья летят против ветра».

Ближе к зиме подполье пополнилось несколькими боевыми единицами. Пришёл состав из Белоруссии и пленные бойцы Красной Армии начали активную подрывную работу. Среди них выделялся высоких и суровый сержант Бабчук.

- Я попал в плен в сорок первом. – Рассказывал он новым друзьям. – Зиму пережил в лагере в открытом поле.

- Как же ты выжил?

- Выкопал себе с товарищем нору, и жили как кролики…

Бабчук помолчал и, собравшись с духом продолжил:

- А месяца через два, уже по весне, заходит конвой из трёх человек, берут меня и ещё одного парня, и повели в лазарет… Положили на лавки, руки снизу привязали. Я думаю: «Бить будут!»

- Это фашисты могут! – вставил Лёня.

- А они финками - раз, звезду во всю спину нарисовали и сняли кожу полностью. Вывели к проходной: «Рус, иди!»

- Вот сволочи!

- Собаки кидаются, немцы вверх из автоматов стреляют - пугают. Мы пошли, думали: «Всё равно сейчас расстреляют». Метров двадцать прошли - солдаты смеются, очереди дают. Пошли дальше. Потом меж собой сказали: «Давай в разные стороны».

- А дальше что?

- Разошлись с ним, стало тихо, и собаки не лают… Пошёл я через лес, кровь со спины течёт ручьём, в глазах темнота. Очнулся недалеко от  белорусско-польской границы от козлиного блеяния - это старушка коз пасла.

- Как там оказался?

- Шёл на Запад, - ухмыльнулся Бабчук и продолжил: - Она меня и лечила четыре месяца. Спина была в гное, черви завелись уже. Мыла козьим молоком, а потом обкладывала звезду плёночкой из разбитых куриных яиц, которая кожуру держит... Два месяца помирал, потом легче стало. Спина, от шеи до пояса, зарубцевалась, как будто обожжённая была, шершаво всё.

- Повезло!

- Потом стал командиром партизанского отряда в Белоруссии. Шесть составов под откос пустили. Один раз вовремя уйти не успели - немцы внезапно на четырёх машинах приехали… Спрятались на деревьях. Фашисты вывели местную учительницу, какую-то семью - мужа с женой и тремя детьми. Прибили гвоздями к деревьям, бензином облили и подожгли живьём.

- А как сюда попал?

- Пошёл в город к связному и нарвался на патруль. Документов никаких не было, вот и загремел!

В дверь кухонного помещения заглянул Пейг - заместитель коменданта, который окончил Мюнхенский университет и имел морду фюрера, как двойник, но был алкоголиком.

- Опять сидите русские свиньи?

Он был безобидным и никто не обратил на него особого внимания. Тем более что пришёл высокий француз Эмиль.

- Как дела Эмиль? – спросила его Саша.

- Не могу больше! – прошептал он и закрыл лицо руками.

Все  знали, что крематорская команда Эмиля отрезала трупам ноги и бросала в печь.

- Опять сжигали?

- Вы представляете, - мелко дрожа, сказал он, - мы отрезанные ноги кладём на живот, так как печи неглубокие и с ногами не помещаются…

В команде Эмиля люди выдерживали месяц-два, несмотря на спиртное, хорошее питание и женщин. У них сдавали нервы, они сходили с ума, их пристреливали и сжигали.

- Сегодня в крематории сожгли расстрелянных немцев, которые воевали в интербригадах в Испании. - Эмиль немного успокоился и сообщил новость товарищам.

- Как они попали в лагерь?

- Даладье бросил их в концлагерь, а Петен выдал Гитлеру. Их, донага раздетых, расстреливала команда шарфюрера Шмультке...

- Подонки!

- А затем капо угощал всех коньяком, после чего убийцы пошли спать.

- А можно было отказаться?

- Конечно нельзя!

Для наказания бунтующих членов команды был сделан спецверстак с желобом, по которому стекала кровь, с двумя отверстиями для ног. Иногда провинившихся людей закрывали в так называемый морг. Там стояли казаны, в которых варили трупы, а затем делали из них учебные пособия: скелеты и черепа.

- За ночь там сходят с ума.

- Ещё бы…

- Как здесь откажешься расстреливать?

… Через неделю семь узников во главе с Бабчуком уехали в город за одеждой. Там они обезоружили охрану, взяли машину и сбежали. В лагере началась «децимация» - приказали всем лечь, и комендант на выбор стрелял в затылок. Вскоре троих поймали и распяли на крестах. Бабчуку сначала прибили руки и ноги, а затем загнали «шкворень» в живот - через нос.

- Нужно терпеть и ждать удобного случая! – Лёня крепко держал Сашу за руку. – Рано или поздно они за всё ответят!

- Больше нет сил…

После показательной казни они вернулись на кухню. Лёня никогда не снимал тюремной робы, когда кашеварил. Чтобы как-то отвлечься Саша поинтересовалась у него почему.

- Тех, у кого наколки, немцы умертвляют и снимают кожу. – Сухо ответил бывший вор.

- Ты шутишь?

- Хлопцы, работающие там, рассказывали, что труднее всего снимать кожу на груди и животе трупов.

- Перестань!

- Затем человеческая кожа натягивается на пяльцы, сушится, гладится и дубится. – Глядя в стену не мог остановиться Лёня. - Из неё делают портмоне, абажуры, обложки для блокнотов, дамские сумочки. Из черепов маленьких детей, после сушки, получаются красивые пепельницы... Волосы отправляют мебельным фабрикам на набивку матрасов. Пепел с крематория идёт на удобрения.

- Куда только смотрит Бог? – прошептала Александра и заплакала.

Глава 16

В начале октября немцы продолжали крушить оборону русских. Деревня Орловка была атакована с запада частями 389-й пехотной дивизии, а с северо-востока 60-й моторизованной дивизией. Сопротивление немногочисленных войск РККА было настолько упорным, что  гитлеровцы почти не продвинулись вперёд.

Советские войска в свою очередь атаковали 14-й танковый корпус немцев. По немецким сообщениям, эта атака завершилась полным разгромом двух стрелковых дивизий и трёх танковых бригад. В общей сложности русские потеряли 72 танка. Эта дорогостоящая атака не ослабила давления немцев на Орловку и промышленный район Сталинграда, но замедлила ликвидацию оборонительного выступа.

24-я германская танковая дивизия, 389-я пехотная дивизия и 100-я егерская продвигались к заводам "Красный Октябрь" и "Баррикады". Огромный промышленный центр был завален обломками зданий и изуродованным до неузнаваемости оборудованием. Русская артиллерия нанесла наступающим большой урон. Взрывы снарядов вызывали настоящий каменный дождь, по свирепости похожий на шрапнель.

На следующий день, стремясь усилить натиск на заводы, Паулюс приказал 94-й пехотной и 14-й танковой дивизиям переместиться с южного фланга на северный. 62-я армия Чуйкова, находившаяся в тяжёлом положении, тоже получила подкрепление - 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала Степана Гурьева и 308-ю стрелковую дивизию полковника Гуртьева, сформированную в основном из сибиряков. Дивизии были направлены на усиление обороны промышленного района. Но помощь эта оказалась незначительной, так как обе дивизии ранее уже понесли ощутимые потери.

Вскоре Чуйков столкнулся с ещё одной неожиданной опасностью. 295-я стрелковая дивизия немцев по оврагам подошла вплотную к правому флангу дивизии Родимцева. Его гвардейцы отважно сражались, применяя в ближнем бою гранаты и автоматный огонь. Под покровом ночи большая группа немецких пехотинцев пробралась по дну оврага, вышла к Волге, затем повернула на юг и самонадеянно атаковала штаб дивизии. Родимцев сумел среагировать на удивление быстро. Все имеющиеся силы были немедленно брошены в контратаку, что в корне изменило ситуацию и позволило удержать позицию.

2 октября немцы атаковали с воздуха нефтеналивные цистерны на берегу Волги, расположенные в непосредственной близости от штаба Чуйкова. В цистернах осталась нефть, и прямые попадания бомб воспламенили их. Горящая нефть растеклась по холму, окружила штаб и устремилась к реке. Из штаба Сталинградского фронта пришёл тревожный запрос: "Что со штабом?.. Где вы?"

Немедленный ответ Чуйкова гласил:

- Мы там, где больше всего огня и дыма.

7 октября немецкие войска установили полный контроль над Орловкой. Все силы 37-й гвардейской дивизии были задействованы в обороне тракторного завода, но измученные не прекращавшимися боями красноармейцы не смогли выдержать постоянного давления, и оставили разрушенные корпуса.

***

С начала месяца в батальоне никто толком не спал. Солдаты батальона под командованием Михаила Кошевого сидели в тех же подвалах, развалинах и ямах. День назад прилетел из тыла свой снаряд и взорвался в пяти шагах от остатков отделения Шелехова.

- Хорошо, что все скрывались в яме. – Одобрил действия подчинённых комбат.

- Война научила…

Солдаты отделались синяками: взрывом швырнуло ящик с боеприпасами, который кое-кому проехался по спинам… Снаряд выворотил из земли покойника, ещё свежего.

- Пускай снова погреется на позднем солнышке…

- Только попахивает жутко! – скривил вислый нос Григорий.

В земле Сталинграда образовались целые наслоения. На глубине полутора-двух метров можно найти патроны, оружие, одежду и старые валенки.

- Всё перемешано взрывами… - огляделся вокруг старший лейтенант.

- Главное штоб нас не смешали с дерьмом…

Впереди по улице, на нейтральной полосе, виднелось штук двадцать танков. Одни рыжие, сгоревшие. Другие ещё целые, но неподвижные - их расстреливают немцы из тяжёлых мортир.

- Перелёт, недолёт, опять перелёт. – Равнодушно отмечал Кошевой.

- Попадание!

Многотонный танк играючи разлетелся на куски.

- Каково танкисту! – поёжился Шелехов и поправил ремешок на каске. - Ведь он не имеет права покинуть даже подбитую машину.

- Сколько же дурости у нас…

Один танк стоял так близко, что была видна дыра от снаряда, прошившего лобовую броню. Он возвращался из атаки, когда был подбит. Вокруг башни намотаны человеческие внутренности - остатки десанта, ехавшего на нём в атаку…

- Теперь все снаряды, предназначенные немцами для этого танка, будут лететь в нас. – Сказал лейтенант Симаков и на всякий случай отполз в сторону.

Через минуту командир роты вернулся бледный, волоча правую ногу.

- Ранило вот. – Сказал он, и устало прилёг.

Григорий вспорол его сапог. Ниже колена - штук шесть мелких дырочек. Наскоро перевязывал.

- До свидания командир! – сержант махнул рукой в сторону Волги. - Счастливо отделался!

- Держись Шелехов! – попрощался лейтенант и уполз.

Однако в душе у Григория закрались смутное сомнение: таких ран от снаряда не бывает. Он отполз в ту воронку, куда уходил лейтенант.

- И што энто? – удивился он, увидев там что-то.

Присмотревшись, Григорий всё понял. На дне ямы лежало кольцо от гранаты с проволочкой…

- Членовредительство! – прошептал он.

Шелехов взял улики и швырнул их в воду на дне соседней воронки.

- Лейтенант - ить дюже хороший парень, да к тому же герой. – Он вспомнил свой недавний разговор с комбатом.

… Тогда Кошевой посмотрел в спину уходящего на позиции Симакова и сказал:

- Орёл!

- А награду он за что получил?

- Он получил орден за отражение танковой атаки в июле 1941 года, на границе. – Сказал с уважением Кошевой.

- Сразу цельный орден?

- Выстоял один, когда все остальные разбежались!

- Тогда понятно! – согласился тогда Григорий. - Энто многое значит.

Он знал, что теперешний же срыв у него неслучаен. Накануне тот столкнулся с пьяным майором, начальником штаба полка, который приказал ползти к импровизированному немецкому дзоту и забросать его гранатами. Оказавшийся тут же неизвестный старший сержант пробовал возражать, заявляя, что он выполняет другое приказание.

- Ах, ты блядь! - рассвирепевший майор, не раздумывая, пристрелил его.

Лейтенант сам пополз к окну в подвал, неловко бросил гранаты, не причинившие бетонным стенам никакого вреда, и чудом вернулся обратно. Он с дрожащими глазами упал в яму рядом с Григорием, а гимнастёрка его была белая от выступившего пота.

- Зачем гнать людей на бессмысленную смерть? – спросил он тогда. – Кому это надо?

- Бесполезный риск выбил лейтенанта из равновесия, - сообразил Григорий, - и привёл к глупому членовредительству...

… От дивизии давно остался один номер, штаб, повара и обслуга. Под ружьём у командира батальона старшего лейтенанта Кошевого остался жалкий десяток солдат.

- Каша сызнова с осколками! – роясь ложкой в мятом котелке, проговорил Григорий.

- Когда подносчик пищи ползёт, термос на его спине пробивает… - вяло отреагировал Михаил.

- Хочется пить и болит живот, - пожаловался командиру бывалый сержант, - ночью два раза пробирался за водой вон к энтой воронке… В охотку выпил густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и ищо чем-то воду. Когда же сегодня решил напиться, увидел чёрную, скрюченную руку, торчащую из воронки…

- Нашёл время вспоминать! – выплюнул кашу старший лейтенант.

Гимнастёрки и штаны бойцов стали как из толстого картона: заскорузли от крови и грязи. На коленях и локтях - дыры до голого тела: проползали. Свою каску Григорий выбросил:

- Их тута мало кто носит, но зато много валяется повсюду.

Этот предмет солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно гадили, затем выбрасывали её за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряла обратно, прямо на головы…

- Покойник нестерпимо воняет.

- И не только покойник!

Жмуриков кругом валялось много, старых и новых. Одни высохли до черноты, головы, как у мумий, со сверкающими зубами.

- Лежат в разных позах, - скривился Кошевой, - словно уснули...

- Другие распухли, как будто готовы лопнуть. – Брезгливо поморщился Григорий.

Некоторые неопытные солдаты рыли себе глубокие укрытия в песчаной почве, и земля, обвалившись от близкого взрыва, придавливала их. Так они и лежали, свернувшись калачиком, будто спали, под толстым слоем песка.

- Картина, напоминающая могилу в разрезе.

- Хватит об энтом…

В траншее тут и там торчат части втоптанных в глину тел; где спина, где сплющенное лицо, где кисть руки, коричневые, под цвет земли.

- Ходим прямо по трупам...

- Завтра их станет больше, ночью обещали пополнение!

- Хорошо.

- Так-то оно так, но погонят в наступление…

***

- Вперёд! – в предрассветной темноте раздалась надоевшая команда к атаке.

Григорий почти шагом, короткими бросками, укрываясь за давно знакомыми спасительными развалинами, одолел сотню метров за атаковавшей ротой ночного пополнения и сел на землю.

- Назад вернутся единицы! - на душе было муторно и тоскливо.

Попеременно подымались в атаку то русские, то немецкие роты, но ни тем, ни другим не удавалось продвинуться хотя бы на полсотни метров. Плотная, невидимая глазу стена огня сперва останавливала, затем принуждала падать на землю что-то вначале кричавших и вдруг умолкавших людей.

- Когда-нибудь энто кончится?

Каждый день проходил по одному расписанию. Начинали немцы. Ровно в 5часов утра появлялась «рама» и облетала позиции. Потом появлялась стая «Юнкерс-87». Бравируя, не боясь, ни советских зениток, ни самолётов, поскольку ни тех, ни других за эти дни не было ни слышно, ни видно, они бомбили развалины домов.

- Немецкие пилоты позволяют себе гнать свои ревущие и воющие самолёты чуть ли не до самой земля. – Прокомментировал какой-то оборванный солдат.

- А чего им бояться?!

Григорий знал, пикировщики сделают над ними пять заходов, по-немецки точно рассчитав количество боеприпасов, и улетят не прежде, чем совершат ещё одну атаку, прозванную «психической».

- Пока не сбросят свои продырявленные железные бочки, - буркнул сидящий рядом Кошевой, - не уберутся!

- Своим воем они прямо вынимают душу... – согласился сержант и закрыл глаза.

Одновременно с воздушной начиналась наземная атака, немцы пытались отбросить красноармейцев на исходный рубеж.

- Отбивать такие атаки становится всё труднее.

- Скоро выдохнутся…

С удалением своих бомбардировщиков, немцы прекращали атаку и отходили на свои рубежи, ставя сплошную стену огня перед начинавшими контратаку русскими ротами. Крик «Ура» тонул в грохоте разрывов, и залёгшая пехота начинала отползать обратно к родным окопам. После того как атакующие и контратакующие расползались по своим норам, вступали в дело миномётчики, посылая «подарки» друг другу.

- И так продолжается каждый день. – Простонал грязный и мокрый Михаил.

- Падаем вон в ту воронку… - показал рукой Григорий и свалился в жижу.

Наступавшие отхлынули назад и заняли у посредине улицы воронки от взрывов снарядов. На центр города, гремящий молниями взрывов, опустился туманом пар и толовый газ. Видимость была около 15 метров. Кошевой и Григорий засели в воронке от крупной авиабомбы. Поблизости примостились ещё четверо бойцов с пулемётом «Максим». Завязалась продолжительная перестрелка.

- Немцы не дают даже поднять головы…

- А зачем нам её поднимать? – спросил с закрытыми глазами Шелехов. – До темноты будем торчать здесь…

Дым постепенно рассеялся. Улица было усеяна убитыми и стонущими ранеными. Над ними закружил немецкий разведчик. Самолёт, видимо, произвёл съёмку, ушёл, и минут через двадцать из динамика раздались звуки вальса Штрауса!

- А это немцам зачем? – недоумённо спросил Кошевой.

- На психику давят! – равнодушно ответил Григорий.

Они слушали музыку в воронке, наполовину заполненной выступившей подпочвенной водой, поскольку близко текла Волга.

- С музыкой веселее...

- Если вода ищо поднимется - нам смерть! – безразлично признался Григорий.

- Не успеет… - ответил Михаил и выглянул наружу.

В полулежащем положении, в грязи с головы до ног, будто земляные черви, его бойцы рыли края соседней воронки, меся глину. За развалинами ближних зданий шёл бой.

- Как наши туда прорвались? – удивился комбат.

Слышна была сильная перестрелка: автоматная - немцев, винтовочная - русских. Потом и там всё затихло. Под пологом тумана соседи успели вынести из немецких траншей раненых. Один из санитаром свалился в их яму.

- Матвеев сунул ствол своего «Максима» в амбразуру «фрицев» и длинными очередями уничтожил их. – Рассказывал он, жадно затягиваясь последними крошками табака. - Потом взялся за другой дот и также его подавил, потом вытянул ихний пулемёт на свою сторону.

- Орлы!

- Кобзев уничтожил ещё один, но был убит…

Тишина. Солнце светит, но не греет. Вальс окончен. Слышен голос диктора с сильным акцентом:

- Господа русские, переходите к нам. Вы обречены!.. Ваши командиры послали вас на смерть. Даём вам пьят-надцать минут… Смешаем с землёй…

Прошли эти минуты. Начался артобстрел - кругом земля встала дыбом. Так минут десять. И снова музыка… Теперь передавали песни Руслановой. Её голос разносился над мёртвым городом, на котором кое-где ещё были живые.

- Господа солдаты! Обещаем вам все блага. Бейте юдо-комиссаров, переходите к нам... Даём пьят-надцать минут!

Снова остатки батальона буквально «полоскают» снарядами. Головы не высунуть - снайперы бьют со стены и окон. Так продолжалось полдня. Снова и снова немцы призывали:

- Убивайт командир, юдо-комиссар, переходите к нам! Нет - побьём всех!

Опять минуты на размышления. Потом музыка и пальба из винтовок в сторону немецкого динамика! Никто не сдался, только кто-то один впереди поднял руку, чтобы немцы прострелили её…

Михаил  из своего «окопа» нет-нет да и выглянет на секунду, чтобы уточнить:

- Кто есть из живых?

- Лучше не высовываться, - сказал Григорий, - немцы точно стреляют…

Он поднял шанцевую лопатку вверх - звяк! Лопатку выбило из руки с аккуратной дыркой от пули.

- Метко!

- Время до темноты тянется бесконечно! – зевнул дремлющий Григорий.

Потом выше воронки затрещали пулемётные трассы и с гулом пронеслись снаряды - это «проснулись» доблестные командиры и пригнали на помощь морских пехотинцев, отборных ребят.

- Надо было пустить этот отряд, когда кругом была чернота от разрывов снарядов и клубы дыма.

- А почему бы им не идти в затылок нашему батальону?

Немцы легко отбили самоубийственную атаку. Наконец опустилась мглистая ночь, часто освещаемая ракетами противника.

- Скоро можно будет вернуться в наши развалины. – Сказал продрогший офицер.

- Скорее бы, - кивнул головой Григорий, - как бы «фрицы» не обошли нас с тыла.

Вдруг рядом объявился крикливый связист:

- Есть связь. Вас товарищ комбат вызывает первый!

- Слушаю.

- Доложите обстановку! - на проводе был комполка Ольховский.

Кошевой буркнул в ответ:

- Живыми мало кто выйдет…

- Послушай, комбат, жив, и то ладно!

- Я то жив, а батальона нет.

- Прекратить панику! – в голосе полковника прорезались металлические нотки. – Отступать на прежний рубеж запрещаю.

- Но мы находимся посредине площади…

- Ни шагу назад!

- Тут негде укрыться, нас днём перестреляют снайперы.

- Из всех, кто остался, организуй круговую оборону и доложи лично мне!

Задача не из простых, а тут ещё приполз особист-капитан и под руку ноет:

- В боя я потерял свой пистолет ТТ, за который следует отчитаться.

- Я видел, - заверил комбат капитана, - в бою выбило пулей пистолет из Ваших рук.

- Вот и ладно!

Особист уполз в штаб полка, ибо такому чину не положено быть в зоне боевых действий. Оставив Шелехова у пулемёта в воронке, старший лейтенант броском перебежал в другую воронку с живыми. По нему запоздало прошлась очередь из пулемёта.

- Значит, «гансы» нас и ночью караулят…

Высмотрев тело ближайшего убитого, он сделал туда бросок. Пулемёт «фрица» снова дал очередь: пули вошли в мёртвое тело. Кошевой буквально прилип к земной настовой тверди:

- Если пробьёт труп, то и в меня влетит пуля...

Михаил на всякий случай прикрыл голову бесполезным локтем. Так он скакал по всем воронкам, бросок за броском.

- Проклятый пулемётчик охотится за мной. – Понял запыхавшийся офицер.

Потом началось непростреливаемое пространство, и пулемёт отстал. Из-за проволочного заграждения навстречу ему вышел командир пулемётной роты Александров, так свободно, будто ничего страшного не происходило!

- Я побывал в траншее противника, - похвастался он, поигрывая пистолетом, - успел ухлопать немецкого офицера, завладев его «парабеллумом».

- А здесь как оказался?

- Потом нас с уцелевшими солдатами выбили из траншеи.

- Ты словно заговорён свыше от пуль и осколков.

- Пойдём собирать выживших…

Вместе они прошли воронок двадцать. Из трёх батальонов полка обнаружили живыми человек восемьдесят. Из них организовали «круговую оборону» для галочки командованию, которое доложит верхам: «Дивизия продвинулась на триста метров вперёд!»

… Утро, под ногами шуршит наст-ледок. Красноармейцы в ямах сидели будто мыши, выплеснутые из кадушки.

- Сухой осталась только голова под каской! – пожаловался Григорий.

- Я тоже задубел весь…

У Михаила посинели пальцы на руках, губы и нос. Ноги потеряли чувствительность. Только ночью можно было попрыгать вокруг воронки, а ему, как командиру «круговой обороны», пробежаться между убитых по другим воронкам.

- Сапог протёк. - Сказал сержант, посмотрев на правую ногу.

- Да у тебя там сквозная дырка от пули! – изумился комбат.

- А нога не задета…

Кошевой и Григорий опять сидели в знакомой воронке, голодные и холодные. Связь с тылом протянули, но кашевары не дошли до них.

- Как горяченького поесть хочется!

- Да хучь бы просто пожрать…

Высоко в небе пролетали немецкие крупнокалиберные снаряды, исчезая из вида на излёте у земли за обороной полка. Связист снова высунулся с трубкой полевого телефона.

- Вас первый требует!

- Почему вы не собрали с поля боя оружие? – даже на расстоянии пары метров из неё ясно слышался мат и крик. - Это пахнет трибуналом!

- Как только освободим город, если будем живы, то и соберём оружие, здесь его завались! - отпарировал старший лейтенант.

На этом непростой разговор окончился.

- Что сделал батальон?.. Что там сейчас? Какие потери? – пожаловался комбат Шелехову. - Об этом комполка не задал ни одного вопроса.

- Сам бы попробовал собрать…

По-прежнему свирепствовали немецкие снайперы. Где-то к обеду над головами защёлкали пули, явно снайперов, и не одного.

- По кому они пуляют? – спросил Михаил.

- Может кто-то к нам ползёт…

Вдруг на краю воронки вырос в свой громадный рост мощный по-медвежьи солдат из хозвзвода Иван Шохин!

- Как ты сюда пробрался? – изумился комбат.

- Просто дошёл…

За спиной у него привязан трофейный термос с супом. В руке другой термос с кашей. Весь солдат увешан фляжками с чаем, водой и наркомовской водкой… Одна из фляжек прострелена, но Шохин этого не замечает.

- Здравия желаю, товарищ комбат! - гаркнул он.

- Прыгай скорее…

Михаил его мигом стащил в воронку за ноги. Идя к ним по открытому пространству, он не понял, что снайперы метят именно в него, а полное спокойствие русского, видимо, сбило с толку немецких стрелков.

- Он што больной? – подумал удивлённый Григорий.

Чуть раньше комбат списал Ивана из пулемётчиков, направив в хозвзвод к Фёдорову. Шохин постоянно засыпал на часах в окопах, но силищу имел лошадиную.

- Что и требуется в хозвзводе. – Подумал тогда командир.

Кошевой снял с себя медаль «За боевые заслуги» и прикрепил её на груди Шохина. О себе подумал:

- Всё равно погибну…

Глава 17

14 октября в 6 часов утра по берлинскому времени 6-я армия Вермахта начала очередное третье наступление в Сталинграде, используя всю авиацию 4-го воздушного флота генерала фон Рихтгофена. Пасмурное небо заполнили самолёты, артиллерия стреляла безостановочно, и дико ревели сирены.

- Сейчас мы поднимемся из окопов и примем участие в этом чудовищном представлении, - думали солдаты 389-й пехотной дивизии в ожидании приказа атаковать, - но останусь ли я в живых…

Немецкая артиллерия громила развалины, превращённые в огневые точки, блиндажи и бункеры русских. Снаряды, начинённые фосфором, сжигали всё, что могло гореть.

- Те, кто видел в эти дни чёрное небо над Сталинградом, никогда не забудут его - грозное, грохочущее, озарённое багровыми вспышками. – Писали домой солдаты противоборствующих армий.

Сражение началось с удара немцев по тракторному заводу. В полдень части 14-й танковой дивизии атаковали малочисленные советские части с севера. Чуйков не растерялся. Он направил все имеющиеся у него бронесилы против наступающих дивизий противника.

- Если немцы прорвутся, - сказал он Крылову, - они нам всё равно больше не понадобятся…

- Правильно! – поддержал командарма 62-й армии РККА Николай Иванович.

Один из командиров 305-й германской пехотной дивизии написал родным: "Огонь нашей артиллерии необычайно силён. Батареи шестиствольных миномётов и бомбардировщики обрушили на русских лавины огня, но они с невиданным фанатизмом продолжали сопротивляться".

Стойкость русских солдат действительно превосходила человеческие возможности, и всё же они не смогли сдержать наступления немцев. Утром вражеские танки прорвали их оборону и отсекли 37-ю гвардейскую дивизию Желудева и 112-ю стрелковую дивизию от основных сил. Генерал Желудев взрывом был заживо погребён в своём блиндаже - обычное дело в эти страшные дни. Солдаты откопали его и доставили в штаб армии.

- Это был жутко изматывающий бой, - докладывал офицер немецкой 14-й танковой дивизии. - Танки со скрежетом заползали на груды щебня, пробивались через разрушенные цеха, в упор расстреливали дворы и узкие улочки. Множество танков было подбито, ещё больше подорвалось на минах противника. Снаряды, ударяясь о металлические конструкции, высекали снопы искр, которые в копоти и дыму разлетались в разные стороны.

Советские бойцы подбирали оружие убитых товарищей и продолжали сражаться. Покрытые грязью немецкие танки, словно доисторические чудовища, проламывали стены цехов тракторного завода, поливая всё вокруг пулемётным огнем.

- Да сколько же их? – недоумевали очумевшие красноармейцы.

Бой продолжался, и невозможно было понять, где проходит линия фронта. Казалось, гвардейцев Желудева атакуют со всех сторон. Потери с обеих стороны были колоссальными. Давно прошли те дни, когда в бою десять русских приходилось на одного немца; теперь их было, не пять, даже не два.

- Нам больше не противостоят безусые юнцы или старики, - делились впечатлениями немецкие гренадёры, - а первоклассные войска с отличным вооружением.

- Неужели русские научились воевать?

Гитлеровцам удалось занять большую часть города и, расширив свой ударный клин, отбросили русских ещё немного назад. Но все усилия соединиться с германскими силами, наступавшими с Кавказа, или установить контакт с армией к северу оставались тщетными.

- Пока мы не сбросим русских в Волгу, окончательной победы не будет! – агитировало солдат ведомство Геббельса.

Наконец, весь подвижный фронт в определённом смысле стабилизировался. Бесчисленные атаки гитлеровцев не приносили ощутимых результатов, и неизменные контратаки всегда отбрасывали их к исходному пункту.

- Сложилась патовая ситуация. – Докладывали командарму штабисты 6-й Армии.

- Проще говоря, - устало сказал Паулюс, - русским удалось остановить наше наступление.

Постепенно с обеих сторон активность боевых действий угасла, и на смену ей пришло выжидание, всё возраставшее с каждым днем напряжение и опасение, что всё кончится настолько ужасно, что даже невозможно предугадать.

***

В течение нескольких сумасшедших месяцев Дарья Ушакова выживала в воюющем городе без продуктов питания, воды, электричества, без тепла и любой медицинской помощи.

- Если бы не Коля я бы не выдержала! – часто думала она.

Большая часть Сталинграда контролировалась немецкой армией, и жизнь в нём была настоящим адом. Кроме жизненных потребностей, которые неизвестно как удовлетворяла Дарья, существовала постоянная угроза погибнуть от неисчислимого количества снарядов и пуль составлявших воздух города.

- Нам Коленька с тобой сильно повезло, - иногда говорила женщина полуторогодовалому ребёнку, - около нашего подвала почти нет боёв.

Когда началась битва на Волге – они оказались лучше подготовлены, чем большинство вынужденно оставшихся горожан. У многих из пятидесяти тысяч мирных жителей еды было всего на несколько дней.

- Сухарей что я насушила из магазинного хлеба много, - хвалила себя бывшая работница детского дома, - нам в любом случае хватит!

Поэтому основной проблемой с приходом холодов для Ушаковой оказалась печка. Она долго терпела стылость своего убежища, но, в конце концов, выменяла «буржуйку» у старого жестянщика Серова на мешок сухарей.

- Печка – чудо! – сказал хитрый дед и любовно погладил неровный бок своего творения.

- А дымить не будет?

- Ежели что, - пообещал Серов, - я завсегда исправлю. Живём как-никак по соседству…

- Дороговато!

- Зато будите жить в тепле…

Однако возникла следующая проблема, не хватало топлива. Местные жители и солдаты враждебных армий постепенно сняли все двери, оконные рамы брошенных домов, разобрали паркет, сожгли всю мебель - всё пошло на отопление.

- Скоро щепки не найдёшь! - Даша привыкла разговаривать вслух с приёмным малышом.

Все деревья на улицах и в городском парке были спилены на топливо в первые два месяца осени. Без электричества чтобы приготовить еду и обогреть дом – люди жгли всё, что горело.

- Дороговизна страшная! – возмущалась женщина, возвращаясь с импровизированного базара, где производился натуральный обмен. – За малюсенькую вязанку дров требуют буханку хлеба…

Деньги очень быстро обесценились - жители вернулись к первобытному обмену: за банку тушёнки - можно было выменять любую еду, лекарства, свечи, зажигалки или одежду.

- За всё это люди дерутся, как звери…

Все обменные операции происходили под открытым небом. За пять кварталов от убежища Ушаковой образовалась целая улица для обменов, всё организовано, но было слишком опасно ходить туда из-за снайперов.

- К тому же там можно нарваться на мародёров и быть ограбленной! – быстро поняла она.

Дарья ходила туда всего два раза, когда ей понадобились лекарства для мальчика и за дровами. Потом она научилась добывать их из развалин.

- Жить можно везде, - учил её всезнающий дед, - главное не высовываться…

- Любопытные погибают первыми! – согласилась Дарья.

Многие люди гибли из-за того, что хотели получить информацию о ситуации на фронте, например о перспективах защитников города. У обывателей не было информации, ни радио, ни газет... ничего, кроме слухов.

… В середине сентября к ним в подвал нагрянули нежелательные гости. С утра около бывшего магазина трещали выстрелы стрелкового оружия и гремели взрывы гранат.

- Господи спаси! – молилась испуганная женщина.

Внезапно створки наклонных ворот для приёма товара распахнулись, и в подвал упал немецкий солдат. Его форма была порвана, в пятнах мокрой грязи. На сапогах блестела чужая кровь.

- Мы мирные люди! – закричала хозяйка, выставив перед собой на вытянутых руках плачущего ребёнка.

- Gut! - Солдат быстро осмотрел помещение и успокоился.

Он присел к столу, положил на него потёртый автомат и начал что-то рассказывать по-немецки. Дарья ничего не понимала, но на всякий случай кивала головой.

- Что ему надо? – судорожно соображала она.

Бой наверху затих, Коленька успокоился и заснул. Солдат умылся из фляги, которую он снял с поясного ремня и оказался молодым красивым парнем. Он налил из другой фляги жидкости в стакан и залпом выпил. Налил ещё и протянул женщине. Та нерешительно выпила.

- Водка! – выдохнула женщина и сплюнула.

Молодой мужчина засмеялся, и вдруг притянув Дарью к себе, стал жадно шарить по её объёмной груди, приговаривая:

- Meine Frau!

- Что ж он делает ирод? – возмутилась она.

По мере того как руки солдата опускались ниже - женщина слабела. Она никогда не пользовалась успехом у мужчин, и неожиданная радость кружила её голову.

- Пойдём на кровать, - томно сказала она, и немец её понял без перевода.

Следующая ночь оказалась самой счастливой в жизни тридцатилетней Ушаковой. Солдат любил её словно в последний раз в жизни, а она впервые почувствовала себя счастливой женщиной.

- Ещё, ещё! – шептала она и мужчина не останавливался.

Утром он ушёл, оставив на столе продукты питания, которые вытащил из жестяного тубуса для хранения сухпойка.

***

До 23 августа 1942 года Сталинград был очень красивым городом, с парками, ресторанами, кинотеатрами, школами и монументальным вокзалом. Но всё изменилось в одну минуту и люди изменились в первую очередь.

- Плохо, что мы теперь не знаем кто враг, а кто друг в данную минуту. – Сказал дед Серов.

- Точно! – согласилась Дарья Ушакова.

- Хорошо быть смелым, - пошутил мудрый жестянщик, - но страшно...

- Особенно женщине! – вставила она, не отрываясь от кормления мальчика.

После нескольких месяцев беспрерывных боёв город и люди почти вернулись в каменный век. Воду приходилось собирать дождевую, в большую бочку, стоящую во дворе, а потом кипятить. Река текла рядом, но вода в ней очень быстро стала чрезвычайно грязной.

- Добраться до Волги нелегко, – вздохнул осторожный дедушка. - Пока донесёшь ведро воды, почти всё выплескаешь или погибнешь.

- К тому же для питания она не годится...

Мылись дождевой водой, или в реке, но чаще всего последнее было слишком опасно.

- Бойцы Красной Армии тоже стреляют в нас, - согласилась Дарья и предположила: - может быть, они думают, что мы набираем воду для немцев.

- Для меня они нынче все враги! – признался жестянщик.

Для отправления естественных надобностей использовали лопату и любой клочок земли или развалин недалеко от дома...

- Загадили всё вокруг, кучек больше чем мин! – возмутился чистоплотный старик.

- Нашли о чём поговорить… - смутилась Дарья.

Очень скоро невольные соседи узнали, что к Ушаковой ходят немецкие солдаты. Самое удивительное, что никто её не осуждал. Большая часть женщин, торговавших собой - были отчаявшиеся матери.

- А как же иначе прокормить детей? – говорили понимающие соседи.

- Ежели дитё плачем, - подвёл итого дискуссии Серов, - не то, что тело – душу продашь…

После того как линия фронта в очередной раз изменилась, руины магазина, где пряталась Дарья оказались на нейтральной полосе. Однажды к ней подвал заглянули советские солдаты и также стали часто наведываться к доброй женщине.

- Не приведи Господи, чтобы они встретились внутри!  - молилась вечерами она.

Ушакова больше всего боялась, что желающие женской ласки схлестнутся при маленьком воспитаннике. За месяцы совместного существования она искренне полюбила сироту и жаловалась чуткому старику:

- Ещё зацепят мальца…

- Не звери же они?!

- После таких боёв, - сомневалась Дарья, - кто хочешь озвереет.

Город был разделён на сообщества по районам. На улице где жила Ушакова организовали патрулирование и дозоры, чтобы следить за перемещением солдат.

- Постоянно кто-то должен следил за улицей... – определили жители на сходке.

- Если кто будет двигаться в нашу сторону нужно подать сигнал тревоги.

- Точно!

Подходы к кварталу блокировали обломки зданий, остовы сгоревших танков, брошенные машины и трупы. Если нужно было куда-то идти, ходили только ночью.

- Никогда не ходи одна, - учил её старик Серов, - но и не передвигайся слишком большой группой.

- Почему?

- По группе сразу откроют огонь...

Все жители подвалов и землянок перемещались очень быстро, скрываясь в тени, пересекая открытое пространство по руинам домов, никогда вдоль по улице. Попадались банды мародёров по 10-15 человек. Но много было и нормальных людей, которые убивали и грабили ради прокорма своих семей.

- Нет больше разделения на «хороших" и "плохих". – Постепенно поняла Дарья. - Основная часть существуют где-то посередине, готовые к самому худшему.

Однажды немецкий солдат в обмен за любовные услуги притащил ей канистру с авиационным керосином. Для отопления она его не использовала.

- Слишком дорогое удовольствие! – посоветовал Серов и научил, как разумнее использовать топливо.

Он приспособил к шлангу самодельный наконечник для заправки зажигалок. Зажигалки - очень ценились. Кто-нибудь приносил Дарье пустую зажигалку, она её заряжала и получала за эту операцию банку консервов или свечу.

- Нужно быть умелым, - поучал соседку жестянщик, - в таких условиях умение чинить вещи - стоит дороже золота.

- Ну не дороже…

- Вещи и запасы кончатся, это неизбежно, знания и умения – всегда возможность заработать пропитание.

- А если я ничего не умею?

- Я хочу сказать: учись чинить вещи, обувь или людей.

Дарья слушала пожилого человека и училась. Он показал ей, как заправлять зажигалки и заправлять самодельные лампы. Как-то она поблагодарила старика:

- Благодаря Вам у меня появилось хорошее чутьё.

- Какое?

- Я научилась выживать и чувствовать опасность…

- Знаешь, когда все вокруг говорят, что всё будет хорошо, я точно знаю, что всё рухнет.

- Точно!

- Будь готова к самому худшему и не слушай, что говорят люди…

- Я и не слушаю!

- Ты должна делать всё, чтобы защитить семью и не обращай внимания на мораль.

- Это правильно?

- Когда всё рушится - нужно быть готовым совершать "плохие" поступки, чтобы спасти своих детей.

- Если бы не Коля я бы не знала, зачем бороться!

- Выжить одному - почти нет шансов, даже если ты вооружён и готов физически, если ты один - ты умрёшь… Я видел такое, много раз. Группы и семьи, хорошо приготовившиеся, со знаниями и умениями в разных областях - гораздо лучше.

- Спасибо Вам за помощь!

Многие из жителей воюющего Сталинграда умерли из-за недостатка гигиены. Можно пострелять голубей и найти съедобных растений, но невозможно найти или подстрелить мыло...

- Обычная диарея может убить за несколько дней, особенно если нет лекарств и с ограниченным количеством воды... особенно детей. – Хмуро заметил Серов.

- Вот этого я и боюсь! – созналась Дарья.

Высоко ценились знания по оказанию первой медицинской помощи.

- Научись промывать раны, ожоги, возможно, что даже если ты найдёшь врача - у тебя не найдётся ничего, чтобы ему заплатить.

- У меня всегда есть чем отблагодарить мужчину…

Раны были в основном огнестрельные. Без специалиста и оборудования, если пострадавшему удавалось найти где-либо врача, у него было процентов тридцать на выживание. Многие умерли от заражения поверхностных ран.

- Люди частенько гибнут довольно глупо. – Перевёл разговор пожилой мужчина.

- Если глупые, - резко ответила Ушакова, - пускай гибнут…

Среди мирных жителей было много кожных заболеваний и пищевых отравлений. Многие использовали местные лекарственные растения и спирт.

- На короткий срок этот рецепт подходит для лечения, но на длительный срок никуда не годится.

- Гигиена очень важна...

- Лучше всегда иметь как можно больше лекарств.

Иногда кавалеры совали в руки Дарьи деньги – рубли и рейхмарки. На них она покупали некоторые вещи, но это случалось редко и ведь цены были астрономические: например банка тушёнки стоила три марки. Рубли быстро обесценились, вещи и продукты приобретали простым обменом.

- Дорого стоят чай и табак, - учил Дашу наставник, - но есть товары ещё дороже.

- Какие?

- У меня много алкоголя, люди расплачиваются за работу. Так я его меняю без проблем на что угодно.

- Неужели?

- Потребление алкоголя возросло более чем в десять раз по сравнению с мирным временем... Главное алкоголь может долго храниться, короче самогон хороший товар для обмена.

В таком ключе они часто беседовали, естественно, когда у Дарьи не было гостей.

***

Одним ничем непримечательным днём в конце холодного октября дед Серов пробрался к Дарье и, попивая чай из сушёной липы, делился последними новостями:

- Говорят немцы, скоро возьмут город.

- Да что Вы!

- От Армии Чуйкова остался пшик…

- А с нами что будет?

- Когда небо упало нам на голову - мы взяли, что могли и выжили. – Пожал сутулыми плечами жестянщик. - Сможем жить и дальше…

В это время с улицы раздался свист. Наблюдатель подал сигнал тревоги, кто-то из солдат подходил к улице.

- Пойду я от греха подальше, - проворно вскочил старик, - к тебе видать гости прутся.

- Кого там несёт?

Хитрый визитёр испарился, а в жилище Ушаковой ввалились трое крепко выпивших красноармейцев. С ними впервые пришёл суровый темнобровый сержант с обильной сединой в коротко стриженых волосах.

- Еле тебя нашли! – хохотнул кривоногий солдат и протянул ей буханку хлеба.

- Нам нельзя сильно светиться, - смутилась хозяйка и расстегнула верхнюю пуговицу на кофточке, - мало ли какие люди придут…

- Или вообще немцы! – засмеялся худой мужчина и поставил на стол бутылку самогона.

- Что ж вы так сразу, - смутилась Дарья и кивнула в угол, - мне малыша уложить нужно.

Пока она возилась за перегородкой, мужчины разлили и выпили. Горбоносый залпом выпил свою порцию и хмуро сказал:

- Зазря мы сюда припёрлись.

- Не торопись Шелехов! – худой красноармеец развалился на табуретке и подмигнул товарищам. – Мужики говорили, что хозяйка такие вещи вытворяет…

- Нашли время!

- Пантелеевич ты не прав! – вступил в спор второй красноармеец. – Нам товарищ комбат за добытого с тобой «языка» увольнительную до утра дал?

- Дал.

- Значит, можем гулять, где хотим и как хотим.

- Но не с бабой же…

- А чо, - ухмыльнулся худой, - зараз самое то!

- Ишо подцепите какую болезнь.

- Ну, насмешил, мы каждую минуту могём смерть подцепить!

- Сегодни живы, а завтра сдохнем! – зло выкрикнул кривоногий. – Водки хочу, бабу хочу…

- Ладно вам, - пошёл на попятную сержант, - делайте што хотите. Только мальца не разбудите…

Вернулась весёлая хозяйка и гулянка завертелась. Гости пили самогон и закусывали скромными продуктами, принесёнными с собой. Когда Дарья порядком захмелела, она по очереди отлучилась в дальний конец подвала сначала с худым солдатом и потом с кривоногим.

- Развели блядство! – Шелехов сидел за столом и корил себя за то, что оставил сына воевать одного. – Там люди умирают, а здесь такое...

Солдатики, наконец, угомонились и завалились спать «валетом» на хозяйскую лежанку. Дарья поправила волосы и присела рядом с мрачным гостем:

- Осуждаешь?

- А как ты думаешь? – он обвёл рукой прокуренное помещение. – Развела бордель…

Дарья посмотрела с иронией на симпатичного сержанта.

- Тебя как звать злюка?

- А тебе зачем?

- Хочу объяснить кое-что…

- Григорий.

Женщина сжевала кусок хлеба и протянула стакан:

- Плесни.

- Стыд в водке не утопишь…

- А мне стыдиться нечего!

- Вона как…

- Кругом ты Гришенька не прав.

- Отчего же?

Дарья подпёрла руками подбородок и, улыбаясь, сказала:

- А то, что я только здесь жить по-настоящему начала. Стыдно даже признаться, люди стонут и мрут, а я радуюсь… Я ведь раньше мужчин совсем не знала.

- Чего так?

- Как видишь не шибко красивая, вот они мною и не интересовались… А когда немец на меня автоматик наставил и практически ссильничал я вкус бабской доли и распробовала…

- Так к тебе и немцы ходят?

- Заходят, Гришенька, заходят. – Хохотнула Ушакова и добавила: – Я теперь никому не отказываю, мне мальчонку поднимать нужно.

Григорий молча достал кисет, свернул из кусочка газеты папиросу и жадно закурил.

- Чёрт знает энтих баб, - думал он, пуская к низкому потолку кудрявые облачка, - послушаешь такую и жалко становится дуру.

Хозяйка с усмешкой наблюдала за размышлениями бывалого мужчины.

- Хочешь, и тебя приласкаю? – смело предложила она. – У меня этого добра навалом.

- Нет уж, - вскинулся брезгливый Григорий, - как-нибудь обойдусь…

- Смотри, завтра может не быть!

- А я давно живу без будущего!

Они ещё немного поговорили, и сержант стал будить храпевших товарищей. Пока не рассвело, нужно было возвращаться на свои позиции. Собираясь на надоевшую войну, Григорий думал:

- А может она и права. У каждого своя правда… И солдатикам дарит минуты мирной жизни и сама выживает.

Уже поднимаясь по короткой железной лестнице, ведущей в ад ни на секунду не засыпающего города, он оглянулся на хлопочущую по хозяйству женщину.

- И всё-таки она курва!

В самом страшном сне Григорий не мог представить себе, что разбитная бабёнка, которую он так легко осудил, спасла и выхаживает его единственного внука Колю…

Глава 18

Пройдя пешком от родного Донбасса несколько сотен километров, Пётр Шелехов неожиданно оказался в предгорьях Кавказа. В детстве он часто мечтал походить по романтичным горным склонам, но действительность оказалась мрачнее книжных воспоминаний.

- В книгах, которые я читал, - признался он Генке Шахову, - ничего не писали о сбитых ногах и трудностях с выдалбливанием персонального окопа.

- Что толкового могут там писаки? – засмеялся практичный Гена.

- Например, о любви…

- То любовь, а здесь война!

Война в горах сильно отличалась от уже привычных военных действий на равнинной Украине. Высота, разреженный воздух, мороз, холод, ледниковые трещины, снежные лавины и камнепады - всё это стало для Петра неприятным сюрпризом.

- Тоже мне, юг называется. - Сказал подошедший боец Черных. - У нас на Урале и то теплее…

- Это ты, браток, загнул. – Не согласился командир взвода Великанов.

- Точно теплее!

- Мне доводилось бывать в ваших краях. – Засмеялся лейтенант. - Там иногда так закрутит, что от мороза уши трещат.

Вторую неделю в районе Туапсе и окрестных горах свирепствовал бора, как здесь называли штормовой северо-восточный ветер - норд-ост. Внизу, на побережье, ещё было относительно тепло, хотя почти не прекращается мелкий, надоедливый дождь.

- Морозы - верно. – Согласился Черных. - Зато тихо.

- А тут, будто из пропасти дует. – Вставил Шелехов.

Чуть выше, в горах, стояла настоящая зима - снежная, холодная. По ночам температура нередко падала до минус 20 градусов. Вьюжила метель. Порывистый, сбивающий с ног ветер пронизывал до костей.

- Чайку бы сейчас горячего кружечку, душу согреть, - снова вступил в разговор Шахов.

- А по мне, - облизнулся Петя, - лучше миску горячих щей с мясом.

- Щи с мясом было бы здорово, - согласился Великанов, - но от нашего старшины, кроме ячневой каши и сухарей, вряд ли чего дождёшься.

С питанием было неважно. Из-за бездорожья и нерегулярного подвоза есть хотелось всегда. На машинах и подводах по узким горным тропам не проедешь, вьючных лошадей и ослов не хватало. Продовольствие и боеприпасы на позиции солдаты доставляли на своих плечах.

- Как тут воевать? – улыбаясь, спросил Генка.

- А воевать придётся сурово! – серьёзно ответил комвзвода.

- Мы с всякими «фрицами» встречались… - бахвалился Шахов.

- Таких не видели!

Красноармейцы закурили предложенный командиром табачок, а он неторопливо продолжил:

- Бойцы противника опытны и специально обучены для ведения боевых действий в горах.

- Откуда такие сведения? – спросил недоверчивый Черных.

- Я до войны занимался альпинизмом, - откликнулся немолодой лейтенант, - поднимался на Эльбрус и Казбек. С нами часто ходили немецкие альпинисты.

- Ишь ты!

- Мне в штабе дивизии сказали, что на нас наступает батальон «Эдельвейс», где, по всей видимости, воюет много моих знакомых... – Не отвлекаясь на восклицание Шелехова, закончил Великанов.

- Всего лишь батальон?

- У немцев он равен нашей дивизии…

- У фашистов всё не так как у людей!

Великанов не стал вдаваться в подробности, что горные стрелки - это пехотные штурмовые отряды. Горы не позволяли использовать тяжёлое вооружение: крупнокалиберную артиллерию, танки и бронеавтомобили. Горные части располагали лёгкими пушками и миномётами. Вместо этого он сказал:

- При последней нашей встрече немецкий альпинист по фамилии Шмидт рассказал мне, что они в Альпах проходили многочисленные тренировки. Лазали по скалам, отрабатывали тактические задания на горном рельефе - съезжали с крутого склона на лыжах с тяжёлым грузом на спине, преодолевали глубокие трещины, на вершинах гор устанавливали орудия и миномёты, искусно строили изо льда и снега убежища.

- Зато мы первый раз горы видим! - неизвестно чему засмеялся Шахов.

- Мне и в голову тогда не пришло, - растерянно признался Великанов, - что они тренируются против нас…

- Может на этот раз пронесёт? – с надеждой сказал Петя.

- Хотелось бы!

Переговорив на волнующую всех тему, они разошлись по своим делам. Солдаты 383-й «шахтёрской» стрелковой дивизии не могли знать, что Гитлер поставил перед Вермахтом задачу по кратчайшему пути добраться до бакинской нефти. Переход через высокогорные перевалы Большого Кавказа гитлеровское командование возложило на 49-й горнострелковый корпус, которым командовал генерал горных войск Конрад. Ему подчинялись 1-я и 4-я горнострелковые, 97-я и 101-я легкопехотные дивизии. Это были войска, специально подготовленные для боевых действий в горах; 1-я горнострелковая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Хуберта Ланца носила наименование "Эдельвейс" - альпийские стрелки. На эту дивизию гитлеровское командование возлагало большие надежды, и они сполна отработали свою дорогостоящую подготовку. Уже в конце августа 1942 года немецким боевым альпинистам удалось подняться на высочайшую вершину Европы Эльбрус и установить там фашистский флаг. Всех участников восхождения наградили Железными крестами и специальными жетонами с контурами горы и надписью «Пик Гитлера».

***

В начале битвы за Туапсе дивизии, где служил Шелехов, чрезвычайно повезло. Их оставили во втором эшелоне обороны и до поры они не участвовали в боевых действиях. Дошло даже до того, что комиссар дивизии Гильман даже появился на позициях батальона с элегантной женой Верой - высокой русской красавицей, благоухавшей тонкими духами.

- Головатюк, проведи мою половину туда, - кивнул на передний край Гильман. - Покажи ей настоящего немца!

- Ничего себе, - подумал опешивший старлей, - а если обстрел. Снайпер может запросто влепить пулю в хорошенький лобик…

Он осторожно повёл красавицу по ходу сообщения к дальнему дзоту, прикрытому дёрном и с бойницами для пулемётной стрельбы.

- Осторожно!

Когда они вошли внутрь, Петя и Шахов просто рты разинули:

- Молодая красавица, с большими серыми глазами.

Заведи им немца - меньше было бы эффекта!

- Показывай «фрицев», товарищ! - подмигнул командир Шелехову, который зарделся от изумления.

- Вот, смотрите в амбразуру!.. Видите, - Петя понял хитрость Головатюка, - немцы обустраивают огневую точку.

- Где?

- Во-он у того леска!

- Вижу, - выдохнула Вера и колыхнула объёмной грудью.

- Это «фрицы».

- У-ух, сволочи! - выругалась прелестная гостья от всей души.

Но это были соседи пулемётчики, долбящие новый ход сообщения. Гильману он доложил об этом вояже. Тот тоже всё понял, улыбнулся.

- Молодец старлей!

Они вскоре уехали в сторону города, а командир роты закурил и задумчиво сказал Шелехову:

- На мой взгляд, рисковать такой женщиной может только сумасшедший!

- Это точно! – присвистнул Шахов.

Разговор случайно подслушал особист части Пивоваров. Он хотел пришить им дело за «сомнения в окончательной победе». Однако начавшееся наступление немцев приостановило начавший раскручиваться маховик. В конце сентября, после того как немцы оказались в тридцати километрах от Туапсе в бой вступила «шахтёрская» дивизия. Одновременно с этим в атаку пошли немецкие пехотинцы.

- Держись Петро! – серьёзно сказал Шахов.

- Достанется нам сегодня Генка, - согласился друг и вжал голову в плечи.

К ним подбежал потный от волнения командир роты Головатюк и строго приказал:

- Готовьтесь к бою с тыла!

- Почему?

- Немцы обошли нас справа…

- Ничего себе!

- Позиции придётся защищать. - Молоденький старший лейтенант суетливо застегнул непослушный воротничок гимнастёрки. - Получен по телефону приказ командира полка.

- В таком случае, - вздохнул опытный Слюсаренко, - нам надо готовиться к худшему.

Их отделение спешно заняло окопы, и бойцы приготовились к бою. Нервный старший лейтенант, политрук батальона быстро пробежал в штаб и крикнул срывающимся тенорком:

- Никому не покидать позиций или немедленно отдам труса под трибунал!

- Этот маньяк на самом деле сказал «под трибунал»? - спросил юморной Шахов.

- А ты думал, за отступление он тебя в санаторий отправит?

- Нет, просто, зачем нас пугать, - пожал плечами Генка. – По всему видать нам и так сейчас достанется.

Пока солдаты взвода привыкали к тому, что теперь повёрнуты лицом в недавний тыл, подошли редкие колонны гитлеровцев.

- Интересно, - не унимался Генка. – Даже если бы сильно захотеть, куда здесь можно отступать?.. Впереди немцы, позади немцы…

Воздух стал буквально плотным от заполнивших его, пролетавших со свистом пуль и гранат. Бой начался резко, без всякой раскачки. Фигурки немцев неумолимо надвигались, словно штормовая волна.

- Головы поднять нельзя! – прошипел Генка в сторону напарника.

- Пуляют без перерыва… - согласился Шелехов.

Наступающие навалились на их позицию, и концентрированным огнём из всех стволов буквально не давали обороняющимся высунуться из укрытий.

- Под прикрытием такого плотного огня они могут подойти на расстояние броска гранаты. – Встревожено сказал Петя.

- Только гранатами можно отразить такую массированную атаку, - предложил Гена, - когда её невозможно отбить огнём стрелкового оружия.

Он, не высовываясь из-за бруствера, начал бросать «ручную артиллерию» так, чтобы заряды скатывались по склону и разрывались под ногами противника. Дружные взрывы гранат ошарашили гитлеровцев, плотность их выстрелов мгновенно спала.

- Держись Петруха. – Подбодрил своего второго номера пулемётного расчёта Шахов. - Счас я им всыплю гороха...

- Было бы за что держаться!

Петя высунул голову в каске и, поймав в прицел ближайшего к нему солдата противника, дал длинную очередь из автомата. Получив приличную дозу огня, немцы попадали кто куда, не прекращая впрочем, стрелять из винтовок.

- Странно, - размышлял Шелехов. – Не первый раз участвую в бою, но никак не привыкну…

За это время Шахов пристроился к пулемёту и резанул прицельным свинцом. Петя аккуратно придерживал матерчатую ленту с патронами, которую «Максим» заглатывал с жадностью не евшего неделю человека.

- Лишь бы не перекосило патрон! – молил он бездушную железяку. – Тогда «фрицы» вновь поднимутся.

Чувства и ощущения его обострились до предела. Ему казалось, будто было слышно, как пули ударяются в человеческие тела, но не возникало сознание, что убиваешь, уничтожаешь человеческие жизни. Напротив, это даже возбуждало.

- Я всегда думал, что убивать будет труднее. – Удивлялся он, ловко вставляя в патронник новую ленту.

Вдруг бойцы роты обнаружили, что попали под огонь противника с фланга.

- Чёрт, немцы заняли холм с правого бока. – Выругался сообразительный Шахов.

- Что будем делать?

- Нужно отходить.

- Без приказа нельзя.

Геннадий развернул пулемёт и открыл огонь вниз по склону. Притихшие было «гансы» в низине начали короткими перебежками двигаться в их сторону.

- Готово!

Генка опять начал стрелять по холмам, но находившиеся там солдаты искусно прятались. Затем пулемёт всё же заклинило.

- Твою мать! - Шелехов нервно откинул кожух и вытащил ленту.

- Что там у тебя?

Он заставил себя уверенными движениями пальцев вытащить из ленты заклинивший патрон и вставить обратно.

- Пронесло! – выдохнул Петя облегчённо. – Значит, будем жить.

- Не говори гоп…

Последовал взрыв осколочного снаряда, и ствол ближайшего дерева обломился, словно спичка. Один из русских автоматчиков перебегавший рядом согнулся пополам и с всхлипом упал лицом в землю. Осколок рикошетом просвистел возле каски Петьки, чиркнув по железу.

- Отвоевались. – Шахов вскочил и пнул ногой бесполезный пулемёт. – Проклятую железку окончательно заклинило.

- Что с ним?

- Видно шальной осколок попал внутрь...

Он спешно последовал за перебегавшими зигзагами товарищами по роте. Пётр побежал вслед с ним, оставаться рядом со сломанным пулемётом не имело смысла. Там они сразу наткнулись на Слюсаренко, который лежал неподвижно посредине красной тропинки.

- Жив? - спросил Пётр, прислонившегося к стене дома бойца второго взвода Синичкина.

Тот спокойно перезаряжал своё оружие и даже не поднял взгляда.

- Конец, - буркнул он недовольно, - прострелены лёгкие.

- Сколько наших полегло?!

- А иначе как их остановишь?

Всё вокруг было усеяно трупами солдат, и противникам приходилось работать не покладая рук, оттаскивая раненых под пулями, взбивавшими вокруг  густую пыль.

- Могли бы на время вместе прекратить огонь, - сокрушался Петька, вытаскивая волоком плотного ополченца. – Будто они действительно думают что бессмертные.

- Зато мы смертники!

Мимо окопа Шелехова, шатаясь, прошёл один из незнакомых солдат, оставляя за собой густой кровавый след. Шрапнелью ему оторвало правую ладонь.

- Где моя рука? – услышал Петя вопросительное бормотание.

Боец держал культю перед собой, удивлённо уставившись на неё, будто не веря в то, что случилось. Последовали ослепительная вспышка, и взрыв пришёлся прямо по невезучему бойцу.

- Шелехов пошли отсюда! - сзади раздался выкрик ротного. – Великанова убило.

- Вы это мне? – спросил Петька и оглянулся вокруг.

- А никого больше не осталось…

Вскоре появился Синичкин, шагавший через дорогу неестественно огромными шагами. Он растерянно остановился и огляделся вокруг, стараясь разглядеть товарищей в сгущающемся сумраке.

- Сюда, Синичкин, сюда! - крикнули оба в один голос.

Раздался взрыв, и Синичкин резко крутанулся на пятках, у него подкосились ноги, и он мешком свалился на землю. Шелехов подбежал к нему и на ходу понял, что тот мёртв.

- Как он? – спросил ротный.

- Убит…

Выпученные глаза моментально остекленели, но выражение лица осталось почти умиротворённым, полуоткрытый рот, казалось, улыбался. Его каска была пробита насквозь. Острый как бритва край загнулся внутрь, впившись в череп.

- Господи! – ужаснулся впечатлительный Петя: – Он же почти вернулся, но подлый снаряд таки догнал его.

- Зато Шахов пока жив! – сказал Головатюк, показав рукой на ползущего к ним Генку.

- Значит пока повоюем! – обрадовался другу Пётр.

Сам он подумал, что жизни им осталось на пять минут. Однако Петя ошибся, по необъяснимой причине немцы ослабили давление, и отошли на прежние позиции.

***

После неудачных попыток прорваться к Туапсе из района Новороссийска немецко-фашистское командование решило основные усилия войск 17-й армии сосредоточить на туапсинском направлении. Сущность этого плана состояла в нанесении двух ударов по сходящимся направлениям с целью окружения основных сил 18-й армии русских в районе северо-восточное Шаумяна.

Главный удар намечался из района Нефтегорска на Шаумян и вспомогательный - в стык между 18-й и 56-й армиями, из района Горячего Ключа на Шаумян. В двадцатых числах сентября 17-я армия усилилась 10-й и 19-й румынскими пехотными дивизиями.

Для нанесения главного удара немецко-фашистское командование создало группу "Туапсе", составленную в основном из горнострелковых и пехотных дивизий, специально экипированных и прошедших длительное обучение ведению боевых действий в горах.

К началу Туапсинской оборонительной операции в состав советской 18-й армии входили 32-я гвардейская, 31, 383, 236 и 395-я стрелковые, 12-я гвардейская кавалерийская дивизии, 76-я и 68-я морские стрелковые бригады и другие армейские части.

27 сентября немецкое командование решило прорваться через Гунайку и выйти в тыл 32-й гвардейской и 236-й стрелковым дивизиям. Для осуществления этого плана оно бросило в бой против центра 18-й армии дивизионную группу Ланца. Малочисленные части 383-й стрелковой дивизии в течение четырёх дней стойко оборонялись и лишь 30 сентября под воздействием превосходящих сил врага отошли на запад и юго-запад.

25 октября в наступление перешла 383-я стрелковая «шахтёрская» дивизия генерал-майора Провалова, которая к исходу дня вышла к южной окраине Перевального. В течение 26-30 октября, отражая контратаки противника, дивизия достигла реки Пшиш.

Второй батальон 694-го стрелкового полка этой дивизии под командованием старшего лейтенанта Головатюка первым с ходу форсировал реку и захватил на её северном берегу плацдарм. Расширяя его, бойцы этого батальона перерезали дорогу Перевальный - Гойтх. Внезапными атаками они разгромили штабы двух батальонов врага и захватили ценные документы.

К декабрю 1942 года в результате решительных действий частей 353-й и 383-й стрелковых и 83-й горнострелковой дивизий и 165-й стрелковой бригады семашхская группировка противника была ликвидирована. Была устранена угроза прорыва немецко-фашистских войск к Туапсе. За время боевых действий советские войска уничтожили тысячи вражеских солдат и офицеров, захватили много пленных, военного имущества и вооружения.

Глава 19

25 октября перешли в наступление войска правого фланга 64-й армии РККА в районе Купоросное. Отвлекающий удар немного ослабил давление немцев в центре Сталинграда. Повторные атаки врага 26 октября успеха не принесли. 149-я бригада Болвинова при поддержке боевых судов Волжской флотилии выбила захватчиков из посёлка Спартаковка.

В тот же день воинские части Людникова и Гуртьева вели тяжёлые бои за завод «Баррикады». Однако 27 октября левый фланг дивизии Людникова и полк дивизии Гуртьева были смяты противником. Его автоматчики захватили улицы Мезенская и Тувинская и начали обстреливать район последней переправы 62-й армии. В это время части Смехотворова и Гурьева отбивали атаки 79-й пехотной дивизии немцев, главный удар которой направлялся на завод «Красный Октябрь».

На участке между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь» захватчики находились от Волги в четырехстах метрах. Овраги, идущие к Волге с запада, насквозь простреливались автоматным и артиллерийским огнём немцев.

- Теперь передвигаться вдоль берега можно только по-пластунски. – Устало заметил генерал Чуйков.

- А нам отсюда всё равно никуда уходить нельзя! – твёрдо ответил посеревший от усталости Крылов.

- На той стороне Волги для нас земли нет! – сказал Василий Иванович и склонился над тёмной от пыли картой.

Из морских пехотинцев, охранявших командный пункт стрелкового полка дивизии Гурьева, выжил лишь один человек. Его правая рука была перебита осколком, и стрелять он не мог. Тогда солдат сложил в пилотку гранаты и бросал их левой рукой, вырывая зубами чеку. Во втором взводе роты охраны в строю осталось четверо бойцов, которые израсходовали все боеприпасы. Солдаты послали раненого в тыл с донесением: «Перед нами крупные силы противника… Открывайте огонь по нашей позиции. Прощайте, товарищи, мы не отступили».

***

Самая мучительная и грандиозная битва Второй мировой войны развернулась во всю мощь вокруг города на Волге. Незаметно наступила вторая половина тревожного октября. Двадцать второго числа выпал первый снег и резко похолодало. Он лёг не окончательно, но земля была промёрзшая, ледяная.

- Так и замёрзнуть можно… - подумал комбат 13-й гвардейской дивизии, лёжа на запорошенном сухим снегом взломанном асфальте.

Каждый день, каждый час случалось в его жизни в Сталинграде что-то новое и страшное. Накануне немецкий снайпер тоже уложил его в воронку и не давал шевелиться до ночи, стреляя после каждого движения. Три часа он провёл на лютом морозе, и ногти слезли с обмороженных пальцев.

- Хорошо если отрастут, - огорчился Михаил Кошевой, - но видать будут кривые, как у чёрта…

Во время вчерашнего обеда вражеский снаряд пробил потолок в землянке, но не разорвался и только рассержено шипел на полу.

- Ну что, ребята, вынесите его и давайте обедать… - спокойно предложил он.

- Поесть спокойно не дадут! – пробурчал боец Шелехов и, схватив горячего гостя, выбросил его за дверь.

Из-за таких пустяков уже никто в это время не клал в штаны.

- Ко всему привыкаешь. – Сказал капитан после сытной трапезы.

- Даже к смерти… - согласился Григорий.

Рассвет этого дня застал Кошевого на левом фланге своего батальона. Чтобы сократить путь к КП полка, он пошёл по открытому месту между несколькими разрушенными зданиями. Вдруг спереди в сантиметре от его уха с треском прошла пуля вражеского снайпера.

- Сейчас ещё пуля, - мелькнула мгновенная догадка, и тогда мне конец!

Михаил упал, будто подкошенный, но вперёд головой.

- Надо было назад, - понял он запоздало, - по направлению полёта пули.

Снайпер оказался малоопытный, не учёл этого обстоятельства и больше не стрелял. От жестокой стужи, проникавшей от земли, Михаил спасался, крутясь в овчинном полушубке, но так, чтобы не заметил враг. Этого не увидели даже в батальоне, хотя с тревогой наблюдая за ним.

- Шашек для дымовой завесы нет, - вспомнил офицер, кусая себе губы от ярости и бессилия, - а то бы вытащили...

Весь день Григорий ходил сам не свой. Он много раз порывался броситься к лежащему посредине небольшой площади сыну, но каждый раз его удерживали.

- Неужель погиб Миша? – изводил душу Григорий.

Только когда стемнело Кошевой, одним броском очутился в спасительном окопе.

- Дайте водки! – первое, что сказал он боевым товарищам.

- Держи, - обрадовался Григорий и протянул трясущимися руками флягу с самогоном.

- Наверное, уже во второй десяток раз, костлявая промахнулась косой! – пошутил неунывающий комбат. – Может сама косая?

***

Город Сталинград, с его гигантскими заводами, большими административными зданиями и современными жилыми домами,  превратился в непроходимые развалины.

- Чем больше наша авиация и артиллерия разрушают город, - сказал Паулюс начальнику штаба 6-й Армии, - тем легче русским его защищать.

- Как вообще можно воевать в таких условиях? – отозвался генерал-лейтенантом Шмидт.

Уличный бой, особенно в крупном городе, резко отличается от полевого сражения. Борьба здесь идёт за отдельные дома, а внутри домов – за этаж, лестничный пролёт и каждую квартиру.

- «Крысиная» война! - прозвали её высокомерные немецкие генералы.

В Сталинграде противоборствующие стороны располагались не далее ста метров друг от друга, местами даже до двадцати пяти метров.

- Большое расчленение, дробность боевых порядков подразделений и частей, действующих мелкими штурмовыми группами, – учили офицеры новобранцев, - вот одна из главных особенностей городского боя.

Во многих местах тяжёлые огневые средства и штурмовая авиация не могли вести огонь, не рискуя нанести удар по своим позициям. Поэтому в борьбе за огневую инициативу решающая роль принадлежала гранатомётчикам, стрелкам противотанковых ружей, и в первую очередь снайперам.

... В начале ноября 1942 года обескровленный батальон капитана Кошевого оборонял небольшой участок разрушенного метизного завода.

- Немцы начали сосредоточиваться перед фронтом соседней части, в овраге, рядом с нашими передовыми траншеями. – Сказал он Григорию, рассматривая передвижения противника в трофейный бинокль.

- Што с того? – потянулся жилистым телом невозмутимый сержант.

- Может потребоваться помощь снайперов…

После звонка в штаб полка им прислали пятёрку знаменитых снайперов – Зыкина, Двояшкина, Куликова, Морозова и Шайкина. С ними прибыл капитан Ракитянский, старый сибирский охотник.

- Вам прислали первое отделение, - сказал он Михаилу, - самых лучших.

- Нам такие и нужны!

Снайперская группа дивизии была разбита на отделения, по три пары в каждом. Глебу Морозову понадобился временный напарник и Григория отправили к нему учиться.

- Начинающего снайпера всегда выпускают в паре со "стариком". – Вальяжно сказал кряжистый и хитроватый вологодский мужик. - Это правило целиком себя оправдало.

- Да я ж только на время…

- Если не научишься, считай навсегда. – Хмыкнул Морозов и пошутил: – Немцы тебя с удовольствием снимут с довольствия!

Приходя на новый участок, снайперы обычно первый день посвящали наблюдению и разведке. Ещё на исходной они получили данные, собранные старшим группы у командиров, наблюдателей, разведчиков и артиллеристов. Информация помогла правильно разбить секторы наблюдения между отделениями.

- Стрелять в первый день запрещается.

- А я думал, сразу начнём палить…

- После гибели моего напарника Лёшки Дмитриева, - Глеб заметно помрачнел, - который успел сделать всего один выстрел, не изучив предварительно расположение снайперских гнёзд врага и необдуманно выбрав огневую позицию, все стали твёрдо держаться этого правила.

Ночью шло ускоренное оборудование огневых позиций – истинных и ложных. Долбили амбразуры в стенах домов, расчищали подходы к ним. Истинные позиции тщательно маскировались.

- Маскировка ложных позиций требует не меньшего труда. – Учил Григория бывалый снайпер.

- Почему?

- Противник должен принять их за истинные.

В амбразуре одной ложной позиции установили чучело-макет стрелка с разбитой осколком винтовкой.

- Приманка должна упасть при попадании пули вражеского стрелка. – Сказал дотошный Глеб.

На каждого из группы оборудовали несколько позиций, числом до пяти. Русские снайперы держались твёрдого правила: «Менять позицию после каждого выстрела!»

Выбор и оборудование позиций в городском бою имели решающее значение. Вот почему утром, когда снайперы заняли места, старший группы лично обошёл их, проверил, как оборудованы позиции, и "закрыл" неудачно выбранные.

- Деревянных домов избегай, так как они быстро загораются при обстреле… Позиции старайся выбирать на удалении 800-1000 метров от немецких снайперов, на верхних этажах, карнизах и чердаках каменных зданий.

- А почему?

- Они дают хороший обзор.

Устроив и замаскировав амбразуру, Морозов расположился в глубине здания, чтобы не быть замеченным и не обнаруживать себя выстрелом. Григорий спрятался неподалёку. Пока не рассвело, они могли поговорить.

- Запомни простое правило, - поучал новичка Морозов, - винтовкой по сторонам не водить.

- Не понял…

- Цель сама должна подойти под выстрел.

- Как это?

- А вот так, - самодовольно протянул снайпер, - прицелился в точку, где может пройти немец и ждёшь.

- Долго?

- Иногда несколько часов смотришь в прицел как привязанный.

- Ужас! – удивился Григорий и поинтересовался, - а почему нельзя выискивать цель?

Глеб тихо засмеялся, глядя на старшего его почти вдвое Григория как на глупого юнца:

- Увидит «фриц» блеск от движения твоего прицела и влепит пулю аккурат между глаз…

- Понял!

- Я один раз, когда немец засёк мою лежку целый день лежал без движения… Знал, что гад следил за мной. Чуть бы высунулся и привет!

- И всегда этак?

- По-всякому бывает, - неохотно признался Морозов. - Я всегда с собой зеркальце беру…

- Для чего?

- Пускаю им «зайчика» на ту сторону и если немец мне также ответит, тогда порядок!

- Не понял.

- Значит, ихний снайпер согласился друг на друга не охотиться… Чай ему тоже лоб под пули подставлять радости мало...

- А дальше?

- Тогда мы с ним уложим по вражескому солдатику и отползём на свои позиции отдыхать.

- Ловко!

В это время наступающие немцы показались из-за домов, и снайперы дружно открыли огонь. За несколько минут враг потерял более двух десятков убитыми и отказался от штурма, который готовил.

… Возле передового окопа батальона Кошевого лежала мёртвая лошадь, раздутая от накопившихся в ней газов. Воздух весь пропитался сладковатым запахом гниения; пахло так сильно, что ощущалось на вкус.

- Единственное, что помогает, так это курение…

Поскольку у всех давно кончился запас бумаги, бойцы добыли трофейные трубки и дымили махоркой до першения в горле.

- Слышал Шелехов, - обратился к Григорию Селезнёв, один из троих оставшихся в строю из всего батальона со времени высадки дивизии на правый берег Волги.

- Чего тебе? – спросил Григорий, тщательно набивая пеньковую трубку.

Он и капитан Кошевой были теми люди, которые выжили в аду сражения, не смотря ни на что…

- К нам баб прислали.

- Каких баб?

- Заместо снайперов.

- На хрена!

- Снайперов Ракитянского перевели на «Красный Октябрь», а нам на постоянной основе подсунули этих…

Следующим утром Кошевой согласно штатных обязанностей распределял прибывших снайперш по ротам и огневым «гнёздам».

- Лишнее в действующей армии, так это женщина с ружьём! – выругался про себя Михаил. - Бессмысленно и неэффективно!

Перед ним стояли высокие блондинки, грудь - чудо, а на ней по одному, по два ордена аж Красного Знамени. А сами такие глазастые, так и зыркают по сторонам в поисках кавалеров.

- Снайперши! – ахнул он.

Последней стояла маленькая сморщенная женщина, она явно смущалась в компании таких красавиц. Кошевой строго спросил её:

- Фамилия?

- Сержант Петрова.

Младшие командиры развели их по местам, и они бесследно исчезли.

- Ни днём, ни на рассвете на передовых линиях не слышно стрельбы. – Возмущался злой комбат.

- Может сидят в засадах? – предположил Григорий.

- По подвалам они сидят…

Михаил знал, чтобы застрелить из снайперской винтовки хотя бы одного «фрица», надо не один день наблюдать за обороной противника. И когда вдруг мелькнет голова немца, который выбрасывает лопатой землю из траншеи, не упустить этого мгновения.

- А это не каждому опытному стрелку дано, - объяснил он Шелехову, а тут бабы…

- Да я в курсе!

Будучи одним из лучших стрелков в Забайкальском военном округе, Кошевой в Сталинграде специально караулил со снайперкой - то из дзота, пустовавшего днями, то из удобного скрытого места.

- За всё осень я смог уложить только двоих, в том числе офицера. – Жаловался офицер Григорию. - Если бы я числился снайпером, то награда мне была бы не выше медали «За отвагу».

- А тут у женщин-снайперов через одну ордена Красного Знамени, Красной Звезды, - поддержал командира сержант, - а медалей «За отвагу» не перечесть…

Прошла неделя, только Нина Петрова регулярно выходила на огневые позиции. Однажды она уговорила Григория помочь ей спрятаться в валявшейся на нейтральной полосе лошади.

- С ума сошла?

- Вовсе нет.

- Ты же задохнёшься от вонизма!

- Там идеальная позиция…

Ночью протухшие внутренности вытащили, следы на снегу ветками замели, поди, догадайся, откуда стреляют.

- Так Нинка из-под хвоста кобылы за двое суток сняла двух ихних снайперов, - доложил Шелехов командиру, - трёх с половиной солдат и штабного офицера.

- А что за половина?

- Повара завалила…

- Все бы так воевали!

… Командир снайперской роты вскоре заявился на командный пункт Кошевого.

- Исчезли в окопах, и всё. - Старлей никак не мог собрать своих снайперов в юбках.

- Ты шутишь?

- Попрятались бляди по блиндажам с командирами взводов, старшинами рот или с солдатами…

- А я чем могу помочь?

- Просто жалуюсь… - вздохнул молодой старший лейтенант и двинулся на поиски подчинённых.

Наконец нашёл, но три - как в воду канули! Всё ведающий помначштаба полка Алексей Цветков, подсказал:

- Одна скрывается у того-то, другая у того-то и третья там-то…

Нашли всех лишь к утру. Командир роты принёс для подтверждения комбату их книжки с отметками об «убитых» немцах, подтверждаемых подписями солдат и сержантов.

- Ничего не подпишу!

- А в чём дело?

- Уводи своих шлюх, и побыстрее. – Решительно приказал Михаил.

- Не имеешь такого права!

- Иначе я их разоружу и снайперские винтовки, так необходимые нам в ротах, отберу. – Пригрозил комбат.

На весь батальон у них была лишь одна такая винтовка.

- А тут целый арсенал…

Глава 20

Осенью 1942 года снег на Брянщине лёг рано, поэтому по первобытному лесу партизаны  передвигались в основном на лыжах. В начале ноября бывшего полицая Николая Сафонова внезапно отправили с донесением в штаб головного отряда. Тот скрытно дислоцировался в глубине злынковского леса. До него нужно было пройти примерно пять километров.

- За пару часов успею смотаться! – подумал Коля и быстро заработал лыжными палками.

Лёгкий морозец и попутный ветерок помогали ему, и он быстро промчался по проложенной кем-то лыжне. В штабе крупного партизанского соединения Коле повезло. Комендантский повар только что начал раздачу пищи, а содержимое пакета, видимо, было желанным, и он тут же был награждён черпаком перловой каши с американской тушёнкой.

- Это очень кстати, - сказал статный парень и вытащил из голенища валенка алюминиевую ложку, - так как я со вчерашнего дня ничего не ел.

- Тогда ешь от пуза! – повар добавил ещё полчерпака.

Быстро справившись с угощением, Николай зачерпнул кипятку, прополоскал котелок и содержимое вылил себе в живот:

- Красота!

- А энту кашу варю как Бог! – похвастался повар.

- Продукты хорошие…

- Тушёнка самолётом прилетела с «большой земли», - признался бородатый дядька, - а иногда приходилось варить из «топора».

С удовольствием вдыхая приятный дым выпрошенной у повара цигарки, Коля развалился на снегу, подняв ноги на сугроб, давая им таким образом отдохнуть перед обратной пробежкой, но брызнувшая в лицо пороша заставила сразу же подняться и посмотреть на погоду.

- Прилично похолодало! – сказал он неизвестно кому.

- Заходит сильная метель. – Согласилась сидящая рядом симпатичная девушка.

Колька знал, что её звали Валька-партизанка.  Из короткого разговора выяснилось, что Валя следует в тот же отряд.

- Давай идти вместе! – предложил стеснительный парень.

- Только нужно выходить сейчас…

- Я готов!

Свинцовые тучи, цепляясь за деревья, сплошь закрыли небо и верхушки сосен, казалось, сгибались не от ветра, а от их напора. Разрываемые порывами ветра, они стремительно куда-то мчались, постоянно меняясь в форме. Усилился и низовой ветер. Сбрасывая с веток комья снега, он прорывался между деревьями то слева, то справа, быстро заметая лыжню.

- Семь километров против ветра удваиваются... – насторожился опытный Николай.

- Осилим…

Подцепив на ноги лыжи, они быстро рванули в глубину леса. Ветер цеплялся за одежду, бросал в лицо колючие снежинки, но лыжня была достаточно чистой.

- Как Валя выдержит дорогу?  - гадал Коля, ритмично работая руками.

Девушка тоже шла размеренно, с хорошим скольжением и сильной опорой на палки. Было видно, что тренировками ей служили в основном дальние переходы с грузом на плечах. Даже в её одежде отражалась походная жизнь. Отрезанные штанины немецких галифе были натянуты на голенища стёганых суконных сапог с подошвами от автопокрышек.

- Наверное, сама сшила рукавицы из шинельного сукна. – Догадался внимательный парень.

Перешитое из одеяла полупальто с глухим воротником из такого же сукна сидело свободно на её маленьком теле, но излишне не болталось. На голове была старая солдатская ушанка с красноармейской звёздочкой.

- Видимо, недавний подарок какого-нибудь ротного старшины, - неизвестно почему огорчился ревнивый Николай, - в прошлую нашу встречу на ней была шаль...

Всё было сшито и перешито хотя и дратвой, но, как и полагалось девушке, с учётом фигуры, и даже выглядывающие из-под полупальто бутылки галифе как-то украшали этого маленького воина с женской душой. В этой одежде трудно узнать девушку, но Валю выдавало лицо.

- Несмотря на грубую партизанскую жизнь, оно оставалось таким нежным, какого не встретишь даже у подростка. – Невольно залюбовался паренёк.

Вечерело. Темнота быстро обволакивала землю. Лес на время кончился, и сразу же удвоился ветер. Лавина туч опустилась ниже, поднятый бураном снег до предела снизил видимость. Скоро должна появиться деревня, но небо срослось с землей, и деревни не было видно.

- Исчезла лыжня.

- Я знаю дорогу! – Валька перекричала ветер и стала первой.

Коля растерялся и молча поплёлся за Валей, но, видимо, родные места помогали ей ориентироваться. Стена сарая выросла перед ними так неожиданно, что парень даже не сразу понял, что это такое. С её появлением оборвался и ветер.

- Пурга вытянула из меня все силы. - Валя сразу же села на снег и привалилась к стене.

- Устала? – улыбаясь, поинтересовался Коля.

Внезапно тявкающая ругань на немецком языке прорвала вой пурги и заставила съёжиться.

- Нужно скорее уходить, – зашептал Николай и отшатнулся: - Сарай укрывает от врага, но в любую минуту нас могут обнаружить.

- Я поняла…

- Туда!

Сафонов рукой указал направление, а Валя взмахом головы дала понять, что сигнал ясен, и они, оглядевшись, нырнули в пургу. Ночь полностью овладела землей, и вместе с метелью они образовали непроглядную тьму.

- Мы наверняка заблудились… - ужаснулся молодой парень.

Коля тщательно вглядывался вперёд, так что от напряжения появилась боль в глазах. Тем не менее, он увидел человека так внезапно, что кое-как сумел остановиться, чтобы не налететь на него, а Валя уткнулась в его спину.

- Враг… он не видит нас… один, но мой автомат за спиной. - Пронеслось у Николая в мозгу. - Пока достану - пальнёт!

Немецкий часовой стоял, наклонившись на ветер, прикрывая левой рукой глаза от свирепого снега. Его автомат зловеще смотрел в сторону пришельцев. Сильный порыв ветра бросил новую порцию снега в его лицо. Немец пошатнулся, его правая рука машинально приподнялась к лицу, и дуло автомата опустилось.

- Пора!

Инстинкт бросил Колю вперёд, и отлетевшее от его толчка тело забарахталось в глубоком снегу. Гулко прозвучал удар по голове прикладом, и вытянувшееся тело сразу же затихло.

- Держи! - сорвав вражеский автомат, он сунул его в руки Вале.

- Молодец!

Всё произошло так быстро, что парень даже не успел испугаться, но сил прибавилось, и они моментально проскочили оставшееся поле.

- Бежим!

Заскочив в лес, Сафонов хотел было остановиться, чтобы оглянуться на Валю, но откуда-то свалившаяся тяжесть сбила его с ног. Кто-то прыгнул ему на спину и с силой завернул руки. Почти одновременно с этим раздался голос Вали:

- Мы свои!

Некоторое время Николай выплёвывал снег и обалдело смотрел на людей: до его сознания едва доходило происходящее:

- Это разведчики отряда, и я стал жертвой их стремления захватить языка.

Видно было, что ребятам неловко за случившееся, но они старались не показать виду и, отшучиваясь, успокаивали не столько Колю, сколько Валю.

- Хорошо ещё стрелять не стали…

- Смотрю, прёт кто-то как лось сохатый!

Спрятавшись от ветра за елку, они закурили. Паренёк приходил в себя, а Валя продолжала тараторить об их происшествиях.

- Ты уверен, что пришиб немца? - спросил один из разведчиков, видимо, старший.

- Не совсем или вернее совсем не уверен…

- Веди нас туда!

Обратно шли медленно не только из-за сильного встречного ветра, но и опасались внезапной встречи. Правая лыжа Николая прорезала бугорок снега и затормозилась. Он скребнул лыжей, чтобы сбить снег, и сразу же отскочил, так как то, что лежало под снегом, вдруг поднялось и заголосило нечеловеческим голосом:

- Партизанен!

Один из разведчиков схватил орущую голову, и она, икнув два раза, замолчала. В это время над ними прошла со стуком стайка трассирующих пуль.

- Они засекли нас! – крикнул старший разведчиков.

- Давай назад…

Следующая пулемётная очередь защелкала между ними и заставила залечь. Раздался болезненный стон. Николай повернулся к Вале. Она лежала на боку и держала руку на бедре.

- Быстро смывайся вместе с ней, мы прикроем, - раздался голос старшего.

- Я быстро.

Уже совсем приспособившись положить её на плечо, он запутался в лыжах и вместе с ней рухнул в снег. Скрежет её зубов, чуть слышное тяжёлое мычание дало понять, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать.

- Шевелись, твою мать!

Рванув из-за пояса нож, он срезал лыжи и легко забросил Валю на плечо. Сначала она показалась ему очень лёгкой, но тяжёлый день вытянул силы, и через десяток минут обильный пот залил лицо Коли.

- Разведчики не выдали себя, скрытно следили за врагом. – Наконец догадался он, почему не заметил нападавших.

Он выбивался из сил, и хотел было, чтобы перевести дух, положить Валю на снег, но, словно предупредив это желание, чьи-то руки сняли её с его плеч, и знакомый голос подбодрил:

- Потерпи немного, пацан, сейчас будем дома.

- Да мне не тяжело…

Коля не помнил, как оказался там. Валя сидела прямо на полу, прислонившись к стене. Забинтованная поверх штанов нога была вытянута и упиралась носком в бедро Колькиной ноги.

- Какая красавица! – его обожгла мысль, нелепая в такой обстановке.

Борясь с обволакивающим сознание сном, Коля сидел напротив и пялил на неё глаза.

- Я засну и больше не увижу её, – ужаснулся он и ущипнул себя за ногу.

Его взгляд переходил с носа на глаза, на губы, щёки, а затем снова делал такой же круг. Валя, видимо, почувствовала это и приоткрыла веки. Их глаза встретились, и в это время по её лицу пробежала не пренебрежительная, а какая-то ласково-сожалеющая улыбка, которая может возникнуть только у человека, обладающего превосходством над другим человеком.

- Глупенький ищо! – подумала она и покраснела.

Запустив немного холода, хлопнула дверь. Звякнули дверцы печурки. Дежурный, добавив в огонь дров, поставил закопчённый чайник.

- Только тяжёлый воздух затрудняет дыхание... – подумал Коля и закрыл глаза.

Разведчики уже спали непробудно. Им чаще, чем обычным партизанам приходилось отдыхать в землянках, но и опасности они подвергались чаще всех.

- Их тяжёлый изнуряющий труд требует полноценного сна, - вдруг сказала Валя, словно подслушав его мысли, - а выспаться удается редко.

- Поэтому сну они отдаются полностью, - из последних сил согласился Сафонов, - когда есть такая возможность...

- Ты тоже поспи!

Кто-то рядом застонал. Видимо, у человека, наглядевшегося на ужасы войны, не было покоя нервам и во сне.

… Обещанная подвода появилась только к утру. Ребята осторожно вынесли Валю и положили в сани. Сафонов сунулся в седоки, но в санях оказался ещё один раненый, и подвода ушла без него.

- Мы обязательно встретимся! – пообещал он девушке на прощание.

- Я буду ждать! – сказала бледная от потери крови Валя.

С рассветом преобразилась погода, солнце светило так ярко, что даже резало глаза. По небу медленно двигались облачка-барашки. Чуть заметный ветерок едва шевелил ветки. Даже изредка раздававшиеся пушечные выстрелы и звонкие разрывы снарядов в мёрзлой земле не портили приподнятого приятной погодой настроения после томительной ночной пурги.

- Пора пробираться в свой отряд. – Решил хорошо отдохнувший Николай.

Он без особых происшествий проделал знакомый путь. В отряде уже знали о его мытарствах.

- Точно разведка про всё доложила. – Предположил Сафонов и зашёл в командирскую землянку.

Встретившийся его ротный на приветствие так матюгнулся, что ошпаренные обидой мозги не сразу восстановили свою работу.

- Прозевал немца, твою мать!

- Да я…

- О бабах только и думаешь! – разорялся рябой командир.

Подтвердил его правоту своей шуткой и ротный старшина, слывший среди солдат отчаянным бабником. Он, пригладив свои усы и прищурив глаза посоветовал:

- Не робей солдат.

- Я и не робею…

- Только за девками к немцам больше не лазь.

Окончательно успокоил его отрядный повар. Он положил почти полный котелок каши и, как-то по-отцовски взглянув в его глаза, спросил:

- Ну что, досталось на орехи?

- Досталось, только не пойму за что?

- Возьму лучше хлебушка…

Николай ответил ему благодарным взглядом и молча отошёл. Во время еды он невольно залюбовался фигурами из снега, сотворёнными пургой и прилепленными на ветки деревьев.

- Где мне теперь искать Валю? – гадал грустный юноша.

Он подошёл к костру, около которого сидела группа партизан. Они сосредоточенно скребли уже опорожнённые котелки. Прикурив от уголька и намереваясь немного отдохнуть, Коля присел к теплу. Вдруг раздался знакомый голос:

- Пацан, здорово!

Это тот самый голос, который так здорово подстегивал его виртуозной матерщиной в темноте прошедшей ночи. На дороге стоял с широкой улыбкой разведчик Иван Стручков.  В это время из палаток вынесли к подошедшей подводе раненых, которые отвлекли внимание.

- Так это ты всем растрепал? – с обидой голосе спросил Коля.

- Смотри, твой крестник! - Торжественно произнёс Стручков и показал на первые носилки.

На них лежал человек в немецкой форме. Вся его голова была в бинтах. Взгляд его одного, свободного от повязки глаза, скользнул по фигуре парня, и ему показалось, что в нём отражается не столько страдание, сколько радость.

- Видимо, мой удар принёс ему вместе со страданием и облегчение, - почему-то обрадовался Сафонов, - так как повлек за собой плен, а с этим и освобождение от войны и от бессмысленного риска потерять свою жизнь.

Невраждебное отношение госпитального персонала убедило немца в безопасности, и он был уверен в своей встрече с семьей. Мысли Николая прервал разведчик:

- Жди награды.

- Меня уже наградили…

Сафонов не стал рассказывать ему о полученной уже взбучке от своих командиров и даже не поинтересовался о ценности показаний «крестника», а спросил о Вале.

- Вот ты кого, оказывается, шукаешь? - сказал он с усмешкой. - Да она давно улетела.

- Когда?

- Как только установилась погода, её впихнули в кукурузник.

Как будто желая увидеть её, Коля взглянул на восточное небо, но там ничего не было. Сбивая его взгляд, в высоту поднялась кем-то спугнутая птичка и, расправив крылья, стала кружиться над одним местом, а затем снова нырнула в кусты, и вместе с ней опустился на землю взгляд Николая.

- Нам по пути? - спросил разговорчивый разведчик. – Тебе же донесение снова доставлять?

- Писарь приказал после обеда зайти за пакетом.

- Поедем вместе?

Сафонов молча кивнул головой и медленно пошёл к лыжам. За всю густо переметённую снегом обратную дорогу Стручков своей весёлой болтовнёй, наполовину перемешанной с матерщиной, не смог развеять мрачное настроение Николая.

***

Вскоре карательный отряд мадьяр и полицаев атаковал партизанское соединение, в котором воевал Николай Сафонов. У партизан была пушка, бой шёл два дня, пока не закончились снаряды и патроны. Партизаны отступили, многие жители ушли с ними в лес. Из тех, кто остался, каратели расстреляли 60 человек. Одного старика подняли на штыки.

- Его дочь от такого жуткого зрелища сошла с ума. – Рассказывали потом выжившие свидетели.

- Страсти Господни!

Оккупанты вновь заняли Криницы. Жителей под конвоем погнали в соседнюю деревню. Одна женщина несла на руках грудного ребёнка, другая вела сына за руку. Идти с двумя детьми было тяжело, и она отставали от других.

- Оставьте их на дороге. – Попросили за них односельчане.

Немец-конвоир спокойно застрелил мальчика, а мать ударами приклада погнал дальше…

- Ты видел, как этот ирод мальца стрельнул? – шёпотом спросил Коля.

- Жаль патроны кончились, а то бы я ему ответил… - зло прошипел Стручков.

В горячке и спешке рассредоточившиеся партизаны не нашли ничего лучшего как спрятаться в копнах прошлогодней соломы на поле и видели как мимо гнали заложников.

- Может не найдут? – волновался Николай, зарываясь поглубже в прелую солому.

- Сиди тихо, - цыкнул на него Иван, - копаешься как трактор…

Попрятавшихся партизан легко вычислили по следам на снегу и, собрав по схованкам, привели в село. Их выстроили на глазах у взятых в заложники родственников и начали расстрел.

- Нас расстреляют, - в последнюю минуту сказал Стручков, - родных отпустят…

Сафонов стоял напротив маленького мадьярского офицера.

- Дрожит гад, - отметил он нервные движения венгра.

Когда тот поднял пистолет и выстрелил, Николай, на мгновенье, опередив вспышку, упал лицом вниз. Пуля попала в живот, но раненый был в сознании. Он слышал, как офицер передёрнул затвор и приставил пистолет к его голове.

- Щёлк! Осечка! – как в тумане отметил Колька. - Вновь передёрнул! Осечка…

Мадьяр пнул раненого сапогом в лицо, но Сафонов сдержался и признаков жизни не подал.

- Готов! – офицер спрятал пистолет в кобуру и приказал: - Сожгите деревню!

Николай лежал ничком и не подавал признаков жизни до тех пор, пока на нём не загорелась на спине верхняя одежда. Ничего не видя в едком удушливом дыму, он куда-то пополз и провалился в сортир. Спину перестало жечь, но и выбраться отсюда самостоятельно он не мог.

- Утону в дерьме, - заплакал обессиленный парень.

Лишь через сутки на пепелище возвратились родственники, чтобы похоронить убитых и, заслышав стоны, вытащили его из зловонной ямы. Пуля прошла по касательной, не повредила кишок и он, на удивление соседей и на радость родственникам, быстро пошёл на поправку.

- В роду Сафоновых все живучие…

- И дед таким был и отец!

Жена соседа Михаила Матвеева присутствовала при расстреле мужа, будучи беременной. Одной рукой она держалась за живот, а другой облокотилась на чьё-то плечо. Ночью она родилась дочь, и у неё на пол-лица оказалось родимое пятно.

- «Пошептать» надо. – Посоветовала её мать.

Девочку отнесли к бабке-знахарке выговаривать и, от родимого пятна не осталось и следа. Про этот случай Николай узнал, пока отлёживался после ранения, его решили спрятаться от «греха подальше» на окраине села у односельчанина, тоже связанного с партизанами.

- У меня уже прячется один родственник. – Скромно признался он.

- Вдвоём будет веселее! – откликнулся Коля и полез на чердак.

Однако им не повезло. Примерно через месяц опять в их деревне столкнулись немцы и партизаны. Хозяин спустил их в погреб по лесенке, накрыл сверху крышкой и забросал сверху навозом.

- Для пущей маскировки. – Важно сказал он.

- А мы не задохнёмся? – крикнул снизу встревоженный Николай.

- Там есть душник…

Однако немцы именно здесь решили устроить оборону от возможного наступления. Хата стояла на высоком берегу реки Сож. Фашисты заставили хозяина разбросать навоз и установили пулемёт прямо на крышке погреба.

- Другого места найти не могли! – тихо выматерился Сафонов.

- Нигде от них нет спасения… - согласились товарищи по несчастью.

Прятавшиеся в погребе вскоре почувствовали, что дышать им стало трудно.

- Отдушина видать забилась.

- Ага, - высказал догадку красный как бурак Колька, - навозом её забросали.

Посовещавшись, они решили, что лучше умереть от удушья, чем подняться наверх и быть расстрелянными немцами. Попрощались и стали ждать конца. Вдруг напарник по заточению не выдержал нехватку воздуха, вскочил, стал кричать и стучать палкой в крышку погреба.

- Нечем дышать!

- Ты сдурел! – тянул его вниз Николай.

Немцы завозились, открыли погреб и скомандовали выходить. В их речи между собой часто слышалось слово «партизанен». Последовал приказ зайти в хату, где уже сидело несколько пленных партизан. Здесь инициативу в свои руки взял Сафонов:

- Мужики, всё равно они нас расстреляют.

- Как пить дать!

- Нужно попробовать сбежать, - шёпотом предложил он, - рядом речка и кусты.

- Кто-нибудь да спасётся.

- Я скомандую: раз, два, три и – кто в окна, кто – в дверь!

Никто особо не спорил, все согласились с планом. Приготовились и кинулись разом из дома. Стрельба, автоматные очереди, крики. Пока товарищи лезли в окна и двери, Николай замешкался на секунду и остался один в хате.

- Куда теперь бежать? – гадал он.

Выстрелы прекратились. Худой Коля кинулся к печи и протиснулся в щель под неё. Немцы зашли, что-то «погырчали» по-своему и, оставив дверь открытой, ушли.

- А вдруг вернутся?

Два дня он не вылезал из-под печи, пока не вернулся хозяин и, стало ясно, что немцы село покинули.

- Давай браток пробирайся в отряд, - посоветовал ему мрачный хозяин. – Здесь покоя не будет.

- Я уже догадался...

- Вот и иди парень с Богом!

***

9 ноября в Сталинград пришла настоящая зима. Температура упала до минус 18 градусов. Волга благодаря своим размерам замерзала медленно, но судоходство стало крайне затруднительно. 11 ноября перед рассветом началось последнее немецкое наступление. Ударные части 71-й, 79-й, 100-й, 295-й, 305-й и 389-й пехотных дивизий вместе с четырьмя свежими сапёрными батальонами атаковали узлы сопротивления русских. И хотя немецкие части понесли большие потери в предыдущих боях, численность их была ещё велика.

Наступлению, как обычно, предшествовали авианалёты немецких бомбардировщиков из 4-й воздушной армии. Генерала фон Рихтгофен крайне раздражало это правило, он считал его проявлением "армейской ограниченности". В начале месяца на встрече с Паулюсом и Зейдлицем Рихтгофен выражал недовольство действиями авиации, говорил о её неэффективности по сравнению с артиллерией и полной бесполезности для последующих действий пехоты. 11 ноября немецкая авиация нанесла удары по позициям 62-й армии. Самым заметным её успехом стало разрушение заводских труб в промышленном районе города.

Отважно сражалась сибирская дивизия Батюка, удерживая позиции на Мамаевом кургане, но главный удар немцы нанесли несколько севернее, по направлению к химическому комбинату "Лазурь" и железнодорожному узлу. Здесь атаковала 305-я пехотная дивизия немцев, усиленная сапёрными батальонами. Поначалу им удалось захватить несколько зданий, но вскоре русские в яростной контратаке их отбили. На следующий день натиск армии вермахта в этом секторе прекратился.

Севернее, зажатые между заводом "Баррикады" и берегом Волги, отчаянно сопротивлялись бойцы 138-й стрелковой дивизии. На винтовку у них оставалось по тридцать патронов, на каждого солдата - по пятьдесят граммов чёрствого хлеба в день. В ночь с 11 на 12 ноября советская 95-я стрелковая дивизия атаковала немцев восточнее завода "Баррикады". Однако атака русских была остановлена очень быстро благодаря массированному огню немецкой артиллерии. Артобстрел начался в пять часов утра и не ослабевал в течение полутора часов.

Потом в атаку бросилась немецкая пехота, стараясь вклиниться в оборону противника. Около десяти часов утра немцы ввели в бой свежие войска, часть которых нацелилась на нефтяные цистерны на берегу Волги. Советские бойцы отразили этот удар, уничтожив группы автоматчиков, прорвавшихся к реке. Были подбиты три немецких танка. Один из русских батальонов сократился до пятнадцати человек. Каким-то чудом эти люди смогли удержать свои позиции всего в семидесяти метрах от Волги.

Глава 21

После скоростного лечения обмороженных ног Иоганн снова вернулся на передовую. В госпитале он отдохнул и набрался сил. Почти всё время раненые резались в карты. Кроме соседей по походному госпиталю хорватов, которые были самыми азартными игроками, на соседних койках разместилось несколько бельгийцев.

- Среди них есть даже несколько молодых валлонцев. – Удивился выздоравливающий Майер.

- В нашей армии каждой твари по паре! – ухмыльнулся раненый в руку по фамилии Капке.

Бельгийцы держались особняком и часами что-то обсуждали шепотом. Как-то вечером немцы решили заглянуть к ним в гости и попытались завести разговор на своём школьном французском.

- Хотя бы попрактикуемся в языке. – Предложил любознательный фельдфебель.

- А то я в сороковом году не смог пообщаться с парижанками! – заржал присоединившийся к ним сержант Финк.

Сначала они говорили о своих прошлых ранах, затем о жутком холоде и о новом германском наступлении в ближайшее время.

- Окончательная победа близка! – сказал Иоганн и поинтересовался, что они думают о войне в России.

- Да, - неохотно признались они, - мы ожидали, что она будет совсем другой. Прежде всего, мы недооценили психическое напряжение... Наш первоначальный энтузиазм уступил место фаталистической позиции. Но мы будем и дальше сражаться, так как видим в этом свой долг.

Темноволосый парень с интеллигентным лицом и мертвенно-бледными, впалыми щеками сказал:

- Вы, немцы, сильны, потому что объединены и у руля у вас сильный человек.

- Хайль Гитлер! – вскинул здоровую руку Капке.

- В этом мы вам завидуем. Но вы сильны только в массе… Вы сражаетесь как дьяволы, но каждый в отдельности делает это без твёрдой убежденности.

- Да что ты говоришь…

- Каждый немец воюет только потому, что научился подчиняться приказам.

Позднее, когда они растянулись на своих матрацах, Финк, низкорослый уроженец Берлина, недовольно проворчал:

- Несчастные придурки, добровольно ввязались в эту передрягу просто ради интереса!

- Думаешь, они пожалеют об этом?

- Непременно!

… За время отсутствия Майера погибло много из его сослуживцев. Сержант Хегельберг и сержант Бакес, командовавшие вторым взводом и взводом тяжёлых пулеметов, были убиты.

- Ты не можешь себе представить, - сказал ему при встрече Францл, - как отчаянно русские защищают свой город.

- Я уже понял…

- Они бьются за него словно цепные псы.

Погибли и многие другие, поэтому ближе к передовой переводили всех «тыловых крыс». Однажды Францл ошарашил товарищей:

- Как вы думаете, кто присоединился к нам, парни?

- Мало ли кандидатов?

- Тебе, Иоганн, он особенно хорошо знаком.

Майер напряг память, но никого не вспомнил.

- Он никогда не угадает! - воскликнул Францл. - Ладно, я вам скажу: это ваш лучший друг Матеус… Вы с Вилли ведь были в его учебном отделении, не так ли?

- Что? - вскричал Иоганн и выругался. - Эта сволочь?

- Именно. Он нашёл себе на всю зиму непыльную работёнку на базе полка.

- Он гонял нас в учебном лагере до седьмого пота и вёл себя будто великий военачальник.

- Посмотрим теперь, чего он стоит в настоящем бою…

- Он погибнем сразу! - сказал Фом, и вопрос был исчерпан.

… По ночам на нейтральной полосе бродили тёмные, нагруженные фигуры людей; лязг и стук лопат слышались до зари.

- Это наши сапёры устанавливают мины.

- Какие мины?

- Прыгающие... – пояснил Францл и для наглядности попрыгал на месте. - Когда прикасаешься к ним, они сначала подпрыгивают, а потом взрываются.

- Лишь бы они служили нам хорошей защитой.

- Только если их устанавливают, - пробормотал осторожный Фом, - это значит, что атаки русских ждать недолго.

Когда мина взорвалась, они приняли взрыв за неожиданную атаку и схватились за оружие. Но когда это место осветили, в качестве мишени перед ними предстал всего лишь жеребёнок, который случайно забрёл на минное поле.

- Бедняга задел мину, - понял случившееся Иоганн. - Потом, тяжелораненный дергал ногами, пока не взорвал ещё одну…

- Которая завершит дело. – Сказал Францл и отвернулся.

Жеребёнок пронзительно кричал, очевидно, в последний раз звал мать.

- Здесь он совершенно ни при чём, - прошептал потерянный Майер, - так как не принадлежит ни к какой армии.

- Животные не понимают что такое война! – с горечью вставил казак.

- Просто бедный, несчастный и маленький жеребёнок... – не мог успокоиться Иоганн. – Фом пристрели его… Я не могу слушать его стоны.

Казак вскинул штурмовую винтовку системы Маузера и точным выстрелом разнёс жеребёнку голову. С вражеской стороны на этот выстрел не ответил никто. В данном случае все по-настоящему жалели бедное животное.

***

Перебежчик Фомин, о котором немногие из роты лейтенанта Штрауба, теперь почти целиком состоявшей из пополнения, знали, что он всего несколько месяцев назад воевал на другой стороне, однажды подобрал у убитого снайпера винтовку с оптическим прицелом и предложил:

- Давайте повеселимся!

- А чем мы, по-твоему здесь занимаемся? – мрачно спросил Иоганн.

- Будем играть в охотников. – Сказал казак и объяснил правила игры.

Товарищи по взводу, чтобы скоротать время, теперь выползали за насыпь железнодорожной ветки и по очереди становились снайперами.

- Тот, кто должен стрелять, - инструктировал Фом желающих, - выбирает жертву и показывает её остальным.

- Зачем?

- Чтобы соревноваться, кто больше наберёт очков.

У многих имелись полевые бинокли, так что зрители могли следить за тем, что происходит.

- Вон тот, - указал пальцем Францл, - примерно в десяти метрах влево от мёртвой лошади.

- Принято!

Наклонившись над вещмешком, советский солдат доставал свою армейскую флягу. Францл тщательно прицелился и выстрелил. Мишень согнулась пополам и больше не шевелилась.

- Убит! - крикнул он и засмеялся.

- Убит. - Подтвердил привередливый Фом.

Он занёс Францлу два очка в записную книжку. Иоганн погодя подстрелил неуклюжего красноармейца, который боком перелезал из своего окопа в соседнее укрытие.

- Готов! - воскликнул он.

- Нет, нет, посмотри, как следует, - настаивал Фом и показал: - Он ещё шевелится.

- Да, он двигается… - согласился зевающий Майер.

- Только одно очко. - Подвёл итог Фом и записал его.

Однажды зачинщик поразил бутылки с зажигательной смесью, разложенные перед вражеским окопом. Это оказались ёмкости, наполненные горючим веществом, использовавшимся против танков.

- Бинго! – азартно крикнул казак.

Выстрел произвел настоящий фейерверк, и русский солдат начал танцевать перед окопом, пытаясь сбросить с рук горящий «коктейль Молотова», что вызвало гомерический хохот:

- Выдай ещё коленца!

- Он сейчас взлетит…

Эта кровавая стрельба считалась приятным времяпрепровождением. Никто не думал о нём как о хладнокровном убийстве. Это был просто спорт - состязание, за которое Ковач, Вилли, Зандер и Пилле расплатились своей жизнью.

- Мы стреляем не для того, чтобы сослужить службу своей стране. -  Думал в перерывах Иоганн. - Пожалуй, мы делаем это просто потому, что случайно нашли винтовку с оптическим прицелом и знаем, как ей пользоваться.

С другой стороны противник сам развлекался, как мог. Когда немецкие солдаты трогали любого убитого, мёртвые и живые взлетали на воздух - русские часто закладывали небольшие мины под гимнастёрки погибших.

… Мобильной пехоте гитлеровцев сопутствовал временный успех, батальон последним усилием смог продавить противника. Когда немцы с великим трудом пробивались вперёд, через позиции русских, Фом посмотрел на убитых и раненых, валяющихся вокруг и, сказал:

- Держу пари - большинство этих негодяев только притворяются.

- Ты не доверяешь своим соплеменникам? – улыбкой поинтересовался Францл.

- Ты мне ближе, чем эти проклятые русские…

Всем приходилось соблюдать осторожность. Очевидно, красноармейцы стали более опасными, со всеми их ударными отрядами, ополчившимися теперь на немцев.

- Раньше русские просто сдавались в плен.

- А что изменилось?

- Теперь они предпочитают умирать! – поразился переменам Иоганн.

Среди советских солдат хватало фанатиков, но обычно достаточно было бросить взгляд в глаза человека или на его рану, чтобы сказать, опасен он или нет.

- Вряд ли они будут стрелять нам в спину… - легкомысленно сказал Францл.

- Русский солдат обычно не имеет плана действий, - заметил Иоганн, -поэтому он страшен своей импровизацией.

Гитлеровец приблизился к человеку, лежавшему лицом вниз. Толкнул его ногой, русский зашевелился и застонал. Подошёл Майер и хотел перевернуть человека, чтобы посмотреть, что с ним.

- Ой, оставь его, - сказал Францл и указал. - Посмотри на кровь.

- Ясно!

Солдаты спокойно пошли дальше, никто и не подумал внимательно  взглянуть на раненого в бою. Потом что-то произошло. Сзади послышалось шутливое: «Пок-пок-пок».

Фом закричал и схватился за правое ухо. Иоганн обернулся и увидел, что человек с большим кровавым пятном на груди приподнялся и выстрелил из пистолета ещё раз.

- Фом! - отчаянно крикнул Францл.

Тот уже упал как подкошенный, зарывшись пальцами в снег, конвульсивно дёрнулся и затих.

- Какая глупость, погибнуть так!  - воскликнул он.

Францл долго смотрел на мёртвого друга, потом перекрестился. Его лицо страшно изменилось, как будто он натянул маску, с искажёнными чертами лица.

- Подонок! – грозно прошипел он.

Подбородок мстителя выдвинулся вперёд, губы сжались в тонкую нить с горестными морщинами в углах рта, глаза опасно сощурились подобно щели дота.

- Ты заплатишь за него! - Он повернулся и пошёл назад, не обращая внимания на стрельбу в его направлении со стороны русского.

Надеясь спастись, тот лёг так же, как и до этого, лицом в землю, делая вид, что ему ни до чего нет дела. Но когда Францл приблизился, он всё понял.

- Нет! – красноармеец захныкал, умолял, даже спустил штаны, чтобы показать ужасную рану на верхней части бедра, говорил, что всё равно умрёт, и крикнул:

- Камерад пощадите!

Францл остался непреклонным. Его руки опустились, взяв в железные тиски шею вероломного русского, и Францл держал его, не ослабляя свою мёртвую хватку, до тех пор, пока в последней судорожной конвульсии остатки жизни не покинули бренное тело.

- Это тебе за нашего казака. – Сказал он и вытер руки о замызганные штаны.

***

К утру 12 ноября 1942 года 6-я армия Вермахта контролировала девяносто процентов территории Сталинграда. 62-я армия РККА сохранила за собой два небольших плацдарма на правом берегу Волги: на севере – около 1000 человек бились в районе рынка и Спартаковки; в центре – 500 бойцов сражались в районе завода «Баррикады».

В течение следующих пяти дней немецкие атаки разделили советские войска на несколько изолированных частей. Русские отчаянно дрались в окружении, отступать им было некуда, сдаться в плен они уже не могли.

Советская группировка на севере, атакованная частями 16-й таковой дивизии, сократилась до трёхсот человек. Чуйкова беспокоила и новая проблема – лёд на Волге, из-за которого прекратилась переправка войск, никак не укреплялся. Попытки организовать снабжение армии по воздуху окончилась неудачей – она контролировала лишь узкую полоску земли на берегу, иногда всего сотню метров вдоль Волги. Поэтому сброшенное с неба часто попадало в руки немцев и красноармейцы голодали.

Снабжение продовольствием гитлеровцев было не в пример лучшим. Каждый вечер грузовик походной кухни батальону привозил горячую еду. Он не мог подобраться вплотную из-за сплошных завалов и останавливался за несколько сотен метров до позиции роты Майера.

- Кто-то наверняка заблудится, разыскивая его. – Однажды пошутил Францл.

- По-моему мы здесь все давно заблудились… - ответил Иоганн.

В то время как правило, русские бипланы, которые немцы называли «зингеры», потому что их моторы звучали, как старые швейные машинки, - летали над головами солдат.

- Нужно кому-то выползти из укрытия и притащить еду. – Велел бледный лейтенант Штрауб. – Кто пойдёт?

- Я ходил вчера…

Самолёты сбрасывали осколочные бомбы, столько же на немецкие позиции, сколько и на свои. Несмотря на это, подразделение Иоганна отряжало по одному солдату от каждого отделения за горячей едой в специальных термосах.

- Сегодня твоя очередь. – Сказал Иоганну уставший Францл.

- Что-то я себя хреново чувствую…

- Здесь всем хреново!

- Хорошо! – ответил Майер и, пригнувшись, двинулся навстречу кухне.

Вскоре совсем стемнело и, к несчастью, на обратном пути он заблудился. Проплутав по кругу не один час глубокой тёмной ночью, не встречая никого, кроме «зингеров» над головой, Майер стоял, с автоматом за спиной, посредине мрачных развалин, держа в каждой руке по термосу давно остывшего супа.

- Не знаю, - растерянно размышлял он, - за своими ли я позициями или за вражескими.

Чёрными холмами поднимались доты, виднелись орудийные стволы, подбитые танки и машины. Впереди торчал частокол, увитый колючей проволокой.

- Кошмар какой-то! – подумал уставший солдат.

Кое-где на ней колыхались обрывки тряпья и висели трупы. Темень скрадывала предметы, отдельные детали разглядеть было невозможно и от этого становилось жутко... Иоганн настороженно прислушивался к тишине и, сняв предохранитель автомата, готовился ко всяким неожиданностям.

- Как на грех взошла луна. – Он с неприязнью посмотрел тучную красавицу.

Она ярко осветила заснеженное царство смерти. Лихорадка, которая не оставляла Майера, придавала всему окружающему зловещую, бредовую окраску. Долго тащился он, пересиливая слабость, спотыкаясь о мертвецов, проваливаясь в воронки, падая, поднимаясь, и ему казалось иногда, что во мраке и в тишине летают над истерзанной землей бледные туманы, принимающие очертании человеческих фигур или причудливых животных.

- Это галлюцинации от жара, - разобрался он в своём состоянии, -температура у меня поднялась, вероятно, до сорока градусов, а может быть и выше.

Нужно было что-то предпринять, поэтому он крадучись начал пробираться вперёд, напрягая все органы чувств. Ветреная луна снова спряталась за облака.

- Что там, чёрт возьми? – удивился Майер, вглядываясь во мрак.

Вдруг что-то тёмное появилось на его пути, с более светлым пятном наверху. Осторожно подойдя ближе, Иоганн распознал, что это мёртвая лошадь с чем-то наполовину согнувшимся на ней, а то, что он принял за ветку дерева, было поднятой рукой мертвеца.

- Привидится же такое! - в замешательстве он застыл как вкопанный.

Затем послышалось какое-то странное клокотание, исходившее от земли, и вся эта живописная картина пришла в движение. Поднятая рука покойника задвигалась. Согнутые пальцы тянулись к горлу врага!.. Мертвец смеялся, колыхаясь от хохота...

- Дьявол гонится за мной, - с ужасом подумал Иоганн. – Пришло время расплаты за совершённые преступления.

Он бросил на землю ненужные термоса и отшатнулся в какую-то нишу в полуразрушенном здании. Споткнулся,  не удержавшись на ногах и буквально ввалился, минуя несколько ступенек ведущих вниз, в низкий подвал.

- Куда я попал? – мелькнула первая мысль.

Тотчас Иоганн увидел двух спящих в углу военных и понял всё.

- Я заблудился в развалинах и забрёл в тыл русских.

Он рванул со спины автомат и в тот же миг человек в советской  офицерской форме проснулся и поднял голову.

- Ты кто? – начал говорить он и наконец, разглядел невесть откуда взявшегося гитлеровца.

Офицер резво сунул руку под свёрнутую шинель, которая ему заменяла подушку, и резко вытащил пистолет. Иоганн дёрнулся назад и машинально нажал на спусковой крючок. Короткая очередь буквально разорвала грудь молодого мужчины.

- Нет! – раздался сбоку нервный крик.

Майер резко развернулся и увидел пожилого человека в порванной и окровавленной гимнастёрке. Что-то в облике седовласого солдата заставило его остановить, уже готовый согнуться палец. Он в замешательстве опустил  дымящееся оружие и засомневался:

- Где я видел это лицо? -

Казалось, что тот не обращает никакого внимания на немца, стоящего посредине комнаты, освещённой коптилкой, сделанной из снарядной гильзы.

- Сынок. – С болью сказал человек и шагнул к раненому, отброшенному кинетической силой пуль к обшарпанной стене.

Он склонился над стонущим офицером и попытался перевязать его раны.

- Отец? – спросил раненый неожиданно ясным голосом.

- Да Миша, я твой отец Григорий Пантелеевич Мелехов.

- Я так хотел тебя увидеть…

- Вот где довелось встретиться!

- Жаль, что не осталось времени поговорить. – С большими усилиями сказал Михаил.

- Молчи! – молитвенно попросил отец.

- Мало времени… - забормотал офицер. - Обязательно найди своего внука… Его зовут Коля…

- Тебе нельзя говорить сынок!

- Они с моей матерью Евдокией Пантелеевной должны были приехать сюда.

- Я понял!

- Наверное, их эвакуировали дальше…

От неимоверных усилий на губах Михаила выступила кровавая пена. Он затих на минуту, а затем спросил:

- Почему же ты молчал столько времени?

- Боялся, што ты не примешь меня.

- Зря… - прошептал сын и конвульсильно дёрнулся.

Его глаза затянула белёсая предсмертная пелена. Через несколько минут ужасной агонии он умер. Отец потеряно сидел рядом, держа его за руку и обречённо повторял:

- Зря, зря!

Пока длилась эта нереальная сцена, Иоганн стоял в оцепенении. Он не до конца понял, о чём говорили русские, но почувствовал, что происходит что-то важное.

- Это тот пленный, который летом ударил лейтенанта Штрауба. – Неожиданно вспомнил он. – Как он здесь оказался, его же должен быть расстрелять Фом?

Майер снова поднял автомат. Перед ним буквально на коленях стоял враг, который убил многих его друзей.

- Его нужно пристрелить! – кричала одна половинка души.

Внезапно он вспомнил Хубса, который отказался стрелять в русских.

- Сколько можно продолжать бессмысленную бойню? – Иоганн задал себе трудный вопрос.

В углу плакала растрёпанная женщина с ребёнком на руках, и он машинально отметил:

- Это тот подвал, где живёт любвеобильная русская и куда ходили наши солдаты…

Майер бросил последний взгляд на поникшего отца, прощающегося с погибшим сыном, и вышел в ночь. Он снова увидел адскую группу из лошади и двигающегося мертвеца. Солдат застыл на месте, как глупый кролик перед удавом и тут ему всё стало ясно.

- Лошадь ещё не мертва, просто находится в последней агонии, и её конвульсивные движения шевелят мёртвого человека. – С облегчение за своё психическое здоровье понял Иоганн.

Не встретив больше вражеских солдат, он удачно вернуться обратно в свой лагерь.

Глава 22

После нелепой смерти сына Григорий впал в отчаянье и окончательно потерял страх перед смертью и вездесущими «особистами».

- Не уберёг! – часто думал он и злился на себя.

Два месяца бесконечных боёв, когда он старался, как мог защитить старшего сына, пропали даром.

- Нужно было сразу признаться Михаилу, – корил себя Григорий, - хучь бы успели наговориться за двадцать лет разлуки!

Честно говоря, особо горевать ему немцы не давали. С фанатичным упорством они каждое утро лезли вперёд в тщетной надежде пройти несколько сот метров отделявших их от Волги.

- Неужель они думают, што сбросив нас в воду, выиграют войну?

Через день после символических похорон Кошевого незаметно подобравшийся немец забросил в его укрытие гранату, но у Григория выработалась чёткая реакция. Он успел схватить её за длинную деревянную ручку и молниеносно выкинул за бруствер, где она тотчас же грохнула, разорвав неприятеля на куски…

- Как дальше жить?.. Для чего я сражаюсь? – искал ответа красноармеец и не находил его.

Боевые действия приобрели характер партизанских рейдов. Каждую ночь русские посылали мобильные группы вглубь обороны гитлеровцев. Красноармейцы забрасывали дома и подвалы, где ночевали солдаты противника, ручными гранатами.

- Ты глянь, что гады придумали, - толкнул Григория напарник по очередной вылазке рядовой Селезнёв.

- Чего?

- Все окна и отверстия они закрыли сетками…

- Умно!

Стремясь обезопасить себя, фашисты придумали защиту от «ручной артиллерии» русских.

- Ну и мы не лыком шиты! – сказал Григорий и поднял валявшуюся на земле проволочку.

- Что ты делаешь?

- Зараз поймёшь…

Он свернул из алюминиевой проволоки крючок и закрепил его на гранате. Потом спокойно выдернул чеку и широко размахнувшись, бросил её в  подвальное окно. Крючок на гранате зацепился за ячейку сетки и через несколько мгновений та взорвалась.

- Лихо! – изумился Селезнёв и принялся прилаживать крючок к своей гранате.

- Бросай в левое окно. – Коротко приказал Шелехов и метнул свою.

Буквально через день все защитники Сталинграда использовали нехитрый приём, позволяющий доставать отдыхавших врагов.

… Заводской цех, обороняемый батальоном изрядно прореженной 13-й гвардейской дивизии, немцы никак не могли взять: танки угробили, авиация не брала засевших в развалинах защитников, а снаряды делали перелёты. Один немецкий танк, застрявший в завалах по самую башню, красноармейцы захватили и сделали из него дот.

- Схожу-ка я в тыл. – Сказал Селезнёву Григорий, на короткое время оставшийся за старшего в малочисленной части.

- Зачем?

- Выбью зимнее обмундирование, и может, помоюсь…

Два месяца батальон не был в бане. Никто не менял бельё и портянки. Григорий обносился вконец и вонял неимоверно. Сапоги носил немецкие с широченными голенищами, бельё - из чёрного шёлка, добытого на каком-то заводском складе. Паразиты скатывались с него как на салазках.

- Последний раз мы с Мишей «мылись» три ночи назад, - с болью признался он напарнику, - разделись до трусов - и в сугроб!

- Не убивайся ты сильно Григорий Пантелеевич! – откликнулся Селезнёв, знавший об их родственных отношениях. – Война…

- Будь она проклята!

Вода ценилась на вес золота. Бойцы с превеликими трудностями приносили от Волги расколотый взрывами лёд и ставили в вёдрах на печурку. Часто получалось страшное соотношение - ведро воды равнялось человеческой жизни …

- Слышал, что тыловики настоящую баню соорудили на берегу. – С плохо скрытой завистью сказал сержант Шелехов.

- Конечно, сходи! – поддержал его идею Селезнёв.

Инициативу по постройке бани проявил полковник Родимцев, организовав бригаду строителей. Разобрали дебаркадер и из него, в «штольне», в обрыв берега встроили баню.

- Когда комдив принимал работу, то всех согнал с полок, жарясь «насмерть» веником! - сообщил Григорию старшина хозроты Филимонов, к которому он зашёл по старой дружбе.

- Наш командир первый, что в бою, что в бане! – с нежностью в голосе сказал гость.

Среднего роста, крепко сбитый, смуглолицый, черноволосый, старшина отличался быстрой реакцией, трезвым умом и точностью движений.

- Редко я видел на войне людей, которые так много делали для общей пользы, - подумал Григорий глядя на него, - иногда в ущерб себе и никогда не афишируя свои добродетели.

Филимонов не был тем старшиной, который только заведует продуктами и живёт около кухни. Меньше всего он занимался устройством собственных дел и совсем не стремился ублажать начальство и частот шутил:

- Всем зад всё одно не перелижешь…

Он же устроил Шелехову долгожданную помывку и отвёл к лысому интенданту:

- Ты с ними строже…

- А сапоги у них есть?

- У этих чертей складских всё есть, - ухмыльнулся Филимонов, - кроме совести…

У Григория совсем не было опыта общения с «бойцами тыла», поэтому вначале он промямлил:

- Дадите обмундирование батальону?

- Получите в порядке очереди.

- Обносились мы до того, што с трупов немцев снимаем сапоги.

- Да вас всё равно поубивают там…

- Сейчас же чтобы было!.. Иначе взлетите на воздух. Гранату брошу, я успею уйти, но вы уже тут остаётесь, - зло пошутил Григорий.

- Сейчас, сейчас!.. Пиши, Костя, разнарядку чтобы одели первый батальон!

***

Ночью над Волгой послышался шум мотора русского «кукурузника». Противник молчал, почти прекратив стрельбу. Чистый и приодетый Григорий отдыхал от шума боя, по привычке вглядываясь в тёмное небо, но кроме звука приглушенного мотора - ничегошеньки.

- Тихо у вас тут… - сказал он хозяину.

- Что ты хочешь, - хохотнул Филимонов, - в глубоком тылу живём…

Звук самолёта постепенно пропал. Где-то в километре от землянки, где он с хозяйственным старшиной и политруком полка поминал погибшего Кошевого, разорвалась серия небольших бомб.

- Ночной бомбардировщик отбомбился и возвращается. – Прислушавшись, сказал старшина. - Мотор включит, когда минует нашу передовую, уже над Волгой, и исчезнет…

- Немецкая оборона так запутана, что наши разведчики не могут разобраться в их траншеях и заграждениях. – Включился в разговор пьяненький капитан. – Откудова она знает, где доты, дзоты или огневые точки?

- Так что «ведьма» только попугала немцев и улетела в свой тыл, на отдых…

Филимонов был многоопытен, умел урвать лучшие продукты на тыловых складах, умел достать всё, что можно было тогда раздобыть, и не стеснялся в средствах. Поэтому на поминках было что выпить и закусить. Григорий махнул стакан самогонки и сказал на выдохе:

- Никакой цели она не разгромила, не разбомбила, а в лётной книжке отметка - выполнен боевой вылет, враг понёс потери…

- Бравурными отчётами войны не выиграть!

Противник опять начал артобстрел, но если брал ниже, то снаряды не долетали метров на пятьдесят до линии штабных землянок. Если брал чуть выше, то они рвались по Волге.

- Впустую снаряды переводит… - отметил Григорий.

- А тебе жаль?

Пулемётные трассы тоже не достигали цели, пролетая выше или рикошетя впереди. Их можно было поразить только миномётным, навесным огнём, от которого собеседники укрылись в блиндаже под несколькими накатами брёвен.

- Хорошим мужиком был Михаил, - сказал хмелеющий старшина, - давайте выпьем за упокой.

- Он был не мужиком, а казаком! – поправил собутыльника Григорий.

- Ты чего Шелехов? – опешил политработник.

- Миша - прирождённый казак!

Филимонов кратко заметил, многозначительно оглянувшись по сторонам:

- Не залупляйся!

- Что за речи? – начал трезветь капитан.

- Нормальные…

- В особый отдел захотел?

Вдруг кто-то постучал в деревянную дверь землянки.

- Назад! - гаркнул практичный старшина.

- Прикладом его! - грубо, басом поддержал его капитан.

Здесь, около Волги, сразу установился жестокий закон - не пускать чужого в свою землянку. Во время боя некоторые солдаты не выдерживали, старались оторваться от своего отряда, ускользнуть, затеряться, перебиться где-нибудь и как-нибудь, так как каждый думал:

- Именно сейчас мне так хочется жить, что кажется, выпади такой шанс, и я буду радоваться каждому дню… Буду жить, используя каждую минуту, да что там минуту, каждую секунду подаренной небесами жизни…

Испуганные бойцы под разными предлогами старались втиснуться в спасительную землянку. Даже раненые не имели возможности молча войти в неё.

- Шляются тута разные… - подтвердил хмелеющий Григорий.

Переговоры надо было начинать, стоя у входа, снаружи. Если просился раненый, то кто-то выходил из землянки и, только убедившись в том, что он ранен и не может двигаться, впускали и перевязывали. Никакой другой повод не принимался во внимание, никто не имел права войти - выталкивали грубо, без всяких разговоров.

- Пошёл на хер! – гаркнул капитан и подробно объяснил, что сделает с наглецом.

С наружи снова постучали. Когда политрук погрозился сунуть прикладом, послышался торопливый голос:

- Лайкин! Принимай парторга дивизии.

- А... прошу, - ответил капитан и бросился открывать дверь.

Внутрь протиснулись двое в офицерских шинелях. У одного из них, широкого низенького человека не было на ней никаких опознавательных знаков.

- Мы переждём у вас обстрел! – приказным тоном сказал нервный полковник.

- Конечно, конечно!

Он по-хозяйски присел к столу и услужливо придвинул самодельную табуретку.

- Присаживайтесь товарищ «первый». – И обратившись к вскочившим хозяевам, бросил свысока: - Что отмечаете?

- Товарищ боевой погиб.

- Тогда ладно.

- Налейте и нам, - просто сказал второй вошедший.

Старшина бросился искать посуду для питья, а он снял командирскую папаху и вытер носовым платком вспотевшую лысину.

- Товарищ Хрущёв! – ахнул мигом протрезвевший капитан.

- Сидите, сидите! – махнул рукой член военного Совета Сталинградского фронта. – Пока немец не успокоится, к Чуйкову не попадём…

Григорий присел в уголке и старался не встречаться с «высоким» гостем взглядом.

- Шелехов! – внезапно вскрикнул тот. – Григорий?

- Так точно товарищ комиссар высшего ранга!

- А я думаю лицо больно знакомое, - обрадовался своей догадливости Хрущёв. – Сто лет не виделись.

- Почти двадцать.

- Точно скоро двадцать, - подсчитал в уме Никита Сергеевич. – Как ты?

- Долго рассказывать. – Замялся тот и попытался свернуть цигарку.

- А мы никуда не спешим! – засмеялся обрадованный генерал. – Так ведь товарищи?

- Так точно!

- Да вы садитесь.

... Следующий час прошёл в непринуждённом и доверительном разговоре. Хрущёва интересовала довоенная жизнь Григория, его мнение по поводу битвы за Сталинград. Старинный знакомый сначала отвечал неохотно, но когда смущённые неожиданной встречей остальные люди из землянки благоразумно испарились, разговор пошёл откровенный:

- Бардака вокруг много! – осмелев, рубанул Григорий.

- В чём же бардак?

- Никто не думает о солдате, никто его не жалеет…

- Приведи примеры!

Григорий вошёл в раж. Ему казалось, что они вновь сидят в доме Никиты в Юзовке и просто разговаривают «за жизнь». Он налил в обе кружки самогона, с хода выпил и выговорил:

- Хорошо, ежели командир пытается продумать и подготовить атаку, проверить, сделано ли всё возможное. А часто он просто бездарен, ленив, пьян. Часто ему не хочется покидать тёплое укрытие и лезть под пули… Вот и гонит вперёд солдатиков.

- Не все же командиры такие…

- Аль снабженец запил и веселится с бабами в ближайшей деревне, а снаряды и еда не подвезены…

- Путаница, неразбериха, недоделки, очковтирательство, невыполнение долга, так свойственные в мирной жизни, на войне проявляются ярче, чем где-либо. – Покачал головой в знак согласия Хрущёв.

- А немцы врылись в землю, создав целый лабиринт траншей и укрытий. – Будто не слышал собеседника Григорий. - Поди, их достань!.. Не кто-нибудь другой, а именно ты, и не когда-нибудь, а сейчас, сию минуту, ты должен идти в огонь, где в лучшем случае тебя легко ранит, а в худшем - либо оторвёт челюсть, либо разворотит живот, либо выбьет глаз, либо снесёт череп.

- Все мы рискуем…

- Только не сравнить риск бегущего на танки и пулемёты солдата и офицера склонившегося над штабной картой…

Никита Сергеевич сердито засопел и почесал за слегка оттопыренным правым ухом.

- Тебя послушать так надежды выиграть войну, у нас нет!

- Я такого не говорил, - умерил пыл Григорий. – Вот взять, к примеру старшину Филимонова который с нами сидел…

- А что в нём особенного?

- А то, што делает он свою работу добротно. И всё едино ему што делать: пахать, косить, деревья валить, аль воевать. Всё он сделает качественно, на совесть!

- Я дам указание корреспондентам написать о нём во фронтовой газете. - Встрепенулся главный политработник.

- Не в энтом дело, – отмахнулся Григорий и сказал: - Он просто мудр, здраво смотрит на жизнь, не плачет по поводу несправедливостей, не рассуждает о подлости, головотяпстве и беспорядках, а старается исправить идиотские оплошности, из которых состоит война.

- Значит нужно наградить!

- Думаю, што мы победим, в конце концов, благодаря именно таким людям. Их мало, но на них всё держится.

За время разговора обстрел закончился. В землянку неоднократно заглядывал сопровождающий Хрущёва полковник. Он наигранно кашлял, недовольно хмыкал, но не смел, прервать разговор генерала с солдатом.

- Так всё же победим?

- Победим!

- Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики! – напыщенно сказал большой начальник.

- Не в энтом соль Никита… Сергеевич!

- А в чём?

- А в том, што замёрзшие тела убитых красноармейцев немцы втыкают в сугробы ногами вверх на перекрёстках дорог в качестве указателей.

- Ишь ты!

- Озверел русский солдат и немца больше не боится.

- Давно бы так!

Григорий хитро сощурился и предложил:

- Хочешь, расскажу, почему мы точно победим?

- Давай.

- Знаешь, почему немец рвался сюда? – Григорий продолжал задавать вопросы с таинственным видом.

- Хочет перерезать главную водную артерию страны, - стал терпеливо объяснять Хрущёв, - чтобы бакинская нефть не поступала на переработку.

- Так они уже два месяца контролируют Вогу, а мы воюем! Ищо причины есть?

- Город носит имя великого Сталина и Гитлеру важно унизить Верховного главнокомандующего.

Григорий громко засмеялся и хлопнул себя по коленкам.

- А Сталино - столица Донбасса для унижения не подходит? – с иронией поинтересовался он. – Аль тысячи городов и посёлков носящие имя вождя и захваченные немцами…

- К чему ты клонишь?

Григорий помолчал пару минут, потом вздохнул и начал решительно:

- Мне рассказывал дед, а ему его прадед… Когда-то давным-давно в междуречье Дона и Волги появился один человек. Пришёл он из далёкой страны на Балканах и был сыном Бога. Якобы рост его превышал два метра, и волосы отливали золотом. Пришельца выгнали из родных мест, и он скитался по Земле в поисках пристанища… Местные жители, похожие на наших калмыков захватили его в плен. Много лет он провёл у них в рабстве и, живя с ними, постепенно приобрёл у них большой авторитет. Он научил их возделывать землю, готовить пищу на огне и выделывать шкуры. Казалось, он знал всё на свете. В итоге племя избрало его новым вождём. На берегу Каспийского моря в те времена паслись неисчислимые стада диких лошадей. Новый вождь приручил их, придумал седло и стремя. На территории нынешнего Донбасса он построил множество кузниц, которые обеспечили его армию мечами и наконечниками для стрел... Он подчинял одно соседнее племя за другим. Потом он захватил Китай и Индию. Затем настало время похода на Запад, чтобы отомстить выгнавшим его. Он огнём и мечом прошёлся по всей Европе, и все народы мира склонили перед ним голову. Он создал великую империю, которая просуществовала тысячелетия!

- А нас это как касается? – поинтересовался опешивший Хрущёв.

- А то, што Гитлер стремится возродить ту великую империю.

- Ну и что?

- Поэтому и пришёл сюда, как бы в отместку за давнее унижение…

- Чушь собачья!

- Чушь, не чушь, но поэтому я и верю в победу, што видно, как только немцы достигли Волги - удача покинула их… Будто могучий исполин, дотянувшись в последнем рывке до великой реки, вмиг потерял все силы.

- Почему?

- Потому што само небо не хочет этого...

- Не могу сказать напрямую, - признался Никита Сергеевич, - но скоро мы узнаем это точно…

Хрущёв подцепил немецким штык-ножом косок американской тушёнки и со смаком сжевал.

- Как семья? – он перевёл разговор в другое русло.

- Осталась в Сталино, ничего о них не знаю… А старшего сына здесь на днях схоронил.

- Мой Леонид недавно без вести пропал… - мрачно сказал Хрущёв и, помолчав, закончил: – Нужно идти, утро скоро.

Он запахнулся в шинель хорошего сукна и вышел наружу. В землянку сразу ввалился замёрзший Филимонов.

- Осталось чего? – с надеждой спросил он и кивнул на бутыль под столом.

- Есть немного.

Под утро изрядно опьяневший Григорий вышел «до ветра». Немцы привычно  начали свой ежедневный концерт. Пулемётные очереди рассекали сумрачное небо. Внезапно одна заблудившаяся пуля отрекошетила от невидимого препятствия и по немыслимой траектории навылет ударила Григория в левое плечо. Уже через час он оказался в госпитале на левой стороне Волги и Сталинградская эпопея для него окончилась.

***

Ранним утром 19 ноября 1942 года войска Юго-Западного и правого крыла Донского фронтов перешли в генеральное наступление под Сталинградом. Для проведения операции «Уран» Ставка Верховного главнокомандования подготовила значительные силы: Юго-Западный фронт – 400000 солдат, 6500 орудий, 530 самолётов и 730 танков; Донской фронт – 300000 человек, 5300 орудий, 180 танков и 260 самолётов. Сталинградский фронт кроме защитников города насчитывал 400 тысяч бойцов, шесть тысяч орудий и 650 танков. Сосредоточивание такой массы советских войск и вооружения оказалось совершенно неожиданным для немецкого командования.

Стоял сплошной туман, который создал сложности для действий, как авиации, так и артиллерии. Но все объекты обороны противника до этого были надёжно пристреляны, поэтому снаряды ложились точно в цель. В 7 часов 20 минут утра была подана команда: «Сирена».

Сотни реактивных установок «катюша», множество орудий и миномётов начали громить оборону немецко-фашистских войск. Один час вёлся огонь на разрушение и двадцать минут – на подавление. Сокрушительный огонь нанёс противнику тяжёлый урон и произвёл на него устрашающее воздействие. К обеду ветер разогнал туман и советская авиация начала бомбить позиции противника, значительно помогая наступающим войскам. Немецкая авиация в воздух так и не поднялась.

На Юго-Западном фронте войска ударной группировки мощным натиском прорвали оборону 3-й румынской армии одновременно на двух участках: с плацдармов юго-западнее города Серафимович силами 5-й танковой армии и у станицы Клетская – силами 21-й армии. Однако на некоторых участках немцы оказали неожиданно сильное сопротивление. Румыны, чужие как в этой стране, так и для «своего старшего брата», тоже защищались отчаянно. На рассвете 20 ноября 26-й танковый корпус захватил населённый пункт Перелазовский и нанёс поражение 1-й румынской танковой дивизии.

Чтобы окончательно сломить оборону румынских войск, советское командование своевременно ввело в сражение ударную группу - 1-й и 26-й танковые корпуса. Танковые соединения стремительным рывком завершили прорыв и устремились на юг. Вскоре в образовавшийся прорыв был введён 8-й кавалерийский корпус. Германское командование решило, что главный удар советские войска нанесут в районе станицы Клетская, и направило туда резервы - 14-ю танковую и 7-ю румынскую кавалерийскую дивизии, а затем 48-й танковый корпус.

К югу от Сталинграда позиции 4-й румынской армии атаковали части 51-й, 57-й и 64-й армий. Стремительный удар 13-го и 4-го механизированных корпусов взломал оборону румын. Потеряв 35000 человек, они в панике отступили. Лишь 29-я моторизованная и 297-я пехотная дивизия гитлеровцев оказали достойное сопротивление.

К 21 ноября фланги немецкой армии с севера и юга от Сталинграда были смяты, а части Красной Армии с двух сторон стремительно приближались к городу Калач. Советский 1-й танковый корпус вместе с 8-м кавалерийским корпусом нанесли удар по 22-й немецкой дивизии и отбросили её к югу от населенного пункта Медвежий. К исходу 22 ноября они вышли на линию реки Лиска. Впервые  с начала войны русские танковые корпуса яростно рвались на встречу друг другу, чтобы захлопнуть капкан на заднице 6-й армии Вермахта.

Конец Третьей книги

Примечания

1

Где главная контора? (нем.)

2

Не стреляйте! (нем.)

Content

Шатов Владимир Сталинград

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания