Александр Саверский

Кровь

Все персонажи и события в этой книге вымышлены. Но я ни за что не поручусь за то, что они не происходили, не произойдут или не происходят в настоящее время.

ЧАСТЬ 1

1

Сидя на диване, я сосредоточенно наблюдал за тем, как весенний ветер мягко покачивает бордовые шторы на моих окнах. Часы монотонно отбили полночь. Я с ненавистью поглядел на них и тяжело вздохнул. Пачка «Мальборо» спряталась от меня куда-то, и после недолгих поисков я обнаружил ее за пепельницей на столе. Прикурив, бросил пачку обратно и пронаблюдал за тем, как, скользнув по гладкой поверхности, она едва удержалась на самом краю. Первый раз бегло прочитав письмо и стараясь о нем не думать, я готовился к его скрупулезному анализу — к анализу последнего в этой жизни письма моего друга. Докурив, я тщательно вдавил бычок в пепельницу и подхватил листок с небольшим текстом, очень, надо заметить, важным для меня текстом.

«Лешка, привет!

Вот докатился. Пишу своему лучшему другу. Но, надеюсь, ты поймешь почему, когда прочтешь это.

Ты знаешь меня давно, и для тебя не будет новостью, что я всегда искал свою сенсацию и вот, кажется, нашел».

Я представил себе его добродушное, довольное жизнью лицо. Мы дружили не меньше десяти лет: вместе учились во ВГИКе, потом работали. Он был оператором, я — репортером и до сих пор остаюсь им. Да, я остаюсь, а вот Костя…

«Может, ты помнишь, месяц назад мы снимали материал о донорах, и я, когда мы ехали в Останкино, даже спросил тебя: интересно, мол, а куда девается все это количество крови?».

Конечно, я помнил об этом и даже пытался найти ответ на этот вопрос. Дело, собственно, было в том, что только в Москве и Подмосковье зарегистрировано три миллиона доноров. Признаться, во время репортажа я не обратил на это никакого внимания — статистика и статистика. А вот Костя заметил, и мы стали считать. Вот тогда-то мне и стало не по себе.

Очень грубо, в уме, мы прикинули, что если каждый из доноров хотя бы раз в квартал сдает треть литра, то получается миллион литров в квартал, или триста тридцать тонн в месяц.

Я попытался наглядно себе это представить, — «всего-то» пятьдесят с лишним цистерн, то есть железнодорожный состав настоящей, может быть, даже теплой еще человеческой крови в месяц. Но граждане хорошие, ведь это же не нефть.

Мы пытались объяснить самим себе, что кровь перерабатывают на плазму, переливают больным и так далее, но все это никоим образом не билось с общей цифрой. Позже, когда мы узнали, что кровь платных доноров не используется для пациентов, стало еще интересней.

«Для больных, — сказал нам один главврач, — нуждающихся в переливании, кровь принимается только от добровольцев. Куда девается кровь платных доноров, я вам сказать не могу».

А ведь мы обсчитывали только Подмосковье и Москву. Не буду напоминать, что доноры есть по всей России и по всему миру. Цифры космические.

И теперь, перечитывая очень важное для меня письмо, я уже не сомневался в причине гибели своего друга. Один из фээсбэшников сказал мне жестко, хотя и был моим давним приятелем:

— Есть три опасные вещи, о которых ты знаешь: оружие, наркотики и политика. Запомни четвертую, о которой никто ничего (!) не знает, потому что она опаснее всех. Это платное донорство. Хочешь жить — не лезь!

Я и не полез, и не только потому, что испугался, а просто потому, что не успел, не было времени. Кровь, кровь, сдалась она тебе? Эх, Костик…

«Так вот, я понял очень скоро, что это действительно сенсация. Было что-то странное в психологии людей, у которых я интересовался этим вопросом. Они либо боялись, либо ничего не знали, но объединяло их одно: они органически не хотели об этом говорить, будто строжайшее табу лежит на этой теме. Причем табу генетическое, а не объективное, какой-то внутренний запрет. Помнишь, мы с тобой удивлялись: почему даже у тебя, готовившего материал, не возникло вопроса о собираемых объемах? Так почти со всеми. Никто не способен анализировать. Поэтому у меня ощущение первооткрывателя».

Две недели прошло. Милиция так ничего и не нашла, как обычно, или не хотела искать. А ведь убийство было наглым и заказным. Две пули в голову. Не потрудились даже автокатастрофу организовать. Ненавижу!

Конечно, не боги мы и не всесильны, но на выплеск-то ярости я имею право?!

«Наверное, мне просто повезло. Я вышел на людей, которые покупают кровь у донорских центров. Это небольшая, но очень влиятельная организация с огромными деньгами. Я уже знаю, что все происходит на государственном уровне. Босс — небезызвестный тебе Лаврентьев И. Ю.

Послезавтра мне обещают встречу с главой фирмы. Ты тоже о нем слышал — Кольский Е. Д.

У меня только два вопроса к нему: откуда берутся деньги для доноров и зачем нужно столько крови?

И все же что-то меня тревожит. Может, это тема нервная, но я еще не видел на нашем с тобой журналистском пути такого количества замков. Лихорадит меня, возбуждение какое-то, а в таком состоянии многого не замечаешь.

Вот я и решил подстраховаться — написать тебе. Впрочем, если ты письмо получил, вероятнее всего, меня уже нет в живых. Печальное обстоятельство.

Но ты прости, что я все сам. Это должен быть мой материал. И я его получу!

Надеюсь, ты этого письма никогда не прочтешь.

Салют,

твой Костя.

P. S. Письмо оставил у нашей почтальонши. Дал ей сто рублей и попросил отправить адресату, если не появлюсь через десять дней».

Сам, сам. Всего два вопроса. А их и было-то всего два.

Лаврентьев — Вице-премьер Правительства. Кольский, Кольский…

Благообразный старикан с острыми глазками и вкрадчивыми манерами. Встречал его на каком-то банкете и запомнил как масона. Уж очень сильно напоминал он мне масона. Не знаю почему.

Что ж, теперь и меня лихорадило. Смерть Кости, да и собственная жизнь, показались мне пылинкой в огромной и страшной мировой машине, переливающей куда-то человеческую кровь. Зачем? Куда?

Бордовые занавеси колыхались, и мне померещилось на миг, будто они — часть безбрежного потока крови, текущего в пасть огромного чудовища, имя которому «Земля».

В голове пустота. Что-то навалилось на нее всем прессом. Ответственность? Не люблю я чужих проблем, но смерть Кости требовала прозрачности, и я уже понимал, что никакая обескураженность от его внезапной гибели, никакой страх перед сволочами, сметавшими со своего пути людей, не остановят меня!

Нужны были только якоря, тылы, за которые можно было зацепиться, спрятаться, вернуться, если ступишь слишком далеко на вражеский материк. Вариантов было немного.

Я глянул на часы и понял, что предпринимать что-либо ночью бессмысленно. Включив телевизор, тупо уставился в экран. Пьер Ришар шел на дело в черном ботинке, однако это все, что я увидел. Мысли мои уже невозможно было остановить.

2

Ветер Небес внимательно следил за мощным полетом кондора, зависшего над ущельем. «Вот, — думал он, — отчего птицы летают без всяких устройств, а человек должен пройти Бог весть какую эволюцию, чтобы подняться в небо, да и то лишь при помощи машин. Разве это справедливо?».

Кондор выследил кого-то и рухнул, скрывшись за холмами.

«Вот так и обрывается все. Тысячелетиями ползет человек вверх, учится летать, а потом — клац! — и нет человека. Начинай все сначала. Какой в этом смысл?».

— Уважаемый! — раздался звонкий голос над ухом философа.

Удержавшись от того, чтобы вздрогнуть, Ветер Небес обернулся. Юный сын Морского Острова и Лазурной Дали пританцовывал от нетерпения, ожидая, пока старший не обратит на него свой взгляд.

— Говори, Лазурный Остров.

— Покоритель Ангелов призывает тебя.

— Иду.

Оглядев еще раз холмы, Ветер стал на ноги и обернулся к городу.

Высокие пирамидальные сооружения притягивали взгляд, возвышаясь невдалеке и образуя каре, внутри которого размещалось еще несколько величественных сооружений, включая и главное — Цех Реинкарнации. Свыше ста метров в высоту, он отличался особой монументальностью и цветом — цветом крови. Ученики Ветра частенько подмазывали его охрой, когда она осыпалась.

Жилая часть города была разбросана с другой стороны завода и ограждалась от него высокой каменной стеной, под которой мерно плескалась вода, наполнявшая ров.

Ветер неодобрительно покачал головой и, поправив свою накидку, направился к ближайшему мосту. Добравшись до Цеха Пробуждения, он увидел редкое зрелище. Главный Жрец, монотонно раскачиваясь, выпевал Песнь Будущего. Перед ним, окаменев, стояла группа юношей и девушек, в которых Ветер узнал детей высокопоставленных чиновников Империи.

«Какая честь», — хмыкнул он про себя.

Жрец замолчал, а в ответ со всех сторон полилась музыка, будто запел сам воздух. В ритм ей по стенам бежали всполохи разнообразных цветов, сгустившиеся в человеческие фигуры небесной красоты. Они что-то шептали и звали к себе, улыбались и убеждали.

Ветер знал, что подобные видения появляются из-за устройства цеха. Он весь был большим духовым и световым инструментом, преломлявшим звуки ветра и дневной свет в подобие космической фуги. При необходимости все это могло заменяться мощными вентиляторами и прожекторами. Однако столь сложная технология была бы пустой затеей, не овладей человечество искусством взаимодействия с Тонким Миром Дэв-Ангелов. И теперь, когда начиналась церемония, в ней участвовали и тонкие существа параллельного дружественного мира.

Впрочем, знание процесса мало помогло Ветру и в этот раз. Сознание неудержимо потянулось в водоворот ритма. И уже казалось человеку, что окружает его идиллия всеобщего единства и сознания. Кто-то вещал то, что было сокровенной частицей его души. Он видел, как мечта превращается в реальность, что она уже есть, ощутимая, дерзкая, родная.

Его тронули за локоть.

— Ветер Небес, — раздался тихий голос Проводника Душ, — Покоритель Ангелов просит тебя об одной услуге.

— Слушаю, — Ветер сделал усилие, пытаясь вырвать себя из мира иллюзий.

— Ты знаешь, что нас ждет…

Ветер пожал плечами в ответ на это полуутверждение-полувопрос, и собеседник поспешил его успокоить:

— Нам известно о твоем отношении к Исходу, и мы не даем тебе заданий, которых ты не желаешь, не так ли?

— Так.

— Однако ты умеешь то, чего другие не могут, — жрец сделал многозначительное лицо. — Я говорю об умении рисовать на камне.

— Чего же хочет от меня Покоритель Ангелов?

— Мы хотим, чтобы ты запечатлел наши технологические процессы для потомков.

— Зачем? — Ветер был почти что разгневан. Заявление жреца взвинтило все, что он до сих пор сдерживал в себе. — Вы что, хотите, чтобы и потомки пошли по нашему пути?

— Мы хотим, чтобы они знали о наших достижениях и ошибках.

— Но ведь это гордыня!

Глаза собеседника ушли в землю, плечи опустились:

— Я передаю то, что решил Совет Исхода.

— Ты же говорил о Покорителе Ангелов.

— Да, но мы не определили, кто именно будет осуществлять этот проект, и я обращаюсь к тебе первому. Ты пишешь на камне лучше других.

— Я подумаю.

Ветер Небес отошел. Этого человека пожилого возраста он не любил. Тихий, вкрадчивый голос Проводника Душ затягивал, как водоворот, но молодой Ветер знал, что слушать его нельзя. Тот пытался вырвать человека из земного существования и отобрать жизнь, которую так любил Императорский художник.

Он любил рисовать. Его помощники и ученики были лучшими инженерами и художниками Империи, и Ветер понимал, что его отказ поставит их в сложное положение. Интриги разрушат коллектив, тщательно собранный в течение десятка лет. С другой стороны, всегда найдутся те, кто сделает то, от чего откажется он. Хуже него, но сделает.

А значит, его поставили перед фактом.

В задумчивости он брел по многокилометровой Дороге Исхода, не замечая проходящих мимо паломников, сотнями направлявшихся к последнему пристанищу, к алтарю. В обычном состоянии он говорил бы с ними, призывая не оставлять этот мир, но пропаганда Совета, задуманная три тысячи лет назад, всегда делала свое дело. Каждый из смертников был убежден, что жертва будущей цивилизации необходима, а, кроме того, каждый надеялся на то, что именно его душа сможет остаться в мире Ангелов как полноценный субъект.

Что ж, стать двухмерным человеком — заманчивая перспектива, хотя толком никто не знал, что такое быть двухмерным. Разве что жрецы, которые и рассказывали об этом всем остальным.

Но сомнения не давали покоя Ветру. Страх? Может быть. Он действительно любил жизнь и боялся ее потерять. А когда сотни миллионов людей ушли добровольно, осознав грехи своих отцов и матерей, собственная жизнь не так уж важна, чтобы цепляться за нее. Просто верил художник, что есть другой путь, бескровный, и возможно, более эффективный для будущего Земли. Какой — он пока не знал. А верить жрецам…

Лучше делать то, что умеешь — рисовать и строить…

Его размышление внезапно прервалось. Сначала он не понял, что именно увело его внимание в сторону. Будто кто провел рукой по лбу. Он посмотрел на встречные лица. Ветер рисовал их сотнями, и наметанный глаз тут же выхватил из толпы то, что искал.

Это была группа пленников, которых Империя не убеждала в необходимости жертвы, а просто казнила, правда, в соответствии с технологическим обрядом. К цехам их вел конвой, вооруженный магическими автоматами. Оружие это, как правило, не убивало, а служило для захвата пленных. В особо сложных сражениях применялось заклинание смерти, и тогда особый звук «кх!», издаваемый солдатом, усилившись через автомат, поражал врагов на расстоянии километра.

Ветер не думал. Он подошел прямо к девушке и твердо взял ее за руку. Сейчас он чувствовал такой прилив воли, что попытавшийся преградить дорогу охранник был остановлен магическим сипом: «ШСУXXХ!», а подобные звуки являлись знаками отличия в Империи.

Вся группа замерла. Ветер уже не смотрел на девушку, а изучал лица остальных, продолжая удерживать ту, что бездумно заставила его действовать. Теперь он читал ее мысли, ведь в отношении пленных это разрешалось законом. Отец — по тому, как он был связан, можно было определить, что это важная птица, а так — подавленный старик, не сумевший уберечь детей. Брат — юноша, с дерзко поднятой головой. Матери не было, давно не было. Остальные — случайные люди.

Он назвал свое имя охране и невзирая на ее слабые попытки помешать вывел из толпы пленников тех, кого счел нужным.

Теперь предстоит отчитываться перед Покорителем Ангелов — Главным Жрецом, но сейчас Ветер не думал. Он был счастлив, когда случались с ним вот такие моменты. Это означало, что ведущий его Дэв вдыхал в него искру творца. Разум сменялся вдохновением, он говорил «будь!», и оно случалось. Так были созданы все его шедевры.

Затор, устроенный Императорским художником на дороге, начал рассасываться, и Ветер получил возможность, наконец, снова оглядеть своих пленников или… гостей — этого он еще не решил.

Огромные голубые глаза с синими стрелками в радужке, пшеничный стог на голове, взбитый как львиная грива, рост едва ли Ветер был на пять сантиметров выше — все это в отдельности было любопытным и необычным для его мест, где черные волосы, невысокая фигура и темные глаза служили генетической основой. Поражало другое — пропорции. Мера была во всем: овал лица компенсировал величину глаз, носа и рта. Брови стремились к еле заметным под волосами ушам. Нос и губы уравновешивали друг друга, как горы и озеро.

«Рисовать, немедленно рисовать! — в лихорадочном возбуждении решил Ветер. — Не дай Бог, отнимут, не успею».

Но это было непросто. Потянув девушку за собой, он наткнулся на сопротивление, незнакомка явно не спешила навстречу его желаниям. Он возмущенно обернулся. Хотя бы на время, но он спас ей жизнь! Однако небесная лазурь уже покрылась предвестником урагана — тучей, и его возмущение было успешно отражено надвигающимся шквалом.

«М-да, ну и осел же я, — подумал Ветер, — она ведь полагает, что нужна мне для других целей. Откуда ей знать, что я пишу картины?». Он молча смотрел в ее глаза, туго соображая, как объяснить свои намерения.

Брат пленницы, заметив внутренний конфликт, возникший между сестрой и странным незнакомцем, поспешил на помощь девушке. И теперь Ветра сверлили четыре глаза, а рука брата сделала попытку снять чужую лапу с руки сестры. Художник не стал сопротивляться, освободив пленницу. Ее отец мало интересовался происходящим, отрешенно присев на землю у края дороги.

— Я — Ветер Небес, — признался, наконец, освободитель, — я — художник и хочу нарисовать ваше уникальной красоты лицо.

Аплодисментов по поводу своего заявления он не дождался, но в морской дали поубавилось туч и образовался легкий, утренний туман. Она думала. Но брат думал быстрее:

— Чего вы хотите от нас? — словно не услышав ни слова из сказанного Ветром, спросил он. Художник понял, что юноша до сих пор еще собирается принять смерть и никак не может избавиться от истерики, царящей в его душе. Поэтому, хоть и быстро, но плохо соображал.

— Вам надо успокоиться, — произнес он. — Я не причиню вам вреда.

— Но, кроме вас, есть другие люди! — молодой голос юноши был действительно немного истеричен, несмотря на то, что он старался прикрыть свое состояние твердыми нотками.

— Что ж, вы правы! — признался Ветер. — Пока я не могу гарантировать вам жизнь, это зависит не только от меня. Но я обещаю защищать вас, насколько хватит моих сил.

Буря улеглась, туман рассеялся, только прохлада все еще была здесь. Она изучала.

— Меня зовут Полная Луна, — ее голос был не столь хорош, как хотелось бы Ветру, но ведь она не Цех Пробуждения.

Впрочем, услышанное все равно тронуло его — излишне тоненький, но весьма мелодичный голос. Кроме того, акцент, с которым она говорила на сензаре, компенсировал эти мелочи. Брат, однако, все еще не пришел в себя.

— Я не уверен, что смогу снова подготовиться к смерти, если придется, — сказал он угрюмо.

— К смерти нельзя подготовиться, если не живешь с ней всю жизнь, — мягко произнес Ветер.

В ответ мальчишеские глаза наполнились слезами, и он отвернулся.

Художник подошел к старику, чья седая борода устало прилегла на грудь, снял повязку с его глаз и вытащил изо рта кляп. Такими атрибутами «награждали» особых пленников, чье слово обладало высшей силой.

— Меня зовут Ветер Небес, я Главный художник Императора Легенды и хочу помочь всем вам.

Подслеповатые глаза медленно поднялись вверх.

— В Атлантиде я немного рисовал, когда был свободен от забот. Я узнаю тебя лучше, когда посмотрю на то, что ты умеешь, — старик тяжело встал, оказавшись значительно выше Ветра. Голос его был по-прежнему тих, когда Ветер наконец услышал: «Идемте, дети мои».

Голова Ветра звенела от радости. Чуть ли не вприпрыжку он указывал дорогу гостям, направляясь к своему дому.

3

В голове все еще звенело, когда я снял трубку телефона.

— Ветер… черт, извините, алло!

— Слушай внимательно, — раздался в трубке приглушенный голос, — немедленно одевайся и беги из квартиры. У тебя двадцать минут.

— Куда беги, — проснулся наконец я, — зачем?

В трубке раздались гудки.

Фу! Бред какой-то. После такого сна прямо сейчас встану и побегу. Шутки дурацкие.

За годы репортерской работы я привык ко всякому. Шутников, особенно телефонных, хватало. Это еще что. Вот когда тебе среди ночи звонят…

Черт, это же был голос Самоцветова, того самого фээсбэшника.

Я уже сидел на кровати и натягивал джинсы. Думать после таких предупреждений было некогда. В шкафу меня ждал НЗ, хранимый как раз для таких случаев: упакованная сумка с одеждой, деньгами и пистолетом Макарова. Вытащив из кармана пиджака личные документы, я сунул их во внутренний карман джинсовой куртки, надел кроссовки, запихнул «Макар» за пояс брюк, кинул в сумку мобильный телефон с подзарядкой, сгреб со стола Костино письмо и посмотрел из окна во двор. Тишина и покой.

В дверном глазке тоже никто не шевелился. Я просунул в дверь голову, потом все остальное и рванул по лестнице, но не вниз, как сделали бы все нормальные люди, а вверх.

Почти год ушел на то, чтобы родной ЖЭК организовал для меня ключи от чердака. Проблема, конечно, заключалась не в том ключе, что от нашего чердака, с этим я справился бы и сам, а в том, что ключи были от чердака в крайнем подъезде. Чего только не пришлось мне выдумывать, чтобы доказать жизненную важность для меня этих ключей. Кончилось тем, что я показал справку из психдиспансера, в которой мой приятель отчетливо написал: «Фобия пожаров и ограниченных пространств».

Этой дорогой я пользовался лишь трижды, и последний раз это случилось около четырех месяцев назад, когда мне пришлось избегать встречи с одной навязчивой дамой. Поэтому сейчас я молил Бога, чтобы ЖЭК не поменял замки.

Не поменял.

Я вышел из крайнего подъезда и нырнул в него снова, надеясь, что остался незамеченным. Метрах в шестидесяти от меня, прямо против двери подъезда, ведущей где-то там наверху в мои покои, стояли три, да-да, именно три, автомобиля, причем каждый из них был черным джипом. Насколько я успел заметить, два мужика мирно беседовали, облокотившись на капот одного из них. Решив не вмешиваться в их разговор, я ретировался на второй этаж, открыл окно, ведущее на улицу, и сполз на благословенную землю. Здесь меня никто не ждал, и в этот раз я не стал печалиться по этому поводу.

Солидным шагом, чтобы не привлекать внимания окружающих, которых, кстати сказать, не было, я добрался до пересечения Садового кольца и Петровки и тут уж от души замахал руками в надежде на такси. Такси не было, а вот частник на скрипучей «пятерке» меня подобрал. Сев в машину, я наконец глянул на часы. Четыре утра.

Пока водитель с сильным грузинским акцентом объяснял мне нелепость войны в Абхазии, я пытался выстроить план действий, но отчего-то ни одна стоящая мысль не задерживалась в моей голове. Обрывки информации, образы навязчивого, яркого сна, строки из Костиного письма, ФСБ и кровь — полный ступор для моих несчастных мозгов. Кроме того, покоя не давала мысль о том, что меня посреди ночи грубо разбудили и заставили бежать из собственного дома куда глаза глядят.

До работы было недалеко, и шпиль телебашни приближался, когда я подумал, что приближаться он может не только ко мне. Вот же идиот: сбежать из дома и поехать на работу! А?! Каков умник!

— Остановитесь здесь, пожалуйста.

Заседание политклуба прервалось.

— Дорогой, мы еще не доехали. Зачем…

— Мне и нужно было сюда, — я протянул деньги и вышел из машины на пересечении Шереметьевской улицы и Сущевки у кинотеатра «Гавана».

Бросив сумку рядом, я присел на скамейку и закурил. Хорошо, что было начало лета, иначе не сидел бы я сейчас, с наслаждением вдыхая запах сирени вприкуску с дымком «Мальборо».

Итак, кто виноват и что делать?

В том, что виновато Костино письмо, я не сомневался. Но не так же быстро, товарищи дорогие. И ахнуть ведь не успел, как танки пожаловали. Если бы эти, ну те, что руководят танковой дивизией, знали, что я пацифист, можно было бы о чем-нибудь договориться. А так, что ж? Никакого желания разговаривать с ними у меня теперь не было. О чем?

Предложить им посреднические услуги по вопросу закупки крови, которую они выкачивают из ничего не ведающих граждан? Очень смешно! Они ведь для этого и прислали ко мне свою армию, чтобы те убедили меня в необходимости такого сотрудничества. Развеселившись от этих мыслей и представляя подобный разговор с «военачальниками», я вдруг насторожился. В мою сторону нацелились чьи-то шаги. Разобрав, что они женские, я успокоился, но сигарету потушил. Незачем лишний раз привлекать к себе внимание.

И что вы думаете? Через минуту я уже стоял перед той, что цокала каблучками. Я не из тех людей, что кидаются на незнакомых женщин по ночам. Просто не люблю я этого. И хоть та, что была теперь передо мной, стоила любых подвигов, в сложившейся ситуации я бы даже не пошевелился, если бы… если бы неведомая сила не оторвала меня от скамейки и не толкнула вперед. Я смотрел на нее, а газовый баллончик смотрел в мои прекрасные очи.

— Е-е-е, м-м-м, — видимо, эти козлиные звуки, изданные мной с целью знакомства, немного успокоили ее, и баллончик приопустился.

— Ну? — определенно произнесла она.

— Я не сплю! — доказал я, что тоже могу говорить.

— Тонко подмечено, — замерзло синее море глаз. — У меня нет привычки шляться по чужим снам.

— Да, но не далее как сегодня ночью, вы уже были в моем сне.

— Тогда я приду и завтра, может быть. А сейчас, извини, мне нужно идти. — Она сделала шаг, и я посторонился, растерянно пробормотав:

— Да, да, Полная Луна, конечно.

Она прошла несколько шагов и остановилась. Я замер.

— Почему ты назвал меня Полной Луной?

— Так вас звали в моем сне.

Она задумалась, потом, будто что-то решив, сказала:

— Проводи меня. Страшно одной.

Я провалился сквозь землю, выбрался наверх, опять провалился, опять…

— Кто же ходит по ночам в одиночку да еще с такой внешностью? — нагло поинтересовался я, подхватывая сумку.

— Так получилось, — сухо ответила она и пояснила: — это я о ночи, а не о внешности.

— Да, внешность дома не оставишь. — Мне показалось или она действительно улыбнулась?

— Кем же я была в твоем сне?

— Пленницей, которую должны были принести в жертву.

— Вот как? Печальное обстоятельство. — Она помолчала. — И что же, меня убили?

— Нет. Императорский художник спас вас вместе с отцом и братом.

— А потом?

— Я не знаю, меня разбудили.

Снова возникла пауза, но ненадолго:

— Откуда же я была родом?

— Из Атлантиды.

— Очень романтично, но избито.

— Зато правда.

— Правда? Во сне? — Мне нравится ее сарказм. В глазах появляется маленький набор молний, но не среди туч, а прямо среди ясного дня. Красиво.

— Но уж теперь, встретив вас, я не знаю, правда это или нет.

Она замолчала, и я заметил, что мы вошли во двор. Не люблю я компаний, блуждающих по ночному городу в поисках приключений, как и эту, оказавшуюся у нас на дороге. Стандарт: «Закурить не найдется?» — и шарящий в поисках добычи взгляд.

Протягиваю левой рукой пачку сигарет, приоткрывая полу куртки, чтобы этот самый взгляд отметил присутствие нежелательного для себя предмета. Две сигареты исчезают со словом: «Мерси!» — и мы расстаемся.

— Ничего, вежливые ребята, — говорю я, когда братва удаляется в странном молчании, и поправляю пистолет за поясом, но так, чтобы не видела моя спутница.

— Господи, я так испугалась.

— «Не ходите, дети, в Африку гулять», — обожаю временами назидания.

— Ну, в ресторане я была с однокурсниками! Диплом обмывали! Что ж, и шагу ночью не ступить? Дурдом какой-то!

Боже мой, сколько эмоций. Неужели это я вызвал? Приятно.

— И в какой же области вы теперь профессионал?

— Историк.

Почему-то мне в голову опять влез сегодняшний сон, и я поинтересовался:

— Уж не Древняя ли Америка наша специальность?

Она остановилась. Как вкопанная остановилась. Я люблю, когда люди так останавливаются. Бежит человек, бежит, потом — стоп! Кирпич! Вот и взгляд стал более осмысленным. До сих пор меня можно было не замечать, хоть я и был рядом. Теперь же где-то там, в подсознании, поселился я собственной персоной. И с этим приходилось считаться.

— Ты следил за мной! — нашла она простое решение.

— Следил? Хм. — Я провел поверхностный психоанализ и заключил: — В вас говорит гордыня.

— А это здесь при чем? — удивилась она.

— При том, — занялся я демагогией, — что на свете не так уж много людей, за которыми следят или которых хотят убить. Но каждый человек в глубине души считает, что он пуп Земли и потому ему угрожает опасность или… слава. Но, как правило, это заблуждение. — У меня перед глазами встали три черных джипа, и я уже не так уверенно повторил: — М-да, как правило.

Она снова посмотрела на меня изучающим взглядом, но, не говоря ни слова, пошла вперед. Через несколько секунд спросила:

— Что еще интересного тебе снилось?

— Странный город из пирамид.

— Уж не в Египте ли? — Она была полностью уверена, что я использую современную экзотику, чтобы заморочить ей голову.

— Нет, Империя называлась Легенда.

Теперь ее взгляд приобрел характер оценки: вру я или нет. Интересно, что решила?

— Странное название.

— Да, а на сензаре оно звучит так, — и я произношу трудно передаваемые сочетания звуков из шипящих, свистящих и почти без гласных, отчего мой язык без привычки сворачивается в трубочку.

Теперь она действительно смеется.

— А ты большой выдумщик.

Я почти обижен:

— Может, у меня не совсем хорошо с произношением, но звучит примерно так.

— Если это действительно сензар, то тебе можно писать диссертацию. Этот язык неизвестен науке, кроме упоминания о нем несколькими мистиками вроде Блаватской.

— Я подумаю об этом.

В этот момент я понимаю, что мы пришли. И еще я понимаю, что если она сейчас попрощается, то я уже не смогу ее удержать, а удержать можно только одним способом, если не применять силу, конечно. И я применяю… первый способ.

— Вот вы сейчас уйдете, и мы больше никогда не увидимся. А ведь и у вас, и у меня останутся вопросы, на которые только мы можем ответить друг другу.

Она внимательно смотрит на меня, обдумывая мои слова, и все же произносит:

— Например?

— Например, мой сон.

— Но ведь это твой сон.

Я не знаю, что ей сказать. Она мысленно удаляется, а я не нахожу слов. Белая ночь заканчивается быстро, и в голубых радужках глаз стоящей передо мной девушки я вижу синие стрелки, подсвеченные чистым утренним небом. Будто сомнамбула, монотонно вспоминаю слова художника: «Огромные голубые глаза с синими стрелками в радужке, пшеничный стог на голове, взбитый как львиная грива, рост… едва ли Ветер был на пять сантиметров выше — все это в отдельности было любопытным и необычным для его мест, где черные волосы, невысокая фигура и темные глаза служили генетической основой. Поражало другое — пропорции. Мера была во всем: овал лица компенсировал величину глаз, носа и рта. Брови стремились к еле заметным под волосами ушам. Нос и губы уравновешивали друг друга, как горы и озеро».

Она молчала. Трудно, ох, как трудно, вот так сразу, пустить к себе в жизнь еще полчаса назад незнакомого тебе человека. Я ждал ее выбора, и она его сделала.

— Как вас зовут? — Любопытно, что обычно люди переходят от «вы» к «ты», тут же все было наоборот. Я понадеялся, что она решила начать наши отношения с белого листа.

— Алексей.

— А я думала Ветер, — она улыбнулась.

— Ветер — это тот самый Императорский художник, а полное его имя Ветер Небес.

— Поэтично, хотя для индейцев в порядке вещей.

— Да, наверно. Никогда не был индейцем, — сострил я и полез с дальнейшими расспросами: — А как зовут вас?

Она стушевалась. И я подумал, что зовут ее, что-нибудь вроде Фроси. Оказалось еще интересней.

— У меня странное имя для девушки. Вася.

Я мог бы посмеяться, но меня ведь учили не только хорошим манерам. Поэтому я ответил:

— Почему-то в жизни все парадоксально. Красивое ходит об руку с уродливым, смешное — с возвышенным. Ведь Василиса — удивительное имя, но оно же и Вася. Поэтому вы вмещаете в себя два полюса этого мира, а значит, саму жизнь.

Она снова рассмеялась.

— Боже, какая сложная философия. Но вы первый, кто так быстро сообразил. Мое имя — своеобразный тест на глупость. Вы получили пять из пяти. Поздравляю!

— У нас все ходы просчитаны и записаны, — буркнул я и поинтересовался: — А многие получали пятерки?

— А вот это уже вторжение в частную жизнь, — поставила она меня на место.

— Виноват, исправлюсь! — по-военному отчеканил я, вызвав снова ее улыбку. — Хотя я только тем и занимаюсь последний час, что вторгаюсь в вашу жизнь.

— Ладно, лучше скажите мне, что вы-то делаете на улице ночью?

Надо сказать, что я совершенно забыл о своем положении, и вопрос девушки заставил меня не только вспомнить о Косте и черных джипах, но и лихорадочно выдумывать что-нибудь правдоподобное. Однако мимика моего лица уже сделала свое дело, и я увидел, что в глазах Василисы усилился бриз.

— Надеюсь, вы не совершили какого-нибудь преступления?

— Пока нет. Врать я не хочу, а история моего бомжевания довольно длинна и не очень интересна.

— Мне кажется, что вы все-таки врете, — она была бескомпромиссна, — а мы вроде бы говорим сегодня только правду. Или нет?

Я посмотрел ей в глаза, думая одновременно, что втягивать ее в игру, где правила неизвестны даже мне, а людей уже убивают, опасно.

Но она, словно прочитав мое самое сокровенное желание, сказала:

— Хорошо. Может, я и ошибаюсь в очередной раз в жизни, но… идемте ко мне пить кофе. Там все и расскажете. — Повернулась и пошла к подъезду. Я не шевелился. Ответственность перед ней не позволяла мне идти, хотя я безумно хотел этого. На пороге подъезда она удивленно обернулась.

— Что-то не так?

Я подошел. Надеюсь, мои глаза были красноречивей слов.

— Я, наверное, полный идиот. Я очень хочу пойти, но я действительно оказался в ситуации, в которую просто не имею права вас втягивать. Даже рассказывать о ней не имею права. Ради вас же самой.

— Послушайте, — бриз начал переходить в шторм, — это удивительно. Получается, что я вас уговариваю пойти ко мне пить кофе. Это уже наглость. Ведь это вы мне говорили о том, что мы не случайно встретились. И еще: мне все время кажется, что я вас где-то видела. Где?

Я был слегка ошеломлен ее напором и поэтому просто сказал:

— Я — репортер. Вы могли видеть меня по телевизору.

Она молча глядела на меня, словно что-то высчитывая, и я не совсем понял ее взгляд. Там было и узнавание, но, кроме него, появилась какая-то жесткость. И я не знал, что это. Зато она коротко подытожила:

— Идемте.

И я пошел.

Это была обычная двухкомнатная «хрущеба», хотя в ней была сделана перепланировка и комнаты оказались изолированными.

Василиса усадила меня в кресло, а сама отправилась на кухню готовить кофе.

Я огляделся. Ничего особенного: шкаф, складной диван, кресло, книжные полки. Мое внимание привлекла фотография, висевшая на стене. Я встал и прочитал надпись, сделанную на английском языке: «Фотография модели Теотиуакана, выполненная сотрудниками Национального музея антропологии города Мехико».

Позади раздались шаги и голос хозяйки:

— Черт, обрезалась.

Я посмотрел на ее палец, где проступила кровь, и в моей памяти возникла красная пирамида, а вместе с ней и жертвы Легенды.

— Больно?

— Да нет, чепуха. Что вас так заинтересовало?

— Это Мексика? — спросил я, кивая на фотографию.

— Да. Город, строительство которого относят к ольмекам, жившим за несколько тысячелетий до нашей эры. А что?

— Город, который мне снился.

— Что, это он?

— Нет, но очень похож.

— Может, тогда вы напишете еще одну диссертацию на тему предназначения пирамид и их строительства? — Она снова была саркастичной, но на этот раз мне почудилось, что в ее словах не было прежней доброжелательности. В чем дело? Или показалось?

— Я этого не знаю. До конца не знаю. Знаю только, что использовались они не для погребения фараонов, а представляли собой своеобразные заводы по перемещению душ и переливанию крови.

— Хм, вот как. — В ее глазах снова возник интерес, и мои сомнения отлетели прочь. — Как же все это происходило?

Я описал то, что видел во сне. Василиса часто задавала вопросы, на которые до этого я никакого внимания не обращал. Ее интересовало все: надписи на стенах, одежда, язык, назначение предметов и еще куча всякой белиберды, как будто она сама собиралась писать диссертацию. В конце концов, она заключила:

— Ну и ну. Настолько правдоподобно, что я сама начинаю заражаться мистикой. Интересно, что известные науке факты совпадают с вашим описанием. Но главное: многие загадки вдруг обретают смысл, хотя и дикий для нашего сознания, но, возможно, вполне оправданный с точки зрения людей той эпохи. Впрочем, время, которое вы описываете, не совсем принадлежит ольмекам, а кому — я затрудняюсь сказать.

Она посидела в задумчивости несколько минут и потом сказала то, чего я давно ждал и очень надеялся, что это забудется:

— Теперь рассказывайте, что у вас произошло.

Если до этого она сидела в кресле против меня, свесив ноги, то теперь взобралась на него целиком, и из его глубины на меня глядели только ее глаза. Она готова была слушать.

Я снова начал рассказывать, но теперь меня не перебивали.

Когда я закончил, она не изменила своего положения, как кошка, уютно свернувшаяся в клубок, и сидела так минут пять, не говоря ни слова. Потом встала, коротко сказав:

— Вы спите в этой комнате. Белье и одеяло в шкафу. Я — в душ. Спокойной ночи, — и вышла.

Я остался один, не зная, как на все это реагировать. Мои сомнения вернулись. Тон был холодный, да и глаза не лучше. Она вела себя так, как будто изучает меня, и — главное — что-то знает. Что? Кто она такая, кроме того, что историк? Да историк ли? Впрочем, об ольмеках она что-то знала. Вряд ли те, на танках, стали бы засылать ко мне кого-то, да еще с таким совпадением интересов. Ведь сон мне приснился только сегодня. Не контролируют же они сны, черт возьми!

Тогда, что?

Я слышал, как она вышла из душа. Заглянув в мою комнату уже в халате и в чем-то вроде чалмы на мокрой голове, в которой показалась мне просто королевой, бросила:

— Ко мне не приставать, — и скрылась.

Вот так. Просто и отчетливо. Впрочем, я и не собирался приставать, только этого мне не хватало. Я постелил и снова провалился в древность.

4

Кисть художника медленно опускалась вдоль лица Полной Луны. Меж сжатых губ Ветра едва виднелся кончик языка, выражавший усердие. Он всегда немного высовывал язык, когда был увлечен. А этот портрет был первым случаем, когда художник все время оставался недоволен. То здесь не так, то там. Ученики, окружавшие его вначале работы, потеряли к ней интерес и уже четыре дня занимались своими делами. Ветер этого не замечал.

Уже в который раз за эту неделю он вздохнул, посмотрел на холст, затем на оригинал, сидевший перед ним на фоне Цеха Реинкарнации, и гневно пнул ногой ведро с водой, стоявшее рядом.

— Не могу, — сказал он, — не понимаю!

— Стоит ли так переживать? — произнесла девушка. — У тебя все получится со временем. Отец говорит, что ты еще слишком молод, и тебе недостает терпения, хотя то, что ты уже сделал, он считает гениальным.

— Да-да. Но то, что уже сделано, — не в счет. Каждая новая работа заставляет учиться заново. Можно быть гениальным в старых вещах, а в новых… А-а, — Ветер махнул рукой и сел на табурет. — Иди сюда. — Полная Луна подошла. — Вот смотри, видишь этот цвет? Я не могу изменить его, не хватает нежности. Я уже смешивал все что можно.

— Попробуй добавить старое яйцо, — раздался голос позади художника.

Ветер обернулся. Перед ним стоял, разглядывая портрет, отец девушки.

— Тухлое, что ли? Ты шутишь, Серебряный Медведь?

— Отнюдь. Хотя говорю я не о тухлом яйце, а о желтке яйца, из которого скоро вылупится цыпленок. У людей Легенды другой цвет кожи, поэтому поверь мне — уж я-то знаю как рисовать белокурых красавиц, — старик усмехнулся в бороду.

Ветер задумался.

— Что ж, может, ты и прав. Он довольно нежен.

— Послушай меня, — Серебряный Медведь изменил интонацию, — мы здесь уже три недели, и я знаю, что про нас не забыли.

Художнику не нравились эти разговоры, которые старик затевал уже не в первый раз, тем более что они отвлекали его от портрета. Но приходилось слушать, ведь тот был старше, а кроме того, и это было самым главным, приходился отцом Полной Луне.

— Если ты любишь мою дочь, — продолжал Медведь, — а я вижу, что это так, ты должен устроить нам побег. Жрецы не оставят тебя в покое. Ты им мешаешь.

— Но есть еще Император, а я служу ему.

— Ты и вправду еще слишком молод и не понимаешь многих вещей. — Старик покачал головой. — Император — человек. Сколько бы при нем ни было слуг, он одинок. Если его убрать — ничего не изменится, просто будет новый Император. А жрецы — это система. Они безлики, и их много. Они умеют и знают то, что недоступно простым смертным и даже Императору. Поэтому люди их боятся даже больше, чем твоего покровителя.

— Ты считаешь, что Императору что-то угрожает? — насторожился Ветер. — И откуда ты так много знаешь о Его Венценосности и жрецах?

— Я вижу, что он не доживет до Потопа. Но это будет его собственный выбор. Жрецы лишь выполнят высшую волю, а значит, и волю Императора. А знаю я так много оттого, что много учился, и много наблюдал за людьми, — старик улыбнулся, — чего и тебе желаю.

Ветер задумчиво посмотрел на Серебряного Медведя и спросил:

— Если Император действительно погибнет, что будет? Ведь у него нет наследников и заменить его не так просто, как ты говоришь.

— Эта сложность относительная. А начнется… — Старик ушел куда-то в себя. — Я пока не вижу финала, но крови будет много, причем крови не во благо. — Голос Медведя вдруг снова изменился и стал как будто моложе. — Но хватит о грустном. Ты должен подумать о моих словах. Только времени у тебя немного, знай это. Теперь же идите к водопадам, дети мои, отвлекитесь, иначе ты у своего холста посинеешь и перестанешь быть кому-нибудь нужным. — Он снова улыбнулся.

Ветер вместе с Полной Луной вышли из дома, сложенного из камней и расположенного в престижном городском квартале. Не спеша они направились в сторону горного хребта, который особенно привлекал Императорского художника.

— Как ты думаешь, почему отец так боится за нас? — спросила девушка. — Ведь до сих пор ничего не случилось.

— Тебе видней, — отозвался тот, — вы же не признаетесь, кем он был на родине.

— Да, он особенный человек. Поэтому я и не могу говорить о том, кем он был. Это опасно для всех нас.

— Даже для меня?

— Да, даже для тебя.

— Странно.

— Забудем об этом. — Полная Луна обернулась вдруг к художнику и спросила, глядя в глаза: — Ты действительно любишь меня?

Ветер смутился из-за резкого перехода к столь интимной теме, но теплые чувства победили неожиданность:

— Я действительно люблю тебя с первого взгляда, даже нет, не взгляда, не то… Я еще не видел тебя, а уже шел к тебе, уже знал, что ты моя судьба.

— Удивительно… — откликнулась девушка на его слова, — вот ты говоришь отец странный, а ведь, когда мы входили в город, он сказал, что здесь меня ждет моя судьба.

— Вот как? Интересно. И что же?

— Я решила стать твоей женой, — она смущенно помолчала и добавила: — кажется, решила.

Ветер, едва не подпрыгнув от радости, тут же встревожился:

— Как это, «кажется»?

— Ну, решила, решила.

Художник хотел ее обнять, прижать к себе, но в этот момент из-за валуна с криком выпрыгнул брат Луны:

— Ага! Попались?

— Господи, Медвежий Рык, ты напугал меня, — бросила девушка.

— Хм, я еще и пострашнее бываю, — сказал юноша со смехом, а потом попросил: — возьмите меня с собой.

— Идем, — ответил Ветер, — а что у тебя с носом?

Тот смущенно отвел глаза:

— Упал.

— Ага, упал на чей-то кулак.

— Да ладно. Надо ж завоевывать положение.

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся Ветер, — ну, тады ой!

5

Проснулся я оттого, что было тяжело дышать. Схватил себя за нос, который был забит какой-то дрянью, и посмотрел на руку. Ну дела! Лет двадцать уже, с детства не шла носом кровь, а тут — на тебе.

Я встал и пошел на кухню. Взял соль, набрал стакан чуть теплой воды, смешал это все и начал пить носом. С детства ничего не изменилось: пить носом по-прежнему было неудобно.

Завершив эту гнусную процедуру, я прилег, положив голову так, как велят в этом случае врачи. Спать я больше не собирался.

6

В двадцатом году Камыша, за три тысячи шестьсот два дня до Всемирного Потопа, в сад, разбитый на скалах, что громоздятся над водами Великого Океана и обнимают его по всей длине материка, разгневанным жестким шагом вышел властитель континента Последний Император Легенды. В гнев Его Венценосность повергли доклады жрецов и военачальников.

Он дошел до Каскада, длинная лестница которого вела на самую вершину скал, где невидимое отсюда плескалось Императорское водохранилище, образованное кратером давно уснувшего вулкана. Шум воды, падающей по ступеням лестницы, заглушал гневные мысли Императора, и он стоял у бассейна до тех пор, пока монотонность фонтана не успокоила его.

Пройдя в беседку, нависшую над безбрежной гладью волн, наследник трона устремил свой взгляд туда, где в тысячах километров отсюда, на других берегах Океана, обитали враги Империи — Атлантида и Ария.

Сердце Императора надсадно ныло уже с неделю, и хотя он был все еще молод, это беспокоило его. Тяжело вздохнув, он подумал, что вместо отдыха, такого желанного еще полгода назад, в очередной раз получает обратное. Ничего особенного, конечно, не произошло, но и проблемы, вечные проблемы его Империи, тоже не решались. Это злило Императора, доводя до бешенства. Временами его бросало в холодный пот, болели позвоночник и голова, а теперь вот сердце. Медики успокаивали, говоря, что это всего лишь нервное переутомление. Но легче от этого не становилось.

На лестнице, ведущей к беседке, раздались шаги. Это мог быть только Главный Жрец Империи Покровитель Ангелов, остальных к этому месту не допускали.

Поприветствовав друг друга поднятыми на уровень плеч руками, они молчали несколько минут. Император знал, что жрец дает ему возможность завершить инерцию мыслей. Это позволяло спокойно воспринимать новую информацию, не думая о чем-то своем.

— Слушаю тебя, Покровитель Ангелов, — вымолвил наконец Последний Император.

— Прости меня, Великий, что опоздал. — Голова жреца вместе с высоким, витиеватым головным убором качнулась.

— Ерунда, — досадливо повел рукой Император, — ты ничего не упустил. Потому что ничего не происходит. Зато время истекает, и его почти не осталось.

— Да, время… — жрец неопределенно вздохнул.

— Какие у тебя новости?

— Новости? — Покровитель Ангелов, зная, что Император ждет большего, не стал придавать особого значения тому, с чем пришел. — Ничего важного, Твоя Венценосность, в моих новостях тоже нет. Так, мелочи, для решения которых нужно твое слово.

— Говори.

— Ты уже знаешь, что месяц назад состоялся Совет Исхода, и на нем было решено оставить для будущего человечества записи о наших рекордах и ошибках.

— Конечно знаю, и что?

— Мы решили, что информация должна быть запечатлена на камне, поскольку грядущий Потоп может уничтожить все прочие носители рисунков, чертежей и текстов. Я уже не говорю о последующем варварстве падших народов, которые разграбят то, что останется от нас.

— Все это мне известно, в чем проблема? — Император нервничал, когда его держали за недоумка, пытаясь исподволь подготовить к какому-то решению, причем делали это, заставляя заранее соглашаться с тем, что говорят. Вот и сейчас ему дважды пришлось сказать «да», прежде чем жрец соизволил рассказать о цели своего визита.

— Дело в том, что мы рассчитывали на Ветра Небес, как и было условлено с тобой.

— Что же произошло? Он не хочет?

— Нет-нет. Его согласие уже есть, но возник другой вопрос.

— Говори же, наконец!

— Он отбил трех пленников-атлантов из числа предрешенных жертв.

— Зачем же он это сделал?

— Говорит, что девушка, которая была среди них, избрана для написания шедевра.

— А еще двое?

— Отец и брат девушки. Ветер не захотел, чтобы они ушли с Земли, а она осталась.

Император молчал. Он любил художника, и не только потому, что тот хорошо рисовал. Было в его подданном то неведомое, то новое, что вселяло в Императора надежду. И зиждилась она на том, что Ветер как раз тот человек, что покажет ему выход из клинической смерти, в которой оказалось человечество. Да и то сказать: художник часто видел многое, чего ни Император, ни его приближенные не замечали.

Закон един для всех. И уже в который раз Ветер шел против него, а жрецам, которым художник часто становился поперек дороги из-за особых отношений с Императором, только подавай подобные ошибки. Что же делать?

— Послушай, Повелитель Ангелов, я давно хотел спросить тебя…

— Да, мой Император.

— Скажи мне, куда девается кровь людей, которых вы отправляете к Дэвам?

От неожиданности Главный Жрец прикусил язык. Он знал, что перед ним умный человек, но вот так перейти к атаке — этого он не ждал. Вопрос был настолько прямым, что почти лишил его возможности вернуться к той теме, с которой он пришел на аудиенцию.

— А почему мой Повелитель думает, что она куда-то девается, кроме как в землю? — Это была ложь без оглядки. Жрец был не вправе раскрывать некоторые тайны даже Императору. А тайна крови была особой. Она существовала со времен первочеловека. Как же он вот так, сразу, скажет об этом непосвященному. Приходилось врать, хотя все зависело от того, что знает этот непосвященный.

— Птица принесла мне весть, — хитро прищурился Последний Император, — что под цехами есть специальные резервуары, куда поступает кровь после ритуала.

— Конечно, есть, — нашелся Повелитель Ангелов, — это не секрет. Мы собираем ее там и используем в научных и медицинских целях.

— Вот как? — Император тяжело посмотрел на жреца, и тот понял, что до сканирования его мыслей осталось небольшое усилие со стороны венценосного собеседника, а мериться с ним волей ему не очень хотелось. Надо было что-то предпринимать.

— Большую часть крови мы используем многократно в ритуалах.

— Но ведь ее много, к тому же она быстро сворачивается, — не ослабевало давление.

— Мы способны поддерживать ее текучесть годами, мой Повелитель.

Император задумался. Копать глубже не было смысла. Жрец ничего не скажет. Устраивать поединок воли нецелесообразно, тем более что закон разрешал читать мысли только у преступников или у подозреваемых. Своего он добился: Повелитель Ангелов уже не будет столь настойчив в отношении Ветра, он и так сидел как на иголках, надеясь побыстрее унести ноги.

— Хорошо, ты убедил меня. У тебя еще есть вопросы?

— Нет, Твоя Венценосность.

— Тогда ступай.

Жрец поднялся, и когда он уже выходил из беседки, Император сделал последний ход:

— Пусть Ветер пишет свой шедевр, и, если он действительно окажется таким, я подарю ему этих пленных.

Жрец, прощаясь, поднял руку и, дождавшись ответного жеста, ушел.

Император снова посмотрел в даль океана. Его мысли вернулись к врагам, прятавшимся где-то там, за горизонтом, к врагам таким же последним, как и он сам. Но были ли они врагами? Ведь и они знают о завершении Цикла времен, и у них организован Исход. Неужели нет другого пути, как начинать всю историю человечества заново? Неужели же их цивилизации сами загнали себя в угол, и нет дороги к миру и развитию?

Тупая игла снова пронзила сердце. Император задержал дыхание, давая боли утихнуть. Кровь кинулась к вискам, болезненно отдаваясь в затылке. Розовая пелена накатилась на глаза.

Кровь. Всюду кровь. И жрец чего-то недоговаривал. Что-то было в ритуалах, не до конца понятное ему, Последнему Императору Легенды.

7

Меня прошиб холодный пот. Я задыхался. В сердце засела тупая игла. Набрав полные легкие воздуха, я задержал вдох, потом трижды резко выдохнул и задержал вдох. Боль рассасывалась.

Непривычный уличный шум заставил меня оглядеться. Ну да, Василиса. Я у нее. Вытащил часы из-под подушки. Двенадцать.

Хорош, нечего сказать. Так, конечно, можно жить, и вряд ли эти, на танках, найдут меня здесь, но… я ведь не один в этом мире. Есть еще Василиса, которой мое новое место дислокации может не понравиться, и еще, еще был Костя, которому я обещал кое-что, неживому уже, но обещал.

Я поднялся. Пульс гулко отдавался в ушах. Что за наваждение с этими снами? Даже в кино ходить не надо. Спи себе и смотри, если бы не здоровье. Уж очень выматывали меня эти сны, будто я и не спал совсем, а становился поочередно то Императором, то Ветром Небес. Иногда возникало ощущение, что само сознание, то, к которому я привык, перестает существовать, а на смену ему приходит неосознанное знание — бред, короче, — и я чудом удерживаюсь на ногах, едва не падая в обморок. Голове от этого лучше не становилось.

Я прислушался. В квартире тишина. Хозяйка, видимо, еще спит. Стараясь не шуметь, надел джинсы и рубашку, достал из сумки всякую чепуху для бритья и зубов и прокрался в ванную комнату. За полчаса привел свою физиономию в порядок и даже принял душ. Голова и сердце улеглись. Слава Богу! А то я уж подумал, что старею. Не было ведь со мной такого раньше. Здоровый был как бык. А тут — сердце болит, кровь носом идет, надо же!

Я вернулся в комнату, уселся в кресло и пододвинул к себе телефон, стоящий на тумбочке. Потом снова встал и достал из сумки мобильный. Любой номер из тех, по которым я мог звонить, наверняка отслеживался. Если так, то один звонок с городского номера обнаружил бы мое местонахождение. А мне это зачем? Прослушивать могли и мобильный, но чтобы засечь его координаты, нужна была аппаратура посложнее, а я надеялся, что до массовой облавы на меня дело еще не дошло.

— Алло. Валя, привет.

— Лешка, ты где? Тут тебя человек двести ищут с самой ночи. Что случилось?

— Потом расскажу. Скажи шефу, что я попал в интересное положение, и…

— Ты не беременный?

— Да, шестой месяц пошел, и у меня декрет без содержания.

— Подожди, а программа как же?

— Валечка, не сейчас. Все очень сложно. Вопрос жизни и смерти.

— Хоть бы намекнул.

— Не могу. Пока.

Набираю еще один номер и нажимаю «отбой». Нет, этот звонок правильнее делать с городского: если мобильник слушают, то узнают место и время встречи, а тот телефон, куда я собирался звонить, не должны были прослушивать мои новые «друзья». По крайней мере, надежда такая была. Звоню. Прежде чем абонент на той стороне назвал свою фамилию, что он делал всегда, тараторю полуженским голосом:

— Машенька, сегодня в пять подвезут кофе и мешок сахара. Принимай.

Возникает пауза, после которой в меня летит раздраженное:

— Гражданка, вы куда звоните?

А мне большего и не надо.

— Ой, извините, — гундосю я и кладу трубку.

Теперь, если у Самоцветова есть голова на плечах, он вспомнит, как рассказывал мне обо всяких шпионских штучках и, в частности, произносил именно эту фразу со значением, что, мол, встреча назначена в известном обоим лицам кафе в восемнадцать часов, поскольку я упомянул один мешок сахара, который прибавлялся к названному времени. Вот такая у них там, в ФСБ, арифметика — мешки с часами складывают. В школе за это двойку бы поставили. И законно!

Я подошел к окну и постоял там несколько минут, глядя, как малыши возятся около песочницы. Да, в детство впасть хорошо, но не сейчас.

Делать было совершенно нечего. Информации со вчерашнего дня так и не прибавилось, а совершать броуновское движение, конгруэнтно самоубийству. Во, какой оборотец ввернул, люблю всякие там исподвыподверты, не зря же я репортер.

Потянул с книжной полки «Историю Древнего Египта». Не успел открыть, откуда-то из середины выпала фотография. Только нагнулся, а пальцы уже дрожали, и тупая игла вернулась на свое место. Где-то на юге в окружении туй и каштанов, радостные и счастливые, стояли в обнимку Василиса и… Костя.

Пришлось срочно садиться. В глазах потемнело, снова перестало хватать воздуха. Пробки в голове выбило по случаю короткого замыкания. Вдалеке проплыла мысль о том, что психиатр мне уже не поможет. Комната закружилась перед глазами, покрываясь розовыми обоями. Я почувствовал, что меня бьет крупный озноб, и настоящая истерика накатывает изнутри. Впервые я испытал ощущение глобального, внешнего контроля над собой и почувствовал себя никчемным и маленьким в этом мире, где какая-то сила делает все, как надо ей. Ей, а не мне!

Иначе чем объяснить то, что происходит в течение этих суток. Господи, одних только суток, даже меньше. Костино письмо, сны наяву, танки, Василиса и вот теперь эта фотография. Я застонал, давая вырваться наружу гнетущему чувству безысходности. Стало немного легче дышать.

В голове не задерживалось вообще ничего. У меня уже было такое, когда внезапно погиб близкий мне человек — младшая сестра. Одиночество и пустота! Осознание мировой несправедливости! Наверное, так человек защищает свои нервы от стрессов или они сами реагируют подобным образом на то, чего не могут переварить.

Не спеша я поднялся с кресла и пошел в соседнюю комнату. Негромко постучал — тишина. Открыл и вошел — Василисы здесь не было.

Еще один сюрприз. Где же она? Я вспомнил холодок в ее глазах на пороге подъезда и потом уже здесь, когда рассказал о Косте. Ну и ну! Что же она подумала обо мне? Вряд ли отнесла нашу встречу к случайной, когда поняла, кто перед ней. А поняла почти сразу. Ведь из фотографии ясно было, что они с Костей любили друг друга, а значит, не могла она не видеть наших репортажей. И не узнать меня не могла. И прогнать не могла. Думала, что неспроста я к ней пожаловал. Боялась и ждала, пыталась понять, чего мне от нее надо. А потом не выдержала и сбежала, чтобы не испытывать судьбу.

Я вздохнул. Вот бред! И придумать-то такое трудно. Снова вспомнил о мистической силе. Чего ей надо, силе этой? Я понимал, что все знания, полученные мной от общества — воспитание, учебники, работа, смысл жизни, наконец, — подверглись жесточайшей проверке. Вещи до сих пор понятные и очевидные вдруг перестали быть такими. И я уже ступил на тонкую линию, за которой вопросов было больше, чем ответов.

Разобравшись, что не готов еще к подобному переходу, я просто решил, что эта мистическая сила не получит от меня желаемого, если я сейчас же чего-нибудь не съем.

Зашел на кухню и сразу увидел записку на столе:

«Алексей, я не понимаю, что вам от меня нужно. Раз вы здесь, то знаете, что мы с Костей любили друг друга, а расстались уже больше года назад. Поэтому я не сразу вас вспомнила. Я знала о его смерти, хотя и не знала подробностей.

Непонятно, чего вы хотите от меня. У меня нет ни информации, ни его вещей, ничего. Но вы все равно не поверите мне. Поэтому я исчезну. Странно, но мне казалось, что вы друзья, и ваш рассказ вроде бы подтвердил это. Однако сами вы не стали бы меня искать. Кто-то вам поручил это, кто-то, кто знал о наших с Костей отношениях. И поэтому я вам не верю. Прощайте!»

Да, хотел бы я написать вот такую записочку этим, на танках, прощайте, мол, я вам не верю и всех делов. Поражаюсь я психике человеческой: знаком я с Василисой чуть меньше десяти часов, а ощущение того, что она меня бросила, уже появилось. Мало того, не просто бросила, а предала, можно сказать. Ведь меня ж тут преследуют, понимаешь, а она — юрк втихаря, и поминай как звали. Что же за создания такие — женщины эти. Ну никак на них положиться нельзя.

В этот момент в замочную скважину вставили ключ. Я вышел в коридор. Она уже открыла дверь и стояла на пороге, глядя мне в глаза и пытаясь прочесть, что я обо всем этом думаю. Наверное, что-то успокаивающее она там отыскала, поскольку в коридор все же вошла. Я подумал, что именно так возвращается женщина к мужчине после взаимных неурядиц, когда происходит это на его территории. Вот и сейчас никто бы не догадался, что хозяйка этой квартиры Василиса, а не я.

Мы молчали до тех пор, пока я не сообразил, наконец, кто в доме хозяин, и не засуетился с достоинством:

— Есть хочешь?

Она устало кивнула. Я заметил, что под глазами у нее огромные синяки от бессонницы и безответных домыслов.

Заглянув в холодильник, я обнаружил котлеты. Поставил на газ воду под вермишель и через двенадцать минут позвал ее, отрешенно сидевшую все это время в кресле.

Лениво поковырявшись вилкой в котлете, она отложила прибор, тяжело вздохнула и вдруг заплакала. Пришлось и мне остаться голодным. Я обошел стол и сел рядом с ней на табурет. Я никогда не мешаю человеку плакать словами типа «не реви», «успокойся» или «все будет хорошо». Это потом. Плакать иногда просто необходимо и стесняться этого не стоит. Для некоторых людей слезы — элементарная физиологическая потребность, как еда или секс. Когда человек плачет, его артериальное давление стабилизируется, а во время стрессов, когда оно скачет, как дикий мустанг, это просто спасает человека от появления сердечных и прочих дрянных болезней. Но мера должна быть во всем.

Выдержав паузу, которая часто говорит о поддержке больше, чем слова, я тронул ее за плечо. Что ж, и этого можно было ожидать: в ответ она кинулась мне на грудь и обильно смочила мою рубашку слезами. Я не шевелился, слегка обняв ее плечи.

Фонтан наконец иссяк. Не поднимая головы — как же, ни одна женщина не покажет мужчине своих припухших век и красных глаз, — она вышла в ванную и долго приводила себя в порядок.

Вышла королевой и сразу в атаку:

— Зачем я вам нужна?

Я, конечно, знал ответ, но сразу озвучивать его было нельзя. Я сделал вид, что серьезно его обдумываю, иначе она бы решила, что я вру или легкомыслен.

— Давай начнем сначала, — как бы появилась у меня мысль.

— Что начнем? — она заметно нервничала, и я ее понимал.

— Наше знакомство, если хочешь?

Василиса задумалась. В глубине ее глаз шел обложной и беспросветный дождь.

— Я не понимаю, — призналась она. — То, что вы говорили мне вчера, когда провожали, совершенно не похоже на то, что вы меня знали, или это хорошая актерская игра? — Она посмотрела мне в глаза, но ничего интересного там не нашла, и поэтому продолжила: — с другой стороны, когда я вспомнила, кто вы такой, это заставило меня испугаться. И еще больше вы напугали меня рассказом о смерти Кости и событиях, связанных с донорством. Я и вернулась-то потому, что не по-ни-ма-ю, — произнесла она по слогам и едва удержалась от того, чтобы снова не заплакать, — ничего не понимаю.

— Да, — вздохнул я, — ну и положеньице.

— Что? — тревожно спросила она.

— Ну нет у меня фактов, чтобы доказать тебе случайность нашей встречи. Ты все равно не поверишь. — Я помолчал. — Все, что я скажу, останется словами.

— А вы попробуйте.

Это «вы» начинало действовать мне на нервы, потому что произносила она его совершенно намеренно. Это уже не было вчерашним, уважительным «вы», хотя и со вчерашним я бы разобрался заново. Но я понимал, что сейчас за этой дистанцией ей было спокойней.

— Тебе остается только поверить всему, что я говорил вчера, и добавить к этому, что я не знал о ваших с Костей отношениях.

— Я не верю этому. Костя часто рассказывал о вашей дружбе.

— Мои знакомые тоже знали о наших отношениях, но так уж у нас повелось после одного случая в институте, что ни он, ни я даже не рассказывали друг другу о своих дамах сердца.

— Несчастная любовь?

Я кивнул:

— В общем, да. Причем мы оба оказались в дураках, но Костя чуть-чуть позже.

Василиса немного успокоилась. Знакомый бриз разогнал тучи, обложившие небо, и хотя солнце еще не появилось, из сумрака проступила глубокая синева.

— Допустим, это правда. Но как ты объяснишь нашу встречу?

Мы снова были на «ты».

— Вспомни, пожалуйста, все, что я тебе рассказывал. Учти письмо, сны, звонок, поднявший меня ночью. А сегодня, когда тебя не было, о чем я еще не знал, я протянул руку и взял книгу «История Древнего Египта» и…

Василиса напряглась, и я завершил свой спич по-другому:

— Как ты думаешь, в каком состоянии я нахожусь все это время? Поставь себя на мое место и представь, что все это правда.

Она размышляла несколько секунд, потом заключила:

— Ты прав. Я не могу проверить то, что ты мне рассказал. Я могла бы выгнать тебя, но меня останавливает только одна мысль: тебя вряд ли могли подослать, потому что я знаю тебя в лицо. Проще было послать незнакомого мне человека. И потом, — она замялась, — я действительно поверила тебе.

Я взял ее за руку и слегка сжал ладонь, поблагодарив ее и успокоив одновременно.

— Иди спать, ты очень устала.

— А ты?

— К сожалению, смотреть на спящую королеву у меня не будет возможности и даже охранять ее я не смогу. — Слабая улыбка появилась в уголках ее глаз. — У меня есть кое-какие дела. Нужно хотя бы попытаться понять, что происходит.

— Может, не стоит?

— Не могу же я вечно сидеть на твоей шее. А в покое меня не оставят, когда бы я ни вынырнул. Я эту публику знаю.

— По поводу шеи можешь не беспокоиться. Пока ты мне не мешаешь. А потом, знаешь, я тоже чувствую перед Костей моральный долг. Ведь мы не очень хорошо расстались, и я была у него последней женщиной. Он звонил мне после этого много раз.

Она замолчала, и мне показалось, что сейчас опять будут слезы, а они уже были лишними.

— Нет-нет. Хватит слез. Это уже от усталости.

Она молча кивнула и собралась выйти из комнаты, но в дверях остановилась и сказала коротко:

— Возвращайся. Я буду ждать.

…На встречу с Самоцветовым я приехал раньше на целый час, чтобы оценить атмосферу вокруг ресторана. По дороге заехал в парикмахерскую, коротко постригся и превратил себя из шатена в брюнета. Что-то скажет Василиса, если вообще пустит меня на порог. Выйдя из такси у гостиницы «Ленинградская», я перешел на другую сторону улицы, прошел в небольшой сквер, что тянется здесь вдоль Курской железной дороги, и сел за столик под зонтиком. Это была маленькая шашлычная, а ресторан «Золотой дракон», где мы назначили встречу, располагался через дорогу напротив.

Ресторан этот я знал хорошо, включая машины, принадлежавшие его сотрудникам и фирмам, находящимся в шестиэтажном здании. Ничего лишнего в ближайшем окружении я не заметил, хотя это еще не говорило о том, что встреча состоится. Самоцветов мог и не понять звонка. Это было бы очень неприятно.

— Анатолий Петрович просил вас сейчас же идти в сад имени Баумана. Он ждет вас.

Я даже не повернул головы, настолько этот шепот показался мне зловещим. Лишь отойдя на несколько шагов, я обернулся. Какой-то бомж собирал бутылки и объедки со стола, больше никого не было. Подивившись такой конспирации, я двинулся вперед.

До нового места встречи было семь минут ходьбы, и идти нужно было пустынными переулками. Преодолевая их, я оценил мозги Самоцветова: в этих переулках я либо заметил бы слежку, либо, что скорее всего, меня бы взяли люди из танковой дивизии. Ни в том, ни в другом случае Самоцветов не подставлялся.

Пройдя метров сто по Ново-Басманной, я вошел в сад Баумана. Это один из старейших парков Москвы, находящийся в самом центре города, но наименее посещаемый. Когда я попадал сюда, а это было нечасто, мне казалось, что я в гостях у какого-то помещика начала прошлого века. И постройки, и деревья переносили меня во времена декабристов, и мне чудилось, хотя это и не был Санкт-Петербург, что вот-вот я услышу французскую речь, появятся дамы с зонтиками от солнца и возникнет атмосфера интеллектуальной беззаботности.

Вместо дам с зонтиками я увидел Самоцветова, одиноко сидящего перед открытой концертной площадкой, где выступали только пустые банки из-под пива. Оглядевшись еще раз вокруг и не заметив ничего подозрительного, я подошел к нему и сел рядом.

Что они за люди такие, эти спецслужбисты? Хоть бы глянул на меня, но ему и этого не надо было. Он спиной знал, что на мне надето, какого цвета у меня теперь волосы и за какой моделью солнцезащитных очков я прячу свои хитрые глазки. Думаете, он сказал что-нибудь ободряющее или хотя бы поздоровался — как же.

— Тебя ищет половина ФСБ, не считая частных служб.

— А другая половина?

Надо ж, все-таки заметил мое присутствие.

— А другая половина тоже ищет, но для других целей.

— Вот как, — это было интересно, — и зачем же я этой другой половине нужен?

— Слушай меня очень внимательно, парень. Я буду с тобой откровенен, как не был откровенен ни с кем за последние двадцать лет.

Почему-то мне после этих слов уже стало нехорошо. Откровенный фээсбэшник — полная аномалия, хуже динозавра на Красной Площади.

— Я впервые наблюдаю такой грандиозный спектакль, в центре которого каким-то чудом оказался ты. Начну с того, что сегодня ночью мне позвонили и сказали буквально следующее: «Кудрин делает слишком много репортажей. Надо сократить его эфирное время до минимума». После чего я тут же позвонил тебе, а потом стал думать, кто мог позвонить мне. И, знаешь, к какому выводу я пришел?

— Элементарно, — радостно подсказал я, — инопланетяне контролируют ситуацию вокруг крови. Им нужна наша кровь!

Но Самоцветов не обратил внимания на мою гениальную догадку, а гнул свое:

— Мне позвонил Лаврентьев, понимаешь? Сам. А он не должен был мне звонить. Я не занимаюсь уборочными работами. Голос-то его я узнал, а вот почему он позвонил именно мне, понять не мог. А потом до меня дошло: он просто ошибся номером. Вот же глупость какая. Человек, который на него работает, в телефонном списке сотрудников стоит сразу же за мной. Вот он и спутал.

— А как же вы? Ведь это — утечка. Вас могут начать контролировать после этой, хм, ошибки.

— Может — да, а может — нет. Эти козлы из-за своей самоуверенности сначала говорят в трубку суть дела, а потом спрашивают, понял ли их тот, с кем они говорят. Я и ответил, что не понял и ни про какого Кудрина не слышал. Трубку после этого положили. А у нас никто не знает, что мы с тобой знакомы. Звонил я тебе из автомата. Поэтому, если у них и есть что-нибудь, то только домыслы. — Он помолчал. — Пока домыслы. В общем, нашей с тобой связью еще надо заниматься, а времени у них нет.

— Уж не из-за меня ли? — ощутил я внутреннюю значимость своей персоны.

— Как ни странно… Знаешь, где-то в Африке есть обычай: муж с женой общаются друг с другом через идола, находясь при этом в одной комнате. Такой, понимаешь ли, посредник, помогающий наладить отношения в семье и абстрагироваться от субъективного восприятия известных вдоль и поперек людей.

— Да, вот идолом я еще не был. А его потом, когда мирятся, не сжигают? Нет?

— Хватит юродствовать, — оборвал меня Самоцветов, — ты оказался между двух огней. Сейчас один большой человек пытается произвести передел собственности, и Лаврентьев с Кольским ему мешают, поскольку контролируют огромные деньги. И нужен был повод, вокруг которого все закрутится. Сначала Костя был то, что надо, но его не уберегли, и тут появляешься ты, да еще такой прыткий. До сих пор никто не знает, что в письме, которое по нелепой случайности дошло до тебя. И Лаврентьев с Кольским очень его боятся. Другой же стороне нужны и свидетели, и письмо.

Я молчал. Что ж, сутки еще не закончились. Интересно, архангел Михаил успеет посетить меня до вечера? Может, и ему я на что сгожусь?

— Какие предложения? — поинтересовался я.

— Я не знаю, где ты пропадал, но это мудро. Однако всю жизнь так не проживешь. И момент, связанный с начавшейся заварухой, необходимо использовать, чтобы выйти из игры живым.

— Легко, — не удержался я, — сейчас только дойду до ворот.

— Все остришь? — Самоцветов даже не улыбнулся. — Тебе надо встретиться с одним человеком.

— С мужем или женой?

— С дедушкой.

О-о, я был в восторге: Самоцветов острил.

— И лучше это сделать прямо сейчас. Письмо у тебя с собой?

Изобразив чудовищное недоумение, поверх очков я посмотрел на него. В ответ он скривил рот и оправдался:

— Ладно-ладно. Я знаю, что ты не дурак, но сегодня письмо нам не помешало бы. Идем.

Я не стал возражать и направился вслед за ним.

8

— Нет, мой Император, я не могу!

Ветер Небес посмотрел на жреца, охранявшего вход в лабиринт, и отчетливо произнес:

— А тебя никто не спрашивает, Сухой Лист. Прочь с дороги. — Он рукой отодвинул охранника и жестом предложил Последнему Императору Легенды пройти в первый грот.

Жрец бросился вверх по лестнице — побежал докладывать Повелителю Ангелов о том, что непосвященные проникли в запретную зону.

Быстрым шагом Император и сопровождавший его Ветер миновали ряд небольших, совершенно пустых пещер, пока не достигли металлической двери. Ветер приставил к скважине универсальный ключ и издал магический звук:

— ЗЗОННГ!

Ничего не произошло. Художник в недоумении посмотрел на ключ, потом на Императора. Тот отодвинул его жестом и низким, скрипящим голосом произнес:

— КXXХУМ!

Ветер ощутил, как напрягся воздух вокруг, и дверь буквально сорвало с петель.

— Ваше Величество в прекрасной форме, — сказал он и сделал шаг к двери.

— Стой! — Последний Император замер, вслушиваясь во что-то, потом произнес: — Неизвестно, что там.

Художник подумал о возможных ловушках и согласился. Он перехватил свой автомат и просунул его в дверной проем — ничего не произошло. Осторожно ступая, превратившись в единый орган чувств, Ветер оказался на другой стороне дверного проема. В тот же миг по всему периметру пещеры зажглись гелиевые лампы.

Художник вздрогнул, а затем огляделся. На стенах он увидел роспись, сделанную, как он подумал, не менее тридцати тысяч лет назад. Картины изображали технологические ритуалы, явно связанные с кровью. В центре пещеры стоял саркофаг для переливания и очистки крови. Вдоль стен тянулось множество приборов, назначения которых Ветер не знал, но все они были сделаны на последнем научном уровне, из экологически чистых материалов, у которых была одна беда — они быстро выходили из строя и распадались на природные элементы. Но атмосферу их производство не засоряло.

Ветер заметил, как Последний Император подошел к саркофагу и внимательно осмотрел его, затем по соединительным трубам перешел к следующему прибору, похожему на насос-очиститель, и так, шаг за шагом, осмотрел всю установку.

— Мерзавцы, — оценил он увиденное. — Вот настоящий Переход, а там, наверху, что-то другое.

— Там ловушка для душ, Последний Император, — донесся голос от двери, в которую недавно вошли незваные гости.

— А-а, низкий лжец, — гневно обратился Его Венценосность к Повелителю Ангелов, — я знал, что там не хватает одного звена.

— А я всегда знал, что вы проницательны, но… и глупы, — Главный Жрец саркастически улыбнулся, и Ветер увидел, что за его спиной стоит не меньше десяти вооруженных жрецов.

— КXXХУМ! — швырнул он в сорванную с петель дверь. Та стала на место, и замок защелкнулся.

— Ты что? — обернулся к нему Император.

— Бежим! Они не выпустят нас отсюда!

— Но ведь я Император!

— Это не имеет сейчас значения. Точнее, это еще хуже.

Дверь начали открывать с той стороны теперь уже с помощью ключа. Император снова шикнул на нее, и она опять закрылась. Оглядевшись, они увидели единственный оставшийся выход из пещеры и кинулись туда. Здесь не было двери, был только узкий проход.

Едва начав протискиваться в него, Ветер, продиравшийся вторым, услышал, что преследователи уже ворвались в комнату. Через десять метров, ощущая позади дыхание жрецов, он выбрался наружу и в ужасе замер.

Перед ним дымилось целое озеро крови. Оно будто бы жило самостоятельной жизнью. Какие-то всплески, водовороты, похлюпывания. Запах смерти проникал в каждую клеточку мозга и тела художника, и его бы стошнило, если бы тянувшаяся из лаза рука жреца не ткнула его в спину.

Он схватил Императора, также остолбеневшего от вида почти живой жидкости, и потянул за собой, но натолкнулся на сопротивление. Тот посмотрел на Ветра тяжелым взглядом и сказал:

— Беги! Я должен немедля наказать предателей, даже если погибну. Но кто-то должен выжить, чтобы рассказать об этом людям.

Ветер, краем глаза видевший, как первый жрец наконец выбрался из прохода, направил на него автомат и произнес «кх». Жрец зашатался и рухнул в озеро крови. Художник успокоился:

— Мы вполне сможем отразить нападение. Ведь проход узкий.

В то же мгновение откуда-то справа раздались возбужденные голоса преследователей. Они шли по тайным проходам.

— Беги! — повторил Последний Император и крепко сжал свое оружие.

Ветер потянулся к своему покровителю, и они обнялись. Затем, уже не глядя на Императора, он побежал в противоположную от преследователей сторону по узкому помосту, огибающему пещеру вдоль стен.

Позади раздались магические восклицания и голос Главного Жреца:

— Императора брать живым! Художника убить!

Ветер едва успел спрятаться за какую-то статую, как та рухнула, подкошенная выстрелами. Одновременно с ее падением в стене открылся потайной ход. Художник прыгнул туда и лихорадочно стал дергать другое изваяние, стоявшее по другую сторону порога. С тяжелым скрипом каменный идол повернулся, и тяжелая плита медленно закрыла вход. Оторвав от своего шелкового плаща кусок ткани, беглец заклинил статую. Теперь он мог надеяться, что через эту дверь его преследовать не смогут.

Художник оказался в длинном, слабо освещенном коридоре. Добежав до первого из ответвлений, он сунулся в него, но увидел перед собой реку крови, которая, видимо, питала озеро внизу. Совершив пару таких же попыток, он убедился, что цель этого коридора — доступ к кровеносному сосуду, соединяющему Цех Реинкарнации и озеро крови.

Еще через минуту он понял, что коридор поднимается, из чего следовало, что и сам он приближается к поверхности. Где-то далеко позади он услышал крики преследователей. Сердце рвалось наружу, а из головы не выходил Император и озеро.

Наконец он вырвался из коридора. Перед ним стоял Главный Алтарь — сооружение, воздвигнутое в центре Цеха Реинкарнации, внутри которого было несколько саркофагов. Здесь сотни людей ежедневно находили свое последнее пристанище. Путем множества сложных операций душу человека отправляли в путешествие по двухмерному пространству, а его кровь, как теперь понимал Ветер, отделялась для каких-то других целей. Впрочем, что происходило в дальнейшем с душой, тоже было неизвестно.

Два жреца — помощники Повелителя Ангелов — остолбенели, увидев перед собой Императорского художника, который неожиданно появился из самого сокровенного места во всей Империи. В главный зал Цеха уже вбегали охранники, получившие телепатический приказ убить нарушителя, а где-то позади слышались крики преследователей.

Художнику повезло и на этот раз. Прерывать ритуал Жертвы не было позволено никому и ни по какой причине — это могло нарушить всеобщий баланс Сил. Помощники Главного Жреца гневно воздели руки и вышвырнули всех из Цеха наружу. Вылетев с охранниками за порог, Ветер первым успел применить оружие, и взрывная волна его выстрела парализовала нападавших.

Собрав все силы, художник добежал до стоянки маголетов, где охрана еще не знала о случившемся, и приказал пилоту отвезти его домой. Через несколько минут он помогал отцу Полной Луны подниматься в летательный аппарат. Пилот, теперь уже получивший приказ задержать своих пассажиров, наставил свой автомат на Ветра.

— ШАКXXХ! — раздалось слово, которого Ветер даже не слышал. Он в страхе посмотрел на Серебряного Медведя, способного на такие удары, подумав, что ничего еще не знает о своих пленниках. Он вспомнил кляп и повязку на глазах старика, когда отбивал его у охраны. Впрочем, они уже не были пленниками, теперь все они были беглецами. Пока пилот, превратившийся в зомби и подчинявшийся приказам мага, вел машину в сторону океана, художник думал о том, что никогда больше не увидит Императора, и только одна мысль мучила его особенно: как он умер?

— Его душа присоединилась к Ангелам, — проговорил старик.

— Ты можешь сказать, — спросил Ветер, — как он умер?

— Последний Император Легенды умер в саркофаге Реинкарнации, в настоящем саркофаге Реинкарнации, — добавил он, увидев вопрос в глазах художника.

После этих слов в маголете повисла тишина, а через несколько минут пилоту было приказано сесть в горах, вдали от населенных пунктов Империи.

9

Самоцветов приказал водителю черной «Волги» повернуть на Можайское шоссе, а я очумело озирался вокруг, пытаясь понять, где тут реальность.

— Что, вымотался?

— Фу! — я тряхнул головой. — Уснул, что ли?

— Мягко говоря, уснул. Ты упал, когда в машину садился. Прямо-таки свалился на заднее сиденье. Странно все это, — покачал он головой.

Что тут ответишь? Я уже догадывался, что скоро перестану различать, где явь, а где сон. Мне стало казаться, что какая-то неведомая сила стучится в мою жизнь всеми четырьмя лапами, пытаясь что-то донести до меня или заставить сделать.

Вспомнив озеро с кровью, я содрогнулся. Волна тошноты подступила к горлу, и я быстренько закурил. Надо ж, такая гадость. Гадость и безумие. Зачем? Что это? Неужели это как-то связано с донорством? Когда мы с тогда еще живым Костей обсчитывали объемы крови, у меня было похожее чувство тупости. Мозг полностью отказывался отвечать на вопрос: зачем.

Не было ни одной области знаний, никаких категорий мышления, никаких ассоциаций, в которых я мог бы увидеть хоть какой-то просвет, хоть какое-то объяснение происходящему… во сне и наяву.

— Петрович, за нами хвост, — спокойно сказал водитель машины, мужчина средних лет.

Самоцветов вертеть головой не стал, а как истинный профессионал уставился в зеркало заднего вида.

— Давно, Михалыч?

— От кольца заметил.

— Ясно. Ну вот, дружок, — обратился он уже ко мне, — нас с тобой и застукали. Теперь не отвертимся.

— Так ведь наше совместное времяпрепровождение не говорит о том, что мы знакомы давно. Все меня ищут, и вы тоже искали.

— Тоже верно, — после паузы сказал Самоцветов. — Соображаешь.

— Мне без этого теперь нельзя, — вздохнул я обреченно.

Между тем мы проехали Одинцово, и преследующая машина приблизилась. В зеркало я разглядел, что это иномарка.

— Кажется, нам начинают хамить, Петрович, — произнес водитель, и я ощутил легкий удар в задний бампер.

— Странно, — сказал мой сосед и начал набирать телефонный номер. — Алло, это Самоцветов. Едем к вам. Нас атакуют в районе «Лесного городка».

Не очень новый «Опель» ржавого цвета стукнул нас в правый борт, как раз туда, где за секунду до этого была моя нога. Самоцветов достал оружие. Но я уже пригнулся, потому что в «Опеле» оружие достали немного раньше. Посыпались стекла, донеслась ругань, и я понял, что моего полковника ранили. Решив не дожидаться, пока нас перестреляют, как в тире, я решил тоже пострелять. Высунувшись из окна машины, я навел на преследователей свой пистолет, но быстренько сообразил, что это не совсем тир. В меня целились автоматы, торчащие из двух окон болтающейся туда-сюда машины, а наша тоже на месте не стояла. Чего греха таить, я испугался, и сильно. Самоцветов перевязывал плечо, Михалыч крутил баранку, я был один.

— КXXХУМММ! — вырвалось у меня из груди в сторону «Опеля».

Машина преследователей подпрыгнула неловко и начала переворачиваться. Я насчитал четыре оборота. Класс!

Самоцветов открыл рот, перестав себя обматывать, и наблюдал за происходящим с бесконечным удивлением. Нет, ну какой я молодец! Разве много есть людей на свете, способных удивить полковника госбезопасности.

Наш водитель, не разобрав что произошло, прокомментировал:

— А малец-то классно стреляет, а Петрович? Надо ж, прямо в колесо угодил.

— Да, молодец. — Самоцветов посмотрел на меня странным взглядом, в котором читался почти что испуг.

— Я еще и не на то способен, — с улыбкой сказал я. А внутри у меня бушевали новые ощущения. Неужели все, что мне снится, правда? Неужели все магические слова, услышанные мной, действительно обладают силой?

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. А надо сказать, что я с пеленок атеист, и всякие там боги с их служителями меня мало интересовали. А тут… Чего ж делать-то? Ведь сила-то есть, и никаким материализмом объяснить я ее не могу. Или пока не могу?

Я перепачкался в крови, пока перевязывал плечо Самоцветову. Растирая ее пальцами, я пытался посмотреть на нее новыми глазами, и вдруг отчетливо понял, что она — источник жизни. Сразу же рассмеялся — чудовищная банальность. Да, банальность. Из-за этой банальности Императора убили. Господи, при чем здесь Император? Уже двадцать первый век на носу, а я о снах думаю, будто это реальность. Ага, не реальность, а «Опель»?

Откуда-то с боку вылетели два джипа — давно я их не видел, но уже через десять секунд группа мотоциклистов отсекла их от нас, и мы, удаляясь, слышали только выстрелы.

— Наконец-то, — сказал Самоцветов, имея в виду вызванную им группу сопровождения. Несколько мотоциклов следовало за нами. На каждом из них сидели по два человека, и те, что позади, держали в руках автоматы.

Больше ничего не произошло. Через три минуты мы были на месте. По служебным делам я много раз бывал у богатых людей за городом и повидал множество «крутых» коттеджей, но этот был особенным.

Он стоял на искусственном пруду, который омывал его со всех сторон. И я видел, что глубина воды достигает нескольких метров. Ни одного моста через ров или другого перехода к дому я не заметил. Само же сооружение напоминало немецкий средневековый замок, но уменьшенный раза в два. Все равно не мало, совсем не мало для нашего времени.

Раздался шорох, и от дома отделилась плита, превратившаяся в мост. Вот так! Скромно и со вкусом!

Наша «Волга» вкатилась в отверстие, открытое плитой, и та снова поднялась, замуровав нас внутри.

Из глубины гаража вышли два человека. Я бы не сказал, что они были типичными вышибалами, но то, что они ими все-таки были, угадывалось в их упругих движениях, холодке глаз и напряженной спине. Мы вышли из машины, и Самоцветова тотчас увели оказывать медпомощь. Меня вместе с Михалычем просили подождать.

Через несколько минут появилась красивая женщина в сопровождении молодого человека. Последний забрал Михалыча с собой, а я поплелся следом за брюнеткой, чьи раскосые глаза одной вспышкой оценили не только мое лицо, но и все остальное, чего даже и рентген не видит.

Она провела меня через каминный зал, где четверо людей мужского пола общались друг с другом, держа перед лицами карты. Заметив две из них в прикупе и расчерченный лист, я сообразил, что это преферанс. Несколько дам сидели у камина с бокалами в руках и лениво беседовали. О чем — я не успел расслышать, так как при моем появлении они занялись изучением моей персоны.

Так и не узнав, какое мнение они составили, я был выведен прочь, отделавшись коротким:

— Добрый день.

Через несколько коридоров сложной конфигурации и преодолев пару лестниц, ведущих вниз, я оказался в бильярдном зале, где какой-то человек в смокинге пытался запихнуть в лузу шар посредством дуплета, а тот отчаянно сопротивлялся. Бильярдная мне понравилась, хотя, на мой взгляд, было в ней темновато.

— А-а, господин Кудрин! — Смокинг повернулся ко мне бабочкой, и я увидел худое, бледное лицо над ней. — Рад видеть вас живым и здоровым.

— Я тоже рад видеть себя таким.

— Мне доложили о ваших злоключениях, поэтому я понимаю вашу иронию. Позвольте представиться — Николай Иванович Евдокимов.

Надо сказать, что он мало был похож на русского, но с другой стороны, кто из нас похож? И все-таки имя Рамирес ему бы подошло больше.

— Про вас я знаю почти все, кроме, разве что, вашего местонахождения с четырех часов прошедшей ночи до появления у ресторана «Золотой дракон».

Я по роду своей работы вынужден бывать наглым, а потому грубо так врезал:

— Не могу похвалиться подобной осведомленностью в отношении вас.

Собеседник посмотрел на меня изучающе и холодно сказал:

— Вы будете знать все, что необходимо. Перейдем к делу.

Он вложил кий в стойку и сел за столик, жестом предложив мне занять место в соседнем кресле. Взяв кофейник, твердой рукой он разлил по миниатюрным чашечкам турецкий кофе. Я не возражал.

— Анатолий Петрович рассказал вам вкратце о текущих событиях. Я подтверждаю, что ваша роль в этом деле в настоящий момент очень велика, и вы можете просить меня в обмен на ваше сотрудничество любой гонорар.

У меня было довольно много возможностей наблюдать за тем, как отвечают на сложные вопросы умные политики и бизнесмены. Главное — не спешить. Причем дело не в том, чтобы показать вид, будто думаешь, а действительно думать, зная, что каждое твое слово способно вызвать взрыв или решить проблему в масштабах страны.

Я не знал, проблему какого уровня решаю, но понимал, что вопрос о собственной жизни и смерти был где-то рядом, поэтому думал особенно долго. Первым не выдержал Евдокимов:

— Не стесняйтесь. Называйте цифры. Мне ведь не очень много от вас надо. Письмо и пара репортажей, благодаря которым вы еще и популярность получите.

— Мне нужны гарантии безопасности, — выдавил я.

— Я думал об этом, поскольку знал, что вы спросите. Предлагаю вам сразу после выполнения нашего соглашения поехать корреспондентом в Эмираты, например.

— Лучше в Мексику, — сострил я и тут же подумал, что мое подсознание изволит тащить мои сны в реальность.

— Почему бы и нет? Хороший выбор. Так мы договорились?

— Какие репортажи вы хотите видеть?

— О-о, скорее всего, это будет криминальная хроника. У вас будет хороший эксклюзив, на съемках которого вы закроете глаза на несущественные детали. И еще одно, — он пронзил меня взглядом, — если мы договоримся, вы навсегда должны забыть о платных донорах.

Я молчал. Такие предложения кончаются смертью в девяти случаях из десяти. Кому нужен свидетель, пусть он даже и в Мексике? В этот миг максимального напряжения, я вдруг понял, что способен читать мысли моего собеседника.

Они меня не очень сильно удивили. Репортажи ему и впрямь были не нужны. Только письмо, а потом — хлоп!

Тут лицо его исказилось, он вскочил, приблизил свои глаза к моим и злобно спросил:

— Ты кто?

Верите, я отшатнулся от него и упал назад вместе с креслом. Выбравшись из-под увесистого предмета мебели, я с видом Иванушки-дурачка спросил:

— Что значит, кто? Вы же сами говорили, что знаете обо мне все!

Евдокимов расслабился.

— Извини. Показалось, наверно. — Потом спросил: — Ты экстрасенсорикой не увлекался или гипнозом?

— Нет. Я атеист от рождения.

— Да-да, атеист, — пробормотал он про себя, — знаю, что атеист.

Евдокимов сел и допил свой кофе, потом вернулся к основной теме:

— Так что ты решил?

— Меня устроят двести тысяч долларов и Мексика.

— Хорошо. Ты получишь сто тысяч в машине, в которой поедешь с моими людьми за письмом. Когда отдашь его им, получишь еще пятьдесят. Остаток и Мексика после репортажей.

Я кивнул.

Он на что-то надавил в кармане, появилась брюнетка.

— Проводи нашего гостя к Грише. Пусть они вместе едут. Гриша знает что делать. — Он обратился ко мне: — Да, господин Кудрин, я хотел у вас узнать, а что там, в письме.

— Я же не знаю, что вас интересует, — прикинулся я валенком.

— Меня интересуют факты.

Сказать ему, что нет там никаких фактов, глупо. Убить могут прямо здесь. Сказать, что есть, спросит, какие.

— Я думаю, будет справедливо, если вы сначала заплатите за информацию, то есть за письмо, как мы договорились, и сами все прочтете. — Удобно иногда спрятаться за договор.

— Да, извините, я нетерпелив иногда. Жду от вас вестей.

Он сделал прощальный жест и снова потянулся за кием.

Пока я шел по коридорам, в голове моей роилось множество всяких мыслей, что было симптомом увеличившегося потока информации. Одна из мыслей была о том, что выехать мне отсюда, конечно, надо, но доехать до места никак нельзя. Не привезу же я этих головорезов к Василисе.

— У вас замечательные волосы, — сказал я в спину своей проводнице.

Она обернулась и замедлила шаг.

— Вам нравятся?

— Очень! Да и вообще, у вас прекрасная внешность.

— Спасибо.

— Вы давно здесь работаете?

— Давно.

— Хорошо платят?

— На жизнь хватает.

Я попытался проделать тот же фокус, что испробовал некоторое время назад на Евдокимове. К моему удивлению все произошло очень легко и быстро. В моей голове вспыхнуло подземелье с несколькими гробами в окружении множества факелов. Я подумал, что это картинка из какого-то фильма, и не стал больше исследовать жизненный опыт моей спутницы.

В то же мгновенье брюнетка поднесла руку к глазам и в изнеможении прислонилась к стене.

— Вам нехорошо? — я подхватил ее под локоть.

— Странно, голова закружилась, — извиняясь, произнесла она.

— Может, воды?

— Нет-нет, уже лучше. Спасибо.

Через несколько шагов она ввела меня в небольшую комнату, где никого не было, но через секунду дверь в дальней стене открылась, и я заметил за спиной вошедшего огромный зал, уставленный мониторами и компьютерами.

«Похоже на вычислительный центр», — подумал я.

— Вы — Кудрин? — сухо спросил мужчина.

— Пока еще.

В ответ послышалось невразумительное хмыканье, и Гриша, а я подумал, что это именно он, нажал кнопку селектора.

— Вадим и Коля на выход. Тридцать четыре.

Тоже мне — конспираторы. Впрочем, я в безопасности ничего не понимаю, пусть будет «тридцать четыре», почему бы и нет.

— Анжела, спасибо! Ты свободна. А вы идемте со мной.

Гриша открыл дверь. Бледная после моих домогательств брюнетка, вышла первой, а я потянулся следом.

И вот я снова в машине. Теперь это мой любимый черный «Ленд Круизер». Справа и слева от меня сидят Вадим и Коля, на передних сиденьях водитель и Гриша — полный боевой комплект.

На это раз мне везет, я не впадаю в забытье, а напряженно думаю о том, как выкрутиться из опасной ситуации. Мимо окон проносятся дома и люди, порой мне хочется дать по башке Вадиму, выпрыгнуть из машины и заорать, чтобы хоть кто-то услышал о том, что я еще здесь, на этой Земле, и может быть, может быть, тогда кто-нибудь решит, что я неплохой, в сущности, парень, и поможет мне выпутаться из всей этой нелепой истории, которую я не звал в свою жизнь.

Я сильно напуган. Игра закончилась. Враг здесь, со мной, и неважно, что фамилия его не Кольский. Попасть после огня в полымя — вот удел для дураков. Эх, Самоцветов, Самоцветов… Так меня подставить. Сначала спасти, а потом подставить. Воистину: все в мире сбалансировано.

Страшно еще и оттого, что я не знаю, насколько способен управлять своими новыми способностями. Вдруг это была случайность, и в следующий раз, когда я с умным видом произнесу какое-нибудь заклинание, ничего не произойдет. Вот смеху-то будет.

Угу, горького смеху для меня. А им ничего, весело даже. Я посмотрел свирепо на затылок Гриши.

«Отдай мои деньги!».

Тот обернулся и сказал:

— Тебе велели передать, — и протянул дипломат.

Я нежно принял его и открыл: деньги на месте. Десять пачек по десять тысяч долларов каждая. Что ж, пригодятся… может быть. Я покосился, мои сопровождающие вымуштровано смотрели в окна, каждый в свою сторону. Да, дисциплина — полезная вещь.

Под рукой водителя зазвонил телефон. Гриша взял трубку:

— Второй слушает.

«Значит, есть еще и первый», — сообразил я.

Гриша слушал несколько секунд, потом положил трубку и коротко сказал:

— Шесть!

Через две секунды на моих руках были наручники, а машина развернулась прямо поперек Кутузовского проспекта, и мы поехали назад.

Несколько минут ушло на то, чтобы вернуть свое сердце из горла, где оно теперь неистово колотилось, на положенное ему место. Уровень адреналина был раздавлен волевым усилием — воевать так воевать! — и я поглядел, чего там у Гриши в голове.

Ничего. Просто приказ. Хорошая голова, без мыслей. Делает и не думает. Мне бы такую! Но сейчас это было непозволительной роскошью.

Тогда я решил поэкспериментировать. Все равно делать было нечего, ехать еще полчаса, не меньше. Вперив немигающий взгляд в затылок водителя, я начал внушать ему кое-какие мысли. Через пару минут машина остановилась. Я порадовался этому обстоятельству, а Гриша нет. Он даже ничего не сказал. Едва глянув на водителя, который молча сидел за рулем, будто ему приказали остановиться, он и встал, Гриша вышел из машины, открыл заднюю дверь, наклонился ко мне через колени Вадима и легонечко дал мне в темя рукоятью пистолета.

10

— Видишь, ты был не совсем прав насчет Императора и жрецов, — сказал Ветер.

— Отчего же? — Серебряный Медведь лукаво посмотрел на художника. — Это ты неправ, полагая, что я неправ.

— Но ведь его смерть вызвала недовольство в стране, и жрецы вынуждены были судить тех, кто участвовал в его убийстве.

— Вот и послушай свои слова.

— А что? — Ветер тупо посмотрел на старика, потом перевел взгляд на жену и пожал плечами. — Не понимаю.

— Отец имеет в виду, — сказала Полная Луна, — что ты говоришь не об Императоре, а о том, как он умер. А это разные вещи.

— А ведь верно, — подхватил Медвежий Рык, — ведь, если бы он умер иначе, всего случившегося могло и не быть.

Серебряный Медведь положил руку на голову сына и сказал:

— Верно, мой мальчик, но дело не только в этом. То, что вы говорите — философия. А жизнь не остановилась. Ведь в разговоре с тобой, — обратился он к художнику, — я говорил о системе жрецов. Да, голову отсекли. Надолго ли? Через полгода выборы Главного Жреца, потом найдут какую-то замену Императору, пролив реки крови в борьбе за власть. И все встанет на свои места. Жреческая система от всего этого не изменится. Та же элитарность, тайна и влияние на людей.

Полная Луна поставила на стол супницу. Разлив по тарелкам горячий бульон с плавающими в нем кусочками перемолотого мяса, смешанного с кукурузной мукой, она устало присела.

Ветер, заметив ее бледность, спросил:

— Нехорошо?

— Тошнит.

Серебряный Медведь, поднесший ко рту ложку, положил ее обратно и проницательно посмотрел на дочь. Потом повел глазами вверх, будто к чему-то прислушиваясь или высчитывая, и объявил:

— Что ж, кажется, у меня через семь месяцев будет внук. — Он улыбнулся в бороду.

Девушка испуганно глянула на него, потом на остальных, охнула и выбежала из комнаты. Ветер, оценив серьезность тона старика, бросился вслед за ней.

Полная Луна сидела на кровати в их комнате и тихо плакала. Он присел рядом и обнял ее за плечи.

— Ну, что ж ты ревешь, ревушка-коровушка? Радоваться надо.

Она ткнулась ему в грудь и рассмеялась сквозь слезы.

— Господи, я так этого ждала. А теперь не знаю — радоваться или плакать. Время-то какое.

— Нашла о чем думать. Ведь это наш ребенок. Твой и мой.

В дверь постучали.

— Да! — откликнулся Ветер.

Вошел отец Полной Луны.

— Я рад за вас, дети мои, но вынужден прервать вашу беседу. Пришла какая-то женщина. Она хочет видеть Императорского художника.

— Что ей нужно, не сказала? — Ветер слегка поморщился оттого, что ему приходится оставить жену.

— Я догадываюсь, но она молчит. Тебе следует пойти к ней.

— Девочка моя, подожди меня, я быстро. — Ветер нежно поцеловал жену и пошел за Серебряным Медведем.

Войдя в комнату, он увидел женщину, которую хорошо знал. Она была придворной дамой, и ходили слухи, что между Императором и ею существует близкая связь. Художник знал об этом наверняка, поскольку целых шесть раз рисовал ее портреты по просьбе своего венценосного хозяина, и тот неоднократно посещал его мастерскую во время работы над натурой, общаясь с этой женщиной нежно и учтиво.

— Чем могу быть полезен, Ветреная Газель? — обратился он к гостье и сел.

— Здравствуй, Ветер Небес! — Смоляные волосы слегка склонились в приветствии, и художник в очередной раз не без удовольствия отметил вкус Императора: несмотря на возраст, женщина была очень красива и изящна. — Я долго искала тебя после смерти Последнего Императора и наконец нашла.

— Да, мы провели некоторое время в горах. Ждали, пока все уляжется, и лишь теперь смогли вернуться.

Они замолчали. Ветер увидел, как Серебряный Медведь поманил к себе сына, и они вместе вышли из комнаты.

Женщина вздохнула, и художник увидел в ее глазах чувства, от которых к его лицу прилила кровь.

«Господи, только тайной любви мне сейчас и не хватало», — испугался он, но тут придворная дама заговорила:

— Я пришла вот зачем. — Ветер видел, что ей очень сложно говорить. — При дворе никогда не было секретом, что ты сирота. — Она вопросительно посмотрела на него.

— Да, я не знаю своих родителей. Мне сказали, что они погибли в войне с ариями, а вырос я в семье художника при дворе и, можно сказать, я с детства художник, — улыбнулся он.

— Вот-вот, — подхватила женщина, — но на самом деле твои родители все это время были живы.

У Ветра перехватило дыхание, и ослепительная догадка взорвалась в голове. Он вспомнил теплое отношение Императора к себе и такие же отношения между Императором и этой женщиной. Он вдруг понял, что его собственное имя и слово «ветреная» в ее имени могут означать родство между ними. Мать? Его мать? А Император — отец? Ясно тогда, почему там, в подземелье, он спасал его — простого художника.

— Вы… — Ветер боялся произнести эти слова, боялся ошибиться, — вы моя мать?

Ветреная Газель быстро подошла к нему и порывисто обняла. Он уткнулся в ее живот и почти не дышал. На его затылок падали слезы. Он крепче сжал ее, и так они замерли на несколько минут. Затем он поднял голову и спросил:

— Почему же я об этом не знал?

Она вздохнула:

— По законам Легенды Император может жениться только на девушке равной по происхождению. Я не была такой, а полюбил он меня еще в четырнадцать лет. Поэтому и стал последним в своем роду, ни разу не женившись и не полюбив другую. Никто не должен был знать о наших отношениях и о том, кто ты такой. Иначе все могло бы закончиться ужасно и для страны, и для нас. Теперь же, после смерти твоего отца, я получила право открыть эту тайну. Тем более что и он хотел этого.

Ветер молчал. История любви его родителей, тянувшаяся десятки лет, наполнила его восхищением и печалью. Это было то чувство, про которое слагают баллады, и он был теперь посвящен в него.

Еще раз нежно прижав к себе мать, он громко позвал:

— Луна, Медведь, Рык! Идите сюда.

Через несколько минут комната наполнилась счастливыми лицами. Когда же отец Полной Луны сообщил Ветреной Газели о том, что их дети ждут ребенка, мать Ветра подошла к девушке и долго молчала, глядя в ее глаза, потом сказала:

— Атланты — сильный и красивый народ, и ты — лучший тому пример. В твоих глазах я вижу любовь, и меня это радует, потому что я знаю цену настоящим чувствам. Порой смешение кровей дает удивительные результаты. Надеюсь, и мой внук не будет исключением.

Она нежно поцеловала Полную Луну в лоб, та обняла ее в ответ и ответила:

— Когда пленными мы входили в город, отец сказал, что здесь я встречу свою судьбу. Все, что произошло с того времени, приобрело облик фантастической истории. Нас всех будто ведет Отец мира. Я не знаю, что будет дальше, но радость переполняет, когда родные люди окружают меня. Я по-настоящему счастлива.

Она снова прослезилась.

— Мне нужно сказать вам всем еще одну вещь, — возвращаясь к столу, сказала Ветреная Газель, — и на этот раз не очень приятную. — Лица стали серьезными, чувства схлынули. Ее внимательно слушали. — Дело в том, что жрецы не могут простить Ветру проникновения в тайные помещения под землей, и ему угрожает опасность. Я не знаю, что делать. Бегать по всему миру от них бесполезно. Они найдут. Да и что это за жизнь, в бегах.

Она с грустью посмотрела на сына и добавила:

— Вот, сынок, сколько лет провели рядом и не могли быть как родные, а теперь, когда запреты пали, нас хотят разлучить совсем.

Серебряный Медведь крякнул по-стариковски и сказал:

— Не стоит так переживать. Сейчас все только начинается. Ведь перед нами почти законный наследник Императора, — он указал на художника, — и у него гораздо больше прав на престол, чем у других людей. За несколько лет до Потопа жрецам нет смысла развязывать гражданские беспорядки в стране. Они не только не тронут Ветра, но в этой ситуации сами приведут его на престол.

Ошеломленный этими словами Ветер Небес уставился на Серебряного Медведя. Несмотря на то, что мать поведала важнейшую тайну, ему и в голову не пришло, что он может стать Императором.

— Я? На престол? — спросил он у старика. В этот момент снова раздался стук в дверь. — Господи, что за день сегодня, — вырвалось у художника. — Открыто! — крикнул он.

Дверь ворвалась в комнату вместе с группой вооруженных людей. Ветер даже не успел встать, как увидел взорвавшуюся голову матери. Автомат, глядевший прямо ему в глаза, выплюнул свое «кх!», но в тот же миг между ним и смертью встала чья-то тень, мягко завалившаяся на бок. «Медвежий Рык», — мелькнуло в его голове. Одновременно над этим кошмаром пронеслось:

— ХАРРXXXXXXXX!!!

Ветер, видевший на своем веку множество магических заклинаний, снова был потрясен. Нападавшие на его глазах превратились в каменные изваяния. Серебряный Медведь сидел на своем месте, даже не пошевелившись, только поперечная складка на его лбу напряженно врезалась в переносицу и раскрытые ладони рук глядели в сторону новых статуй.

— Я, я, — Ветер с трудом встал и подошел к тому, что осталось от Ветреной Газели. — Мама! — выдохнул он. Обняв ее тело, не обращая внимания на обильно текущую кровь, он стоял, покачивая ее на руках, как ребенка, и слезы бесконечным потоком текли по его щекам.

Раздался крик Полной Луны. Она кинулась к брату и стала тормошить его в попытке оживить.

— Они умерли, — сухо сказал Серебряный Медведь, — мы не можем помочь.

Ветер с женой уставились на него, не понимая смысла его слов. Они не верили, не хотели верить в то, что случилось. В этот момент бывший художник осознал, что из-под накидки матери торчат окровавленные бумаги. Чтобы хоть что-то сохранить в память о ней, думая, что это письма отца, он потянул их и скомкал в руке.

— Смойте с себя кровь, соберите вещи, нам надо уходить отсюда, — старик был непреклонен.

— У вас есть чувства? — спросил Ветер.

— У меня их слишком много, чтобы дать им волю, — отрезал Медведь. — Не забывай, я потерял сына.

Луна снова заплакала, теперь уже навзрыд. Тогда до художника дошло, что его горе не единственное. Он понял, что должен быть сильнее, хотя бы для того, чтобы жена могла опереться на него. Он вспомнил, что она беременна.

— Ты прав, Серебряный Медведь. Ради нас, ради нашего ребенка мы должны выжить. — Он обратился к Луне. — Не плачь. Никого не вернуть. И… нужно уходить.

Она всхлипнула, провела рукой по глазам и тихо сказала:

— Да.

11

— Смойте с него кровь, — услышал я сквозь пелену. — Гриша, ты мог бы быть поосторожней.

— Да я, вроде, и несильно, — оправдывался знакомый голос.

— Ага. Знаю я твое несильно.

Этот голос я тоже узнал — Самоцветов.

— Приходит в себя.

— Вроде бы.

— Давай укол.

Я ощутил, как что-то укололо меня в руку, и дернулся.

— Спокойно, Леша, спокойно.

Вот гад, еще и успокаивает.

— ХАРРXXXXXXXX!!! — возмутился я.

В комнате наступила тишина, и я наконец открыл глаза. Передо мной, наклонившись, стояла статуя, до боли напоминавшая Гришу. В ее руке до сих пор был зажат совсем не каменный, а вполне натуральный одноразовый шприц. В углу стоял Самоцветов, в раскрытый от испуга рот которого мне почему-то захотелось бросить теннисный шарик, но под рукой, к сожалению, такого шарика не было.

— Ты… ты, ты что ж это творишь, твою мать? — выругался он.

— Нечего бить меня по башке железными предметами, — ответил я, поднимаясь с пола. Меня сильно качнуло, болела голова.

В комнате раздался голос Евдокимова:

— Анатолий Петрович, оставьте его одного. Мы побеседуем.

Я огляделся. Под потолком торчат две видеокамеры. Динамиков, через которые Самоцветов получил приказ, не видно. Взяв со стола бутылку «Фанты», я открутил ей голову и вылил часть содержимого в свое горло. В висках застучало еще больше.

Я присел. Комната была небольшой и весьма смахивала на тюремную камеру. Каменный Гриша занимал чуть ли не пятую ее часть. Умывальник, стул, стол, кровать и все. Самоцветов лихорадочно сгреб со стола медицинские принадлежности и быстренько смотался, сопровождаемый моим тяжелым взглядом.

— Что ж, Алексей Александрович, давайте знакомиться заново. — Голос помолчал, но мне было плевать на него, я приходил в себя. — А я ведь спрашивал вас о том, кто вы такой. И поверил даже, что вы обычный человек. Но, может быть, теперь, когда факты, так сказать, на лицо, вы откроете мне правду.

Все эти индифферентные рассуждения, производимые заунывным голосом, заставили мою больную голову вскипеть:

— Какую правду? О чем? Если бы мне самому кто-нибудь объяснил, что происходит.

— Так давайте вместе попробуем разобраться, — голос стал еще мягче, — вы рассказывайте, а потом все обсудим.

— Вы что — психоаналитик? — саркастически спросил я.

Евдокимов немного помолчал, а потом через динамики раздалось:

— И психоаналитик тоже, но, думаю, что ваша психика здесь ни при чем. Давайте я расскажу вам одну историю. Может быть, она поможет разобраться в том, что вас беспокоит, ну и, конечно, позволит вам быть откровеннее со мной.

Я все не мог понять, чей голос он мне напоминает, и теперь вспомнил: так говорил Проводник Душ в моих снах. Тихо и спокойно. Но голос проникал в самую сущность сознания и что-то там переворачивал. От этого я испытывал дискомфорт. Однако закрывать уши пока не было смысла.

— Давным-давно, — запели динамики, — когда Земля была молодой, она подарила миру человечество, объединившись с более высоким разумом. Тогда же встал вопрос контроля над людьми. Люди не могли развиваться самостоятельно, вокруг была Вселенная со своими законами, и человек, чтобы выжить в ней и не разрушить ее, должен был знать эти законы и исполнять их. Но только что появившееся человечество не могло знать этих законов с рождения. Тогда появился центр, в который стекалась вся информация о его деятельности. Этот центр обслуживался кастой бессмертных жрецов, и поначалу все шло хорошо, пока между ними не возник конфликт. Одни считали, что они имеют право дополнять информационный банк своими соображениями и информацией, поскольку они тоже люди, хотя и бессмертные. Другие полагали необходимым передавать информацию без искажений. Надо помнить при этом, что центр тем точнее решает задачи, чем больше у него информации. Любой ее недостаток может обернуться мировой катастрофой. Произошло небольшое сражение, окончившееся победой вторых. Они остались на своих местах, а первые были изгнаны. Они пытались несколько раз вернуться, но им никак это не удавалось. Так они и бродят по свету в ожидании своего возвращения.

— Какая незадача, — подытожил я.

— Вы напрасно иронизируете, молодой человек, — голос стал жестче. — Я ведь рассказываю вам не сказки, отнюдь не сказки. Тем более что вы сами являетесь частью этих людей, насколько я понимаю.

— С чего вы взяли? Извините за каламбур, но я и бессмертным-то никогда не был.

В комнате повисла тишина. Через несколько минут раздалось:

— Ну, хорошо. Чем вы объясните свои способности?

Что-то мне не понравилось в его вопросе, и я дерзнул:

— А я должен их объяснять, особенно, вам?

Опять тишина. Потом:

— Как вы думаете, сколько вы продержитесь в этой комнате вот с таким музыкальным сопровождением?

В уши ударил скрип, который возникает при трении пенопласта о стекло, потом раздался дикий вопль, и на фоне всего этого отчетливо пульсировало сердце, что сопровождалось всхлипами. Очевидно, последнее было аудиозаписью инфаркта.

Ушки все-таки пришлось сжать и крепко, но помогло это мало.

Потом все исчезло, и знакомый голос проговорил, продолжая свою мысль:

— К тому же на одном черном хлебе и воде.

— Всегда мечтал стать вегетарианцем, — ляпнул я.

— Что ж, сутки я вам гарантирую. Потом вернемся к нашей беседе.

На меня обрушился кошмар. Попытки зарыться в одеяло или под подушку приносили незначительное облегчение. Голова болела все сильнее, к тому же начал действовать наркотик, который мне все же успели вколоть, хоть и в малой дозе. Я даже пожалел, что остановил Гришу. Сейчас бы лежал в отключке и смотрел свои сны.

Я запихал себе в уши вату, выдранную из матраца, надел на голову одеяло и подошел к каменному изваянию. Самоцветов не забрал у статуи шприц. Я протянул руку и попробовал это сделать сам, но Гриша не хотел отдавать свою собственность. Я обошел его сзади и увидел, что пресс шприца торчит внутри каменной кисти так, что я могу на него надавить. Обняв «второго» за руку, я начал вводить себе наркотик, как вдруг в кармане неокаменевшего пиджака что-то звякнуло. Я сунул туда руку и вытащил связку ключей.

Ключи? Господи, зачем мне ключи? В моей голове пронеслись образы сорванных дверей, разбитая голова Ветреной Газели, труп Медвежьего Рыка, а потом я вспомнил подземелье жрецов, и меня сильно удивило то, что я до сих пор не подумал о том, как Император справился с тамошней дверью. Вот же башка дырявая. Никак не могу привыкнуть, что все происходящее в моих снах — пособие по развитию сверхчеловеческих способностей.

— КXXХУМ!!! — крикнул я на дверь, и она беспрекословно отворилась.

В коридоре никого не было. Я вышел, захлопнул за собой дверь и несколько минут стоял, привыкая к тишине. Затем снял с головы одеяло и вытащил из ушей вату.

Меня удивило, что ко мне до сих пор никто не прибежал и не попытался загнать обратно в клетку. Спят они там, что ли, у мониторов? Коридор оказался длинным, и здесь не было отделки в стиле «евростандарт». Напротив, все напоминало подземелья средневекового замка. Неотшлифованные каменные глыбы, дышащие сыростью и мраком, по стенам газовые факелы.

Наконец, передо мной оказалась тяжелая, дубовая дверь. На этот раз я не стал кричать на нее, а повозившись пару минут с Гришиными ключами, щелкнул язычком замка. Моим глазам предстало не очень приятное зрелище.

Зал, на пороге которого я теперь стоял, был точной копией тех, что показывают в современных фильмах о вампирах. Кроме того, в памяти моментально вспыхнуло изображение, зафиксированное мной в голове местной Кармен по имени Анжела, которое я, как теперь выяснилось, по ошибке принял за кадр из фильма.

Вдоль всего зала под тяжелыми, арочными сводами стояло больше десятка гробов с закрытыми крышками. Их хозяева, а я почему-то даже не сомневался в том, что они не слуги, сгрудились вокруг молодой девушки, лежащей на большом столе, уставленном канделябрами, и, как я догадался по их окровавленным рожам, пили ее кровь. Нагое тело девушки было бездыханным, и я понял, что она практически мертва.

В другое время я бы, наверное, испугался, увидев это светопреставление. Но сейчас дикая злость — почти что гнев праведный — переполняла меня по причине головной боли и мерзких звуков, которых я наслушался не в концертном зале, а также при виде ни в чем не повинного человека, у которого выпили всю кровь. Поэтому теперь я и сам хотел крови, только не в прямом, а в переносном смысле этого замечательного, теплого, красного, текущего по нежным артериям, пьянящего душу вампира слова!

Евдокимов, отделившийся от группы преферансистов и их дам, направился было ко мне, но остановился, увидев мой страшный взгляд, отделавшись слабеньким:

— А-а, вот и господин Кудрин.

— Приятного аппетита, леди и джентльмены, — отозвался я, с отвращением взирая на оскаленные физиономии с длинными, как и положено вампирам во время трапезы, клыками.

Моя персона их явно заинтересовала, и они стали медленно подтягиваться в мою сторону, а я тем временем лихорадочно вспоминал о чесноке, крестах, осиновых колах и прочей утвари, которая якобы успешно справляется с кровопийцами. Впрочем, все это я отмел не только оттого, что ничего из перечисленного под рукой у меня не обнаруживалось, просто было у меня сильное желание голыми руками всех их передушить и получить от этого действа полное моральное, так сказать, удовлетворение.

Удивительно, но они и впрямь умели шипеть, высовывая язык. Меня обдул порыв ледяного ветра, и дверь, которую я только что открывал, захлопнулась без всяких там магических слов. В сердце проник холод, и я подумал, что так можно оказаться парализованным. Ждать было нечего.

— ШСУXXХ!!! — Вампиры остановились метрах в семи от меня, на их лицах появились озадаченные выражения. И только Евдокимов, посмотрев на своих дружков, расхохотался во все горло, я бы сказал даже от души, если бы она у него была. Насмеявшись, он сказал:

— Нашли чего пугаться. Он же пацан, нахватавшийся где-то мистики.

— КXXХУМ!!!

И опять ничего не произошло. Никто не падал и не охал. Я начал понимать, что мои заклинания не действуют на эти существа. То ли они имели защиту от таких штучек, то ли мои усилия просто были очень слабы для них. Но делать что-то надо было.

— ШАКXXХ!!! — Трое из девяти остановились, взгляд их остекленел, рты замерли. «Напасть!» — приказал я мысленно, указывая на остальных вампиров. Не ожидавшие такого поворота событий недавние сподвижники предателей не успели даже понять, что происходит, как на них обрушился шквал ветра и ударов. Откуда-то появились шпаги. Женщины замахали своими шарфами, которые при ударах превращались в кнуты. Кто-то уже превратился в летучую мышь.

Я решил не ждать исхода неравной битвы, а кинулся мимо дикой стаи к противоположному выходу. По дороге я гасил факелы, погрузив поле боя во тьму, и уже у выхода крикнул погнавшемуся за мной Евдокимову:

— ХАРРXXXXXXXX!!!

Краем глаза я отметил, что он лишь споткнулся и упал, но тут же начал подниматься на ноги. В голове мелькнула мысль, что, оставив его в живых, я обрекаю на смерть себя. А потому: либо сейчас, либо никогда! Я с сожалением посмотрел на дверь, ведущую к свету, и, бросившись к своему преследователю, стал бить ногой по его шипящей морде, пока она еще не оторвалась далеко от пола. Он отлетел на пару метров и взвыл леденящим душу воплем. Драка в дальнем конце зала прекратилась. Я понял, что моя магия кончилась. Однако два обезглавленных трупа, еле видимых при свете тусклых, электрических ламп, со всей этой заварухи я поимел.

Все начиналось сначала. Жаждавшие моей крови существа снова шипели в моем направлении, но теперь у меня за спиной была дверь на свободу. Поэтому в действиях нападавших сквозило недоумение, им было неясно, отчего это я не убегаю. А мне вдруг захотелось поговорить.

— Евдокимов, — наглым голосом заговорил я, — скажите, первые люди, о которых вы мне рассказывали, — это вы и вам подобные, то есть вампиры?

— Щщщенок, — прошипел он в ответ, — шшшто ты понимаешшшь в мировых-ххх проблемах-ххх! Ххххх! Мы первые и останемся таковыми навсегда. Сссс!!!

— Да, но сказано ведь, что последние станут первыми, а значит, и первые будут последними.

— Крррови! Хххх! Щщщенок!!!

Почувствовав, что газом пахнет уже довольно сильно, в то же мгновенье, когда Евдокимов кинулся на меня, приняв образ огромной летучей мыши, я крикнул «КXXХУМ!!!», прыгнул в открывшуюся дверь, чиркнул зажигалкой и захлопнул двери ада. Вместе с ударом в дверь догонявшего меня Евдокимова раздался глухой взрыв. Мимо меня, благополучно стоявшего за углом каменной стены, пронеслась дверь с распластанным на ней главным вампиром. Подождав несколько секунд, я заглянул в камеру хранения вампиров и с удовольствием оглядел их трупы.

«Хм! Тоже мне — осиновый кол! Здесь до всего своим умом доходишь». Ожоги, может, и пустяки для вампиров, а вот давление, созданное взрывом в закрытом помещении, кого хочешь выведет из себя. Вот и у этих глаза и языки оказались снаружи. Меня удивило отсутствие собственных ощущений, когда я смотрел на исковерканные тела. Я понял, что смотрю на вещи по-новому, как хирург, когда он делает особенно кровавую операцию. Только девушку, лежащую на столе, мне было искренне жаль. Но и до взрыва я вряд ли мог ей помочь.

Я подошел к Евдокимову. Тот застонал. Вот же живучий черт. Пришлось снова швырять в него заклятие камня, и на этот раз оно сработало, благо, объект не был в состоянии защищаться.

— Господи, что случилось? — раздался позади меня женский голос.

Я обернулся. Передо мной стояла Анжела, а сверху по лестнице топали еще чьи-то ноги.

— Полагаю, несчастный случай, — безразлично ответил я, дождавшись, пока ноги притопают к нам.

Она недоверчиво посмотрела на меня. Над Евдокимовым склонился Вадим, а Коля направил на меня свою пушку и молча ждал.

Вадим поднялся с колен, поглядел на меня тяжелым взглядом и сказал:

— Пристрелить бы тебя, козла, да смысла нет.

— А я бы пристрелил, — плотоядно заспорил Коля.

— Ну пристрели, — отмахнулся тот, — что толку-то?

— Вы что, мальчики? — вступилась за меня Кармен, — он же Кольскому нужен. А это деньги!

Есть женщины, способные ради мужчины, хоть на край света ползком ползти, а есть такие, что ради денег туда же. И то, и другое мне сейчас было на руку.

Телохранители посмотрели на нее, потом друг на друга и кивнули. Что ж, и мне меньше забот, пока меньше.

Только сейчас я понял, насколько устал. По-настоящему хотелось спать. Но под боком был пистолет, и я уже шел вверх по лестнице. Снова на руках наручники, снова черный джип, снова по бокам Вадим и Коля, только впереди вместо Гриши Анжела.

А вот телефон уже не звонит, и Евдокимов уже не прикажет вести меня назад и не предупредит охрану о том, насколько я опасен. Поэтому, когда водитель останавливается на обочине, Вадим долго пытается выяснить у него, чего он, собственно, встал. Но даже матерщина не помогает. Кончается это тем, что мужика просто вышвыривают из машины, а рядом со мной места становится больше, поскольку на педали теперь давит Коля.

Часы на панели водителя показывают половину двенадцатого, и я понимаю, что еще вчера в это время я спокойненько сидел у себя в кресле и читал Костино письмо. А сегодня меня не узнать, я стал другим человеком. И дело, конечно, не в том, что я знаю магические заклинания, это лишь верхушка айсберга. Я начал чувствовать что-то настоящее, истинное в себе и вокруг.

Прошлая моя жизнь была только потугами на что-то настоящее. Может быть, я даже искал его, но не находил, потому что не нужно было его искать, а нужно было просто быть настоящим. Я вспомнил Ветра Небес, который в отдельные минуты своей жизни говорил «Будь!», и оно случалось. Вот она высшая вера, высшая правда жизни без сомнений и искажений. Вот только применить эту формулу в жизни бывает, ох, как трудно. Ведь сказать «Будь!» можно лишь тогда, когда можно его сказать.

В этом моменте все дело. Его надо видеть и чувствовать. В этом и есть настоящее — видеть вещи такими, какие они есть, и потому иметь возможность управлять ими.

— Коль, остановись у палатки, пить хочется, — прервала молчание Анжела.

— Нашла время, — буркнул тот в ответ.

— Ладно, останови, — согласился Вадим.

Анжела вышла из машины, вслед за ней потянулся Коля.

— Ты куда? — вскинулся мой сосед.

— Да надо тут в одно место.

— Стой!

Но тот уже пошел, причем было заметно, что идет он, не зная куда.

— Черт, что творится вокруг?

— А ты тоже иди, — сказал я спокойно, глядя ему в глаза. — Только наручники сначала сними.

Не отрывая от меня взгляда, Вадим достал из кармана ключи, щелкнул на моих руках замками и пошел прочь.

Через минуту вернулась Анжела. Плюхнулась на свое место со словами: «Теперь поехали», — и уже хотела отпить «Святого источника», как заметила, что вокруг нее как-то слишком пусто.

— Ой, а ребята где? — обернулась она ко мне, и в ее глазах появился страх.

— Ребята сказали, что я им надоел и нечего на меня тратить свое время. У них, мол, есть более срочные дела.

— Что ты врешь? — испуг выходил наружу, она даже взялась за ручку двери.

— Не спеши, Анжела, ты мне нужна.

— Что вам нужно?

— Расскажи мне все, что знаешь о Евдокимове и Кольском, а потом можешь спокойно идти. Кстати, о деньгах. Вот дипломат, — потянул я лежащий позади меня знакомый кейс, — в нем сто тысяч долларов, — Анжела забыла сделать очередной вдох, — половина твоя. Если скажешь, конечно, все, что знаешь.

Я открыл дипломат и показал ей.

Не отводя взгляда от денег, она начала говорить, но я перебил ее.

— Подожди! Ты водишь машину?

Она кивнула.

— Садись за руль, и поедем в какой-нибудь ресторан. Есть хочется. Там все и обсудим.

— Деньги вперед, — бросила она.

Я взял две пачки и подал ей.

— Пока хватит, остальное по окончании слушаний.

— Ладно, — буркнула она, пересела кое-как за руль, и мы тронулись.

— Едем в «Брайтон».

— Где это?

— Недалеко от Савеловского вокзала. Я покажу.

Машин в это время суток немного, хотя по сравнению с десятью годами раньше — Вавилон, но пробок не было, и пока мы катили по ночной Москве, я воспользовался чужим телефоном, поскольку мой кто-то присвоил.

— Алло.

— Это я.

— Наконец-то! Где ты был столько времени?

— Долго рассказывать. Я через пару часов буду.

— Тебе ничего не угрожает?

— В данную минуту нет.

— Я тебя дождусь.

— Спасибо.

Положив телефон в карман, я предварительно стер с него номер, по которому звонил.

— Ждет? — покосилась на меня через зеркало Анжела.

— Ждут — двое с носилками и один с топором.

— Ага, так я и поняла по голосу.

Я улыбнулся:

— Женщину не проведешь.

— Красивая?

— Ангел.

— Жаль, а то я хотела к тебе подъехать поближе. Только ведь она тебе не жена пока. Можно и подвинуть.

Я пристально посмотрел на нее:

— Ты много знаешь. Хотелось бы, чтобы так же много ты знала о своем боссе.

— Бывшем боссе, — поправила она меня. — Ты ведь убил его, точнее, превратил в статую.

— Поверни здесь направо, — сказал я.

Мы помолчали некоторое время, и я добавил:

— Все, приехали.

Я помог ей выйти из машины. Не очень длинная юбка девушки открывала красивую линию ног, и если бы не Василиса, я бы не сильно сопротивлялся, чтобы она ко мне «подъехала». Но все познается в сравнении. Я свой выбор сделал.

В ресторане, как обычно, было немного людей. Мы сели за свободный столик, и я заказал хороший ужин.

Холодные блюда — копченый угорь и овощные салаты — принесли сразу вместе с бутылкой «Хванчкары», которую я предпочитаю во время сложных переговоров. Она не бьет в голову, поддерживает тонус и имеет прекрасный вкус. Ненавязчивый напиток.

Разлив вино по бокалам, я посмотрел на Анжелу и сказал:

— Ну-с, мадемуазель, я вас внимательно слушаю.

Она пригубила вино, прикурила сигарету и начала говорить:

— Все крутится вокруг донорской крови. Фу! Мерзость! — Она дернула плечами и затянулась. — Хотя деньги огромные. Раньше, ну еще до перестройки, Евдокимов возглавлял то ли службу, то ли министерство какое особое, я уж не знаю, которое занималось всем этим. Потом, году в девяносто втором, пришли новые люди, ну и его сместили. — Анжела сделала глоток. — Ох, и злой же он ходил все это время. Бабок — куры не клюют, чего человеку еще надо? — Она недоуменно скривила рот. — Власти хотел, наверно. Как на работу к нему попала, через знакомых одних, так сначала ничего вроде все было. А потом, что ни день, так у меня истерика. То в подвал к ним попаду, да ты все сам видел! Вампиры же они, так ведь? То от трупа избавиться помоги с Гришкой вместе. А трупы-то, мама дорогая, прямо из фильма ужасов. — Она снова поднесла бокал к губам. — Натерпелась, короче. Потом попривыкла. Правда, боялась все, что как им не хватит крови-то, так они меня сожрут. Но Евдокимов со своими строг был. Не позволял им лишнего, хотя и кормил. А че? Проститутку какую Гришка найдет, переспит с ней, если надо, или ребята его, а потом в подвал. От голода не пухли, в общем.

Подошел официант и поставил перед нами жюльены. Анжела замолчала, потушила сигарету и быстро расправилась с небольшим блюдом. Я не торопил.

— Ты, наверно, видел, когда мы Гришу искали, комнату с мониторами? — спросила она, вытирая губы салфеткой.

— Ну?

— Так то от видеокамер, что поставлены на каких-то пунктах по транспортировке крови. Я уж не знаю, как ее везут и куда, но Евдокимов за всем этим следил. Все надеялся на что-то.

— Что же, Кольский не знал об этом?

— Хм, а что Кольский? Классный мужик, хоть и старый, — глаза Анжелы размечтались. — Но странный — что есть, то есть. Евдокимов частенько встречался с ним. Тот многого не знал, так наш его консультировал. Ну, и меня с собой брал. Видел, что я тому нравлюсь. А как-то я даже ночевать осталась у него на даче. — Анжела покраснела слегка, бросив на меня быстрый взгляд. — Он меня не обижал и спал не в гробу, не то, что Евдокимов.

— Так что же, Кольский не знал о видеокамерах?

— Не знаю. У них вообще были очень странные отношения. Вроде как враги. А вроде и нет. Все какие-то разговоры умные: о Земле, о крови, о людях, о контроле каком-то глобальном. В общем, чушь какая-то. Я в этом ничего не понимаю.

— Зачем же Евдокимову нужно было убирать Кольского, если делали они одно дело?

— Так я ж говорю: власти, наверно, хотел.

— Н-да, странно. А скажи мне, Анжела, вот ты говоришь, что о транспортировке ничего не знаешь. А может, упустила чего? Фразу какую? Или, к примеру, может, знаешь, кто платит за кровь?

Впервые после джипа я вижу у нее испуганный взгляд.

— Да не знаю я ничего. Знаю, что это коммерция и кто-то платит из-за рубежа, а кто — неизвестно.

— Что же, если платят из-за рубежа, так кровь и уходит за рубеж?

— Нет, — сказала она и прикусила губу, — то есть я не знаю. — Она взяла вилкой кусок копченого угря и стала его нервно жевать.

— Анжела, тридцать тысяч все еще у меня. А мы договаривались как? Либо все, либо ничего.

Она перестала жевать, громко положила вилку и возбужденным шепотом заговорила:

— Куда-то в Россию ее везут, не за границу, точно.

— Откуда знаешь?

— Откуда? Соображаю тоже. Никогда не слышала о других странах.

— Почему же думаешь, что платят из-за рубежа?

— Потому что в долларах приходят.

— Ты что, платежки видела?

— Хм, видела, подписывала.

Я чуть не подавился помидором:

— Как подписывала?

— Да Евдокимов, когда еще при делах был, сделал меня директором своей фирмы, чтобы самому не светиться. Вот я и подписывала. Деньжищ — прорва. Миллиарды долларов.

— Куда же деньги шли? — Я не мог поверить своим ушам: Анжела — директор фирмы Евдокимова. Надо же! Просто праздник какой-то.

— Куда? Государству по большей части, а потом веером. Я думаю, на обнальные конторы и в регионы, нашим филиалам.

— За что же государству платили? Ведь бизнес незаконный?

— Ой, «незаконный»! Насмешил! Да он, бизнес этот, государству не меньше Газпрома пресловутого давал во все времена. Это он для всех незаконный, а для Правительства очень даже ничего. К тому же, ведь с донорами не мы, а государство расплачивалось через Минздрав, но из наших денег.

Я помолчал, переваривая услышанное и съеденное. Настал мой черед пить вино и прикуривать сигарету. В это время официант подал отбивную с кровью, на которую Анжела набросилась с жадностью, а я есть не стал. Крови хватало и без отбивных. Дождавшись, пока она сыто вздохнет, я приступил к следующей серии кроссворда.

— А деньги, поступающие из-за рубежа… Ведь должны быть контракты или, на худой конец, из какой страны они падали на счет?

Из разных стран. Не было одного источника. Мне кажется, что плательщики даже не повторялись ни разу. — Она задумалась. — Точно, не повторялись. Зато я неоднократно отправляла деньги за рубеж и тоже в разные страны и на разные счета.

Что же контракты?

Господи, какие контракты? Смеешься?

Но ведь банки поступление валюты отслеживают.

— Наш банк никогда нам вопросов не задавал, налоговики к нам даже не звонили, и, вообще, я уже сказала тебе, что все это правительственное дело. А ты мне все вопросы глупые задаешь.

— Хорошо, хорошо, — успокоил я ее. — А насчет транспорта, ты говорила, что везут в Россию. Почему так думаешь?

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Так ведь вот что странно. Ладно, налоговая там и банк. Но бесплатно ведь возить не будут. А я за три года директорства ни одной транспортной компании ничегошеньки не перевела и наличку за транспорт не отдавала. Так по мелочам, все внутри Москвы и области.

Я сидел, глядя на нее глазами идиота, и ничего не понимал.

— Как же так? Кровь есть, за нее платят из-за рубежа и никуда не везут?

— Везут, везут, — вздохнула она, — а вот куда и как? Сколько думала, никак не могу понять.

— Но ты же сказала, что в Россию.

— Ну сказала. Слышала что-то про Волгоград, и не раз. А почему Волгоград и как везут, не знаю я.

Все, больше у меня к ней вопросов не было. Я узнал почти все, а те два вопроса, из-за которых погиб Костя, так и остались нерешенными. Вот так.

— Вы уже закончили допрос, гражданин начальник? — превратившись в прежнюю, легкомысленную девицу, спросила Анжела.

— Закончили. — Я достал из дипломата деньги и протянул ей. — Неужели тебе так мало платили, что пятьдесят тысяч для тебя большие деньги?

— А я — игрок. Это моя страсть. И с мужчинами, и в карты, — она томно положила подбородок на кисти рук, упершись локтями в стол.

— Где же ты столько проиграла?

— Где-где? У Евдокимова с его компанией. Меня же из дома его кладбищенского не выпускали, кроме как под присмотром, а им всем по тысяче лет, если не больше. Они самого дьявола в карты обуют. Хорошо устроились. Одной рукой платят, другой выигрывают. Ух! Собаки страшные!

Я рассмеялся над ее злостью.

— Ну вот, подъемные у тебя теперь есть. А мне пора.

— Что, вот так и уйдешь?

— Надо! Прощай. — Я встал и пошел, но потом вернулся. — Забыл. Ты мне адресочек и телефон Кольского не дашь?

Она нагло посмотрела мне в глаза и промурлыкала:

— Я не привыкла, чтобы мужчина мне отказывал. Ставлю адрес Кольского против часа твоего времени.

— Что, просто поговорить с тобой еще один час? — съехидничал я.

— Нет, переспать со мной, — поставила она все точки над «i».

— А десять тысяч тебя не устроят?

Я видел, что в ней борются два желания: дать мне по голове бутылкой или взять деньги. Победила ничья.

— Ладно, пиши.

Я вытащил из дипломата ручку и на салфетке записал все, что она мне диктовала, после чего мы расстались.

А через пятнадцать минут я уже звонил в дверь Василисы.

Встреча была теплой, будто люди, прожившие вместе не меньше двадцати лет, по воле судьбы были отторгнуты друг от друга, но потом все же воссоединились. Мы целовались! Я впитывал аромат ее свежих губ и забыл на несколько минут обо всех своих приключениях.

Отстранив ее от себя, глядя в тревожные и одновременно сияющие глаза, я сказал вместо «здравствуй»:

— Выходи за меня замуж.

Она вывинтилась из моих рук и засмеялась:

— Прямо сейчас?

— Нет, прямо сейчас я хочу спать, потому что безумно устал. И даже не в состоянии рассказывать что-нибудь.

— Так ты предлагаешь мне стать женой эгоиста? — в глазах возникло что-то вроде лазерного луча, плавящего лед.

Я смирился.

— Хорошо, я рассказываю тебе о своих похождениях, а ты выходишь за меня замуж.

— Чудная сделка. Главное, равноценная.

— Да или нет?

— Ты невыносим. — Она подошла ко мне и уже другим тоном сказала: — Леша, пожалуйста, давай не будем спешить. Мне нужно время.

Что ж похоже, я отставал от Ветра. У них с Луной уже нарождался ребенок, но ведь, в конце концов, и у меня папа не Император. Это я знал наверняка. Родители мои, живые и, слава Богу, достаточно здоровые, сидели на даче под Клином и сажали в грядки всяческую рассаду, не зная, что сын их единственный попал в такой переплет, какой не снился ни одному фантасту или мистику.

Несмотря на щелчок, доставшийся моему носу от женщины моей мечты, я битых два часа рассказывал ей о том, где я был, кого убил и что делал. По окончании изложения у нее возник только один вопрос:

— Так во сколько вы приехали с Анжелой в ресторан?

Я задумался, пытаясь понять, что именно ее интересует. Что ж, до меня довольно быстро дошло. Я подошел к Василисе, сел рядом на подлокотник кресла и сказал:

— Радость моя, я уже не мальчик-с-пальчик и выбор свой сделал. Не стоит беспокоиться из-за моей верности. Я уже со вчерашнего вечера, черт, с сегодняшнего утра, не мог бы тебе изменить.

— Так с какого же момента? — рассмеялась она.

— Никогда! — ответил я, вытащил ее из кресла и понес в спальню.

Удивительно, но после такого дня я оказался вполне достоин внимания своей дамы. А потом, конечно, уснул и, надо сказать, очень крепко.

12

— Это поддельные документы! — раздался голос из второго ряда.

Глава Совета — Солнечный Луч — тяжело посмотрел на говорившего. Опять неугомонный Юркий Лис, всегда ищущий правду и находящий вместо нее проблемы. Ладно бы молодой был. Те, понятно, — самоутверждение там всякое и в каждой бочке затычка. А этому ведь седьмой десяток, а все не сидится на месте.

— Это легко проверить, — вздохнул Солнечный Луч, ведь он и сам уже был немолод. — Введите первого свидетеля.

Во двор Совета, где вдоль стен в три ряда стояли скамьи, робко вошел один из жрецов низшего сословия. Остановившись посреди двора, не имевшего даже навеса от солнца, он, как бы заранее извиняясь за потраченное на его персону время, смущенно улыбнулся.

— Назовите свое имя, — раздался голос человека, занимающего место по правую руку от Главы Совета.

— Меня… извините… — запинаясь, заговорил свидетель, — я — Горный Орел.

Солнечный Луч, ожидавший соответствующей реакции Совета на это имя, оглядел смеющиеся лица и поднял правую руку, успокаивая собрание. Но винить в этой вспышке веселья своих коллег он бы не стал: тщедушный, маленький человек никак не походил на могучую птицу, внушающую уважение и страх.

— В каком храме вы служите? — снова спросил Белый Волк.

— В храме? В каком? А-а, в Храме Вечного Очищения.

— Где?

— В… в Гали, — свидетель никак не мог взять себя в руки.

— Успокойтесь, — сказал Солнечный Луч, — вам совершенно ничего не угрожает. Просто говорите все как есть.

— Да-да, я говорю.

Глава Совета неторопливо повернулся и кивнул своему Старшему Помощнику. Тот продолжил:

— Вспомните, в сороковом году до Потопа, в день сто двадцать восьмой, вы регистрировали новорожденных?

Жрец замялся, лицо его от напряжения покраснело. Солнечному Лучу казалось, будто он слышит скрип мозгов в его голове. Наконец, тот ответил.

— Вы, наверно, вы имеете в виду сына Императора?

По двору Совета пронесся вздох.

— Откуда вы знаете, что к вам приходил именно Император?

Глаза жреца немного прояснились, и он с гордостью сказал:

— Его Венценосность, да пребудет его душа в родстве с Отцом Мира, не скрывал своего имени. А я немало времени провел в телепатических сеансах, где Император часто появлялся в новостях. Я сразу узнал его! — почти выкрикнул свидетель.

Солнечный Луч улыбнулся. Все это было хорошо.

— Император был один?

— Один? Нет, как же один, он не мог быть один. Не положено, знаете ли. Он был с женщиной и с ребенком.

— Как звали женщину?

— Женщину? Я… — жрец снова замялся. — Быстрая… Быстрая Лань? Нет-нет, не Быстрая Лань. — На его лбу выступили капельки пота. — Быстрая Газель! Да, кажется, Бы… нет. Может быть, Легкая Газель? Я не помню, — выдохнул он, едва не заплакав.

— Я не понимаю! — произнес человек, сидевший по левую руку от Главы Совета. — Свидетель утверждает, что к нему пришел Император с женщиной и ребенком, насколько, я понимаю регистрировать этого самого ребенка в метрических книгах. Нормальный человек на месте свидетеля помнил бы каждую деталь, каждый нюанс этого великого момента своей жизни! Поставьте каждый себя на его место. К вам приходит сам Император и просит об услуге. Как это можно забыть? Что же мы слышим: свидетель не помнит, как звали мать сына Императора. Можно ли ему верить?

— Свидетель подкуплен! — снова выкрикнул Юркий Лис.

— Юркий Лис, уймитесь, — выговорил Солнечный Луч, — или вас отстранят от слушаний по этому делу.

Непоседа обиженно замолчал.

— Так что вы скажете нам по этому поводу, свидетель? — спросил Белый Волк.

— Меня никто не подкупал, — торопливо начал оправдываться тот.

— О подкупе вас пока никто не спрашивал. Ответьте, почему вы не помните имени женщины?

Теперь на Горного Орла было грустно смотреть. Его крылья совсем обвисли, как у мокрой курицы, и он, к тому же, побелел. Недоуменно качнув головой, он вызвал следующий вопрос Старшего Помощника:

— Опишите нам ее внешность хотя бы.

— Это была очень красивая женщина, — заторопился жрец, стремясь оправдать свою забывчивость. — Она точно была придворной дамой и носила богатые одежды. У нее были черные волосы, выбивавшиеся из-под капюшона, тонкие черты лица и, о, Ангелы, я вспомнил, — почти закричал жрец и его лицо изобразило невероятное облегчение, — ее звали Ветреная Газель! Да-да, Ветреная Газель! Как я сразу не вспомнил? Ведь и сына назвали Ветер. Ну да, Ветер Небес!

По двору снова пронесся шорох.

— У меня последний вопрос, — произнес Белый Волк, — вы лично проводили регистрацию? И соответствовала ли она обрядовым нормам?

— Сам, конечно, сам! Я никому не доверяю свою работу. И я проделал все необходимое: провел ребенка через все процедуры и занес генетический код души в Общий Массив Земли.

В этот момент к человеку, сидевшему по левую руку от Главы Совета, подошел служитель и подал бумаги. Солнечный Луч скосил глаза. Похоже, это главное, чего ждали.

Первого свидетеля отпустили, и Старший помощник вызвал второго, однако слева от Главы Совета раздалось:

— Постойте. Возможно, свидетели больше не понадобятся.

Во дворе повисла напряженная тишина.

— Мы, сторожевые жрецы Цеха Реинкарнации, провели поиск в Общем Массиве Земли и обнаружили в нем душу под кодовым номером сто двадцать восемь миллиардов сто сорок восемь, в связи с чем и сообщаем, что эта душа соответствует генетическому синтезу двухмерных тел Последнего Императора Легенды по мужской линии и Ветреной Газели по женской линии. В настоящее время душа находится в состоянии сильнейшей деформации, но патологии в этом не имеет. Родственные связи….

— Довольно, — остановил чтеца Солнечный Луч, — все ясно.

Над Советом повисла тишина. Каждый обдумывал сложившееся положение, и Глава Совета никого не торопил. Это был великий день. Сам Отец Мира послал им эту надежду в лице Ветра Небес, оказавшегося отпрыском Императора. Гражданские беспорядки к этому времени достигли апогея. Страна находилась перед чертой гражданской войны. Из отдаленных уголков государства постоянно приходили сообщения о неповиновении отдельных городов. Количество жертв, приносимых во благо будущей цивилизации, снизилось втрое, в душах людей поселилось недоверие к жрецам и к их расчетам относительно Потопа. А Совет все не мог решить вопрос о светской власти. И вот теперь появился шанс.

— Он ведь художник, а не Император, — не выдержал Юркий Лис.

— Можно подумать, ты когда-нибудь был Императором, — поддел его Острый Шип.

Раздался смех.

— Ой, как смешно, — состроил гримасу правдолюбец, но замолчал.

— То, что он не был Императором, — меньшая из бед, — заговорил Неторопливый Поток, — есть вещи похуже. Он проник в хранилище крови и прикоснулся к тайне. Он не посвящен в доктрину наших предков. И опасность в том, что он не остановится в своем стремлении узнать, что скрывается за тем покровом, который он приподнял. Это означает, что мы должны решить этот вопрос, а потом уже говорить о возведении его на престол.

После этого размеренного выступления заговорили сразу несколько человек:

— Он не может быть Императором…

— Его надо судить.

— Мы уже обсуждали это, и…

— У нас совсем мало времени…

Солнечный Луч поднял руку.

— Острый Глаз, говори.

Мужчина лет тридцати поднялся и сказал:

— Мое мнение таково: до Потопа осталось восемь лет, и не имеет значения, узнает еще один человек тайну крови или нет, тем более что всей тайны не знает никто из нас. Зато Империя, готовая вот-вот взорваться и уничтожить весь наш тысячелетний план и труд, получит то, чего ждет.

Снова повисла тишина, которую прервал Глава Совета:

— Да или нет?

— Да.

— Да.

— Да.

— Нет.

— Да.

Через несколько минут тот же Солнечный Луч произнес:

— Пригласите Ветра Небес.

Во двор медленной походкой больного человека вошел бывший Императорский художник. Его осунувшееся лицо было бледно и безразлично ко всему окружающему. Он остановился в двух метрах от двери, в которую вошел, и Глава Совета заметил, что его слегка качает.

— Да он же вот-вот умрет, — выкрикнул Юркий Лис.

Художник тяжело посмотрел на говорившего и сказал:

— Выйди!

На лице старого скандалиста появилась глупая, неуверенная улыбка. Он глазами поискал поддержки у окружающих, но не найдя ее, обреченно вздохнул и просочился через первый ряд вперед. Стараясь теперь выглядеть уверенным перед десятками глаз, он развязно спросил Ветра:

— Ну?

— Защищайся, — сказал тот и через мгновенье выплеснул: — САННАВАЛXXXXXXХ!!!

На том месте, где стоял Лис, образовался вихрь, швырнувший его тело в свободный от скамеек кусок стены. Маленький торнадо тут же исчез, а правдолюбец вскочил, отряхиваясь и сверкая глазами, с криком:

— Видите, видите? Что я вам говорил? Он не пощадит никого, он всегда был баловнем и лез везде, куда не надо! Меня, старого человека, Высшего Жреца, швырнуть как котенка. Вон отсюда! — кинулся он к Ветру с кулаками. Тот стоял, не шевелясь, а когда Лис попытался приблизиться, то будто наткнулся на стену. Резвый старик дернулся раз, другой, но стена не пускала, и тогда все услышали, что от Ветра исходит густой, низкий гул:

— АУММММММММММ!

И давление этого нарастающего звука было столь велико, что кое-кто из присутствующих подался назад.

Невидимая преграда исчезла вместе со звуком, и Юркий Лис упал к ногам художника, который так и не пошевелился. Пришлось старику уползать на свое место, в страхе оглядываясь.

Возникла пауза, разрядившаяся всеобщим многословием:

— Он Высший Жрец!

— Без обучения?

— Как это?

— Кто его учил?

— Невероятно!

Ветер Небес поднял руку и, когда все смолкло, заговорил:

— Вы убили моего отца и своего Императора. Вы убили мою мать в тот день, когда я узнал о том, что она жива. Вы убили сына моего Учителя — брата моей жены. Вы хотели убить и Учителя, и жену, и меня. Но я не стану отвечать вам смертью. Мертвых в прежнее тело не вернуть. Отныне дела людей Империи для меня важнее наших с вами разногласий. Я объявляю себя законным Императором Легенды. И если хоть один из вас с этой секунды задумает поднять руку против меня и моей семьи, он будет убит задолго до того, как его план начнет созревать. Со своей стороны я обещаю, что вы — хранители Общего Массива Земли — будете продолжать свою работу на прежних правах. Я прошу вас сегодня же избрать Главного Жреца. Думаю, что лучшего кандидата, чем Солнечный Луч, вам не найти. Оставьте дрязги! До Потопа остались считанные годы! У вас много дел! Да пребудет с нами Отец мира!

Ветер поднял правую руку на уровень плеч и вышел.

ЧАСТЬ 2

1

— Так ты говоришь, был взрыв, а когда ты спустилась вниз, Евдокимов был как бы каменный?

— Ну, — черноволосая девушка переложила открытые Кольскому до розовых трусиков ноги с одной на другую и, не поправляя платья, продолжила, — я уж не знаю, показалось мне это или нет, но когда я спускалась, был еще какой-то странный звук. Что-то такое: кх-кхххх. У меня даже мурашки по телу побежали.

Евгений Дмитриевич, до этого сидевший спокойно, взял сигарету, прикурил, выбрался из своего кресла и нервно стал расхаживать по толстому ковру, заглушающему звуки его шагов. Потом остановился перед Анжелой и, напряженно глядя ей в глаза, спросил:

— Ты уверена, что он был окаменевший, или он был как бы окаменевший?

— Так, хм, ну статуя и статуя, а каменная она или нет — я ж не разбивала ее на куски, — девушка капризно сложила губки, — ой, да, Евгений Дмитриевич, бросьте вы это все. Вам-то чего? Этот Кудрин вас не тронет. Что он — дурак, что ли? Поедемте к вам, отдохнем. — Она встала, приблизившись вплотную к мужчине, и положила руки ему на плечи.

Тот подался немного назад, но потом не устоял, почувствовав сладкий запах ее духов, и обнял ниже талии, сильно прижав к себе.

— Эх, Анжела, как бы я хотел этого, но…

Девушка легким движением вспорхнула к нему на руки, причем он еле успел напрячься, чтобы удержать ее. Будучи небольшого роста и уже в годах, Кольский все же не выдержал ноши и хотел положить ее на ближайший диван, но Анжела вдруг стала тяжелой, потянув его вниз за шею, и они почти упали на ковер.

— Но что? — игриво спросила она, проводя кончиками волос по его щеке.

— Ох, и стерва ты, — ответил Евгений Дмитриевич, ухмыляясь ее раскрепощенности, и, чтобы еще больше убедить ее и себя в этой мысли, повторил с большим возбуждением, — настоящая стерва.

— Не-е-ет, я целомудренная девочка из светского общества, — нежным голоском пропела она, обхватив ногами его торс.

— Ах ты — девочка?! — не справился с чувствами Евгений Дмитриевич, лихорадочно срывая с нее белье, — ну тогда я тебя сейчас… — он остановился, потому что не любил вульгарности.

Но Анжела свободу любила и предпочитала доводить игру до конца:

— Что ты меня?

— Трахну! — не выдержал Кольский.

— Наконец, кто-то со мной это сделает, — выдохнула она и застонала под его напором.

В этот момент зазвонил телефон.

— Проклятье, — ругнулся Евгений Дмитриевич.

— Это я твое проклятье, — обняла его крепче девушка, и он не стал противиться.

Телефон звонил минуты две, постоянно сбивая с ритма мужчину и женщину, но они стойко держались, не обращая внимания ни на что вокруг. Когда сладостный миг был уже близок, взамен заткнувшегося наконец телефона в комнате раздался очень знакомый Евгению Дмитриевичу голос Вице-премьера:

— А трубку, господин Кольский, надо снимать, когда вам звонят. А то приходится ботинки стаптывать, понимаешь!

Евгений Дмитриевич замер. Анжела, сделав последнее, конвульсивное движение, расслабленно откинулась, умиротворенно мыча.

Кольский, так и не получив желаемого, встал, не поднимая глаз, одел штаны и только потом посмотрел на то место, откуда прозвучал голос. Там никого не было. Он нервно оглядел кабинет. Пусто.

«Вот, черт! Неужели показалось?». Он нажал кнопку селектора:

— Вера, кто-нибудь меня ждет?

— Нет, Евгений Дмитриевич, никого не было и никто не звонил.

— Хорошо. Меня пока ни для кого нет. Даже для высших, — добавил он.

— Поняла.

Он уже хотел вернуться к девушке, чье тело отчетливо вырисовывалось на ковре, но тот же голос проговорил:

— Бес в ребро, Евгений Дмитриевич?

— Кто здесь? — напряженно вглядываясь во все уголки кабинета, спросил Кольский.

— Ха-ха-ха, — томно рассмеялась Анжела.

— Чего ты смеешься, — вскинулся тот, заглядывая под стол, — ты что, ничего не слышишь?

— Вы такой забавный, — сказала она, перебирая свой локон.

— Что во мне такого забавного? — он начал серьезно нервничать.

— Вскочили почему-то, не получив того, ради чего старались, бегаете по кабинету, задаете какие-то вопросы в пустоту.

— Ты, действительно, ничего не слышала? — Евгений Дмитриевич внимательно посмотрел на нее.

— Кроме вашего голоса, ни-че-го, — по слогам сказала она и встала.

— Странно, странно, — проговорил он, немного успокоившись, и занял свое кресло, с удовольствием наблюдая, как девушка одевается.

Застегнув платье, Анжела прикурила сигарету и снова села в прежнюю, откровенную позу.

— Кофе бы, — вздохнула она.

Кольский снова нажал кнопку селектора, не отводя глаз от ног своей визави, и сказал:

— Верочка, два кофе, пожалуйста.

— Хорошо, Евгений Дмитриевич.

— Так ты говоришь каменный? — вернулся он к разговору, прикуривая вслед за ней.

— Как вот эта стена, — слабым движением стукнула она над головой.

— Что же потом?

— Потом подошли Вадик с Колей, и мы поехали к вам.

— Ко мне?

— Ну да, вы же искали Кудрина?

— Да, искал.

В дверь вошла секретарь и походкой фотомодели продефилировала к столу шефа, поставила на него кофейник с чашками, налила и подала одну из них Евгению Дмитриевичу, а другую поставила перед Анжелой на журнальный столик, окинув всю ее взглядом, полным ярости. Та наблюдала за ней с легкой улыбкой и ответила на испепеляющий взгляд еще большим радушием.

Когда Верочка вышла, Анжела опередила Кольского с вопросом:

— Интересно, она хороша в постели?

Евгений Дмитриевич поглядел на нее и рассмеялся:

— А ты все-таки стерва!

— Нет, в самом деле, мне же интересно. Какая у нее, например, грудь? Слабая или упругая?

Этот вопрос заставил мужчину покраснеть, что и вывело его на чистую воду:

— А-а, — сказала девушка, — все-таки упругая. Я так и думала.

— Анжела, — укоризненно покачал головой Кольский, — ну, что за вопросы?

— Мне кажется, что мы и втроем могли бы неплохо провести время. Она мне понравилась. Я люблю рыжих.

— Что, прямо сейчас?

— Ну, все зависит от сил, если они у вас остались, конечно. Ковер большой, мягкий. Мы вполне поместимся. Тем более вам необходимо закончить начатое дело.

Евгений Дмитриевич едва не задохнулся от нарисованного образа и расслабил узел галстука.

— Анжела, перестань.

— Позвать ее?

— Я…

Анжела встала и вышла из кабинета. Кольский не мог пошевелиться. Через несколько секунд обе девушки вернулись.

— Слушаю вас, Евгений Дмитриевич, — сказала секретарь.

— Я…

— Верочка, Евгений Дмитриевич хочет с нами обеими заняться любовью прямо здесь и сейчас. Я не против. А вы? — объяснила брюнетка положение дел.

Цвет лица секретарши начал походить на цвет ее волос. Подойдя к ней сзади, Анжела провела руками по ее животу и бедрам, приговаривая:

— А ты сексуальная. Я люблю такие тела. И запах «Може нуар» на других женщинах мне нравится.

Она вытащила кофточку из юбки девушки, а та все еще не знала, как реагировать на происходящее. Только прикосновение к шее губ брюнетки заставило ее фактически сдаться и откинуть голову, подставляя себя под новые поцелуи. Через минуту она уже стояла в одном нижнем белье, а Евгений Дмитриевич все не мог прийти в себя.

Еще через некоторое время обе девушки лежали в объятиях друг друга, нежно обнимаясь и покрывая друг друга поцелуями. Не выдержав этой сцены, Кольский встал и дрожащими от нетерпения руками начал снимать брюки, однако это занятие снова прервал знакомый голос:

— У вас, Евгений Дмитриевич, скоро кровь отнимут, а вы все женщинами балуетесь. Ну-ну!

«Кровь? — подумал Кольский, — какую кровь? Мою или донорскую?».

— А это зависит от вашего поведения, которое мне пока очень не нравится. Не соответствуете вы, так сказать, моему представлению о человеке, который обладает вашей должностью и могуществом.

Евгений Дмитриевич вернул штаны на место и выдохнул:

— Все, девочки, хватит! Я обеих вас очень люблю, но мне нужно работать.

Пока они одевались, Кольский сидел, закрыв глаза рукой, чтобы не видеть их обнаженных тел, раздумывая над голосом в своей голове и в то же время сдерживая свою страсть.

Через пару минут Анжела произнесла:

— Что-то не так, Евгений Дмитриевич?

— Анжела, — отнял он руку от лица, — мне нужна вся информация. Давай поговорим без твоих завихрений. Верочка, — обратился он к секретарше, — извини, но нам нужно поговорить вдвоем.

Рыжая фотомодель, улыбнувшись Анжеле, с достоинством вышла из кабинета.

— Все, успокойся! — сказал Кольский то ли девушке, то ли себе и с удивлением обнаружил, что ничего под ее одеждой он не видит — платье лежало аж на коленях.

— Я вся внимание, — откликнулась брюнетка.

— Рассказывай, что было дальше.

— Хм, дальше. То есть мы ехали, да?

— Да.

— Ну, по дороге я вышла купить воды, а когда вернулась, Кудрин уже был один в машине.

— Как это, один? Куда же делись охранники и водитель?

— А черт их знает? Он сказал, что надоел им, видите ли, и они ушли.

— Бред какой-то.

— Конечно, бред. Я сразу поняла. Но он же не станет рассказывать о том, как он Евдокимова, к примеру, в глыбу превратил. Я даже теперь не знаю… — она задумалась на секунду, но Евгений Дмитриевич ее подстегнул:

— Продолжай.

— Я даже теперь не знаю, отчего у меня голова кружилась, когда я вела его к ребятам.

— Расскажи поподробней, — Кольский снова прикурил.

— Да, черт его знает, че рассказывать. Вела я Кудрина из бильярдной в комнаты безопасности. Ну, он мне начал комплименты отпускать.

— Ты, конечно, уши-то и развесила, — заметил Кольский.

— А че, он парень, что надо, и силой какой-то от него прет.

— Физической, что ли, силой?

— Да нет, физически он нормален, таких немало, хотя и симпатичный, конечно, но есть в нем что-то непонятное.

— Это женщин загадочных любят, а мужчин…

— Э-э не-ет! Мужик, если он на ладони весь умещается — не мужик вовсе, а так — попрыгунчик. Бегает вокруг тебя и приказы выполняет. Разве ж с таким не взвоешь от скуки? И потом, — Анжела сделала скептическое лицо, — если я его приручить могу, так и любая сможет. Мужик — он самостоятельным должен быть, неожиданным что ли, взрывным.

— Так что, Кудрин — взрывной?

— Хм, взрывной. Это хороший мужик взрывной, а Кудрин — особенный. С виду — интеллигент сентиментальный, а тронешь его — ядерная бомба.

— Ну ладно, понял. Комплименты он тебе начал отпускать, а ты и растаяла.

— Да нет, не то чтобы растаяла, не успела, а вот голова почему-то закружилась.

— Да ну, когда?

— Ой, ну вы, прям, как Евдокимов, ей-Богу. Где да как, что чувствовала? — Анжела передернула плечами.

— Так Евдокимов тебя спрашивал об этом?

— До последнего слова.

— И что сделал потом? — Евгений Дмитриевич был похож на охотника, загонявшего зверя.

— Позвал Самоцветова, его о чем-то расспрашивал, а потом позвонил Грише, я по селектору видела, и Кудрина без сознания привезли обратно.

— Без сознания?

— Ну да.

— Так-так-так. Это уже интересно. Продолжай.

— Чего продолжать?

— Господи, голова у тебя закружилась!

— А-а, так закружилась и все.

— Он тебя расспрашивал о чем-нибудь?

— Тогда?

— Да, тогда!

— Ну о работе моей. Ой, да надоело все. Может, хватит вопросов, а? — Девушка в легком раздражении прикурила сигарету.

— Анжела, голубушка, для меня это жизненно важно. — Евгений Дмитриевич откинулся в кресле. — Ну, хорошо, расскажи, что было, когда его привезли.

— А я откуда знаю? Мне же не докладывают. Единственное, что мне показалось странным, что Самоцветов вышел оттуда хотя и с перекошенным лицом, а…

— Перекошенным от чего?

— Ну, ой, ну от страха, наверно!

— А Гриша не вышел?

— Нет.

— Хм! — Евгений Дмитриевич затянулся, обдумывая услышанное. Чертовщина какая-то произошла в доме Евдокимова. Ведь не простой человек он был, а при нем сколько народу находилось?! Да непростого народу! Вампиры же. Сила! И какой-то пацан, невесть откуда объявившийся и никому не известный еще несколько дней назад, уничтожил их всех. И как уничтожил? Черт, черт, черт!

Евдокимова было не жаль. Напротив, в глубине души Кольский всегда завидовал его бессмертию, хотя понимал, что человеческая жизнь в чем-то гораздо лучше. Но жить тысячелетиями! Евгений Дмитриевич вздохнул и снова обратился к девушке:

— О чем же вы говорили в ресторане?

— Ну, он меня расспрашивал о крови и об Евдокимове, конечно.

— Что ты рассказала?

— А че, я много знаю, что ли? Хм, рассказала… — отвела глаза Анжела.

Голос Евгения Дмитриевича стал жестче:

— Что ты рассказала?

— Про вас ничего, — соврала девушка.

— А про бизнес?

— А что, бизнес? Деньги туда, деньги сюда. Че он там понял?

— То есть все, что знала, выложила? — Кольский стал почти суров. — Сколько ж он тебе заплатил?

— С чего вы взяли? Да и откуда у него деньги?

— Сколько?

Анжела испугалась. Любовь любовью, а дело делом. После разговора с Кудриным, во время которого ее словесный поток был неиссякаем, она чувствовала себя неуютно. Язык ее тогда развязался оттого, что Евдокимова уже не было в живых, а деньги, предложенные за мало чего стоящую информацию, были очень кстати. Потом уж она вспомнила, что, кроме Евдокимова, были еще люди, заинтересованные в ее молчании, и Кольский — один из них. Когда он нашел ее, она понимала, что разговора не избежать, и поэтому устроила эротическую сцену, которая по неведомым ей причинам не очень-то удалась. От этого и от осознания того, что с ней могут сделать, ее потряхивало изнутри. Теперь она уже сильно нервничала, что не могло укрыться от Кольского. Когда сигарета была докурена, она сразу закурила другую, заметив, как предательски дрожит ее кончик.

— Пятьдесят штук!

— Долларов?

— Да!

Евгений Дмитриевич понял, что дело принимает новый оборот. Анжела, конечно, за названную сумму рассказала Кудрину не только о прошлом Евдокимова, но и о нем — Кольском — все, что знала. По крайней мере, адрес-то точно дала. А видеокамеры в доме вампира?

Об их существовании он знал давно, но у них с вампиром была договоренность, что они останутся и будут дублировать сигнал как в бункер Кольского, так и к Евдокимову. Ведь последний был бессмертен и рано или поздно вернул бы себе этот бизнес. Впрочем, для него это был даже не бизнес, а источник силы и могущества, о чем Кольский тоже знал. Годами он пытался понять, как можно воздействовать через кровь на людей, ее сдавших. Чего только не пробовал: и науку, и магию, и алхимию, а все что-то не так выходило.

Вот вместо отставки высокопоставленного лица, на которое указал Лаврентьев, это лицо получило повышение. Вот попытка устранить неудобного губернатора вылилась в гражданскую войну с этой губернией. А вместо того чтобы ускорить чью-то смерть, получился дурацкий грипп и не более того.

Лаврентьев периодически поклацывал на Кольского зубами, но поделать ничего не мог, да и жилось ему не так уж плохо, чтобы устраивать вокруг себя скандал. А привлекать к крови внимание политиков плюс посвящать в ее вопросы нового человека — себе дороже. Так все и тянулось.

Теперь появился Кудрин. «Проклятое письмо! — ругнулся Евгений Дмитриевич. — На кой черт оно мне сдалось? Сидел бы сейчас спокойно, продолжал исследования, и все было бы в порядке. А теперь… Теперь даже не знаю чего ждать! — Он посмотрел на Анжелу. — И с этой сучкой что делать? Она ведь не только Кудрину может душу излить с таким-то языком. Посадить ее под замок, как сидела у Евдокимова? Так ведь сбежит рано или поздно. У-уф!», — он снова потянулся за сигаретой.

Анжела молчала, понимая, что решается ее судьба. Кольский видел, как она осунулась и под глазами появились синяки.

«Ведь все понимает, стерва! И штучки свои любовные ловко в ход пустила. А я ведь попался! Да, попался!» — Евгений Дмитриевич немного развеселился от этой мысли, отдав должное изобретательности девушки. Одновременно это задело его самолюбие, и он, поразмыслив еще немного, принял окончательное решение.

2

Ветер Небес и Серебряный Медведь стояли около любимой беседки Императора, наблюдая, как вечерний бриз поглаживает океан, убаюкивая его перед сном. Оба знали, что пройдет не больше недели и не станет ни этого спокойствия, ни их самих, ни этой беседки со скалой, — все канет в Лету под водами набиравшей силу стихии.

Солнце сваливалось в окрашенные пурпуром облака, отражаясь в океане вод, так медленно, будто пыталось запомнить последние дни этой эпохи на Земле.

— Пора! — сказал старик, и они не спеша направились в площадке маголетов.

— Все готовы? — оглядел Ветер жену и сына, ожидавших на взлетной площадке.

— Да, — ответила Полная Луна и спросила с надеждой: — а вы уверены, что лететь нужно?

— Я доверяю твоему отцу, — ответил Ветер и успокаивающе ее обнял.

— Но как можно идти на смерть, не будучи до конца уверенными в ее полезности?

— Это не имеет значения, — ответил отец. — Если мы ошибаемся, все останется, как есть. А если нет, то наше дело послужит будущему.

— Да, отец, наверно, ты прав. Только трудно делать вещи неочевидные, отдавая за них свою жизнь и жизни близких людей, — Полная Луна сильно нервничала.

— Человек не может знать всего заранее. Тогда бы не было эволюции.

— Почему? — неожиданно спросил внук.

Серебряный Медведь погладил его по голове и ответил:

— Потому что, зная все наперед, он не может творить ничего нового. Он теряет смысл, интерес.

— А разве можно сотворить новое? Разве не существует все и всегда?

Ветер рассмеялся, подхватил сына на руки, и сказал:

— Ну, умный, ум из ушей лезет.

— Видишь ли, внук, — серьезно ответил старик, — в мире все столь относительно, что здесь, на Земле, вновь создаваемые вещи кажутся новыми, но с точки зрения Вселенной — ничего нового в них нет.

— Но ведь и мы живем во Вселенной, — ответил юный философ, — зачем же ей это неновое?

— Ты не совсем понял. Для Вселенной то, что делаем мы, тоже становится новым, но в том ее месте, где этого еще не бывало. Понимаешь?

— То есть мы заполняем пустоту новыми вещами?

Теперь рассмеялся и дед:

— Верно, мы заполняем Вселенскую пустоту на нашей Земле.

— Ох, испортите вы мне сына своими премудростями, — вздохнула женщина.

— Я бы и рад подарить ему нормальное детство, — ответил Медведь, — но будущее не позволяет. Зато я подарю ему жизнь.

Они сели в маголет, и тот ввинтился в небо.

Сидя у окна, мальчик наблюдал, как уносится назад земля и океан, и казалось ему, хотя он еще и не знал почему, что он больше не увидит дворца своего отца, и этих мест, где прошло его детство. Дед, правда, много говорил о Потопе, о смерти, но малыш не понимал этого, слишком еще мал был, а неуемная жажда знаний уже теперь заставляла его задавать вопросы, которые даже взрослых ставили в тупик.

Маголет приземлился в столице.

Молодой Император в сопровождении родственников и двух присоединившихся жрецов направился к Цеху Реинкарнации.

Сегодня был последний день Исхода. На всей Земле осталось не более трех миллионов людей, не пожелавших принести себя в жертву. Их готовили к предстоящему кошмару, они должны были стать семенами новой расы, но и их в большинстве своем ждала гибель в водах надвигающейся катастрофы.

Цепочка жертв редела от месяца к месяцу, и за последние дни во всей Легенде Исходу предались не более сотни человек.

Пройдя к алтарям, Серебряный Медведь тщательно осмотрел их. Вместе с зятем и внуком они спустились в подземелье, куда бывший художник после гибели Последнего Императора не возвращался ни разу, не желая подпитывать свою ярость по отношению к жрецам. Полная Луна не стала смотреть на озеро крови и очень не хотела, чтобы там побывал ее сын, но отец настоял.

Встав у самой кромки запекшегося берега, старик объяснил:

— Отсюда кровь по особым каналам уходит к Отцу нашему. Там при участии касты бессмертных она обрабатывается, сливается с другими потоками, дробится, подвергается ритуалам, там вершится будущее всего человечества и каждого из нас.

— Откуда ты это знаешь? — не удержался Ветер.

Старик как-то очень тихо и строго сказал:

— Я был Хранителем крови в Атлантиде.

— То есть ты был Главным Жрецом? — поразился Ветер.

— Да.

— Как же ты попал в Легенду? С твоей магией ты мог бы спастись в любой момент! Ведь ты нужен был там!

Серебряный Медведь едва заметно вздохнул:

— Отец это знает. Впрочем, я теперь тоже. Я здесь ради внука, который принесет человечеству, родившемуся на этих землях после Потопа, свет знаний и мудрости.

— Что же, — не успокаивался молодой Император, — разве не было в Легенде мудреца подобного тебе?

— Ну что ты? Мудрецы есть даже сейчас. Дело не во мне, а в вашем браке с моей дочерью, в результате которого появился сын.

— Смешение кровей! — догадался, наконец, Ветер.

— Да, смешение расовых кровей.

— Деда, — дернул его за рукав мальчишка, с удивительным любопытством и совершенно без страха рассматривающий озеро крови у своих ног, — а откуда возьмется человечество, если Потоп всех смоет?

Серебряный Медведь кряхтя присел на корточки рядом с внуком и ответил улыбаясь:

— Кто-то выживет, обязательно выживет, иначе планета просто умрет.

— А ты выживешь?

— В этом теле нет, но мы все будем рядом с тобой.

— Всегда?

— До конца грядущей эпохи.

— А потом?

Он получил мягкий щелчок по носу.

— Потом не знаю. Ты очень любопытен, хотя этого и добивался Отец. — И все-таки закончил свою мысль: — Потом будет очень не скоро. До этого у нас много дел.

— А как можно делать дела, если вы умрете? — малыш не унимался.

— Наши души будут здесь, и твоя тоже.

— Странно. Разве можно быть сразу в нескольких местах?

— Помнишь, мы играли в глаза кондора?

— Да.

— Ведь ты смог побывать в его теле, в то время как твое тело было рядом со мной, на земле?

— Да, это было здорово.

— Так будет и с нами.

— А разве нельзя, чтобы и вы так, как я?

— Нет, мы не можем сделать этого. Отец готовил нас для другой цели. А ты — сможешь. Идемте.

Старик поднялся и пошел к выходу.

Ветер остановил его вопросом:

— Медведь, а для чего нужна тому, кого ты зовешь Отцом, кровь людей?

Хранитель крови обернулся.

— Видишь ли, сын мой, мне известно лишь, что так осуществляется связь человечества и планеты в целом.

— Да. А рисуется чудовищный монстр, чьей пищей является кровь человечества. Причем монстр коварный, обладающий магией и знанием. — Ветра передернуло.

— Может, так оно и есть. Для нас он монстр, но сути это не меняет. Такова жизнь.

— А без него все умрет?

— Подумай сам.

Старик снова направился к выходу, и малыш с Ветром, взявшись за руки, потянулись вслед за ним к алтарям.

Последние два жреца Легенды уже заняли в них места.

Ветер и Серебряный Медведь встали по разные стороны цеха, и старик магическим словом «ВАКXXXXХ!!!» включил приборы. Переливание началось. Кровь булькала и пенилась, проходя по специальным трубочкам, пробегая от аппарата к аппарату, очищаясь от ненужных элементов и достигая состояния минимальной свертываемости. Распевая песню Исхода, главный жрец Атлантиды и Император Легенды выполнили ритуал. Ангелы приняли человеческие души в свой мир. Тела тут же растворили специальным раствором.

— Теперь, — устало сказал отец Полной Луны, — настал наш черед. Все помнят ритуал Хранителей Не-Преступи-Кольца?

— Деда, — испуганным голосом вдруг закапризничал мальчик, — я боюсь!

Полная Луна прижала его к себе и сказала, сама еле сдерживая слезы:

— Не бойся, малыш, так надо.

Тот прижался к матери, и они с минуту стояли не шевелясь.

Серебряный Медведь и Ветер подошли к ним. Все по очереди обнялись. Бывший художник долго глядел в глаза жене, будто пытаясь перенести ее образ в память своей души. Он знал, что она мало понимает в происходящем, но любовь давала ей силу идти с отцом и мужем до конца. Кроме того, она знала, что присутствие в ритуале женского начала необходимо. По-настоящему ее беспокоила только судьба сына. Но и она не могла оторваться от глаз Ветра, пытаясь впитать в себя каждую частицу его тела, каждое движение.

— После Потопа, — неожиданно бодрым и звонким голосом, глядя куда-то в пространство, заговорил старик, — придут люди дикие и без знаний. Мир Дэв будет невидим для них. Сын ваш, вернувшись на эти земли, пробудит свет мудрости, но погибнет в сражении с армией ненависти и зла. Вместе с этим на новую землю падет тьма. Придут боги, жаждущие смерти и крови. Наши обряды будут извращены и потеряют всякий смысл. Но кровь будет течь полноводными реками, как бы в насмешку над нашей жертвой. Потом придут еще герои-учителя. Кто-то из них погибнет, некоторые доживут до седин. Отец наш испытает большие трудности в борьбе за жизнь человечества. Ему придется дважды взывать к более высоким силам. Спустя тысячелетия жертвы глупости и гордыни прекратятся. Подачу крови заменят сначала врачи, а потом добровольные пожертвования людей, но не так, как у нас сейчас, а частично. Это будут жертвы, не приводящие к смерти. Но существование Отца останется тайной, пока мир Дэв не откроется для людей снова. И тогда все может повториться. Снова будут три цивилизации, враждующие меж собой. Снова войны будут тянуться тысячелетиями. Но я вижу возможность мира на той Земле. Отец наш дает мне надежду. И ради этой надежды мы здесь.

Старик окинул своих близких быстрым взглядом и убедился, что смелость вернулась в их сердца.

— Ветер, стань сюда. Дочь моя, займи место левее этого круга, на большом кругу. Малыш, встань здесь.

Теперь они стояли равнобедренным треугольником, внутри которого находился самый младший из них.

— Пернатый Змей, ты помнишь, что будешь делать после ритуала?

— Да, деда. Мне нужно сесть в маголет. Пилот меня доставит на берег. Там я сяду на корабль со всем, что на нем есть, и поплыву.

— Куда?

— Старый капитан знает.

— Что потом?

— Потом мы окажемся в какой-то пещере. Пещера закрывается изнутри. Потом будет Потоп.

— Дальше.

— Через сорок лет я должен буду нажать рычаг. Рычаг мне укажет капитан. Пещера откроется. К этому времени я останусь один и снова поплыву.

— Куда?

— Капитан научит меня. Я должен буду взять с островов Атлантиды каких-то людей.

— Не каких-то, а детей жрецов. Они будут тебе друзьями и помощниками.

— Да, — кивнул малыш.

— А чем ты будешь заниматься в течение сорока лет? — не унимался Серебряный Медведь.

— Изучать книги. Они на корабле.

— Отец, — спросила Полная Луна, — ты уверен, что в этой пещере хватит воздуха на сорок лет? Ведь с ним животные.

— Я уже говорил тебе, дочь моя, что там будут и растения, — откликнулся отец. — Над созданием пещеры работают уже пятьдесят лет.

— А ты уверен в своих людях?

— Это преданные мне жрецы Атлантиды. Она и погибнет последней, уже после Потопа. Прочь сомненья, дети мои! — воскликнул он.

Ритуал начался.

3

Я проснулся оттого, что кто-то пристально, в упор смотрит на меня, а взглядик этот весит не меньше пудовой гири. Сбросив остатки сна, я распахнул глаза, нанося ответный, телепатический удар. Ваза, стоявшая на шкафу, покачнулась, но больше ничего не произошло. Вот я удивился! Посмотрел вокруг, Василиса негромко поскребывала посудой на кухне, а в комнате, кроме меня, никого не было.

Подозревать вазу за попытку испепелить меня взглядом я не стал. Только хмыкнул про себя и сел на кровати, с удовольствием вспоминая прошедшую ночь.

Неожиданно я понял, что впервые за последнее время мне ничего не снилось. Зато я был бодр, а в голове поселилась давно желанная легкость. Встав, я накинул рубашку и уже собирался выйти на кухню, как мне показалось, будто за окном мелькнуло чье-то лицо.

Я посмотрел: там, конечно, никого не было. Зато я услышал детский голосок на улице, звавший какого-то Лешу.

Вот в чем дело! Вот кто меня разбудил! С облегчением я подошел к окну и посмотрел вниз, на песочницу. Маленькая девочка сидела прямо на песке и довольно громко и противненько голосила:

— Ле-е-еша! Ле-е-еша!

Я опять повернулся в сторону кухни, но через мгновение снова посмотрел вниз. Это был не совсем обычный ребенок. Лет семи, в странной, совершенно несовременной одежде, девочка пристально смотрела прямо на окно, за которым стоял я, и монотонно выпевала мое имя. Я прижался носом к стеклу и уставился ей в зрачки (или это она уставилась в мои, а я ответил?). Так мы смотрели друг на друга не мигая, и тут до меня дошло, что она больше не канючит мое имя. По моей спине кто-то пробежал холодными лапками, заставив поежиться. Наваждение не проходило. Кто такая? Зачем? Что за дурацкие шутки? Только детей мне сейчас не хватало.

Я скорчил ей смешную рожу, но на ее лице не дрогнул ни один мускул. Она просто смотрела на меня, а в ее глазах был лютый голод. Ну и ну! Дом находится не так уж близко к песочнице. Почему она так хорошо меня видит, почему именно меня? Если это шуточки Кольского, то — странные какие-то шуточки. При чем здесь дети? Нервы мне пощекотать? Но искать ради этого столь странного ребенка… Нет, что-то не так.

Я попытался сканировать мысли девочки. Ничего. То есть мысли там, может, какие-то и были, но увидеть мне их не удалось. Только фон — спокойный и упрямый, остренький такой, как и глаза — две колючие вишенки.

Сделав усилие, я все же оторвался от окна и, умывшись, добрался, наконец, до Василисы.

— Доброе утро, лапушка моя, — поцеловал я ее за ухом, подобравшись сзади.

— Привет! — Она потерлась волосами об мой нос. — Как спалось на новом месте?

— Замечательно! И место понравилось, а ты — без комментариев!

— Как это без комментариев? — возмутилась она. — Я люблю, когда меня комментируют.

— А-а, — протянул я, — ну тогда слушай. — Я иногда импровизирую, но, вообще-то, мне это тяжело дается. Отступать, однако, было некуда, и я рискнул: — Когда тридцать три богатыря нашли Василису Прекрасную…

— Что? Кто нашел? — она изумленно смотрела на меня. Еще бы: ей ли не знать все сказки про саму себя.

— Молчи и слушай.

— Ладно, ладно, поглядим, какой из тебя сказочник.

— Так вот. Когда они ее нашли, то были ослеплены ее красотой и доступностью.

Василиса хмыкнула:

— Конечно, спать в присутствии стольких мужиков.

— Правильно понимаешь. Естественно, они все передрались, оспаривая первенство. Пока они морды друг другу били, появился Черномор.

— О, Господи, а ему-то чего? Людмилы мало?

— Людмилу у него Руслан отбил к тому времени. Короче, схватил он ее и думал вылететь из пещеры, но тут появился Змей Горыныч и спалил летуну бороду. Василиса упала на пол пещеры.

— Черт! Это, наверно, больно!

Я посмотрел на нее внимательно и сказал:

— Ну, она не сильно ударилась, пещера была невысокой. А в это время раздался ужасный свист. Все, кто был еще жив, отлетели в дальний угол. Даже твой саркофаг…

— Гм, чей саркофаг? — поинтересовалась Василиса.

— Тво…, хм, ну ее… А вообще, какая разница?

— Ладно, продолжай.

— Так вот, даже саркофаг сорвался с цепей, на которых висел, и придавил Черномора. Один Змей Горыныч устоял на ногах и пошел против свиста, расправив свои крылья. Оказалось, что Соловей-Разбойник тоже воспылал страстью и поторопился на место боевых действий. Пока они бились, явился Кощей Бессмертный и помог Соловью убить Змея, а потом они начали бить друг друга. Через три дня битва закончилась. Все умерли. С последним выдохом Кощея раздался звук пастушьего рожка. Сидя на Волке, появился царевич-Алексей. Пинками растолкав трупы врагов, он добрался до желанного тела.

— Что? До чего добрался? — Василиса снова была возмущена.

— Тело — это геометрическая, трехмерная фигура, состоящая из плотной материи, — пояснил я.

— Он именно такое тело нашел?

— Угу. Так вот, когда он его нашел, то первое, что он услышал, было: «Где ты шлялся столько времени?»

— Это кто говорит?

— Тело, конечно.

— А-а, оно еще и разговаривало.

— Конечно, тела вообще имеют обыкновение общаться друг с другом.

— Что же было дальше?

— Ясно что: девушка сильно проголодалась и упрекала царевича в том, что тот очень долго нес ей еду.

— Ах, вот в чем дело?

— Конечно. Но суть не в этом.

— М-м, еще и суть есть?

— Суть есть. Тела, красивые тела, — уточнил я, — привлекают к себе столько всякого народу, что проще дать этому народу поубивать друг дружку, а потом в спокойной обстановке покормить несчастного человека, которого никто не кормил во время сражения. После этого можно смело целоваться.

Василиса, наконец, не выдержала и рассмеялась, а я не стал терять времени и поцеловал ее. Она немного смутилась, ведь это было в первый раз при свете дня, но не сопротивлялась и даже вкусно ответила. Насытившись моей слюной, спросила:

— А ты есть-то будешь, царевич-Алексей?

— Буду, но перед этим хочу тебя спросить.

— Да, — откликнулась она.

— Ты не слышала, что кто-то зовет меня с улицы?

— Нет. А почему ты считаешь, что именно тебя?

— А ты послушай.

Мы помолчали.

Я отчетливо слышал:

— Ле-е-еша! Ле-е-еша!

И самое интересное было то, что мне показалось, будто голос двоится. Я подошел к окну.

— Я ничего не слышу, — удивила меня Василиса, заглядывая через мое плечо на улицу.

Но то, что я увидел, удивило меня еще сильней. Поголовье детей в самом деле увеличилось. Сейчас, так же глядя мне в глаза и монотонно подвывая, рядом с девочкой сидел мальчик.

Я, наконец, как следует, рассмотрел их одежду. На них были подпоясанные тонким ремешком длинные хлопчатобумажные рубахи, а на ногах что-то вроде босоножек. Рубахи были украшены индейскими узорами.

— Леш, ты чего? — раздался голос Василисы. А дети тем временем, увидев меня, замолчали, как и в первый раз.

— Странные дети, — сказал я, — жутковатые.

— Ты о чем? — удивилась она и снова посмотрела на улицу. По ее взгляду я понял, что она ничего не видит.

— Ты действительно не видишь мальчика и девочку в песочнице?

— Н-нет. Песочница пустая. — Она посмотрела на меня, оценивая, все ли в порядке у меня с головой.

— Что ж? Запишем это на счет аномальных явлений, проистекающих со мной в последнее время, — сказал я и, пристально глянув деткам в глаза, отошел от окна.

— Ты в самом деле кого-то видишь или разыгрываешь меня?

— Конечно, разыгрываю, — улыбнулся я и сел за стол. Не буду же я ей объяснять: кто, где и в чем, потому что главного я все равно не знал зачем?

Я укусил огурец и замер вместе с ним во рту, глядя, как на кухню входят двое тех самых, что орали на меня из песочницы.

— Как здесь тесно, — сказала девочка, капризно хмыкнув.

— Да уж, с новыми домами не сравнить, — по-деловому ответил ее спутник, оглядевшись. У меня было ощущение, что нас с Василисой они явно не замечают, впрочем, Василиса их тоже не видела.

Осознав это, я закрыл рот и даже немного пожевал, чтобы не привлекать внимания хозяйки дома, и ожидая последствий вторжения. Тем не менее, она заметила тишину, исходящую от меня.

— Почему ты так плохо ешь?

— Да так, задумался о своем, — улыбнулся я, наблюдая, как мальчик достал из раковины топор для рубки мяса и стал им бить по своей руке. Топор взлетал и с гнусным чваканьем опускался на руку. Образовалась целая лужа крови, а рука, в конце концов отрубленная, упала на пол. Если бы я знал, как на все это реагировать, может быть, и заорал бы что-нибудь вроде: «Стой! Что ты делаешь?», — но я так и сидел, глупо улыбаясь и медленно пережевывая куриную ногу.

Между тем кровь, как вода из шланга, покидала тело мальчика и быстро заполняла комнату. Спасало меня только одно ощущение: я не верил происходящему, мне казалось, что это какой-то дурацкий спектакль. Кроме того, через пару минут стало ясно, что столько крови, сколько вытекло из тела ребенка, просто не могло там находиться. Правда, когда кровь достигла моих щиколоток, есть почему-то расхотелось.

Василиса отметила это обстоятельство вопросом:

— Тебе нехорошо?

— Нет-нет, все в порядке. — Я попытался стряхнуть с себя наваждение и для отвода глаз начал пожирать пищу, которая то и дело норовила выскочить обратно.

Девочка, стоявшая все это время за моей спиной, у окна, и наблюдавшая за происходящим с сократовским спокойствием, сказала:

— Ладно, Пернатый Змей, хватит. Он все равно тебе не верит.

Кровь перестала течь, мальчик пожал плечами, поднял свою руку и поставил ее на место. Линолеум снова был у меня под ногами, но дети не исчезали.

— Маша, как ты думаешь, — заговорил Пернатый Змей, — что он о нас думает?

— А он вообще не думает, — усмехнулась девочка, — у него в голове только Кольский и Лаврентьев. Других вариантов нет.

— Кольский? Интересно. — Мальчик подошел ко мне вплотную и посмотрел прямо в глаза. Как я усидел на табурете, не знаю, но я плыл и плыл по комнате, стараясь в то же время удержаться от рвоты. Перед глазами пронеслись пирамиды, Евдокимов, озеро крови в подземелье, и я снова оказался на кухне.

— Фу! — не выдержал я, шумно выдохнув воздух.

— Ты чего? — тревожно спросила Василиса.

— Голова закружилась.

— Может, тебе лечь?

— Нет-нет, уже прошло.

Детки исчезли. Я вскочил и посмотрел на улицу — никого. Сел за стол и сидел некоторое время, закрыв лицо руками.

Василиса постучала вилкой о тарелку и сказала голосом прокурора:

— Ну хватит, рассказывай!

Я отнял руки и задумчиво посмотрел на нее.

— Угу, я расскажу, но только ты не поверишь.

— А чему из того, что ты рассказывал до сих пор, вообще можно верить?

— М-да, — я почесал за ухом и усмехнулся, — верно! Я бы не верил.

— Так что рассказывай!

Сбиваясь, то и дело показывая, кто где стоял, я рассказал Василисе, что произошло. Несколько раз она задавала вопросы: «Как она его назвала?», «Настоящая кровь?», «Маша?».

Потом подытожила мой рассказ:

— Знаешь что! Ведь Пернатый Змей — это имя человека, который по легендам американских индейцев дал им знания, сельское хозяйство и новую систему общественного строя. Он почитался у них выше многих богов. Кецалькоатль!

— А Маша — это, конечно, Марья-искусница или Марья-царевна, — саркастически заявил я.

— Этого я не знаю. — Василиса покачала головой. — Но происходящее сильно смахивает на бред.

— Царевны, царевичи, боги, мессии — здорово, черт возьми! Если сейчас появится Христос, я не очень удивлюсь. Только, — поморщился я, — крови я не люблю.

— Зато она тебя очень любит.

Я подумал над ее словами и ответил:

— Действительно! Очень любит! К сожалению!

4

— Женя, что тебя беспокоит? Говори, не стесняйся! — Игорь Юрьевич Лаврентьев тяжело восседал в своем рабочем кресле и поглядывал на Кольского из-за очков. Тот, пытаясь разобраться с голосом, который преследовал его во время свидания с Анжелой, начал издалека:

— Давно не виделись, Игорь Юрьевич. Вот я и решил заглянуть.

— Да ладно-ладно. Можно подумать, что я тебя недавно знаю. Станешь ты меня дергать просто так, — усмехнулся тот, — говори уж, с чем пришел?

— Мне нужно разрешение на ликвидацию еще одного человека. — Евгений Дмитриевич вытащил сигарету, положил ее в рот, но не прикурил. В кабинете Вице-премьера курить было нельзя.

— Рассказывай!

— Это секретарша Евдокимова, — произнес Кольский, ожидая маленького взрыва, который и воспоследовал.

— Что ты говоришь? Не понял! — Встрепенулся Игорь Юрьевич.

— Как, — разыграл удивление Евгений Дмитриевич, подкладывая маленькую мину спецслужбам, — вам еще не доложили?

— А что случилось-то?

— Евдокимов мертв, Игорь Юрьевич!

— Хо-хо! — удивленно произнес Вице-премьер и надолго замолчал, перетирая мысли своими полными губами.

Минуты через четыре он сделал в сторону Кольского жест и милостиво разрешил:

— Да ты кури, Женя, кури, — что означало серьезность полученной информации.

Кольский порой задумывался над тем, а не захватить ли с собой на аудиенцию кирпич, чтобы в те моменты, когда его шеф брал паузы, можно было, отсчитав минуту — больше по мнению Евгения Дмитриевича думать было просто неприлично! — бить того по голове, и так каждый раз.

Но закурил он с удовольствием. Была смутная надежда, что хоть это обстоятельство повлияет на скорость мышления Лаврентьева. Не повлияло.

Через три минуты Игорь Юрьевич сподобился на очевидный вопрос:

— Кто убийца известно?

— Кудрин.

— Хм, Кудрин? Так, может, его посадить, и дело с концом?

— Ничего не докажем, Игорь Юрьевич.

— Почему?

— Нет ни мотива, ни орудия убийства. Сложно будет. Проще убрать, как и решили раньше.

В течение пяти минут Кольский пытался понять, о чем может думать человек, получивший такую информацию, какую он сейчас дал Вице-премьеру. В голову ничего не шло, то есть ни о чем тот не думал, если, конечно, не советовался с Небесами. Но с Небесами он не советовался, это Кольский знал наверняка, не верил Игорь Юрьевич Лаврентьев ни в какие Небеса. Оставалась…

— Как же умер Евдокимов?

— Его превратили в статую.

Возникла новая пауза, на этот раз не такая длинная, но во время нее цветовой спектр лица Вице-премьера приблизился к ультрафиолетовому.

— Чего, мать твою итить, ты говоришь?

— Против него применили магическое заклинание.

— Чего ты порешь-то? — громыхнул Лаврентьев. — Какое заклинание? Через несколько месяцев третье тысячелетие, а ты мне мозги вкручивать? — Цвет его лица поменялся на инфракрасный со смещением к иссиня-черному диапазону.

Кольский умно пожал плечами: мол, факты ведь.

Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия.

— Женя, там, в горке, ну, ты знаешь, достань коньяк, пожалуйста.

Евгений Дмитриевич извлек требуемую бутылку и две рюмки, поставил их перед Вице-премьером, налил и одну рюмку взял себе. Лаврентьев выпил залпом, а Кольский цедил коньяк по глотку.

— Получается, что Кудрин не совсем простой человек?

— Получается так.

— М-да, мать его итить, ситуация.

Возникшая пауза была столь длинна, что у Кольского возникло подозрение, будто Лаврентьев думает о чем-то своем. Но торопить его было нельзя. В этих стенах вообще никто, никогда, никуда не спешил. Это был принцип и стиль: пока ты пьешь коньяк или чай, а потом не спеша идешь по длинным коридорам к начальнику, часть проблем решается сама собой.

— А почему ты его до сих пор не убрал? Я ведь давал ЦУ.

— Похоже, что его предупредили, а кто — выяснить не удалось. Зато известно, что к Евдокимову его привез Самоцветов, что тоже непонятно. Как Самоцветов вычислил Кудрина, и почему вообще Самоцветов?

При фамилии «Самоцветов» у Игоря Юрьевича что-то щелкнуло в голове. Он вспомнил ошибочный ночной звонок своему «чистильщику», вспомнил, что попал именно к Самоцветову, и понадеялся, что тот ничего не понял. Теперь же выяснилось, что не только понял, но и разыграл Кудрина по-своему. Оставалось неясным одно: как полковник нашел этого верткого и везучего, мать его итить, репортера?

Рассказывать все это Кольскому Игорь Юрьевич не стал. Ни к чему тому было знать, кто предупредил Кудрина. Пусть думает, что хочет. Пусть ищет.

— А секретарша тебе зачем?

— Она Кудрину и напела про наш бизнес.

— Вон оно как, — протянул Вице-премьер и налил себе еще рюмочку. — До чего ж бабы стервы, ничего им доверить нельзя, — констатировал он, выпил и вытер платком губы. — Много рассказала?

— Да разве ж скажет теперь, но ясно, что много.

— Тогда вопрос решен. У тебя еще что-нибудь?

— Нет.

Они попрощались, и Кольский, наконец убедившийся, что голос Лаврентьева в собственном кабинете ему померещился, с облегчением вышел.

А Игорь Юрьевич пользоваться селектором не стал (мало ли ушей вокруг?), самолично взял телефонный справочник «Для служебного пользования», снял трубку и набрал номер.

— Самоцветов. Слушаю! — сказала трубка.

— Анатолий Петрович? — произнес Лаврентьев.

— Да, это я, — признались на другом конце провода, и Игорь Юрьевич понял по напрягшемуся голосу собеседника, что тот его узнал. Узнал, как и в первый раз.

— Вы знаете, кто с вами говорит? — решил он проверить свою догадку.

— Нет, — соврал Самоцветов.

— Это Лаврентьев.

— Добрый день, Игорь Юрьевич, — расплылся радушно голос, — чем могу быть полезен?

«Вот ведь стервец! — мелькнула мысль в голове Вице-премьера. — Впрочем, чему я удивляюсь? Полковник госбезопасности все же, а не школьник какой».

— Мне нужно с вами повидаться.

— Когда и где?

— Так, завтра французы… Послезавтра, в четыре, в «Национале».

— Есть! — по-военному воспринял информацию голос, и Лаврентьев трубочку положил.

Между тем Кольский, выбравшись из здания Правительства, сел в свой «Мерседес» с мигалками и поехал на Старую площадь, где располагался его основной офис.

Настроение его приподнялось. Уже в который раз он обгонял спецслужбы с докладом, получая тем самым индульгенцию на прощение ошибок. Единственный, как всегда, осадок, оставшийся от общения с Вице-премьером, был связан с тем, что Кольский на десять лет был старше Лаврентьева, и общение с ним на «вы», в то время как тот все время «тыкал», доставляло его самолюбию не очень приятные ощущения. Можно было смириться даже с этим, если бы Евгений Дмитриевич не понимал, что он значительно умнее.

«Черт с ним, с Лаврентьевым! — решил он. — А вот, что делать с Кудриным? После смерти Евдокимова ситуация изменилась. Надо найти Самоцветова».

Поднявшись на второй этаж особняка, принадлежащего его фирме, Кольский сказал Верочке, чтобы она пригласила к нему заместителя.

Войдя в кабинет, он сразу же позвонил в ФСБ и попросил Самоцветова немедленно приехать, собственно, не приехать, а прийти. От Лубянки до Старой площади рукой подать. Тот не возражал.

В кабинет без звонка вошла суховатая женщина невысокого роста с черными, коротко стрижеными волосами.

— Светлана Петровна, как у нас дела? — спросил Кольский.

— Готов квартальный отчет, Евгений Дмитриевич.

— Давайте.

Просматривая цифры, за каждой из которой стояла человеческая кровь, Кольский пытался понять тенденцию сборов.

— Обороты упали, Евгений Дмитриевич.

— Вижу. Что говорят аналитики?

— Говорят — инфляция. Наши рублевые тарифы не успевают за ростом доллара. Доноры считают, что им мало платят.

— Они всегда так считали. Но… — Евгений Дмитриевич задумался.

Он понимал, что его бизнес не совсем обычен. Деньги приходили из-за рубежа из расчета сорок долларов за литр, падали, как манна небесная. Где берут плательщики деньги на это, кто они такие и зачем им кровь в таком количестве, он не знал, хотя и хотел бы. А ведь и впрямь любопытно, кто в мире может себе позволить тратить такие средства.

— Не твоего ума дело! — раздалось отчетливо в комнате, оборвав его размышления.

Кольский посмотрел на Светлану Петровну, но догадался по выражению ее лица, что она такого сказать не могла. Да и голос был мужской, но на этот раз незнакомый, хотя… «Хотя голос Самоцветова похож немного, но я с ним не общался до звонка. Придет — поглядим! Но что же это такое происходит? Звуковые галлюцинации? Пора к психоаналитику», — покачал он головой и решил пока не обращать на посторонние голоса никакого внимания. А мысль продолжил. «Евдокимов знал. Он все знал. Что они за люди, эти плательщики, да и люди ли?», — вопрос, как обычно, повис в воздухе, и это заставило его вернуться от философии к делам.

— Подготовьте приказ, где отразите тарифы в условных единицах, как нынче это принято.

— Мы потеряем пятнадцать процентов доходов.

Кольский внимательно посмотрел на своего заместителя, подумав в очередной раз:

«Робот, а не человек. Никаких эмоций. Кровь — не кровь, ей все равно. Но ведь поэтому она здесь».

— Я понимаю, — терпеливо начал разъяснять Евгений Дмитриевич, — но нам платят за количество. Это значит, что, когда мы недоплачиваем донорам и они перестают сдавать кровь, мы теряем оборот. Если же количество доноров увеличивается, то все, что вы говорите о потерях, нивелируется, если к тому же не увеличивает прибыльную часть. Это нужно считать, но я и без расчетов понимаю, что это так. Видите?

Светлана Петровна наклонилась к папке и посмотрела на те цифры, в которые тыкал Кольский.

— Это полгода назад. А это теперь.

— Похоже, вы правы.

— Готовьте приказ.

— Хорошо, Евгений Дмитриевич.

— Что-нибудь еще?

В этот момент зажглась кнопка селектора.

— Да, Вера.

— Пришел Самоцветов.

— Когда Светлана Петровна выйдет, пригласи его, — он уже хотел отключиться, но вспомнил, — алло, алло, Верочка, и приготовь нам с Самоцветовым кофе.

— Поняла.

Заместитель, молча ожидавшая окончания разговора, сказала:

— Евгений Дмитриевич, у меня к вам личный вопрос.

— Слушаю. — Кольский не любил личных вопросов. Они заставляли его отвлекаться от дел и мыслей, которые он считал поважнее множества чужих проблем. К тому же, личный вопрос — это всегда деньги, его деньги или его фирмы… да — какая разница, в конце концов!

— У моей дочери родилась двойня: мальчик и девочка, — начала Светлана Петровна.

— Вот как? — прервал ее Евгений Дмитриевич, изобразив радость, — так вы у нас дважды бабушка теперь!

— Да, — слабо улыбнулась та в ответ.

— Это надо отметить. — Кольский уже понимал, к чему идет разговор, и уже принял решение.

— Мы обязательно это сделаем не позже завтрашнего дня, но у меня возникла жилищная проблема.

— Ах, конечно. Как я сразу не догадался?

— Врать нехорошо! — снова раздался безапелляционный мужской голос.

«Не лезь не в свое дело!», — отмахнулся от него Кольский.

— Здесь все дела мои! — прозвучал ответ, и Евгений Дмитриевич не стал спорить.

«Не совсем же я идиот, спорить сам с собой! Что люди-то подумают?».

И, несмотря на то, что голос опять встрял с комментарием: «Субъект не может спорить сам с собой. Он может спорить с другим субъектом внутри объекта, что делает его объектом», — Евгений Дмитриевич вернулся к своему заместителю.

— Светлана Петровна, я очень рад за вас, но пока не могу вам помочь. Вы же сами видите: обороты упали. Наберем прежний объем, вернемся к этому разговору. Хорошо?

— Интересно, какого ответа ты ждешь? — не унимался голос.

— Конечно, Евгений Дмитриевич. Я понимаю. Извините, — стушевалась заместитель, в глубине души надеявшаяся, что на этот раз шеф изменит своим принципам.

— Это вы меня извините.

«Ах, какие мы вежливые», — раздалось саркастическое замечание, добившись того, что хозяин кабинета вынужден был молча закрыть глаза и бороться с возникшим раздражением даже тогда, когда посетитель в кабинете сменился.

Услышав легкое покашливание, он открыл глаза, смущенно улыбнулся и вышел из-за стола навстречу Самоцветову.

— Здравствуйте, Анатолий Петрович!

— Добрый день, Евгений Дмитриевич!

— Много о вас наслышан, — сказал Кольский, прислушиваясь к чужому тембру и понимая, что это именно тот голос, который его терроризировал еще две минуты назад. Однако вернувшееся по этому поводу раздражение нужно было скрывать.

— Немного людей может похвалиться осведомленностью в отношении полковника СБ, — со скрытым за комплиментом сарказмом ответил Самоцветов.

— Что ж, у меня такая работа. Вы, кстати, знаете, чем я занимаюсь? — поинтересовался Евгений Дмитриевич.

— Немного.

— Я отвечаю в России за донорскую кровь, — тихо, но очень внушительно заявил Кольский.

— Ого! — отреагировал Анатолий Петрович, — но я в этом ничего не понимаю.

— В этом мало кто понимает, — успокоил его Евгений Дмитриевич, приглашая жестом за журнальный столик, где Верочка расставляла приборы.

Когда секретарь вышла, Кольский не спеша прикурил, предложив сигарету посетителю, но тот отказался.

— Видите ли, Анатолий Петрович, — заговорил он, — наши интересы неожиданно пересеклись, и я бы хотел, чтобы вы помогли мне разобраться в одном деле.

— Я вас внимательно слушаю, — отреагировал Самоцветов.

— Да, так вот. Вам фамилия «Кудрин» что-нибудь говорит? — быстро спросил он и проницательно уставился в зрачки собеседника. Но того было трудно прошибить.

— А почему вас это интересует?

Кольский терпеть не мог раскрываться первым, это лишало возможности маневра, но ведь и встречу организовал он, и потому — хочешь не хочешь — изволь объясниться.

— Мне известно, — начал он, — что этого Кудрина вы доставили вчера к Николаю Ивановичу Евдокимову. После этого Евдокимов погиб, что вам, очевидно, также известно. — Он подождал реакции Самоцветова, но тот и в этот раз не выдал никакой, даже мимической информации. Пришлось продолжать: — Анатолий Петрович, мне нужен Кудрин, чтобы задать ему несколько вопросов.

Полковник рассматривал салфетку под своей чашкой и, видимо, думал, что же ему сказать. По этому взгляду Кольский понял, что Самоцветов не может скрыть всех эмоций в связи с произошедшим в доме Евдокимова. Это подогрело его интерес еще больше, однако он был разочарован.

— Видите ли, Евгений Дмитриевич, — заговорил гость, и голос его был холоден, — я не могу разглашать на эту тему никакой информации, но две вещи я вам скажу. Первая, я не знаю, где находится сейчас Кудрин, и не хочу этого знать. И еще: я не советую вам с ним связываться. Оставьте его в покое, и, даст Бог, все обойдется.

Самоцветов взял чашку, и Кольский заметил, как дрогнула его рука.

— Он настолько страшен?

— Вы видели труп начальника службы безопасности Евдокимова?

— Он такой же, как труп Евдокимова, — кивнул Евгений Дмитриевич.

— Вот вам и ответ.

— Что же, вы мне больше ничего не расскажете? Я знаю ваш тариф. Получите в три раза больше за любую информацию.

Самоцветов поставил чашку, промокнул салфеткой губы и поднялся со словами:

— Поверьте, я рад вам помочь, но не могу.

— Но ведь Евдокимов — ваш заказчик — мертв. Почему вы не хотите поработать на меня?

— Я вообще хотел бы побыстрее забыть обо всей этой истории, — веско сказал гость, и Кольский понял, что больше он ничего не добьется.

Попрощавшись, Самоцветов ушел, а Кольский остался ни с чем.

5

Лежу в бреду. Температура периодически зашкаливает за сорок, и в такие моменты я проваливаюсь в другой мир.

Передо мной огромный зал, потолка которого я не вижу. В нем один за другим стоят четыре человека. Между каждым из них не меньше десяти метров. Последняя в этом ряду знакомых мне лиц — Полная Луна, за спиной которой огромная дверь. На полу начерчены круги, рисунки и буквы, некоторые из которых выведены на сензаре, и я их понимаю. Это имена.

С улыбкой, как к старому, доброму знакомому, я направляюсь к Ветру Небес — он ближе всех ко мне, но внезапно невидимая стена заставляет меня остановиться.

Молодой Император смотрит на меня тяжелым, испытующим взглядом, и я понимаю, что мне предстоит пройти какую-то проверку. Еще бы знать, в чем она заключается. Я озираюсь вокруг, но не вижу ничего, что могло бы служить подсказкой, ничего, кроме пустых стен, потолка и разрисованного пола. Вопросительно смотрю на Ветра, но он молчит, будто бы меня уже и нет рядом.

— Добрый день, Ветер Небес, — произношу я, но слова падают в пустоту. Человек — не человек, а вроде и не манекен, глаза-то живые.

Я пытаюсь что-то придумать, но что?

Сажусь на пол и еще раз внимательно оглядываю всех, кого вижу. Меня удивляет, что старик, как самый мудрый, стоит не впереди и не сзади. Я сдвигаюсь вправо на метр, чтобы бывший художник не закрывал мне обзор, и узнаю того, кого поначалу даже не стал разглядывать — знакомый мне мальчик. Сейчас его лицо удивительно одухотворено. Он не стоит на месте, как остальные, а задумчиво перемещается на известном только ему ограниченном пространстве, покусывая иногда согнутую фалангу указательного пальца, и о чем-то напряженно размышляет.

Вспомнив кровавую сцену на кухне, я улыбаюсь и качаю головой — вот же маленький ублюдок, так надо мной посмеяться. В ответ на мою мысль он показывает мне язык, но так быстро, что через секунду я уже не знаю — произошло ли это на самом деле.

Женщина в этом построении, очевидно, занимает последнее место по какой-то особой причине. Но причины этой я не знаю. Попахивает метафизикой и прочей дребеденью.

Способность восприятия затуманивается, из чего я делаю вывод, что температура тела растет, и в какой-то миг меня ослепляет темнота, а потом я снова оказываюсь на прежнем месте около Ветра Небес, но уже не чувствую своего земного тела. Теперь я весь здесь, в этом зале.

Фигура Ветра оживает, он говорит:

— Приступим! — и манит за собой.

Меня охватывает невообразимая легкость, возникает ощущение всемогущества, и я сознаю, что могу летать. Мы вырываемся из-под купола зала и устремляемся в небо.

Внезапно Ветер замедляет полет и говорит:

— Не спеши! Ты можешь забыть о себе, это может убить твою целостность.

Я приостанавливаюсь и удивленно смотрю на него.

— Какую целостность?

— Как ты думаешь, из чего ты состоишь? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Из тела, мозга, нервов, — перечисляю я, но понимаю, что несу штампы, известные даже ребенку. Ветер не раздражается, а говорит, напротив, очень терпеливо.

— А жизнь?

Спрашивает он это, столь пронзительно глядя мне в глаза, что я соображаю — жизнь в его понимании что-то гораздо более существенное, чем все мои представления об этом. Молодой Император видит мое замешательство, но его-то он и добивался:

— Думай! Все, что ты перечислил, подвержено распаду, как всякая материя, лишенная жизненного принципа.

Летать почему-то уже не так хочется. Мысли тяготят. С ужасом я замечаю, что не вижу ни своих рук, ни ног — у меня нет тела. Что же я такое? Как я существую? Мы снова возвращаемся в зал.

— Откуда ты знаешь, что существуешь?

Этот вопрос меня смешит, я теряюсь от его нелепости и поэтому не знаю, как ответить.

— Я же есть.

— Докажи!

Мое сознание мечется в поисках ответа…

Надо мной склоняется Полная Луна.

— Леша, как ты себя чувствуешь? — Ее голос заботливый и… нет, это не ее голос, это Василиса.

Я вымученно улыбаюсь.

— Ничего. Пойдет.

— Хочешь чего-нибудь?

— Угу, не болеть.

Я вижу, что она в смятении, и спрашиваю:

— Что-нибудь случилось?

— Странно, был врач, посмотрел тебя. Даже возили на «скорой» в больницу, но совершенно ничего не нашли, даже гриппа. Утверждают, что ты совершенно здоров.

— А температура?

Она смотрит на меня задумчиво и говорит:

— А у тебя и не было температуры.

— Как не было? — пытаюсь я оживиться, что фактически не удается сделать.

— Не было, не было, — бормочет она, как заклинание. — Ты, наверно, просто переутомился со всей этой историей. Вот нервы-то и шалят.

— А обмороки?

— Обмороки? — она удивлена. — Нет никаких обмороков, ты просто спишь вот уже сутки и разговариваешь во сне. Правда, еще потеешь все время.

Я и вправду чувствую испарину на лбу. Да, что-то не так с головой.

— Похоже на то, что ты бредишь, — заканчивает она диагностику, — вот я и позвала врача. Съешь чего-нибудь?

Это последнее, что я слышу перед провалом в то, что она называет сном…

— Я воспринимаю информацию и перерабатываю ее, — отчитываюсь я перед Ветром Небес.

— Это хорошо! — кивает он. — Летим!

Мы опять поднимаемся в небо, и он показывает мне мир, которого я совсем не знаю. Точнее, у меня такое ощущение, что я его уже видел когда-то, но забыл. Я вижу странные города, где дома больше привычных мне во много раз, я вижу…

Падение начинается столь стремительно, что я даже не отмечаю его начала. Но падаю я не на Землю, и не в зал, и не в свою кровать, а куда-то внутрь себя. Мимо проносятся цветные звезды, а потом, как в калейдоскопе, один за другим сменяются земные миры. И я снова просыпаюсь.

— Дай чего-нибудь съесть, — прошу я мою прекрасную сиделку.

Она подает бульон и кусок хлеба. Я проглатываю все это и откидываюсь на подушку, сознавая, что все во мне переменилось. Я помню себя от Адама до Алексея Кудрина, но не могу об этом думать, нельзя. Объем полученной информации столь велик, что, пожелай я ее проанализировать, или даже поговорить об этом, моя голова взорвется. Я уйду туда, в прошлое, и уже никогда не смогу вернуться. Это можно только принять как данность, которая есть опыт моего «я».

Просто я стал больше, что ли, там, внутри, больше. Многое понял, о чем прежде и не думал.

В комнате раздался смешок:

— Боится!

— Конечно, боится, — подтвердил кто-то.

Маша и Пернатый Змей снова здесь.

— А чего боится?

— Ясно чего: самого себя!

— Хи-хи-хи! Вот страх-то Господень! Что ж он о смерти-то собственной подумает?

Дети исчезают, а я думаю о смерти. Ведь я умирал много раз.

Увиденные мною жизни не умещаются в голове. Там не хватает места для противоречивой информации о том, что я был и минералом, и Богом одновременно. Первое сознание абсолютно тупо, второе сознание просто абсолютно. И как?

Как это все запихнуть в себя? Я захныкал как ребенок, что вылилось в легкий стон.

Василиса положила руку мне на лоб, и я с наслаждением сосредоточился на ее прохладе и мягкости.

Но порадоваться жизни мне не дали. В комнату вползала огромная змея. Я не видел ничего внушительнее и одновременно красивее этого земноводного. Она не спешила, нет. Медленно, с сознанием собственной значимости в этом мире, она втягивала бесконечное тело в маленькое пространство «хрущевки». Ее голова приблизилась к моему лицу, а на полу по всему периметру стен, сворачивались все новые и новые ее кольца. Кончилось это тем, что мы с Василисой оказались погребенными под всей ее массой. Я хотел встать, но не мог, не было сил. Тогда вздумал кричать, но мощное тело змеи тут же закрыло мне рот, а два огромных зуба приблизились к моим глазам. Стало нечем дышать. Я понимал, что ничего не могу сделать….

— Как ты думаешь, человек всесилен? — Серебряный Медведь спокойно смотрит на меня, его змея не беспокоит.

— Нет!

— Тогда, чего же ты переживаешь?

— Я хочу жить!

— Но ведь змея сильнее тебя! Ты не можешь с ней справиться!

— Что же, просто умереть, без борьбы?

Старик изумлен или делает вид, что изумлен, поскольку его глаза возбужденно блестят:

— А ты можешь бороться? Тогда борись!

Я в недоумении. Что же не так? Старик прав в обоих случаях. Если я не могу бороться — значит, должен умереть, но умирать я тоже не хочу. Но и сил, чтобы выжить, у меня нет. Значит — смерть, несмотря на жалкое сопротивление и вопящее желание жить! Это несправедливо!

— Хо-хо! Несправедливо? — старик чему-то рад. Я бы тоже не отказался порадоваться вместе с ним, но нечему. Меня утешает только то, что где-то там, на Земле, все замерло как фотокадр. Никто не шевелится: ни змея, ни Василиса, ни я. А может, это здесь для меня мгновения растянулись в века, а там все продолжается?

В века? Меня удивляет эта мысль, а старик начинает хохотать громче и исчезает.

Точнее, это я оказываюсь… змеей. Да, теперь я сама змея, а мое родное тело лежит там, свернувшись в комок страха. Я уползаю, успокаиваясь, и принимаю себя самого таким, каким я когда-то был…

Рука Василисы поглаживает мой лоб, а меня колотит озноб.

— Успокойся, Лешенька. Не надо так кричать. Ну?!

— Я кричал? — спрашиваю я, а зубы выстукивают джигу.

— Ох, наконец! — вздыхает она с облегчением. — Я уже снова хотела звонить в «скорую».

Я вижу, что под глазами у нее опять появились синяки, как тогда, после бессонной ночи. Еле двигаю рукой, чтобы погладить ее ладонь. Слабость чудовищная.

— Не надо «скорую», радость моя, — говорю я, — это пройдет.

— Пройдет, — вторит она и снова вздыхает, — когда?

— Ты бы поспала.

— Поспала? Ты бы видел себя и слышал. Безумие какое-то! — На ее глазах появляются слезы. Я пытаюсь ее успокоить, но вижу, что в этом нет необходимости.

Василиса смотрит на меня глазами безбрежного океана, и я тону в нем.

— Как ты думаешь, любовь может быть вечной?

— У любви много лиц, — автоматически откликаюсь я.

В синеве появляются облака, гладь океана покрывается рябью:

— Значит, не вечна!

— Ну, я не знаю, — говорю я, понимая, что сказал не то, что она хочет слышать. — Это сложно: испытывать вечно одно и то же чувство. Мы ведь живем в мире перемен.

— Но мы живем?

Я гляжу на нее, и до меня доходит, что это не Василиса.

— Мы?

В этом биноме Ньютона, составленном из слов, таится огромный смысл. Я сам с трудом понимаю его, хотя и разразился мудрым местоимением.

На меня обрушивается абсурдность всяких слов и мыслей, всякого существования и чувств.

Мы? Кто — мы? Полная Луна и я?

Разве ж мы живем? Кого-то из нас нет, и физически не может быть рядом, нас разделяют тысячи лет. Но ведь это не так: мы говорим, мы видим друг друга, наконец, мы знаем друг о друге.

Я чувствую, что окончательно тупею. Мир перемен… Перемен в чем?

— Может быть, ты права, и вечная любовь существует.

Внезапно я оказываюсь перед дверью, она распахивается, на меня обрушивается невероятный свет, я слышу голоса, необычную музыку, вижу какие-то фигуры, и… прихожу в себя.

Василиса спит рядом, широко раскинувшись под одеялом. На улице темно. Несколько минут я пытаюсь сообразить, что из того, что я видел и слышал, правда. Так ничего и не решив, встаю и выхожу в другую комнату. Включаю телевизор и нажимаю кнопку телетекста.

Факт, меня не было двое суток.

В спальне раздается шуршание, по коридору шлепают шаги, и входит моя любовь. Оценив мое состояние долгим взглядом, она произносит с улыбкой:

— Так ты говоришь, вечная любовь все-таки существует?

6

Игорь Юрьевич Лаврентьев проснулся в десять часов утра в своем загородном доме и поглядел на часы, но не смог рассмотреть ничего путного. Взгляд застилала полная и абсолютная пелена толщиной в полсантиметра. Слабой своей рукой он протер глаза, но цифры на электронном табло отчаянно двоились. «Семь не семь, — вяло поразмыслил он, — наверное, все-таки семь. А пусть будет семь!», — принял он государственное решение и снова уснул.

Проспав еще два часа, он, наконец, сумел разглядеть показания часов, отчего сильно возмутился.

«Мать вашу итить! У меня ж сегодня валютчики и Самоцветов!».

— Соловьев! — заорал он, но голос хрипел, сипел и дальше спальни вряд ли просочился. Прокашлявшись, он повторил процедуру крика, и на этот раз его многодецибелловый вопль должен был быть услышан даже на улице. Впрочем, дожидаться Соловьева он не стал, а вскочил с кровати и, выбежав за дверь в одних трусах, уже вполне грозно завопил в третий раз:

— Соловьев, мать твою итить!

Тишина, послужившая Вице-премьеру правительства ответом, заставила задуматься.

«Может, сегодня воскресенье? Так вчера… Да нет, кой черт воскресенье? Вчера же пили с французами! Значит, четверг… Вчера четверг, а сегодня пятница, значит!»

— Соловьев! — Игорь Юрьевич, топая босыми ногами, грузно спустился со второго этажа, заглянул в огромную, но совершенно пустую кухню, ругнулся и вышел на порог дома.

Окружающий лес встретил его больную с похмелья голову весенним звоном и запахом цветов, что вызвало в Лаврентьеве чувство отвращения к самому себе — пропитому и с отвратительным запахом во рту. Он дыхнул на весну перегаром и еще раз оглядел небольшой парк, разбитый вокруг дома. Кроме разрывающегося на части соловья, заменяющего присутствие провалившегося в преисподнюю Соловьева, никакой живности он не заметил.

Снова ругнувшись, он вернулся в дом и схватил телефон, начав лихорадочно тыкать в него пальцами. Однако вместо набора номера в трубке раздался голос, распевающий знакомую с детства песню:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные си-илы нас зло-обно гнетут.

«Проклятье! Что за идиотизм?» — отшвырнул он от себя телефон, будто это была змея, в результате чего была нажата кнопка селектора, и голос уже на всю гостиную продолжал выводить:

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще су-удьбы бессмертные жду-ут!

Но мы поднимем…

Игорь Юрьевич догнал брошенный на пол телефон и закрыл ему глотку, вырвав шнур из розетки. Но телефон и не думал молчать. Песня прервалась, и голос, теперь уже похожий на голос Левитана, заявил:

— Передаем правительственное сообщение! Работают все радиостанции Советского Союза!

«Какого Советского Союза?» — застонал Лаврентьев и в изнеможении сел на стул.

— Сегодня, тридцать первого июня…

«Какого июня? — Лаврентьев был бесконечно возмущен, — нет, и не может быть никакого такого тридцать первого июня. Впрочем… фильм, книга. Так это розыгрыш!». Игорь Юрьевич с облегчением рассмеялся и стал слушать диктора уже в приподнятом настроении.

— …за два года до Всемирного Потопа чеченские террористы захватили Первого Заместителя Председателя Совета Министров Советского Союза Лаврентьева Игоря Юрьевича. Политбюро ЦК КПСС, Верховный Совет СССР и Совет Министров СССР предъявили ультиматум Республике Ичкерия. В ультиматуме говорится…

В этот момент в трубке что-то зашуршало и голос Высоцкого запел:

Лукоморья больше нет,

От дубов простыл и след,

Дуб годится на паркет,

Так ведь нет.

Выходили из избы

Здоровенные жлобы,

Порубили те дубы

На гробы.

Ты уймись, уймись, тоска,

У меня в груди.

Это только присказка —

Сказка впереди-и.

Осторожно поднявшись, убрав с лица умиротворенную улыбочку, Игорь Юрьевич взял телефон и, нежно держа его на безопасном расстоянии, вышел за порог дома, откуда со злостью швырнул адскую машину подальше, за забор. Закрыв за собой входную дверь и прислушиваясь к затихающим звукам, доносящимся из леса, он с облегчением вздохнул и направился в ванную комнату.

Сняв последнюю одежду, которой и было-то всего ничего, он залез под душ и стоял так несколько минут, стараясь прийти в себя. Охлажденный мозг Игоря Юрьевича скрупулезно вычислял тех, кто мог разыграть с ним подобную шутку. Да разве это шутка?

«Отрезать меня — Вице-премьера — от связи с внешним миром, какие уж тут шутки?» Нет, оставалась, конечно, еще правительственная связь и мобильный телефон, но использовать их Игорь Юрьевич решил позже.

Он намылил голову, и в этот момент раздался звонок, который заставил бы даже памятник сойти с постамента и трусцой поспешить к телефону. Это была та самая спецсвязь с Президентом. Чертыхаясь по дороге в спальню, где стоял этот немаловажный в жизни Игоря Юрьевича аппарат, Вице-премьер пытался стереть с лица мыло, бесцеремонно ползущее в глаза. Правда, от этого оно залезало туда еще больше.

Добравшись до телефона, Лаврентьев выдохнул скопившееся нервное напряжение, кхекнул и достойным голосом произнес в телефон:

— Слушаю, Николай Борисович.

— Где тебя черти носят, дорогой мой? — прозвучал раздраженный голос Президента.

— Так французы только сейчас уехали, Николай Борисович, — отчаянно соврал Игорь Юрьевич.

— Ты что, не знаешь, что Валютный Фонд тебя ждет? Мы эту встречу готовили полгода, а ты мне про французов, мать твою итить! Где материалы?

— Так в столе у меня, Николай Борисович.

— На работе можешь не появляться больше. А в качестве наказания отправляйся-ка ты в Легенду, за два года до Потопа.

— Слушаюсь, Николай Борисович.

Лаврентьев послушал гудки и уронил трубку телефона на рычаг.

«Все! Отставка! — отчетливо нарисовалась мысль. — Впрочем, — успокоил он себя, — из системы не выпадают, если только по собственному желанию, хотя и противно все это…. Черт, где же прислуга?». Он досадливо вздохнул и уже сделал шаг к выходу из спальни, как вдруг до него дошло: «Да, но позвольте, какая Легенда? Какой Потоп?»

Он сел на стул, стоявший у выхода, не замечая, как продолжает стекать по голому телу мыло. В голове снова прозвучал голос Левитана: «…за два года до Всемирного Потопа чеченские террористы…»

«Что же это такое?» Похмелье оставило Игоря Юрьевича окончательно, вызвав сильную головную боль и сердцебиение.

В этот момент, когда отставленный Вице-премьер уже готов был поверить в глобальный заговор против него неведомых ему сил либо отвергнуть все известные и загнанные многолетним трудом в его голову материалистические учения, в комнате раздался детский смешок.

Он поднял голову. Перед ним стояла маленькая девочка, насмешливо оглядывая его голое, намыленное тело. Игорь Юрьевич был настолько ошеломлен, что даже не прикрыл свои интимные места, позволяя ребенку внимательно рассматривать все свои достоинства. Впрочем, видимо достоинства были не столь велики, поскольку девочку они мало интересовали. Она разглядывала его глаза, будто пытаясь проникнуть в глубину… хм, ну не глубину, а что там у него было с мыслями.

С минуту они молча глядели друг на друга, пока государственный служащий в запасе не выдавил:

— Девочка, ты как сюда попала?

— А меня аист принес, — звонко ответила гостья.

— Аист? Какой аист? — недоуменно спросил Игорь Юрьевич. — Ах, ты шутишь? Знаешь, у меня сейчас плохо с юмором, — сказал он, — ступай домой. Где ты…

В это момент за окном спальни раздался шум, окно распахнулось, и в комнату влетела красивая птица.

— Вот этот аист, — сказала девочка, указывая на бесцеремонное создание природы, без пропуска и приглашения вторгшееся в покои высокого сановника.

Слова у Игоря Юрьевича кончились. Нет, он хотел, конечно, что-нибудь сказануть, отчего весь этот беспредел прекратился бы, и пусть даже с потерей должности, но голова вместе с надежной его жизнью осталась бы у него под контролем, а слова не шли. Нет, не шли. Слова были где-то там, глубоко, вне досягаемости сознания Игоря Юрьевича. Только остатки рефлексов все еще могли помочь.

Он сделал слабый жест, пытаясь прогнать наглую птицу, но та, словно не замечая голого человека, прошлась по его кровати, бросила там кучку помета, тщательно, по-кошачьи все это зарыла его, Лаврентьева подушкой, противным голосом, открыв клюв, проорала на него: «Мяу!» — и, нахохлившись, уселась в углу комнаты, то ли заснув, то ли ожидая приказаний своей хозяйки.

Страх, охвативший теперь Игоря Юрьевича, был самым сильным из тех, что испытал он за свою большую, пятидесятилетнюю жизнь. И драки в институте по молодости, и парткомы, где выворачивали его наизнанку, и срывы планов по добыче нефти, а в последние годы все эти «крыши», сосущие деньгу, оказывающие услуги по уводу денег из-под контроля налоговиков, а потом этим же и шантажирующие, — хватало всякого, натерпелся! Но страхи эти были объяснимы! Он сам их порождал и преодолевал их, контролировал, а здесь…

Игорь Юрьевич заплакал, сначала даже не замечая, как первые слезы оставляют на мыле темные дорожки, а потом его прорвало. И он в голос как медведь заревел, жалея всего себя, жалея свои принципы и беззащитность перед этой маленькой, неизвестно откуда взявшейся девочкой, от великого стыда перед ней. Стыда за то, что вот он — голый и беспомощный — позволяет ей делать все, что заблагорассудится, что птица какая-то — совершенно нелепая — наложила в его кровать кучу дерьма, а он даже не смог прикрикнуть на нее. А ведь еще вчера его видел по телевизору весь мир, от него что-то зависело в этом большом мире, с ним считались сотни миллионов людей, он был силен, и он был сама власть.

А сейчас? Сейчас Игорь Юрьевич ощущал, что есть вещи совершенно ему непонятные, не укладывающиеся ни в какую систему известных ему законов, если, конечно, не принимать во внимание всякую мистическую чушь, о которой, впрочем, кроме как из сказок, он все рано ничего не знал.

На его голову легла легкая рука и начала его поглаживать, успокаивая.

— Не надо плакать, — приговаривал детский голосок, — все образуется. Кроме государственных законов, есть и другие. Не всем доводится столкнуться с ними вот так, как вам, а кому довелось, начинают новую жизнь.

Но Игорь Юрьевич не хотел новой жизни, не умел он с новой жизнью обращаться. Слова девочки взорвали его загнанное в угол самолюбие, и он схватил ее, сдавив со всей силы, думая убить, задушить, смести вместе с ее жизнью свалившееся на него наваждение. Маленькое тельце из-под хлопчатой рубашки дарило его холодному от воды дряблому животу тепло и нежность юности. В воспаленном мозгу Вице-премьера возникла сцена мести и насилия. Он с наслаждением думал, как будет убивать эту маленькую тварь, разрывая ее на части, до крови, до последнего крика, чтобы неповадно было таким, как она, ничтожествам издеваться над ним — Вице-премьером Правительства России.

Но что же это? В руках пустота! А девчонка стоит около аиста, поглаживая его шею, и задумчиво смотрит на Игоря Юрьевича.

— Посмотри, Красавчик, какой дядя грубый. Я к нему с нежностью, а он руки распускает. Ну, — вздохнула она, — будь по-его.

Птица, показав на мгновенье чуть ли не медвежьи — так показалось Лаврентьеву — зубы, рыкнула, как тигр, и на Игоря Юрьевича прямо из воздуха опрокинулась бадья крови, а в комнату влетела стая мух, которые полезли в глаза, в уши и рот. Краем глаза он видел себя в зеркале, превратившегося в шевелящуюся, окровавленную мумию, но через мгновенье и этот глаз превратился в кашу.

Истерически закричав, Лаврентьев кинулся в душевую, включил воду и, содрогаясь нервной дрожью, начал лихорадочно смывать с себя кровь. Минут двадцать он сидел в ванной, боясь выйти наружу. «В конце концов, — рассудил Игорь Юрьевич, — не могу же я здесь сидеть вечно».

Открыв дверь, он высунул голову и огляделся. В доме было тихо. Неслышно ступая, он подошел к двери спальни и прислушался. В тот же миг зазвонил президентский телефон, и Лаврентьев подпрыгнул от неожиданности. Сердце выстукивало неровные пулеметные очереди, он задыхался, входя в комнату. Семеня к заветной трубке, он заметил, что в спальне все было так же, как если бы он только что встал. Даже подушка была на прежнем месте, а окно закрыто. И мух не было. Вот тут-то Игорь Юрьевич совершил прежде недопустимый для себя поступок. Вместо того чтобы подойти сразу же к телефону, он кинулся к кровати, отшвырнул одеяло, а затем подушку. Кровать была абсолютно чиста. Поэтому голос Вице-премьера уже не был столь спокоен, когда он сказал, вместо обычного «Слушаю, Николай Борисович!»:

— Алле!

— Ты почему не по форме представляешься? — раздалось в трубке.

И тут Игоря Юрьевича понесло:

— Какой форме? Что вы от меня хотите? Вы уже послали меня в отставку? Чего еще?

— Ты, мать твою итить, что несешь? Кто тебя куда посылал? Перебрал, что ли, накануне с французами?

Лаврентьев еще больше похолодел.

— Так ведь вы звонили уже!

— Неужели? Да я встал полчаса назад. Мне больше делать нечего, как по ночам тебе звонить.

— Э… э… извините, Николай Борисович, а сколько сейчас времени? — Тут Игорь Юрьевич посмотрел на свой любимый будильник и на этот раз отчетливо увидел, что там светится цифирька «шесть» и еще «пятьдесят два», после чего он вообще перестал что-либо понимать.

— Слушай, — спокойно говорил голос на том конце провода, — я не знаю, что там у тебя происходит, но мне все это не нравится. Может, тебе врача моего послать?

— Врача? Какого врача? Да… врача! Нет, — дошло до него, — не надо врача. Зачем? А впрочем….

Тут в зеркале проплыла фигура знакомой девочки, а из уст Игоря Юрьевича вперемешку с руганью понеслось:

— Да пошли вы все в задницу со своими врачами, лекари убогие! Слышать и видеть вас всех не могу больше, рожи пьяные, козлы поганые! Дети, Высоцкие, президенты. Ага, Пре-зи-дент, тоже мне, — с издевкой произнес он, — какой ты Президент, свинорылый паразит! Да…

— Ну, ты сам все решил, — прозвучал спокойный голос, и в трубке раздались гудки.

— Вот, видишь, Машенька, человек сам выбирает свои пути, — раздался позади Игоря Юрьевича мальчишеский голос.

— Да, — отозвалась девочка, болтая ногами на кровати, — и нечего Серебряному Медведю тратить на него свои силы.

Лаврентьев обернулся, глаза его налились кровью, но в этот момент зазвенел будильник, а в комнату постучали. Дверь осторожно приоткрылась, и заглянул Соловьев.

— Вы уже на ногах, Игорь Юрьевич? Доброе утро!

— Ты… ты… — Лаврентьев вырвал из розетки будильник и швырнул в помощника. Тот посторонился, пропуская мимо себя летящий объект, и возмущенно спросил:

— Вы чего?

— У меня тут дурдом, а вас всех ветром сдуло! Где был?

— Спал, как и все. Времени-то сколько!

Лаврентьев понимал, что со временем что-то не так, и хотя это объясняло отсутствие обслуги, но не объясняло всего, что произошло с ним до этого, и ограничился полуистеричным приказом:

— Немедленно вышвырни этих детей из дома!

Внимательно оглядев комнату, Соловьев удивленно спросил:

— Каких детей?

— Вот этих! — ткнул Лаврентьев в сторону Маши и Пернатого Змея, с интересом наблюдавших за происходящим.

Помощник странным взглядом посмотрел на Вице-президента, и тот понял, что он не видит никого, кроме его собственной персоны. В этот момент из-за ворот дома раздался гудок машины. Игорь Юрьевич прильнул к окну, сердце его забилось еще сильней.

— А вот и торжественный эскорт, — прокомментировала Маша появление кареты «Скорой помощи» и двух «Ауди» с мигалками.

Игорь Юрьевич схватился за сердце и потерял сознание.

7

— Все чисто?

— Чисто, но есть информация.

Евгений Дмитриевич заерзал в кресле. Информация от палача — он этого не любил. Он вообще предпочитал общаться с ним пореже и только по телефону.

— Встреча нужна?

— Нет, только телефон того, кого вы ищете.

— Говори.

Кольский записал номер и положил трубку.

«Вот так-так. Анжела перед смертью раскололась! Это ее почти оправдывает, хоть и посмертно!», — цинично подумал Евгений Дмитриевич, а поняв свой цинизм, впал в легкое раздражение на самого себя.

Опять раздался звонок.

— Да! — сказал он.

— Евгений Дмитриевич, звонит секретарь Игоря Юрьевича. Соединить?

— Конечно! — сказал Кольский, но тут же подумал, что Верочка сказала не «звонит Игорь Юрьевич», а звонит «секретарь». Раньше такого не было.

— Алло, — услышал он в трубке.

— Да-да, слушаю! Кольский!

— Евгений Дмитриевич, я должна вам сообщить, что Игорь Юрьевич серьезно заболел. На его место назначают Витебского Эдуарда Филимоновича.

У Кольского в голове возникло не меньше сотни вопросов, но он понимал, что секретарь и так оказала ему услугу, сообщив правительственную информацию. Поэтому сказал:

— Спасибо, Зинаида Павловна. Если вам что-нибудь будет нужно или, не ровен час, вы останетесь без работы, милости прошу. Приходите, не стесняйтесь.

— Спасибо, Евгений Дмитриевич. Буду иметь в виду.

Кольский положил трубку и схватился за голову.

Без Лаврентьева он был никем, а Витебского видел несколько раз в приемных Правительства и даже незнаком с ним. «Что же случилось? После появления этого Кудрина все идет кувырком. Надо бы голову ему оторвать, но сейчас будет не до этого».

Он нажал кнопку селектора и попросил Верочку соединить его с Управлением кадров Правительства.

— Нина Геннадьевна, — сказал он бодро, — рад слышать ваш неунывающий голос.

— А-а, Евгений Дмитриевич. Добрый день, — немолодая дама редко была рада звонкам. — Что, прослышали уже?

— Прослышал.

— Ну и уши у вас. Сама только постановление получила.

— Так ведь без ушей не проживешь в нашем-то деле.

— В вашем — да. Чем могу?

— Мне бы знать, когда Эдуард Филимонович к обязанностям приступает? — Кольский затаил дыхание. Дама была начальником Управления, характер имела скверный и подозрительный, но на этот раз пронесло.

— Так уже.

— А как мне с ним связаться?

— По номеру Лаврентьева, — с великим одолжением упало в трубку.

— Спасибо преогромнейшее, Нина Геннадьевна. Должник ваш навеки.

— Ну-ну, помните об этом, — сказала дама, хотя оба знали, что она никогда не обратится к нему за помощью. Из другой касты была, из старой гвардии. А он — новичок, однодневка. Не прошел еще срока испытательного в номенклатуре. Да и нюх у нее на однодневок был что надо. За версту их чуяла.

Кольский сел и с минуту пытался думать. «Надо поехать к Витебскому, но с чем?» Евгений Дмитриевич в любом случае должен был к нему поехать, однако — одно дело, что-то зная о происшедшем, а другое — пытаться вытянуть информацию, чтобы разнюхать планы начальника на будущее.

Он снова схватился за телефон. Минуя секретаря, набрал домашний номер Лаврентьева. К телефону долго никто не подходил. Затем мужской голос сказал:

— Алло!

— Могу я слышать Игоря Юрьевича? — спросил Кольский.

— Игорь Юрьевич в больнице, — ответил голос.

— Соловьев, ты? — обрадовался Евгений Дмитриевич.

— Да, а это кто?

— Да Кольский, Кольский!

— Здравствуйте, Евгений Дмитриевич!

— Что у вас там случилось?

— В двух словах не расскажешь, — сокрушенно и с легким страхом сказал Соловьев.

— Я могу приехать?

— Приезжайте.

Через час Евгений Дмитриевич уже слушал короткий, но эмоциональный рассказ Соловьева.

— Я вхожу, как обычно, а в меня летит будильник. А потом он говорит: ты, мол, где был? Будто не знает, что мы встаем в шесть тридцать, а его будим в семь. А сам возбужденный такой, глаза блестят лихорадочно. Я понять ничего не могу. А он вдруг и говорит: вышвырни, мол, этих детей из дома. Представляете?! — Соловьев посмотрел на Евгения Дмитриевича, и тот заметил, что его состояние близко к истерике. — А в комнате-то никого и нет! — торжествующе объявил рассказчик.

— А тебе не послышалось насчет детей? — спокойно спросил Кольский.

— Да нет, Евгений Дмитриевич! У меня-то голова на плечах есть. И вот еще что, — пытаясь доказать, что голова действительно есть, добавил Соловьев, — я заметил, что Игорь Юрьевич был уже после душа, чего прежде не бывало в такие часы. Но и это еще не все, — вдруг осекся он, и Кольский понял, что есть деталь, которая никак не поддается простому объяснению.

— Ты говори, Миша, говори, я слушаю.

— Телефон на первом этаже был вырван из розетки, а нашли мы его аж за забором, — почти мистическим шепотом закончил Соловьев.

— Вот как? А как же Игорь Юрьевич в больницу-то попал?

— А вот это тоже странно, — скривил тот в недоумении лицо, — только все это случилось, ну, только он сказал про детей, как подъехали две машины сопровождения с мигалками и «скорая».

— «Скорая»? — удивился в первый раз за весь разговор Кольский.

— Да, «скорая».

— Кто ж ее вызвал?

— То-то и странно, из наших никто, да и Игорь Юрьевич, хоть и нервным был, но мне про плохое самочувствие ничего не сказал! И выглядел, хоть и возбужденно, но вполне сносно.

— А что сказали приехавшие?

— Показали крутые корочки Службы безопасности и сказали, что выполняют распоряжение Президента. Тот, мол, получил информацию, что Лаврентьев заболел, и прислал своих врачей.

— Вы это проверили?

— Как положено! — напыжился Соловьев.

— А что же Игорь Юрьевич?

— Хм, а вот тут еще одно. Как машины подъехали, он подошел к окну, да увидев их, обернулся, так странно посмотрел куда-то в пустое место мимо меня, побледнел и упал в обморок.

— Сердце? — быстро спросил Евгений Дмитриевич.

— Врачи сказали: да!

— Здорово, — подытожил Кольский, — но непонятно!

— Вот именно, — согласился Соловьев, — многое непонятно. Как Президент мог заранее знать, что у Игоря Юрьевича будет приступ?

Кольский, посмотрев на Соловьева, попытался сдержать смех, но не выдержал и от всей души захохотал: вопрос был, хоть и идиотский, но не в бровь, а в глаз. «Президент — провидец! Это ж надо такое!»

Соловьев недоуменно пожал плечами, но Евгений Дмитриевич успокоил его, насмеявшись:

— А ты молодец! Правильно мыслишь!

Тогда и Соловьев улыбнулся.

Еще через два часа Кольский входил в кабинет Витебского.

— Здравствуйте, Евгений Дмитриевич! — поднялся тот из-за своего стола и, пожимая руку посетителю, предложил: — присаживайтесь.

Лет сорока, то есть совсем молодой для новой должности, высокий, атлетически сложенный… «Идеал политика и мужчины», — хмыкнул про себя Кольский.

— Курите, если хотите, — предложил Вице-премьер, — и я покурю. — Он мягко улыбнулся, доставая сигарету и щелкая зажигалкой.

«Ох хо-хо, — вздохнул Евгений Дмитриевич, — универсал! Мягко стелет — жестко спать! Обаятельный в первые две недели, а потом щепки-то полетят. Не удержусь!» — решил он про себя.

— Чем порадуете, Евгений Дмитриевич? Как ваш бизнес?

— Все в порядке. Я решил нашим донорам установить тарифы в условных единицах.

— Что, обороты падают?

Кольский чуть не подавился дымом. «Ничего себе. Скорость мозгов! Или утечка информации?»

— Да, упали за полгода.

— Ну что ж, верное решение. Есть какие-нибудь проблемы? Помощь нужна?

— Да нет. У нас все в порядке. — Не мог же Кольский тут же рассказать незнакомому человеку, несмотря на то, что тот Вице-премьер, о своих проблемах.

— Евгений Дмитриевич, — неожиданно взял в свои руки инициативу Витебский, чем насторожил Кольского, — секретности вашего бизнеса придается в Правительстве большое значение, и я понимаю, почему. Но вот до меня дошли слухи, что некто Кудрин, — при этой фамилии под мышками Кольского потекли струйки холодного пота, — интересуется этой проблемой слишком серьезно. И гибель Николая Ивановича Евдокимова связывают с его именем. Что вы об этом думаете?

Несколько минут десятки вопросов в голове Евгения Дмитриевича совершали хаотичное движение, сталкиваясь, матеря друг друга и споря: откуда знает, что говорить, что еще знает, откуда такая скорость, какого черта я вообще пришел сегодня и так далее.

Все это время Витебский расслабленно сидел в бывшем кресле Лаврентьева, курил и наблюдал за реакцией Кольского. Наконец тот выдавил:

— Я вообще мало понимаю в том, что происходит, если откровенно.

— Конечно, откровенно! — подхватил Вице-премьер, — нам же с вами работать.

— Да-да, работать, — не очень этому веря, повторил Евгений Дмитриевич. — Видите ли, Эдуард Филимонович, странная смерть Евдокимова, потом болезнь — опять же странная! — Лаврентьева произвели на меня гнетущее впечатление. Я пока не сформировал своего отношения к этому.

— Ну хорошо, — согласился Витебский. — А что — Кудрин?

— Кудрин опасен, насколько я успел разобраться. Очень опасен.

— Не понимаю! — воскликнул тот. — Чем может простой человек быть опасен государственной структуре? Что он делает? Нападает, публикует информацию? Ворует?

Кольский как-то не задавался этими вопросами, но нашелся:

— Достаточно того, что он пытается собрать информацию. Для нас это уже представляет угрозу.

Витебский молчал несколько секунд, но соображал он на несколько порядков быстрее Лаврентьева и, пожалуй, быстрее самого Кольского, что вряд ли могло понравиться последнему.

— А почему он начал собирать информацию? Кто его подтолкнул?

— У него был друг, который начал делать….

— Которого убрали?

Кольский похолодел. Он становился на очень шаткий мостик, который грозился вот-вот пойти ко дну. Сказать «да» означало признаться в преступлении, а кто знает, чем дышит новый Вице-премьер? Сказать «нет», значит, соврать, а при информированности того, неизвестно, куда это приведет.

— Я не знаю. Этим занимался Игорь Юрьевич, — нашел он дорожку.

Эдуард Филимонович мельком глянул на Кольского, и тот не понял: проглотил Вице-премьер информацию или нет. Постепенно возникало ощущение, что он попал на перекрестный допрос, и от этой мысли Евгению Дмитриевичу стало совсем нехорошо.

— А вы встречались с Кудриным?

— Нет. Ищу.

Кольскому показалось, что вопросы заканчиваются, и уже воспрял было духом, как прозвучал следующий выстрел:

— Евгений Дмитриевич, а вы не знаете, куда делась секретарь Евдокимова?

— Секретарь? — сделал он удивленное лицо, — нет, меня это не интересовало.

— Вот как? А мне известно, что дня три назад она попала к вам, и больше ее не видели.

— Странно. Мы беседовали с ней. Ничего интересного она не рассказала и ушла, — Евгений Дмитриевич решил идти напролом.

— Угу-угу, — как филин проухал Вице-премьер, покопался у себя в столе и достал видеокассету, после чего протянул ее Кольскому со словами: — посмотрите на досуге.

Евгений Дмитриевич отчего-то очень не хотел брать кассету, но отказаться от нее он не мог.

Прощался Витебский так же радушно, как и принимал. Легкая улыбка, твердое пожатие руки, вот только Кольскому было уже совсем неуютно рядом с новым шефом.

Выйдя из «Белого дома», он очень хотел поехать домой, но папка, в которой лежала кассета, не давала ему покоя. До дома было значительно дальше, чем до работы.

— В офис, — кинул он водителю.

Проходя через приемную, он даже не глянул на Верочку, сказав отрывисто:

— Никого! — прошел к себе и вставил кассету в видеомагнитофон.

Здесь было все: и эротика с Анжелой, и разговоры с ней, и… все, что происходило в кабинете за последние две недели. Сил, чтобы встать и исследовать свой кабинет на наличие видеокамеры, у Евгения Дмитриевича не было. Да и смысла в этом тоже не было никакого. Поздно.

«Чем же занималась служба безопасности? Ха-ха-ха, — нервно рассмеялся Евгений Дмитриевич, — так она и снимала это все. Господи, в каком же мире мы живем?!» — нашел он крайнего во всей этой истории.

Пока он смотрел кассету, в кабинете стемнело. Он подошел к окну, не включая света, и посмотрел на вечернюю Москву. Там все было по-прежнему, жизнь продолжалась: куда-то неслись машины, спешили люди.

«В конце концов, — подумал Евгений Дмитриевич, — я ведь делал все это не в своих интересах. Я же должен был защищать государственную тайну, а мои отношения с женщинами не должны никого волновать», — решил он и ему стало легче.

Внезапно он услышал, как за спиной открылась дверь в его кабинет. Кольский обернулся и обомлел. Перед ним стоял Евдокимов: совершенно бледный, лицо под цвет белой рубашки — но живой!

Евгений Дмитриевич замер, будто надеялся, что привидение его не заметит.

Дверь снова открылась, и вошла — цвет лица Кольского теперь мало чем отличался от лица вампира — вошла Анжела.

— Здравствуй, Женя, — произнес Николай Иванович.

— З-здравствуйте, — дрожащим голосом откликнулся хозяин кабинета.

— Как живешь?

— Х-хорошо, — похоже, Евгений Дмитриевич начал заикаться.

— Анжела мне сказала, что ты плохо себя ведешь, — подходя на пару шагов ближе, сказал Евдокимов.

— Я н-не…

Внезапно рука вампира выбросилась вперед, удлинившись не меньше, чем в три раза, и схватила Кольского за горло. Тот попытался кричать, но изо рта теперь могли вырываться только хрипы. Единственное, что он смог сделать, так это заметить, что рука, державшая его, позеленела и мало напоминает человеческую. В комнате разлился запах могилы.

— К тому же, — продолжал Евдокимов, подтягивая к себе жертву, — мы слегка проголодались, и нам нужны силы.

Последнее, что увидел в своей жизни Евгений Дмитриевич, были клыки Анжелы, впившиеся через мгновение в его шею.

8

— Л-леш-ша-а, — раздается позади меня шипение, и я, еще не обернувшись, уже знаю, кто это. Останавливаюсь и жду. Не побегу же я!

Шаги приближаются, и до меня доходит, что Евдокимов не один. Поворачиваюсь. Анжела! Не очень приятный сюрприз. Впрочем, для нее неприятный. Мне все равно.

Прежде я бы кинулся бежать от этой мрачноватой парочки, выследившей меня ночью. Но уже не теперь, не теперь.

Вокруг заброшенный пустырь на восточной окраине Москвы, где одиноко высится небольшой резервуар, обнаруженный мной в результате слежки за машинами донорского центра. Именно здесь они оставляют свою добычу.

— Как, — с издевкой спрашиваю я, — вы живы, Николай Иванович?

— Я бес-с-смертен, если ты помнишь. Хотя, где тебе знать, что это значит? — Евдокимов быстро протянул руку в сторону моей шеи, та превратилась в длинную, зеленую клешню, но тут же удивленно одернул ее.

— Голубая кровь?! — злобно произнес Николай Иванович.

— Наверно, голубая, — иронизирую я, — ведь вы эксперт в этой области. Ваше слово — закон!

— Мне нужна голубая кровь! Я смогу вернуться к Отцу!

Евдокимов смотрит на меня, как на сосуд с кровью. Что ж, по-своему он прав. Только проблема эта не моя. Я обращаюсь к девушке:

— Ты-то как с ним оказалась?

— Николай Иванович, — она нежно посмотрела на Евдокимова, — нашел меня перед самой моей смертью и поцеловал так, как еще никто не целовал.

— Как вы меня обнаружили? — Я стараюсь не обращать внимания на приближающегося ко мне по маленькому шажку Евдокимова.

— У твоего мобильного телефона очень музыкальный голос. Помнишь, ты ведь звонил своей крошке из машины, и я запомнила тон цифр.

Я начинаю волноваться:

— С ней все в порядке?

— А ты… — но Евдокимов пристально глянул на Анжелу, и девушка замолчала.

Я достаю телефонную трубку и начинаю набирать номер Василисы, но в этот момент вампиры бросаются на меня с обнажившимися клыками. Я стою не шелохнувшись, представляя вокруг себя вращающийся, огненный шар.

— ОММММММММММММ!!!

Николай Иванович, достигнув невидимой границы, с визгом отлетает обратно. Анжела останавливается раньше. Я прислушиваюсь к телефонным гудкам. Никого! И волнуюсь еще больше.

— Если с ней что-нибудь произошло… — я обрываю фразу и грожу указательным пальцем. Надеюсь, мои интонации сами объяснили им что к чему.

Евдокимов поднимает ледяной ветер, и я физически ощущаю, как остывает мой шар. Несколько минут мы боремся на энергетическом уровне. Я еще не знаю своих новых сил, но в какой-то момент вспоминаю о самом ярком образе прошедших дней.

— ООЕАОXXXXXXXXХО!!!

Я не слышал этого слова во сне и уж тем более в жизни. Оно приходит само. Над головами, подобно Солнцу, вспыхивает Луна. Свет ярок даже для меня, становится почти жарко. Он — настоящий, яркий, греющий, как тогда за дверью! Раздается выворачивающий душу вопль.

Анжела кричит, пытаясь остановить меня:

— Мы не трогали ее!

Но уже поздно.

Я вижу, как дымятся вампиры, превращаясь в кучки пепла. Жаль! Для ученых они представляли собой клад. Коротко вздохнув над останками, я гашу солнечную иллюзию и продолжаю свой путь.

Снизу лестница резервуара кажется мне не очень длинной, но снизу всегда все кажется проще. Путь наверх занимает около трех минут. Люк, естественно, оказывается закрытым. Я произношу любимое Последним Императором:

— КXXХУМ! — и замки отлетают.

В глубине резервуара не видно ни зги. Меня удивляет, что и запаха никакого нет. Если здесь хранят кровь, должен же быть запах. Включаю фонарь. Внутрь ведет еще одна лестница, и я начинаю спуск. Резервуар пустой. А ведь еще сегодня здесь разгрузился десяток машин. Не понимаю!

Я уже на дне, но кроме железа под моими ногами, здесь ничего нет. Наклоняюсь и провожу рукой по полу. Сухо! Неужели ошибся? Это было бы не очень здорово.

Иду в центр этого сооружения.

Вы никогда не падали в подпол или еще куда-нибудь, когда этого совсем не ждете? Идешь себе, идешь и вдруг — бац! — и уже сидишь. Вокруг темнота, и понять, как ты сюда попал, сразу не удается. Ощущение такое, что кусок времени из последовательности событий вырезан. Вот ты там, наверху, а вот ты уже внизу — монтаж, однако!

Сейчас я испытал все это на себе. В полной темноте — фонарь при падении остался наверху — до меня доходит, что я, видимо, все-таки не ошибся. Здесь, вокруг меня есть следы крови. Одновременно с этой светлой мыслью надо мной что-то закрывается, и я понимаю, что оказался в западне. С четырех сторон от меня находятся стенки железного ящика. Не знаю, может, друг, написавший в свое время «фобия пожаров и ограниченных пространств», был недалек от истины. Но истерика, готовая начаться, сменяется новым шоком: я снова проваливаюсь.

На этот раз я падаю в какую-то жидкость, и мне даже не хочется думать, в какую именно, потому, что я точно знаю, что это кровь. Дна я не достаю. Ужас, подобного которому я не испытывал даже перед змеей, парализует мой мозг. Я плююсь кровью, барахтаюсь в ней, кровь стекает, пенится, а периодически я выдуваю кровавые пузыри. В конце концов, я понимаю, что выпил крови не меньше литра. И эта мысль парализует меня.

Сознание, привыкнув к перемещению между мирами, как всегда, спасается бегством, стремясь к заветной двери, за которой свет и музыка Сфер. Но его тут же вышвыривает обратно, поскольку мое тело несется с огромной скоростью по туннелям вместе с потоком крови. Я не знаю, что такое время, но его не было для тех, кто строил эти лабиринты. Потом я мог бы вспомнить каждый поворот, каждое разветвление, но они были бы лишь моей памятью, а здесь, в реальности, все произошло мгновенно.

Передо мной шлюз и новая лестница. Проскальзывая выпачканными в крови руками и ногами по железным ступеням, я поднимаюсь наверх. Люк открыт. Выбираюсь. Передо мной незнакомая, гористая местность, похожая на вулканический кратер. Внизу плещется озеро. Воздух по-лесному чист, и я, вдоволь набултыхавшись в крови, особенно остро ощущаю состояние своей нервной истощенности. Падаю на землю и плачу, выпуская наружу всю скопившуюся внутри грязь.

Думать ни о чем не хочется. Нарыдавшись вдоволь, я встаю и, спотыкаясь, спускаюсь с гребня к озеру. Не раздеваясь, бросаюсь в его воды. Стараюсь отмыть всего себя, ожесточенно тру одежду, уши, глаза. Наконец, ощущаю себя чистым и собираюсь выйти на берег, как понимаю, что вода произвела на меня какое-то особенное действие. Нервозность полностью исчезла, я стал бодрым и радостным, будто не был я только сейчас в потоке крови глубоко под землей. Странно! Плаваю еще несколько минут, наслаждаясь теплом и живительностью влаги. Выхожу.

Вода стекает ручьями. Я собираю валежник и заклинанием — зажигалка, конечно, не работает — поджигаю его. Снимаю с себя одежду и сушу. Ночь великолепна. Из глубины кратера отчетливо видны звезды, а гребень отрезает от меня весь окружающий мир. Я один здесь, на этой Земле. Но где-то далеко отсюда есть моя Василиса. Не соврала ли Анжела? Интуиция говорит, что нет. Когда-нибудь мы вернемся сюда вместе. Сюда… Куда сюда? Где я? «Бедный, бедный Робинзон Крузо!», — вспоминаются слова попугая.

В этот момент я понимаю, что этот мир не создан для меня одного или даже для нас с Василисой вместе. Невдалеке раздается фырканье. Я поворачиваюсь от костра и вглядываюсь в темноту. Это олени. Их не меньше шести. У одного из них, идущего позади, явно поранена задняя правая нога. Он передвигается на трех. С трудом пьет воду, а потом входит в глубину. Я наблюдаю за всей этой сценой с жалостью, но и с удовольствием. Когда еще увидишь животных вне клеток зоопарка? Олень выходит их воды, а моя челюсть отвисает, и глаза лезут из орбит, пытаясь приблизиться к чуду: животное совершенно здорово! Стряхнув с себя воду, маленькое стадо величественно удаляется в лес. А я возвращаюсь к кромке воды.

Что же это за озеро? Сначала я… Но у меня не было повреждений, а у оленя… Ничего необычного я, однако, не вижу. Вода и вода, разве что много ее, так ведь озеро тоже не чашка.

Через час натягиваю на себя подсохшую одежду и опять сажусь к костру, с удовольствием наблюдая за танцующим огоньком.

Что-то снова меняется рядом со мной. Я отрываю взгляд от костра и вижу перед собой Пернатого Змея. Он стоит и, подобно мне, смотрит на огонь. Почувствовав мой взгляд, улыбается впервые за все время, что я его знаю.

— Пойдем, — говорит он.

Я хочу спросить — куда? — но понимаю, что это глупо, сам все увижу. Мы поднимаемся снова на гребень. Здесь он оборачивается и смотрит на озеро, вынуждая последовать своему примеру и меня. Мы молчим некоторое время, и вдруг я понимаю, что не так в этом озере, оно светится! Море и океан тоже светятся, но по-другому. Здешний свет был похож на то, как если бы под всей водой находился мощный его источник. Снизу я этого не мог видеть из-за глубины.

— Это одна из семи Чаш Грааля, как вы их называете.

Я удивленно смотрю на него, но потом понимаю, что все окружающее меня действительно напоминает огромную чашу.

— Много тысячелетий назад, задолго до всяких цивилизаций, в семи частях света Отец наш создал источники энергии, которые вы называете природными, а в последнее время еще и ядерными. Они породили на планете множество мутаций, включая создание биологических существ, а позже и самого человека. Вокруг этих источников образовывались все виды животных и новые расы.

— Природный ядерный реактор, — бормочу я, но мой провожатый уже тянет меня за собой. Однако я все же успеваю задать еще один вопрос: а где мы?

— Недалеко расположен современный Волгоград.

Подойдя к какому-то камню, он говорит:

— КXXХУМ! — и камень отодвигается, открывая большой, освещенный проход.

В этот момент я чувствую, что ощущение искажения временных потоков покидает меня. Я снова нормально воспринимаю действительность….

…Проходя по длинным коридорам, я вертел головой направо и налево. Здесь все было похоже на огромную, современную лабораторию, только тишина давила мне на уши. Даже покрытие полов, совсем не похожее на ковер, полностью гасило звуки наших шагов.

Через некоторое время мы вошли в большой зал, где находилось несколько человек в белых кимоно.

Один из них подошел к нам.

— Здравствуйте, Алексей!

— Здравствуйте, — ответил я, с интересом разглядывая бородатого человека, который был явно европейцем, но все равно здорово напоминал Серебряного Медведя. Та же борода, то же лукавство в глазах.

— Несмотря на все трудности, связанные с дорогой, ваш путь еще не закончен.

— Отчего же, — поинтересовался я, — разве это не лаборатория крови?

— Хм, лаборатория, лаборатория, — заверил он меня, — но вы здесь не для экскурсии.

— Как это? — не понял я. — Я ведь сам сюда нашел дорогу, хоть и с помощью этого мальчика.

— Давайте договоримся, — твердо сказал мой собеседник, — несмотря на все ваши приключения и духовный рост, вы мало что знаете о том, как в этом мире все происходит. Просто допустите мысль, что всем управляет высшая сила, и никаких случайностей не бывает.

— Но это скучно, — закапризничал я.

— А я ведь не сказал, что я прав. Я предложил, чтобы вы просто допустили эту мысль. Хорошо?

— Можно, — нехотя согласился я.

— Некоторое время, — продолжил мой собеседник, — я посвящу вам и покажу лабораторию, к которой вы так стремились, а потом вам нужно будет заняться другими делами. Кстати, меня зовут Никодим.

— Очень приятно, — кивнул я.

— Сейчас мы находимся в отделении прогнозирования. — Никодим сделал широкий жест рукой, показывая на окружавшую нас обстановку: приборы, стеллажи и основной резервуар посередине. — В этом резервуаре находится примерно одна капля крови каждого человека на Земле. Каждого, чью кровь нам удалось получить, — поправился он. — Здесь мы прогнозируем поведение того или иного человека.

— Каким образом? — решил я уточнить.

— Каждая капля помечена реактивами, и мы можем наблюдать за поведением каждой из них в сообществе. Вот, например, — он указал на прибор со светящимися цифрами, — это показания реакций, стабильности и взаимодействия вашей крови с другими.

Я тупо наблюдал за изменением показаний.

— Что же со мной сейчас происходит? — поинтересовался я.

— Вы приближаетесь к порогу этого мира, — ухмыльнулся Никодим, понимая, что я все равно не пойму, о чем он говорит. Но из вредности я не стал задавать ожидаемых им вопросов. Все происходящее по-прежнему было для меня запредельным. Зачем же задавать вопросы, на которые не можешь понять ответ.

— И вы можете управлять этим? — сделал я умное лицо, что не произвело никакого впечатления на моего собеседника.

— В большой степени, но не абсолютно.

— А как вы отделяете одну кровь от другой?

Тот изумленно смотрит на меня, будто впервые видит, настолько он шокирован ограниченностью моего ума, но соизволяет произнести:

— Нам не нужно ничего отделять. Вы же сдаете кровь не в цистерну.

— А как же машины, лабиринты?

Я понимаю, что мы мыслим разными категориями. Для него не существует тех вопросов, которые роятся в моей голове, легкие как рыженькие тараканчики.

— А-а, — доходит до него, — вот вы о чем. Так это далеко не главная часть потока. Чистая кровь поступает в охлажденном виде в отдельных упаковках, где уже присутствует сделанный вашими врачами ряд показателей.

Что-то искрит в моей голове и я спрашиваю, наконец, что-то умное:

— А как же в древности, когда доноров не было?

Но его и это не смущает:

— Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Я качаю головой.

— Что же дальше происходит с кровью?

— В других лабораториях, — он машет рукой в дальний конец зала, — производятся эксперименты по смешиванию крови. Там мы различными способами моделируем новую кровь, затем помещаем ее в аналогичный этому резервуар и смотрим на ее поведение.

— Но количество резервуаров должно быть бесконечно, — удивился я, — столько же, сколько вы создаете новой крови.

— Нет, из сотен тысяч экспериментов редко когда один считается успешным и по-настоящему новым. Все остальное можно прогнозировать с помощью простых расчетов, — объяснил Никодим.

— То есть поведение обычного человека и так можно просчитать, — догадался я.

— Вот именно.

— А можно повлиять на существующего человека путем влияния на его кровь?

Экскурсовод отреагировал мгновенно:

— Мы занимаемся моделированием человечества, а не черной магией. И ваше присутствие здесь блестяще это доказывает.

Он вывел меня из этого зала и повел дальше по коридорам. Пернатый Змей куда-то исчез. Пока мы шли, я понял, что примерный ответ на то, как доставляется кровь, я получил, хотя устройство скоростных лабиринтов мне почему-то знать расхотелось. А вот вопрос, из-за которого погиб Костя…

— А откуда берутся деньги на покупку крови у правительств мира?

Никодим рассмеялся.

— Вот удивительно, — сказал он, — побывав в лабиринтах, вы не спрашиваете об их устройстве. А ведь по сравнению с получением золота они просто шедевр мысли.

— То есть вы получаете золото лабораторным путем, а потом продаете его на рынке, расплачиваясь вырученными деньгами с правительствами?

— Проще простого, — хмыкнул мой спутник.

Мы вошли в лифт и понеслись вниз.

— Но ведь тайна превращения других элементов в золото так и не была раскрыта в прошлом веке?

— Это в книжках пишут, что не была. А вас не удивляет, что столько умов трудилось над этой проблемой и ничего не получилось?

Я пожал плечами: мало ли в мире удивительного и нерешенного.

— Трансформация веществ и элементов существует в природе сама по себе. Ее просто нужно пронаблюдать. Ведь и золото не падает на Землю с небес.

Что тут скажешь?

Дверь, в которую мы вошли, была такой же, каких здесь было множество, но вот за ней… Я шарахнулся обратно, но она уже захлопнулась, и я остался один в пещере, другого края которой я не видел, да и потолок скрывался от моего взора. Отчего-то мне захотелось упасть на колени и просить о прощении всех моих грехов. Охватившее меня чувство не было страхом, а было желанием бесконечного благоговения. И я упал, взмолившись к тому, кого видел пред собой.

Назвать его Сатаной я бы не решился, хотя по описаниям он был очень на него похож, кроме размеров. Впрочем, кто сказал, что Сатана маленький? Но ведь не настолько же он велик!

Он сидел так, что его ноги и часть туловища утопали в озере крови, пенившейся глубоко подо мной, а его голова с десятью рогами высилась, как здание Московского университета.

Стоя на коленях на краю пропасти, я молился о спасении своей души.

В ответ своим молитвам я услышал:

— Твоя кровь уже готова. Ступай, открой ворота Ангелам….

…Я оказываюсь в известном мне зале и вижу теперь уже шестерых знакомых мне людей. Одного их них я видеть бесконечно рад, хотя его присутствие меня удивляет.

— Как ты сюда попала? — подхожу я с вопросом и заглядываю в безбрежную синь небес.

— Шла по твоим следам. — В глазах Василисы я вижу чувства, коих прежде не обнаруживал.

— Но ведь это было очень опасно!

— Ты бредил и все мне рассказал. У меня была возможность подготовиться.

Я вспомнил про лабиринты с кровью и спросил:

— Ты тоже полезла в резервуар?

— Да. И даже видела твою драку с вампирами. А она ничего!

Догадавшись, кого она имеет в виду, я улыбнулся и вздохнул одновременно:

— Да, была ничего.

Оглядев собравшихся, я задал глупый вопрос: — И зачем мы тут собрались?

— Леш, — сказала Василиса, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

Она подозвала к себе знакомую мне девочку с колючими вишенками глаз.

— Так я ее знаю, — прокомментировал я ее приближение, — это Маша.

— Ты знаешь не все, — прозвучал ответ, — это наша дочь.

Говорить я несколько минут не мог. Ну не о чем было говорить. В самом деле что за дурацкие шутки?

— Она, правда, еще не родилась, — продолжала моя радость, — но я уже беременна ею.

— Да? — прорывает меня наконец. — А откуда это известно? Уж не тот ли с рогами нашептал?

— Ты имеешь в виду Отца нашего?

— А-а, так именно его называют здешние обитатели Отцом? Это что ж, сатанинское общество, что ли? А ты-то как могла во все это поверить? — возмутился я.

В зале повисла тишина. Мой вопрос просто проигнорировали.

Василиса с Машей отошли от меня, а Серебряный Медведь высоким голосом вдруг затянул какую-то заунывную песню, похожую на молитву муэдзина.

Я вдруг понял, что все мы, кроме старика, стоим на вершинах звезды Соломона. По большому периметру в сторону движения часовой стрелки: я, Василиса, Ветер Небес, Полная Луна. Лицом друг к другу, на расстоянии пяти метров стояли Маша и Пернатый Змей, причем Маша стояла от нас дальше мальчика. Центр захватил шаманящий Серебряный Медведь.

Он все ускорял ритм своего мантрама, пока пол под нами не начал вращаться. Движение по кругу все увеличивалось, пока в какой-то миг стены зала не вылетели в неизвестном направлении, а на нас со всех сторон обрушился яркий свет. Раздался грохот, и мне почудилось, что все мы оказались в эпицентре молнии, низвергнувшейся на нас с небес.

И из этого невыносимого света до меня донеслись слова:

— Не-Преступи-Кольцо разорвано, дети мои. Печати сняты, и ворота снова открыты. Живите с миром.

И голос этот не был похож на тот, что я слышал в пещере. Я точно знал, что это голос Бога, Отца нашего.

В квартире, где мы оказались сразу же после ритуала, чему я после приключившихся со мной событий совсем не удивился, мне было как-то не по себе. Все время роились мысли и вопросы, и даже Василиса не могла меня успокоить. Я никак не мог взять в толк кто есть кто.

Внезапно передо мной возник Серебряный Медведь. Первое, что он сказал мне до того, как я набросился на него с кулаками, было:

— Я решил на какое-то время заменить тебе Ангела. Тебе это нужно, да и мне не помешает. Возможно, позже я снова стану человеком, но пока так.

— Если ты такой умный, — вскипел я, — объясни мне что к чему?

— А зачем? — усмехнулся он.

— Как зачем? — оторопел я. — Меня это беспокоит!

— Так дело в том, что тебя это беспокоит, или ты хочешь знать, как есть на самом деле?

— Меня это беспокоит, потому что я хочу знать, как есть на самом деле! — упрямился я.

— А я не знаю, — вдруг сказал старик, лукаво ухмыльнувшись.

— Так на хрена мне такой ангел? — задал я резонный вопрос.

— А вот мы с тобой вместе во всем этом и будем разбираться. Ты будешь Хранителем крови, а я посмотрю, как тебе удастся с этим справиться.

— Я? Хранителем? — удивился я.

— Ты уже Хранитель. Витебский приглашает тебя на аудиенцию в пять часов. Не опоздай.

— Кто такой Витебский?

— Новый Вице-премьер нового Правительства.

— Что значит нового? Тут что, революция произошла, пока нас не было?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

Content

Александр Саверский
Кровь

ЧАСТЬ 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ 2

1

2

3

4

5

6

7

8