Михаил Чернолусский

Золотой след

(легенды, сказки)

* * *

Забара — древнее маленькое село, затерявшееся на русских просторах. В прошлое ушло то время, когда я там жил. Но до сей поры почти каждое лето приезжаю в край своего босоногого детства. Это мой юг, мой курорт. И в каждый приезд узнаю от земляков все новые и новые истории, которые прежде не слыхал. Славится былями-небылицами Забара. Впрочем, старики утверждают, что все их рассказы — сущая правда, а не какие-то там сказки и легенды.

И ещё одна несколько странная подробность. В семи верстах от Забары, в лесу, отшельником жил старец по имени Шмель. Он срубил себе на поляне, недалеко от голубого дуба избушку, жил тихо, редко в селе появляясь. Но слава о нем быстро разнеслась по округе, потому как не было случая, чтоб Шмель не помог мудрым советом тому, кто пришел к нему со своей бедой. И все другие Шмели считались народными заступниками и даже волшебниками.

Вот и все, пожалуй, что должен сказать в своем предисловии. Сама судьба заставила меня записывать забарские беседы.

Растет стопка исписанных тетрадей, растет моя настольная книга.

ВОЛШЕБНЫЙ ХМЕЛЬ

В Забаре от старого барского дома, который стоял когда-то на бугре, сохранился лишь фундамент. Каждое лето здесь на заброшенном клочке земли буйно разрастается крапива и ещё хмель. По ржавым железным прутьям, чудом сохранившимся, хмель доползает до ветвей старой-престарой липы и добирается чуть ли не до самой верхушки древнего дерева. Хмель в Забаре особый, цветет буйно. Нигде такого жирного хмеля нет. И вот что рассказывают про то, как появился он в наших краях.

В каком уж году, никто не помнит, молодой барин, которого мужики прозвали промеж себя за бесхарактерность Киселем, привез из заморских стран себе жену — гречанку. Была они красавицей писаной, но нрава крутого. Кисель-барин не чаял в гречанке души и угождал ей всячески. Она любила цветы. В первый же день, как приехала в поместье, гречанка сказала, выйдя на балкон:

— Вот, муженек, тебе условие: сколько кругом видит мой глаз, чтоб вся эта земля была в цветах!

— Будет! — с готовностью ответил молодой барин.

И стал он привозить семена и рассаду отовсюду, где только мог достать. А своенравная жена все говорила: «Мало! Мало!» — будто других слов и не знала.

Но вот настало лето, зацвела, заблагоухала вся усадьба. И барин с облегчением вздохнул: конец его заботам. Но не тут-то было.

— Теперь, — сказала мужу гречанка, — достань мне самый красивый на свете цветок, чтобы он рос у меня на подоконнике.

Тяжко вздохнул барин, да что мог поделать! Любил он жену и боялся ей перечить. Пошел он к старику отцу, барину Тринклеру, денег просить на дорогу в дальние страны. Покряхтел старик, но деньги все-таки дал.

— Что с вами, молодоженами, поделаешь? — сказал он. — Поезжай.

За три моря уехал молодой барин и привез к весне чудо-цветок. Но не понравился он капризной гречанке.

— Не пахнет совсем. Такой мне не надо. Поезжай в Индию, там найдешь.

Снова попросил молодой барин у отца деньги и поехал. Через полгода привез из Индии прекрасный цветок лотос. Но и лотос не понравился жене, и она отправила мужа-горемыку на новые поиски.

Во многих странах побывал молодой барин, высох, как щепка, измучился, много разных цветов он привозил, но никак не мог угодить своей разборчивой жене.

Стала вся барская семья уговаривать гречанку отступиться от своего желания, не мучить мужа. Но та и слушать не хотела. «Если любит меня, пусть ищет».

Даже сам старик Тринклер впал в уныние.

Как-то раз рассказал Тринклер о своем горе управляющему. А тот, оказалось, все уже знал и давно раздумывал, как помочь делу.

— Есть у меня один план, ваше благородие.

И рассказал барину, что слыхал он о мудреце Шмеле, который, скрываясь от людской суеты, живет один в глухом лесу, что Шмель этот чуть ли не волшебник и очень многим людям помогал умным советом.

Не верил Тринклер в волшебников, но делать было нечего, и решил попытать счастье. К тому же заинтересовался, что это за мудрец в его владениях завелся.

Мужики повезли барина в лес с завязанными глазами: так, объяснили они, Шмель приказал.

Ехали долго. Старый барин уже совсем терпение потерял, когда наконец телега остановилась в зарослях, у маленького домика, наполовину вросшего в землю.

Старец Шмель внимательно выслушал Тринклера и сказал ему, подумав:

— Вот, что барин. Дашь слово, что не будешь мужиков своих притеснять, помогу. А нет — поворачивай обратно.

Покряхтел старый барин, почесал в досаде свою лысую голову и дал такое слово. Тогда Шмель сказал:

— Тот, кто обманывает даже в любви, всегда в страхе живет и сам на обман попадается. Присылай ко мне завтра своего сына, я дам ему семена и научу, что делать.

На другой день Кисель-барин поехал к Шмелю и вернулся от мудреца с двумя коробочками семян. Молодого хозяина встретила на пороге жена, и он сказал, передавая ей одну маленькую коробочку:

— Вот, дорогая, то, что ты так долго ждешь. В этой коробочке лежат семена самых красивых в мире цветов.

— Правда? — обрадовалась гречанке. — Откуда они?

— Лесной мудрец Шмель подарил мне. Только запомни, Шмель сказал, что из семян вырастут самые прекрасные цветы, такие, что будешь глядеть на них — не наглядишься, будешь нюхать их — не нанюхаешься, но при одном условии: если женщина, которая посеет эти семена, любит своего мужа больше, чем себя, и больше, чем цветы. А если женщина не любит своего мужа, тогда из этих семян вырастет ползучий хмель, вьюн-трава, которая ночью дотянется до кровати и удушит того, кто её вырастил.

Выслушав мужа, гречанка побледнела. Она сказала, что у неё болит голова, и ушла в свою комнату.

А на другой день она сообщила всем, что ночью кто-то украл у неё с подоконника коробочку с семенами.

Опечалился молодой барин. Невеселые мысли пришли ему в голову. Но он промолчал. Отдал жене вторую коробку и строго наказал:

— Смотри не потеряй. Это последняя.

Но и на следующий день гречанка, чуть не плача, сообщила, что семена опять ночью пропали.

Тут всякие сомнения у молодого барина исчезли. Не любит его жена. Испугалась, что из семян вырастет вьюн, и выбросила коробочку. Три дня барин пил с горя, а на четвертый прогнал гречанку из дому. В бричке отвезли её на станцию, посадили в поезд и отправили туда, откуда она приехала.

Семена, однако же, не пропали. Гречанка приказала прислуге выбросить коробочку в речку, но та схитрила, высыпала семена за оградой, а красивую коробочку отнесла домой. И вот из этих-то семян, как утверждают старики-забарцы, выросла трава-вьюн. Ее называли травой Шмеля.

В самом деле, мудр был лесной старец и достоин этой памяти, если только он жил когда-нибудь.

ДИВО ЖЕЛЕЗНОЕ

Эту диковинную историю про чудо-машину барина Тринклера рассказал мне учитель, теперь уж старик пенсионер, Макар Семенович. Барина он не помнил, а вот конюха Трофима, о котором будет здесь речь, знал. Трофим, между прочим, доводится родственником нашему сторожу деду Беляю.

История эта такая.

В те времена барин Тринклер безвыездно жил в своем забарском имении. По причине нервного заболевания доктора не разрешали ему даже на зиму уезжать в шумную столицу Петербург, и тосковал он с женой и дочерью Наталочкой зимой и летом в деревне. В эти-то времена и узнал барин случайно из книг, что англичане будто бы изобрели такую машину, которая разговаривает с человеком, играет в шахматы, шашки и поет. Тут вся семья загорелась желанием заиметь у себя в Забаре такую чудо-машину.

— Ну, какая у нас жизнь? — рассуждал барин. — Ни одного умного человека во всем округе. Сосед мой граф Суходольский заедет раз в месяц, и то говори с ним до второй рюмки, а потом понесет чепуху.

Управляющий осмелился возразить на это барину. Справедливо, дескать, изволили заметить, но где в России достанешь этакую машину? Не существует её.

— Раз не существует, — ответил упрямый барин, — изобрести надо. Хватит России отставать от Англии. Денег я не пожалею.

— А где раздобыть таких спецов-изобретателей? — упирался управляющий.

— Ищи! Свет большой, — приказал барин, — чтоб к рождеству машина была готова.

Старый Тринклер был немец по происхождению. Еще ребенком его вывезли из Германии, и, можно сказать, обрусел он окончательно, но немецкое упрямство в нем сохранилось до старых лет.

Забарцы к его фамилии никак привыкнуть не могли и называли барина промежду собой — Тринкель, чтобы язык не ломался.

Управляющий боялся своего строгого хозяина. Задумался бедняга, зачесал голову: где взять ему первоклассных мастеров? Всю ночь не спал, раскидывая мозгами. На утро приказал конюху Трофиму заложить тройку.

— Для барина? — спросил Трофим.

— Нет, для меня. В волость поеду.

С этого дня стал управляющий ездить из волости в волость. Побывал даже в Москве, но нужных ему мастеров нигде найти не мог, а которые подходящие находились, те наотрез отказывались строить чудо-машину, не можем, дескать.

Время шло. Управляющий в тревоге и спать перестал. Что ни день — новых ему коней подавай.

Трофим глядел на это дело, глядел и не сдержал своего гнева:

— Да что же это такое? Самодурство настоящее. Не дам больше коней! Хоть увольте — не дам! Лошадь, чай, не собака. Ухода требует, любви к себе.

Об этих словах доложили барину. Тот вызвал к себе конюха:

— Ты что же это, Трошка, позволяешь себе? С твоими ли куриными мозгами в мои дела соваться? Или в рекруты захотел, болван ты этакий?

Трофим боялся с Тринклером спорить, однако не стерпел на этот раз:

— Я, барин, не Трошка, а Трофим. Вышел из Трошкиного возраста.

— Скажите пожалуйста! Не много ли чести? — возмутился помещик. — Дурак ты этакий.

— Почему же я дурак?

— Да потому что конюх.

— Я грамоте обучен, барин. Библию читал и другие всякие книги, и никто меня дураком не считает.

— Все вы тут дураки, — окончательно рассвирепел Тринклер. — Только и годитесь, что в солдаты да в конюхи.

— Эх, барин, барин, — сокрушенно вздохнул Трофим. — Ученый вы человек, а говорите сущие глупости.

Эти-то слова более всего разгневали помещика. Обозвал он Трофима крещеной скотиной, выгнал со двора и приказал управляющему найти другого конюха.

Тут-то самая история и началась.

Остался Трофим без дела, и надумал он плести из лозы корзины всяких размеров и продавать их в Климове на базаре. Семья у мужика была великая, а надел земли малый, жилось впроголодь, оттого и пришлось заняться промыслом.

Ну и вот. Рубил он однажды лозу за Непутью. Сел перекурить, глядит по берегу, не спеша этак, идут два человека. Босые, но обувку при себе за плечами несут. И одеты во все несамотканое. Словом, не крестьяне, а вроде бы вольные мастера.

Окликнул их Трофим. Те подошли. Присели, закурили. Слово за слово, завязалась беседа. Рассказал Трофим, как его барин из конюхов выгнал, дураком обозвал, и о том, по какой причине весь этот скандал загорелся.

Посмеялись прохожие, посочувствовали Трофиму и пошли было себе дальше, но вскоре вернулись обратно.

— Послушай, любезный, — сказали они, — веди нас к своему барину. Смастерим мы ему чудо-машину, если хорошо заплатит.

— А не брешете?

— Какой нам резон врать? За обман денег не платят. Такие машины — по нашей части. И тебя, Трофим, в пай возьмем.

— Я-то вам зачем?

— Понадобишься.

— Чудно, — рассмеялся конюх, но мастеров все же к барину решил отвести.

Дорогой он спросил их:

— Отчего это вы не сразу, как я сказал, надумали согласиться?

— У нас много разных предложений, — ответили мастера. — Вот и пришлось сначала прикинуть, какое дело выгодней.

Так вот и нашлись нужные забарскому барину мастера.

Насчет оплаты никаких споров не возникло, потому как мастера заявили, что при хорошем питании и обхождении возьмут за все по божеским ценам.

Работа закипела. Комнату для машины выбрали самую подходящую — ту, что примыкала к гостиной, имела отдельный вход и, сверх того, потайную дверь. А кнопки всякие для управления договорились разместить в зале, чтоб на вечерах и балах барин сам мог включать чудо-машину. Управляющий с ног сбился, доставал в Стародуб-городе для мастеров разные провода и лампочки.

Наконец настал день, когда вспыхнули в зале разноцветные огоньки, будто загорелась рождественская елка. Барину прямо не терпелось подергать за рычажки, которых было целых пять. Но мастера не разрешали подходить к машине, потому что сборка была не закончена.

Главные свои дела мастера делали втайне, запирались в комнате, входили в неё и выходили через потайную дверь. Допускали к себе только Трофима, да и то не во всякое время.

В последние дни старый барин прямо-таки лишился сна. Не верилось ему, что машина заговорит. Но она была такая красивая, что признаться в своих сомнениях он боялся даже жене.

И вот час испытаний настал.

Когда все было готово, мастера привели в зал барина и всю его семью. Машину включили, и она заговорила! Старик Тринклер и его дочь Наталочка обнялись и запрыгали от радости, как малые дети.

Три дня обучался барин управлять чудо-машиной. Все было устроено просто. Первая, главная ручка, — это, как объяснили мастера, «включение». Вторая называлась «полезные беседы». Дернешь её вверх — машина может беседовать, задавай ей вопросы, опустишь вниз — машина молчит. Третья ручка — «философия и богословие», четвертая — «музыка». Пятая — «разные игры».

Трудность состояла в том, что, кроме ручек, имелись ещё и разноцветные кнопки. Вот в кнопках-то барин и Наталочка все время и путались.

Но в скором времени Тринклер одолел и кнопки.

— Скажите, милые, — обратился он к мастерам, — как все-таки ваша чудо-машина сделана? Смогу ли я понять её принцип?

— Нет, пока не сможете.

— Жаль, — сказал барин.

— А вы не печальтесь. Она вас всему научит.

— И скоро?

— Это зависит от степени ваших заблуждений.

— Значит, по-вашему, я глуп?

— Что вы, ваше благородие! Никак нет. Но машина умнее нас с вами.

— Это верно, иначе зачем было её строить, — согласился барин.

В тот же день Тринклер рассчитался с мастерами. Он не стал даже торговаться, так как машина превзошла все его ожидания. Потом барин созвал всех своих слуг и объявил, что на воскресенье назначает званый обед.

Перед отъездом мастера предупредили барина, что чудо-машина может работать только по два часа в день, и строго установили, с которого и по который час её включать.

— А повторять вопросы можно? — спросил барин.

— Пожалуйста. Только не торопите её с ответом.

— Хорошо, — сказал барин, — не буду торопить.

Мастера уехали.

В воскресный день собралось у барина множество знатных гостей.

После обеда Тринклер пригласил всех в залу и, когда гости расселись по местам, сказал:

— Друзья мои, настала долгожданная минута. Сейчас машина начнет разговаривать с человеком. Вы сами убедитесь, как она образована и мудра. Признаюсь вам: в поединке с этим железным чудом я потерпел поражение. Что поделаешь, для машины не важно ни наше положение в обществе, ни наше состояние. Зато мы насладимся сегодня её ответами. От кого еще, скажите, живя в глуши, мы можем услышать умное слово? — Тринклер взглянул на часы и быстро сел за рычажки. Рядом с ним села Наталочка.

— Время, — сказал барин. — Я включаю!

Вспыхнули огоньки, и послышалось урчание.

— Добрый вечер, господа. Прошу задавать вопросы, — басом проговорила машина.

В зале наступила тишина. Потом все гости сразу заерзали, зашептались, а кто-то воскликнул:

— Ай да машина! Воистину — Диво железное!

Гости начали задавать вопросы. Помещиков интересовали сроки посева яровых и озимых, виды на урожай и многое другое. Чудо-машина отвечала коротко, но дельно. Помещики сияли от счастья: наконец-то в округе завелся умный советчик.

После мужчин вопросы стали задавать женщины. Этих интересовали парижские моды и новые духи. Машина долго молчала. Потом горько и, как всем показалось, сердито ответила, что она ведет полезные беседы, а не занимается пустяками. Среди женщин произошло замешательство, но Тринклер быстро нажал на новую кнопку.

Тут подал голос Суходольский.

— Разрешите, господа, и мне задать несколько вопросов нашей уважаемой машине.

Граф выпил за обедом немного более двух рюмок и был навеселе. Он встал с места:

— Я хочу знать: осуждает ли машина людей за то, что они друг друга обманывают?

— Кто обманывает — свинья, — сказала машина. — А кого обманывают — тот осел.

— Мерси, — поклонился Суходольский. — Это весьма образно.

Все рассмеялись. Машина молчала.

— А скажите, машина, есть ли на земле справедливость?

— Головешка в печке от неё осталась.

Снова все дружно рассмеялись.

— А кто сжег ее?

— Власть имущие.

— А почему?

— Легче править силой, чем справедливостью.

Суходольский запыхтел от радости:

— Наконец слышу мудрые слова! Ура машине! Прав тот, у кого добро лишь в речах, а в руках палка или даже кое-что пострашнее!..

Тут Тринклер решил оборвать этот чересчур откровенный разговор, включил четвертую ручку, и заиграла музыка.

После обеда все признали, что говорящая машина умна, хотя малость нахальна. Суходольский, выпив ещё водки, встал на колени и объяснился Диву железному в любви. По его просьбе машина исполнила народные песни и позабавила гостей игрой на балалайке.

Тринклер от счастья не смыкал всю ночь глаз. На другой день он велел старосте собрать сходку и, выйдя на балкон, обратился к мужикам с речью. Он призвал всех к порядку и усердию, потому что перед забарцами раскрылись новые горизонты.

— Мы построили чудо-машину, — сказал он, — которая все на свете знает и дает мудрые советы. Теперь она станет за нас думать, считать, а наше дело — честно трудиться. Исполним свой долг перед машиной. Наше счастье — в её мудрости.

Слух о машине прошел по всем волостям и докатился даже до столицы. Повалили в Забару знатные гости, дворяне да всякие городские чины. У барина обед за обедом, бал за балом.

Не прошло и лета, зароптали забарцы: «Ну и житуха началась, — стали все говорить. — Корми весь свет. Барин так нажал с оброком — мочи нет. С последнего куренка налог требует».

Терпели мужики до поздней осени, а потом решили идти за советом к Шмелю.

Дожди размыли дороги, но все же ходоки добрались до избушки лесного мудреца.

Шмель усадил гостей за стол. Разогрел самовар, подал лепешки, лесной мед и налил всем горячего чаю. Когда мужики отогрелись и передохнули, он велел рассказывать.

— Да-а, — сказал он, выслушав забарцев, — дела ваши плохи. Беда близка. Если машина станет умнее человека, тогда человек сам превратится в машину… Но чует мое сердце — на обман вы попались. Хитрость тут чья-то. Говорю я вам: проживут люди ещё тысяч лет, изобретут пять тысяч разных машин, но ни одна машина не превзойдет человеческий разум, ибо в нем вся сила природы — творца его. — И старец замолчал.

— Что нам делать, Шмель, ты не сказал.

— Раскройте обман.

— Как тебя понять?

— Говорю вам: раскройте обман. — И с этими словами мудрец выпроводил из своей избушки гостей.

Всю обратную дорогу мужики спорили — как понять Шмеля. Думали, думали и пришли к заключению, что машину надо разрушать. И стали сговариваться когда и как это сделать.

Тут заговорил молчавший всю дорогу Трофим. Он тоже был в компании ходоков.

— Я один это сделаю, земляки. Доверьте мне.

— Один не справишься, — сказали ему.

— Справлюсь. Я помогал мастерам делать её, я знаю, как её разрушить. Доверьте.

Прикинули забарцы все как следует и порешили — ладно, мол, доверим это дело Трофиму, пусть попробует. А срок назначили на первый же воскресный день.

В воскресенье собрались у Тринклера гости. Барин, дождавшись тишины, включил машину. Но на этот раз Диво железное не заурчало, свет не загорелся. Барин в испуге дергал ручками, включал кнопки — не работала машина.

Поднялся переполох. Наталочка отстранила отца и сама начала нажимать на все кнопки. Но машина все равно молчала.

— Мастеров надо вызвать, — сказал граф Суходольский. — Немедля!

В эту минуту отворилась потайная дверь, и появился Трофим. Гости с испугу застыли в своих креслах.

— Это ты? — спросил Тринклер, когда пришел в себя.

— Я, барин.

— Как ты туда попал?

— Я там сидел.

— Но дверь заперта.

— У меня ключ.

— Значит, ты сломал машину?

— А чего там ломать?

— Дурак! Ты знаешь, что это за машина?

— Я сам и есть машина.

— Что ты бормочешь, скотина безмозглая!

— Извольте заглянуть вовнутрь. Ничего там нет, окромя граммофона и балалайки.

Тринклер и все следом за ним заглянули в соседнюю комнату. Конюх говорил правду: кроме граммофона и балалайки, там ничего не было. На столе лишь увидели крынку из-под молока и недоеденную краюху ржаного хлеба.

— А где аппаратура, что покупал мой управляющий? — спросил барин.

— Увезли мастера с собой, не пропадать же добру, — ответил Трофим.

Наталочка упала в обморок. Поднялся переполох. Суходольский чертыхался.

— Нет, я этому не верю! — отдышавшись, закричал старый барин. Безмозглый конюх, дурак, и разговаривал со мной на философские темы, давал мне советы. Не верю!

— Отчего не верите, барин? Я грамоте обучен, говорю вам, книги разные читал. Отчего дураком-то меня зовете? Самолюбие ваше заело?

— Боже мой! — продолжал восклицать Тринклер. — Боже мой! Это не укладывается в моей голове! В острог его!

Трофим возмутился:

— В острог меня сажать не за что барин. Не вор я. А ежели вас допекло — так это вам в отместку за «дурака», за «Трошку» и за всех также мужиков, которых вы притесняете.

— Взять его! Судить! — кричал окончательно разгневанный барин. Пороть!

Но к Трофиму подойти боялись. Он сам, оглядев всех, с достоинством повернулся и не спеша пошел к выходу.

Тут подбежал к нему Суходольский:

— Ну что, умник, достукался? Машине любую ересь простят и правду от неё стерпят, а человеку — шиш, не дано сих прав. Понял?

— Понял, — ответил Трофим. — Только не об этом надобно вам думать, ваша графская светлость.

— А о чем же?

— О том, как это вы, умники, дураками обернулись. Вот об чем. А за меня не тревожьтесь.

И Трофим ушел.

Вечером, когда гости разъехались, старый барин и граф Суходольский долго беседовали между собой.

— Нет у нас основания Трофима судить, — говорил Суходольский. — Ничего он такого не сделал. За стенкой находясь, отвечал на наши вопросы, вот и все.

— А мастеров тоже нельзя судить?

— Можно. Но, во-первых, ищи их теперь. А во-вторых, неприглядно мы сами будем выглядеть на этом суде.

— Как это?

— Смеяться станут над нами. Поверили, скажут, старые ослы.

— Да-а, — горько вздохнул старый барин. — Но что же нам делать? Если все мужики поймут, что они, как Трофим, вовсе не дураки, тогда худо нам придется, граф.

— Худо, — согласился Суходольский.

— Значит, что ж? — сказал Тринклер.

— Значит, давай сделаем так…

И в скором времени Трофим был побрит в солдаты, угнан служить царю и отечеству.

ЗОЛОТОЙ СЛЕД

История эта давняя. Жил в Поповом конце (так в Забаре называется часть села, где раньше стоял дом попа) знаменитый весельчак Савелий — гармонист и первый на селе красавец. Старики вроде его ещё до сих пор помнят. На всех свадьбах званым гостем он был. Человек холостой, добрый, веселого нрава, лихо играл на гармошке. Только один грешок водился за ним — с ленцой был парень, работать не любил. Да и зачем ему было работать, когда гармонь кормила. По лености своей и жениться он не хотел. «Зачем это мне, — говорил Савелий, — и так от девок отбоя нету».

И вот однажды какая необыкновенная история приключилась с этим парнем.

Пошел он как-то в Лобановку (за лесом, на берегу Непути деревушка такая есть). Пошел на свадьбу с гармошкой. А на другой день вернулся не один — жеребенка с собой привел, гнедого, с белым пятном на лбу. Сколотил для жеребенка сарайчик и стал кормить да холить нового дружка своего.

Дивились соседи, до чего заботливым и хлопотливым стал Савелий.

Жеребенок рос, силы набирался не по дням, а по часам. Назвал его Савелий Хозяином, уважительно.

Скоро Савелий начал выгонять жеребенка на луг за огороды. И не привязывал его, не спутывал, а полную волю давал.

Когда жеребенок в красавца коня превратился, стал Савелий целыми днями пропадать со своим другом на Дальних лугах, возле леса, на сочном пастбище, близ реки Нептуни. Конь пасется, а Савелий лежит себе в высокой траве на хромке играет или поет. Мужики на деревне посмеиваться стали. Укорять начали Савелия:

— Сам лодырь и лодыря растишь. К телеге приучать твоего Хозяина пора. Ишь бока себе нажрал!

Но Савелий отмахивался:

— Успеем ещё в упряжке походить.

По деревне между тем прошел слух, будто подарила коня Савелию одна богатая вдова, к которой одно время хаживал гармонист, и будто вдова та обладала колдовской силой. Но другие утверждали, что это — вздор сущий.

Сам Савелий никакой выгоды от Хозяина иметь не собирался, был конь ему просто молчаливым другом.

Но нежданно-негаданно выгода пришла, да ещё какая!

Как-то под вечер, после теплого дождика, прибившего пыль на дороге, гнал Савелий коня домой. Привычно, не спеша вытопывал впереди сытый, напоенный жеребчик, а за ним — Савелий с гармошкой за плечом. И вдруг заблестели на дороге подковки. Нагнулся Савелий, притронулся, а это пластинки, да вроде золотые. Так и ахнул! А конь идет, и новые золотые подковки на дороге остаются. Тогда Савелий снял с себя рубаху, узлом стянул рукава и ворот и стал собирать золото.

А на другой день запер в сарае коня и на попутной телеге в город махнул с сундучком.

Вернулся Савелий из города в резной бричке с кучером. Только никто в деревне не видел: ночью бричка подкатила, и тут же обратно он её отправил.

Чего только не привез Савелий из города! Три мешка и три ящика! В ящиках — вино, в мешках — обновка. И, конечно, новую хромку купил себе. А коню — серебряную сбрую с бубенцами, не пожалел денег.

Зажил Савелий по-барски, слаще самых богатых людей в округе. Но коня не обижал. По-прежнему гонял его на Дальние луга и пас там. Всегда после теплого тихого дождичка гнедой красавец оставлял на дороге подковки, и были они из чистого золота.

Как ни хранил в тайне свое богатство Савелий, озорники-мальчишки однажды подглядели, когда гармонист, идя следом за конем, собирал в мешок золотые подковки, и на другой день о чуде знала вся Забара.

Стали Савелия донимать расспросами, но он упорно отмалчивался. Тогда его спросили:

— А новая гармонь откуда у тебя, а рубаха, расшитая золотом, а хромовые сапоги — откуда это все?

— Не вашего ума дело, — отвечал Савелий и на некоторое время перестал ездить в город и привозить обнову да вино.

Но за коня начал с той поры все-таки побаиваться, чтобы не увели ночью. Стал он спать на сеновале, двустволку у старика на пасеке купил. И ко времени, надо сказать. В первую же безлунную ночь пожаловали конокрады. Два заряда пришлось выпустить по непрошеным гостям. После этого случая Савелий пса ещё завел, на цепь возле сарая посадил.

Этим псом он окончательно себя и выдал. Все поняли, что разговор о золотых подковках — сущая правда.

Тягостная жизнь началась для Савелия. Днем — расспросы, допросы, никуда не спрячешься от людей, а ночью — бессонница, тревога, чтобы коня не увели. Не мог долго переносить такое страдание гармонист, привыкший к вольной жизни. Запил он с горя. В это самое время к нему и пожаловали гости — два богатых купца из Стародуб-города. Стали они предлагать Савелию:

— Послушай, Савелий, не печалься ты и не майся. Даем мы тебе верное слово, а хочешь — на бумаге, за подписями и печатями, оформим все по закону, что обязуемся мы до самой смерти твоей обувать, одевать и кормить тебя, на гулянку деньги давать тебе; и чего бы ты ни пожелал сверх того хоть дворец построить, хоть в заморское путешествие отправиться, — всякое такое желание твое исполнять обязуемся также. С тебя же мы ничего не требуем, только отдай нам коня своего по кличке Хозяин.

Зачесал затылок Савелий. Уж очень заманчиво было предложение, да коня жалко. Думал он, думал и согласился.

— Пусть будет по-вашему, — сказал. — Нет у меня такого умения, чтоб золотом владеть. Не уродился на то.

Увели купцы Хозяина. А Савелий с того дня и хромку свою на сеновал забросил.

Через несколько дней пошел он в Стародуб коня проведать. Но купцы не пустили Савелия в конюшню, побоялись почему-то.

— Уговору такого у нас не было, — сказали они. — Иди обратно.

Савелий начал было спорить с купцами, но те пригрозили ему:

— Имей в виду, парень, мы можем доказать, что жеребца ты украл, и тогда вообще ничего от нас не получишь. Заруби себе это на носу.

Так и ушел Савелий, не повидав коня.

У купцов между тем дело не очень-то клеилось. Оградили они двор высоким частоколом, выровняли дорожку, песком её посыпали и вывели из конюшни жеребца. Провели его по краю дорожки так, чтобы обратный след можно было проложить и ещё два раза провести из конца в конец. В первый проход конь оставил золотые подковки, а когда снова его повели — серебряные. В третий же раз отпечатались копыта на земле, и все.

Заволновались купцы, отвели жеребца в конюшню и стали совещаться: в чем дело? Решили, что конь пока не обжился на новом месте. Однако на второй день и вовсе золотых подковок не получили, серебряные собрали только с одного прохода. Стали они кричать на коня, подхлестывать его кнутом. Но не помогло это. Тогда купцы придумали: наняли мужиков и оградили крепкой изгородью весь луг возле речки. Выпустили Хозяина. Но и на лугу не оставлял он золотых следов. Рассвирепел тут один из купцов, привязал коня к дереву и стал хлестать его мокрым кнутом. А второй пустил в ход палку.

С этого дня Хозяин и вовсе захирел: припадать стал на переднюю ногу.

Купцам ничего не оставалось, как отвести к Савелию коня и потребовать обратно свою расписку. Так они и сделали.

Стал Савелий отхаживать друга своего, но коня словно подменили.

— Жилка у него лопнула, — сказал сосед. — Есть такая у коня жилка жизненная. — И посоветовал: — Сходил бы ты, Савелий, в лес к Шмелю, лесному мудрецу и волшебнику. Может, он тебе советом поможет.

Пошел Савелий в лес. Шмель, как услыхал, в чем дело, замахал в гневе руками.

— Сгинь, сгинь! Убил ты свою душу. Корыстью своей. Не в твоей конюшне, а на дороге золотые подковки лежали. Не для тебя, значит, одного, а для всех людей. Запомни, несчастный бражник, поделом тебе. Не заиграет больше твоя хромка. И не быть в неволе золотому следу! Сгинь…

Вернулся Савелий от Шмеля ночью, в грозу. Сосед видел в окно, как он шел по дороге понурив голову.

Рано утром Савелий вывел коня из сарая и огородами повел к лесу. На Дальнем лугу остановился, снял с коня уздечку. Прижался Савелий лицом к горячим лошадиным ноздрям и сказал:

— Прости меня, друг, если можешь. Поганый я человек. Возвращаю я тебе твою волю. Живи, как знаешь, — и отпустил коня на все четыре стороны.

С той поры Савелий как в воду канул. Никто не знает, куда человек делся.

А конь прижился у лесника. И не один год он верно служил своему новому хозяину, но золотых следов на земле уже не оставлял.

МАРФИНЫ РУКИ

Много раз слыхал я от земляков о золотых Марфиных руках, что жила, мол, в Забаре при наших прадедах первая по всем временам ткачиха, кружевница, вышивальщица и многих других дел мастерица по имени Марфа, по прозвищу Кольчуга, и что с той поры, как Марфа, по прозвищу Кольчуга, и что с той поры, как Марфа померла, и по сей день повелось в Забаре говорить про каждую лучшую рукодельницу, что у неё золотые Марфины руки.

Признаться, я так бы никогда и не узнал доподлинно всю необыкновенную историю жизни и смерти Марфы Кольчуги, если б однажды не заинтересовался сказочной красоты узорами на самотканых рушниках Дарьи Васильевны. Вопрос за вопросом, и рассказала мне моя хозяйка, почему в Забаре так много хороших рукодельниц, откуда все пошло. Оказалось — от Марфы Кольчуги. Потом я с другими забарскими женщинами разговаривал, и когда все узнал и все понял, сам стал людям рассказывать эту простую и прекрасную, как песня, историю.

Дед у Марфы был мастером на все руки и наладил для внучки такой станок, что и поныне похожего в деревнях не сыщешь. А прясть да ткать и всякому рукоделию научила Марфу её бабка — тоже, говорят, великая мастерица. Отец же у Марфы был кузнецом и прославился тем, что лучше всех в округе ковал кольчуги, с заказами к нему приезжали военачальники из самой столицы. Оттого будто и прозвище у Марфы — Кольчуга. Так ли, нет — доказать нынче трудно, но, по всей видимости — похоже все на правду.

Марфа рано овдовела: забрали мужа на войну, и там в каких-то горах он сорвался будто в пропасть. Потом Марфа часто вышивала на рушниках летящего в пропасть солдата. Дарья Васильевна в детстве сама видала эти Марфины рушники.

Жила Марфа первое время небогато, козу имела, поросенка и малость кур. Растила дочку и рукодельничала. Постепенно от села к селу пошла слава про золотые Марфины руки. И, конечно, сразу объявились заказчики. Именитые купцы с женами стали появляться в Забаре.

В скором времени стряслась беда. Дочка у Марфы захворала грудной жабой, и сколько забарские знахари и климовские лекари ни старались вылечить девчонку — болезнь не отступала. Тогда Марфа по совету стариков решила обратиться к самому царю.

Неделю, а может, и две, а может, и того больше — кто теперь уж знает и днями, и ночами сидела Марфа за станком, ткала в подарок царю полотно неслыханной красоты. Цветы — как лазурь небесная. Золотые нити на нем — что лучи майского солнца, и свет от них будто сквозь облако проходит, будто колышется. А по краям цветы, прямо-таки не сотканы они, не разрисованы, а живые, и ветерок по ним гуляет — глаз не оторвешь.

В ту пору один добрый человек собрался в столицу ехать по своим делам и вызвался Марфин подарок с письмом отвезти и передать, по возможности, самому царю.

В письме Марфа просила разрешения больную дочь царскому лекарю показать да заодно сообщить — ежели царю подарок понравится, то она ещё такое полотно соткет в благодарность за великую милость.

Месяца не прошло, вернулся добрый человек из столицы, царский ответ привез.

Поблагодарил государь Марфу за подарок и велел второе такое полотно соткать по просьбе самой царицы, а лекаря дал слово к концу лета в Забару прислать. Приписал еще, чтобы за дочку свою не тревожилась, к зиме, дескать, будет здорова.

Обрадовалась Марфа. Стала она для царицы подарок готовить и лекаря ждать.

Но вот и лето прошло, и подарок неслыханной красоты был готов, а там и зима наступила, — лекарь все не приезжал.

Истерзала грудная жаба девчонку до того, что слегла бедняжка в постель. Но Марфа все крепилась, все ждала царского исцелителя.

Тут снова добрый человек собрался в столицу по своим торговым делам, и пообещал он Марфе при содействии своих знакомых напомнить государю про лекаря.

Уехал человек. На сей раз долго в столице не был, но вернулся с печальными новостями. Государь — в заморском путешествии. Разъезжает по разным странам, визиты наносит, подарки раздаривает. И, говорят, подарил он Марфино полотно самому грозному королю в Европе — Прусскому, и что тот король не может наглядеться на подарок, будто бы даже не поверил, что сие творение рук человеческих.

Ну, а про лекаря, сказал добрый человек, никакого распоряжения в столице не имеется, и никто Марфиному горю не поможет, пока царь не возвратится.

Проводила Марфа гостя, опустилась на колени перед иконой. Всю ночь взывала к господу внять её молитве.

Наутро дочь померла. Прибежали соседки. Печальная весть разнеслась по селу. Все забарцы пришли к Марфиному дому и стояли долго с молчаливым сочувствием.

Марфино сердце было и в горе великом и в гневе. Приказала она соседкам покрыть тело дочери в гробу тем самым платком необыкновенной красоты, который соткан для царицы.

Так и схоронили девочку. Три дня Марфа сидела одна, запершись в избе, свет белый был ей не мил. А на четвертый день забарцы увидели, что Марфина изба стоит заколоченная, а хозяйки нет нигде.

Ушла Марфа. С легкой котомкой за плечами, в лаптях, оставив все свое добро в Забаре. Она не знала, куда приведет её дорога. Может, туда, где суждено ей умереть, а может, в белокаменную столицу, в Кремль. Плюнет она тогда царю-батюшке в лицо, коли он выйдет к ней.

Под вечер, увидев вдали лес, Марфа вспомнила про Шмеля. Надо, мол, на прощанье зайти к старцу. Дурного ничего он не сделает, а мудрый совет дать может.

Марфа не знала пути к лесному домику. Но говорили ей бабки: «В лесу завсегда иди, куда ноги ведут, коли смысл в твоем деле есть, нужная тропинка отыщется».

Шмель, встретив Марфу, не стал с ней разговаривать. Видя измученный вид забарской рукодельницы, накормил её и отправил на сеновал спать. А рано утром разбудил и позвал в избу. Усадил за стол чай с ним пить и велел рассказывать.

Но Марфа больше плакала, чем рассказывала. А мудрец слез не любил. Он встал из-за стола и сказал:

— Помоги, Марфа, мне дрова пилить. На зиму запасаюсь.

И они пошли в сарай и пилили там дрова до обеда. В обед Шмель вновь попросил Марфу рассказывать.

На этот раз Марфа, сдержав слезы, о всех своих бедах поведала старцу.

— Ну вот, видишь, — ответил Шмель, выслушав Марфу. — Что как ни работа возвращает нам силы и умение владеть собой? Тебе ли, труженице, пояснять это?

Марфа молчала, ждала — что ещё скажет ей добрый лесной отшельник.

— Руки у тебя, Марфа, золотые, — продолжал Шмель. — Сердцем ты добрая, а разуменья у тебя, как у дитя малого.

— Что мне делать? — спросила Марфа. — Как жить?

— Трудись для тех, кто золотом тебя не осыпет, на похвалу особенно не расщедрится, но зато в беде тебя одну не оставит, с голоду умереть не даст и от своих радостей не отстранит. Ты меня поняла?

Марфа кивнула головой.

— Что ещё тебе сказать?.. Не стремись наживать добро. Страдать будешь, живя, а умрешь — проклянут те, кого невзначай обделишь. Заведи учеников. Людям принадлежит навечно лишь то, что они отдают другим.

Шмель умолк и долго сидел задумчивый. Потом встал из-за стола.

— Будь здорова, Марфа, — попрощался он. — Путь тебе добрый.

Он проводил гостью до порога, но ни слова больше не произнес. Отойдя немного, едва домик скрылся за деревьями, Марфа остановилась. Куда идти? Не знала теперь этого она, растревоженная словами Шмеля. Думала и решила дать волю ногам.

Ноги вывели её на забарскую тропинку.

Марфа вернулась. Но, однако, совсем в других заботах проходило теперь её время.

Стала она себе подбирать учениц из забарских девок и заказов уже никаких от купцов не принимала, для души рукодельничала. Да ежели кому из земляков что надо — сделает: мужикам — самотканые рубахи с золотыми кистями, рукавицы, невестам — свадебные платья, шали — и все за малую плату, лишь бы прокормиться ей.

Так вот в новых заботах, в труде потекла Марфина жизнь, день за днем, год за годом. Тяжкие думы о дочерней смерти с возрастом перешли в тихую грусть воспоминаний, а душу согревали певучие да ласковые ученицы.

Одно лишь со временем начало тревожить Марфу — не больно уж ловкие руки оказались у её девиц. Сколько ни учила их Марфа, никак они постичь науку не могли. У одной терпенья не хватает, другая узора нового не придумает, а у третьей — пальцы не гнутся как надо. Ни похвала, ни ругань делу не помогли.

А годы-то Марфины шли. Как-то сидела она за рукодельем одна, — девиц отправила по домам, — вдруг почуяла — руки устали, вроде бы чужие ей, не слушаются. И поняла тогда Марфа — старость на пороге. Рукам срок пришел. Выходило, значит, что ничему уж она скоро обучать не сможет, в праздной тоске жить придется.

Страх овладел Марфой. И тут вспомнился ей наказ: добра не копить, учеников наживать. У неё была старательная ученица — Настя, дочка зареченского бондаря. «Ей бы только руки половчее», — часто говорила Марфа соседкам про свою любимицу…

Никто не знает всех Марфиных страданий. Из рода в род в Забаре передают лишь одно: померла Марфа — ей ещё и пятидесяти годов не вышло. Она долго лежала в постели, не пила, не ела, все ждала кого-то. В тот день, когда умереть ей, прибежала Настя и показала свое рукоделие — платок неслыханной красоты, самотканый из тонкой, как паутина, пряжи. Все, кто был в избе, — не поверили глазам своим. Увидела платок Марфа, заплакала в радости и тихо сказала: «Ну вот, Настя, ты и достигла, чего я хотела. — И прикоснулась к рукам своей ученицы: — Живите, мои милые». Это были последние Марфины слова.

Померла знаменитая рукодельница, а про Настю стали говорить, что к ней перешли Марфины руки.

С той поры и прославилась Забара своими необыкновенными рушниками, платками, кружевом и пряжей. Живет эта слава поныне, и жить ей в веках, потому как золотые Марфины руки от одной мастерицы переходят к другой, им бессмертие дано.

Недаром, выходит, сказал Шмель, только то, что отдашь людям — твоим навечно и останется.

ТРИ МЕШКА ПОТА

Нынче колдунов не стало в Забаре. «Нет в них веры, где ж им быть?» — сказала как-то Дарья Васильевна. А в прошлые времена волшебники прямо-таки лютовали в селе. И самый знаменитый среди них был колдун Волосатые уши.

Дарья Васильевна так его обрисовала:

— Не то человек, не то коряга какая. Руки — что оглобли, а ноги колесом. Босой ходил. Где жил, где спал — никто не знает. Мешок с добром завсегда с собой таскал. Голова — большущая, что та тыква в урожайный год, и ни единой на ней волосинки. Только из ушей два черных пучка росло. За то и прозван был Волосатые уши.

В этих-то самых волосах, что росли из ушей, и заключалась, как я выяснил, волшебная сила. Вырвет колдун из уха волосок, бросит в огонь, и что скажет в эту самую минуту, то и сбывается.

Когда я заявил забарцам, что в существование колдуна не верю, напомнили мне про черный вирок на Серебрянке. Тут уж не возразишь, есть такой вирок. По правую сторону зареченского мостика, метрах в десяти от свай, находится эта загадочная яма.

Русло у Серебрянки ровное, песчаное, речушка тиха, а тут вдруг провалина — ни одним шестом дна не достанешь. Даже в норовистой Непути, в которую впадает Серебрянка, нет таких глубоких ям. Откуда она взялась?

Рассказывают: переходил колдун мостик, зачесалось у него в уже, поковырял он в нем пальцем и выдернул случайно волосок. Полетел волосок в воду, и там, где упал, образовался вир.

Стали тонуть в этом месте ребятишки, считай, каждое лето, отчего и прозвали яму «черным виром». Не один раз его засыпали глиной, которую телегами сюда возили, но вир вновь и вновь открывался.

Ну, а раз есть колдовской вир, значит, был и колдун.

Только вот запамятовали забарцы, в каком году произошла эта история. Знают лишь, что Шмель в ту пору ещё жив был. Лесной мудрец как раз и вызволил своих земляков из большой беды. Известное дело: непрошеный чудотворец — страшнее дьявола.

Ранним утром, в пору сенокоса, едва пастухи прогнали стадо и бабы затопили печи, появился на селе этот кривоногий чудотворец — Волосатые уши.

Он молча шел по селу, заглядывая в окна. И оттого ль, что колдуна уже знали, оттого ль, что его волшебная сила действовала, выходил из домов народ и двигался следом.

Люди ждали чуда.

Недалеко от ветряка, на бугре за Поповым концом, колдун остановился. Сбросил мешок, оглядел всех и сказал:

— Ну?

Народ пришел в движение. Бабы загалдели. Один из мужиков сказал:

— Вот что, Волосатые уши. Сенокос начался, а дожди каждый день, сено гниет. Сделай так, чтоб добрая погода постояла.

— Чем платить станете? — спросил колдун.

— А что бы ты хотел?

— Деньги давайте.

— Откуда у мужика деньги. Бери салом.

— Салом погожу. Новую телегу поставьте и трех исправных лошадей.

Зачесали мужики затылки, но знали: с колдуном торговаться — зря время терять. Что требует — отдай, душа из тебя вон.

— Ладно, согласны, — сказали все хором.

— Тогда хворосту тащите, костер разжигайте, — приказал Волосатые уши.

Натащили бабы хворосту, мужики разожгли костер. Колдун вырвал из уха волосок, подошел к костру.

— Не быть дождям, быть сухой погоде, — сказал он и бросил в огонь волосок.

Вспыхнуло яркое пламя, в испуге закрестились бабы.

Колдун помолчал и опять спрашивает:

— Ну?

— Коров у нас яловых много, — сказали мужики. — Нельзя ли, чтоб от каждой приплод был. По одному телку, а лучше по два, ежели колдовства у тебя хватит.

— Хватит, — сказал Волосатые уши. — Давайте ваше сало.

— Сколько?

— Полную бочку.

— Ох, — сказали мужики, но согласились.

Вырвал колдун из уха волосок, бросил в огонь.

— Быть по весне от каждой коровы по две телки, — сказал он, и вспыхнуло яркое пламя. Потом в третий раз сказал: — Ну?

— Скота-то у нас прибавится, а лугов мало, — сказали мужики. — Чем кормить коров станем?

— А где я возьму луга? — рассердился Волосатые уши. — Природа мне не подвластна. Перепахать все — могу: волшебные птицы имеются. А вы уж соображайте — что на зерно, а что на зеленый корм. Луга и половины того не дают. Согласны?

Задумались мужики.

— А где же скотину пасти, когда луга перепашем? — спросили.

— В стойле держите, велика загвоздка… Ну, согласны? Плата та же: бочонок сала.

Плата велика, дело опасное, но все же решились мужики, хуже, чем есть, не будет.

— Валяй. Была не была! — сказали.

В третий раз вспыхнуло яркое пламя от колдовского волоска. И в третий раз в испуге закрестились бабы.

Когда костер стих, колдун сказал:

— А теперь уговор: спать буду две недели, пока отрастут волосы, которые израсходовал. Ведите меня на самый тихий сеновал, в самое душистое сено. Как проснусь, чтоб во дворе того дома подвода стояла с двумя бочонками сала да три коня в упряжке было. И чтоб ворота были открыты, а лошади напоены и накормлены. Сверх того предупреждаю: кто к спящему ко мне притронется — хоть человек, хоть тварь какая, — замертво упадет, и труп его земля не примет, — жечь придется. Все ли ясно?

Народ молчал. С перепугу ли, так ли, а может, беду предчувствовал кто знает.

Отвели колдуна спать на сеновал к Приходько, самому исправному в Забаре мужику.

Проспал Волосатые уши ровно две недели час в час, а когда проснулся, сразу пить запросил, а попивши — есть, а поевши — слез с сеновала.

Во дворе стояла уже подвода с двумя бочонками сала и толпился народ.

Колдун забросил на телегу свой мешок, сел на передок, взял в руки вожжи.

— Расступись, люди!

Народ загалдел:

— Сними свое колдовство, Волосатые уши! Сенокос закончили, а суховей все дует и дует. Огороды гибнут.

— На срок уговору не было, — сказал колдун. — Не в моей власти на срок колдовать. Расступись, народ!

Но мужики стеной стояли.

— Не выпустим тебя! Расколдовывай!

Разгневался Волосатые уши, кулаком погрозил:

— Замертво всех вас тут положу! Думаете, сало мне ваше требуется, кони? Добра вам хотел, дураки! А без платы колдовство силы не имеет. Расступись, говорю!

Приходько видит, что дело плохо, рукой махнул — отходи от ворот. Люди отошли, и колдун выехал со двора.

Но мужики между собой все совещались: «Не сегодня-завтра колдовские кони перепашут наши луга, а земля — как зола в костре, что на ней вырастет? Беда, братцы. За зиму сено изведем, а весной — подыхай скот». И вновь кинулся народ за Волосатыми ушами. А колдун увидел, что догоняют, вырвал из уха волосок, дунул на него, и след телеги простыл.

Стояли, стояли люди на дороге и разошлись бессловесно по хатам. Мужики подумали: «Авось беда стороной пройдет».

Но не прошла беда стороной. Настало время осенней пахоты да сева, глянули как-то поутру мужики, выйдя за село, — а луга перепаханы, и все кругом засеяно. И ничего не растет, потому что дождя нет.

— Вот оно, братцы, и сбылось. За свое же сало, за телегу свою и коней — угощеньице.

Наступило тут среди забарцев молчание. И бабы из хат повыбегали, про печи, про скот забыли. Ни урожая, ни лугов, хоть помирай…

— Доавоськались, землячки? За свою лень расплачиваетесь? — услыхал вдруг народ позади себя знакомый голос.

Обернулись мужики, а это Шмель стоит сам. Никто отродясь такого не помнит, чтоб лесной мудрец в Забаре появлялся. Всю старость свою отшельником живет, а одиночестве думу думает, а тут — пришел. И лицо у него мрачнее тучи, в глазах — злость.

— Доавоськались, говорю, лентяи вы этакие? Чудо вам подай! Эх вы… Шмель сел на землю, палку рядом с собой положил. — Садись и вы, — сказал он мужикам. — Думать будем.

— Отгони, Шмель, суховей. Окажи такую милость, — попросили забарцы.

— Погодите, братцы, с просьбами, — остановил мужиков Приходько. Шмель не все, поди, знает. Рассказать надо.

— Все знаю, можете не рассказывать, — ответил мудрец.

— А что на обман мы попались — знаешь?

— Знаю.

— Что не от хорошей жизни на чудо уповали — знаешь?

— Знаю.

— Что последнее сало отдали, коней лучших — знаешь?

— Все знаю.

— Тогда за что сердит на нас?

— Коли глупости своей ты и нынче не понял, Приходько, обливаться слезами будет весь твой род ещё долгие годы.

Шмель встал с земли.

— Хватит разговоров. Слушайте, с чем пришел к вам. Я волшебник скромный, над большими чудесами не властен. Суховея изгнать не могу. Но одно волшебство для вас придумал. Оно поможет вам.

— Какое? — обступили забарцы Шмеля. — Говори скорее!

— Поезжайте в Стародуб-город, купите там у ремесленников три кожаных мешка, больших. И возвращайтесь. Будете в эти мешки пот собирать.

— Что за пот? — не поняли мужики.

— Обыкновенный ваш мужицкий трудовой пот.

— Зачем?

— А вот соберете, тогда и узнаете.

— И куда мешки эти девать, когда наполнятся?

— Привезете ко мне в лес. Да, чур, глядите: воды не добавлять, чтоб один в них крестьянский пот содержался. Ясно?

Заскребли мужики свои головы.

— Ясно-то ясно, а что нам с того будет? Ягодки ль сладкие, лебеда ль горькая?

Эти слова разгневали Шмеля.

— Пришлому обманщику у вас веры больше, чем своему человеку.

— Пообещай хоть что-нибудь, — сказал Приходько.

— Все ещё не сыты обещаниями? — Шмель стукнул палкой о землю и удалился.

Задумались забарцы, рядить да мерить стали. В первый раз, считай, Шмель из леса вышел. Не зря ведь шел. Видно, иного совета нет у него.

— Так-то оно так, — сказали другие. — Но попробуй три мешка пота собрать.

— А собравши, что делать с ним станем? Уж не пить ли?

Приходько спор остановил:

— Вот что, мужики: не раз мы Шмеля слушали, и была нам польза. Трудную он задал нам задачу, да куда теперь денешься, не пропадать же вовсе? Не будем зря время терять. В Стародуб за мешками поеду сам. А далее так порешим: не сидеть сложа руки, пот трудом добывается. Работаешь, каплю на лице почувствовал, в ладонь её и в мешок. Рубаха взмокла, снял, над мешком выкрутил. Вот так, даст бог, и соберем, что приказано.

— А дела какие делать будем? Зрящие?

— Зрящих дел сотворили и без того досыта, — сказал Приходько. Наперекор Волосатым ушам пойдем, так я предлагаю. Чудотворцев разных почитаем, а управляться с хозяйством надобно самостоятельно. О том, срок придет, Шмеля и попросим.

Вот с этого самого дня и дали Приходько кличку Самостоятельный, а потом и на весь его род до наших дней эта кличка распространилась.

Обмозговав свои дела, разошлись по домам мужики. А на другой день Приходько привез мешки из Старобуба. Первым делом на Непути запруду построили, канал прорыли, и дал народ воду сухой земле. Потом луга восстановили: не в близких краях семена разных трав раздобыли и посеяли. Так и пошло. С одним делом управишься, второе тебя ждет. Не каплями капал, а градом сыпал пот с мужиков. В трудах и не заметили, как полных три мешка набралось. Когда этот день настал, скомандовал Приходько землякам своим: «Кончай, братцы, шабаш!» И поглядел тогда каждый на то, что сделано общиной, окинул взглядом родные поля, и все в один голос прокричали:

— Ай да мы! Варите, бабы, брагу, гулять будем! Не страшны нам нынче суховеи и чудотворцы!

— А как же Шмель? Выходит, и к нему нужды нет ехать? Была беда и ушла.

Мужики умолкли. Задумались. Не поехать к Шмелю — разгневаться может мудрец, он и без того злым ушел из Забары. Поедешь — как бы ещё хуже не стало. Зачем ему три мешка пота? Однако думали, думали и решили все же мешки в лес отвезти. Справедливый человек, дескать, и в злости не страшен, к тому же за мудрый совет добром платить полагается.

Так оно и вышло, как рассудили забарцы. Не на людей зол был лесной мудрец, а на то, что народ каждому шалопаю провести себя позволяет. Приказал Шмель, когда гости к нему пожаловали, груз с подводы сбросить. Потом сам подошел, развязал все три мешка и вылил пот на землю.

— Не соль мне ваша была нужна, — сказал хитрый старец, — а труд ваш. От этого дня и вовеки помните, земляки, что никому не дано на земле сотворить больше чуда, чем работящему человеку.

Шмель оглядел всех внимательно, будто прощался с каждым, подошел к Приходько, похлопал мужика по плечу и спросил тихо:

— Наука вам?

Забарцы низко поклонились.

— Наука, — сказали они мудрецу.

С той поры так и повелось в Забаре: новое дело в хозяйстве начинать сразу разговор: «Ну, готовь, стало быть, мешки для пота?»

ЖИВАЯ ТЕНЬ

В каком году, уже никто не помнит, у барина Тринклера откупил Забарское имение человек по прозвищу Гаврила Мучитель. Память о себе он оставил недобрую, но прочную. Я долго пытался найти в селе хотя бы дальних родственников Гаврилы, но в живых не оказалось никого — не то что у Степана-пахаря, которому полдеревни нашей — родня.

Я рассказал Егору Тимофеевичу о своей неудаче. Старик разгладил ладонью свою бороду и, тяжко вздохнув, посмотрел на меня, как на малое дитя.

— Кто же станет таким родственником похваляться, чудак-человек! При жизни был «богом», а умер — стал собакой.

Наконец мне повезло. В прошлом году на Майские праздники, когда веселилась вся Забара, я случайно разговорился о Гавриле с одноруким дедом Климкой. Дед Климка на девятом десятке туг стал на ухо и оттого молчал больше. Но тут он, видать, пропустил по случаю праздника пару рюмочек, расхрабрился и захотелось ему со мной поговорить.

— Ты погляди, веселится-то как народ. Мать честная. Вот бы Гаврилу на них, он бы им показал веселье.

Оказалось, отец Климки у Гаврилы крепостным был. Барин Тринклер всех забарских мужиков запродал Гавриле вместе с имением.

Усадил я деда на лавочку, угостил сигареткой. Пошутили, посмеялись, а потом опять завели речь о Гавриле.

— Так ведь что, сынок, — сказал мне дед. — Так оно и было. Строг был Гаврила, страсть как строг. Я не так скажу: нынче людям строгости-то этой и не хватает. Пораспущали что малых, что старых… Ну, откудова Гаврила родом — это никто не знает. В молодости, говорят, был он певчим в церковном хоре, чи в городе, чи в деревне — неизвестно. А потом появился в Забаре, купил имение, хозяином стал. Чужеродец он. Одним словом, они все богатые чужеродцы-то. Ты спрашиваешь, с чего он начал? А с того и начал, чем, видно всю жизнь занимался. Сечь стал. И гляди ты, рассудил-то как. «Мужиков сечь, — сказал он, — у меня завсегда право найдется и завсегда сечь буду, потому как ни одного нет такого, чтоб без вины жил. А начнем мы перво-наперво с молодежи. Враз соберу всех на площади и высеку, чтоб, значит, наперед знали, как им жить». Вот, порешил и сделал. Ну, а баб смирил другим манером. На баб попа натравил, приказал в страхе держать божественном. Так-то у него дело и пошло. Но я те скажу, не только сек Гаврила. И другие наказания в ход пускал. Малость что, скажем, не так — парня в рекруты. Чуть у мужика какая недоимка — корову заберет, лошадь. Зима ли, весна ли давай, и все тут, хоть подыхай. Знал Гаврила, у кого свинья опоросилась и приплод каков. И курам счет вел, и овцам, всему мужицкому добру, будто оно его было личное, добро-то. А ты говоришь, не хозяин. Хозяин, брат. Что я тебе ещё скажу. Сам-то он без роскоши жил. А куда деньги девал — одному богу известно. Видно, копил, владения свои расширять хотел. Да так вышло не успел Гаврила во всю ширь-то развернуться — помер. Да… Ты погоди. Помереть-то помер, а власть его продолжалась. И то сказать: сколько годов в страхе народ держал. И костей его, поди, в земле не осталось, а люди все боялись — вернется. Страх, он ведь что? Дальше пяток не уходит, как ты ни гони его. Это тебе не хмель. А тут ещё диво такое свершилось: не стало Гаврилы, а тень его явилась. Вот те крест. Поди, сам слыхал…

Я слыхал и, конечно, немало посмеялся над историей, которую по сей день рассказывают в нашем селе.

Похоронили забарцы грозного хозяина, а через неделю случилась беда. В погожий день ехал по селу верховой, мужик из соседнего села. У дома Гаврилы картуз не снял с головы, не поклонился. Тут сразу, откуда ни возьмись, набежала черная-пречерная тень. Поднялась лошадь с испугу на дыбы, а всадник полетел наземь. Да так неловко упал, что и руки и ноги повредил себе. Сбежался народ, отнесли мужика в хату, потом глядят, а тень-то на Гаврилову голову похожа. Вот чудо! А ещё чуднее было то, что на небе в этот час ни единой тучки люди не увидели.

Кто-то и сказал:

— Тень-то эта не небесная, а земная. Тень духа человеческого, Гаврилина, стало быть, живая тень. Видать, разгневал чем-то этот мужичок проезжий Гаврилу.

Пошли люди в хату к мужику, расспросили его, как все вышло, и руками развели: разгневал человек Гаврилу, в точности.

Правда, поначалу не все поверили в живую тень, но вскоре ещё одна беда стряслась. Несла баба воду на коромысле и остановилась недалеко от Гаврилиного дома, чтоб с соседкой новостями поделиться. Потом взглянула себе под ноги и ахнула: на Гаврилиной голове стоит. И соседка разглядела. «Боже милостивый! — закричала. — Тикай отсюда! Тикай, Марья!»

Баба с ведрами метнулась в сторону, да тут же, словно кто толкнул её, упала и растянулась на Гаврилиной голове. Соседка побежала по деревне — и в голос:

— Горе нам, люди! Сызнова — горе!

Сбежались мужики, отвели Марью в избу, уложили на полатях. С той поры умом тронулась баба.

Так вот и случилось, что поверили забарцы в живую тень Гаврилы и бояться этой тени стали не меньше, чем боялись когда-то самого Гаврилы.

Однако ж, когда страх великий улегся, поняли люди, что нет от этой тени жизни никому. По улице ни пройти тебе спокойно, ни проехать.

Но смельчаки однажды за гумнами собрались, посоветовались между собой и решили идти к Шмелю, послушать, что им скажет лесной мудрец, защитник справедливости.

Шмель на этот раз не стал от людей прятаться. Увидел в лесу мужиков, сам к ним подошел.

Слушал он смельчаков внимательно. Потом сказал так:

— Не о том вам надо думать, мужики. Ох, не о том.

— А о чем же? — спросили, переглянувшись, ходоки.

— Отгадайте загадку, — сказал мудрец. — Чужая воля — ему не воля. Чужой закон — ему не закон. Чужая беда — его беда. Чужая радость — его радость. Ну, отгадали?

Мужики долго молчали.

— Никто у нас так не живет, чтоб по своей воле, — сказал наконец один мужик.

— А почему? — спросил мудрец.

Мужик развел руками.

Шмель тяжело вздохнул.

— Эх вы, — сказал он и замолчал.

— А как же с тенью, Шмель? — настаивали мужики.

Мудрец усмехнулся.

— Умному человеку совет не нужен.

Мужики обиделись.

— Как это понять, Шмель?

— Ищи умного среди вас.

— Среди нас нет дураков.

— Ищите все же того, кому не нужен мой совет.

— Как нам его найти?

— Он будет без штанов.

Опять переглянулись мужики и, помолчав, спросили:

— Что нам делать, когда мы его найдем?

— Последовать его примеру.

Тут один мужик не выдержал:

— Не дурачь ты нас, Шмель, не вводи во грех.

Но мудрец в эту секунду исчез.

На другое утро, чуть поднялось над избами солнце, вышла со двора баба с ведрами и направилась к колодцу. А вслед за ей выбежал за ней её сыночек лет четырех в одной короткой рубашонке. Бежал он за матерью, бежал, потом остановился, как раз когда тень его догнала, и стал мочиться. Увидели это из своих окон мужики и повыскакивали на улицу.

— Глядите, он поливает тень! Мы должны последовать его примеру! воскликнул один из смельчаков.

Побежали все к Гаврилиной живой тени и, как ни совестно им было, вместе с мальчонкой принялись поливать.

И тень исчезла. Навсегда. Впрочем, возможно, её просто перестали замечать среди сотен других теней, каждая из которых на кого-нибудь да походила.

Только с тех пор много-много лет вспоминали забарцы загадку Шмеля и думали, зачем он задал её.

ВОДЯНОЙ КОЛДУН

Когда однажды Егор Тимофеевич решил поведать мне историю про водяного колдуна, — я руками замахал, слушать отказался. Ну как можно поверить, что жил некогда в Забаре такой человек, который из воды сухим умел выходить, не в переносном смысле, а в самом прямом: во всей своей одежде окунется в речку, а на берег выйдет сухой, как был, ни единой мокрой волосинки на нем? Разве такое чудо возможно?

Обиделся Егор Тимофеевич:

— Мне не веришь, Дарью спроси.

Дарья Васильевна почиталась в Забаре женщиной справедливой, на ветер слов своих зря не бросающей. Она подтвердила:

— Да, милый. Хочешь верь, хочешь не верь, а был такой человек. Алешкой Свистуном звался. В Заречье у нас жил. Сходи туда, разыщи одноглазого деда Беляя, тот тебе про этого Алешку все как есть расскажет. Беляй все помнит. Самый старый в селе мужичок. Глаз свой ещё в русско-японскую войну потерял, уже тогда, считай, ему под тридцать было, не меньше. Сходи.

На другой день я беседовал с дедом Беляем у него в хате. Старик подкрепился двумя стаканчиками бражки, что подала нам хозяйка, и повел свою речь:

— Ну, что жа. Был такой человек, был. Это в точности. А вот в каком, понимаешь, веку, при каком царе жил — неизвестно. Одни говорят — вроде бы при Иване Грозном, Алешкой Свистуном звался, по прозвищу — Водяной колдун. Пришлый он был человек, ненашенский. А пришлый человек он что? Он завсегда похитрей коренного жителя. Потому как пришлого не земля да не сродичи кормят, а ремесло, ловкачество или там, скажем, колдовство. С чего у Алешки-то все началось? Вздумал парень жениться, а невеста ему отказала. Он и так, он и этак, просит-молит, а она — ни в какую. Тогда он и говорит: «Хочешь, вот кинусь в речку во всей одежде, нырну, а выйду сухим?» Невеста рассмеялась: «Коли выйдешь сухим из воды, пойду замуж за тебя. Прыгай». Сказала-то девка смехом, не верила в чудо такое, а Алешка и впрямь сухим из воды вышел апосля купания. Тополиная пушинка к рубахе как пристала, так и осталась. Ну как не был человек в воде, и только. Стоит перед невестой, улыбается: «Назначай теперича свадьбу». А та от испуга-то обомлела, а потом заголосила да тикать с речки: «Спасите, люди добрые! Колдун! Колдун! Водяной колдун!» С той поры так и присохло к Алешке Свистуну это прозвище… Пошла про Свистуна слава, от села к селу, от поместья к поместью и дошла аж до града Киева. Проезжал как-то через село купец. Должно быть, с ярмарки аль на ярмарку ехал и свернул с шляху на часок. Покажите мне, мол, вашего водяного колдуна. Кинулись к Свистуну, а тот закочевряжился: целковый даст — покажу, не даст — скатертью ему дорога. Что купцу целковый! «Два получит, ведите». Ну и заработал, стало быть, Свистун два целковых, показавши свое колдовство. Смекнул тут парень: что зря ему на барском поле спину гнуть, когда поиначе деньгу зашибать можно и жить припеваючи. Ну и вот. Как говорится, лиха беда — начало. Облюбовал Алеха песчаный пятачок на Непуте и слово себе дал: мильон денег нажить колдовством на этом пятачке. Во как!

Тут рассказ деда Беляя оборвался. Выпил старик пару стаканов крепкой бражки, единственный его глаз заблестел, и стал старик во хмелю поносить не столько Свистуна, сколько соседей своих. Тут, на счастье, пришли сыновья деда Беляя, без лишних разговоров взяли отца на руки и отнесли на полати спать.

Вернувшись домой, я решил, что надо мне ещё у забарцев расспросить кто что знает про Алешку Свистуна. И вот мало-помалу что узнал.

Счастливо зажил Алеха. Быстро молва о нем разнеслась. И смекнули тут, что от Алешкиной славы и все село может разбогатеть. Надо, мол, самого царя и всю его свиту заманить в Забару и показать светлейшим господам диво дивное. И по этому случаю уговорить барина булыжную дорогу от тракта до села проложить, церковь новую построить и крыши в забарских избах перекрыть, потому как старые прохудились, а щепы нет, соломы нет, живут мужики, что птицы в гнездах — тополиным листом прикрыты. Срам такое село царю показывать. Но тут мужики вдруг задумались: а из любой ли воды Алешка Свистун сухим может выйти? Из Непути, скажем, выходит, а из быстротечной выйдет? Что как царь повелит окунуться Алехе на быстрине?

Дело не шуточное. Забеспокоились все, кто совет держал, и решили испытать Свистуна своим способом. Затащили на самую крепкую избу бочку, натаскали в неё воды доверху и привели парня. Объяснили — так и так, мол, испытаем, не промокнешь ли под струей. Алешка только плечами повел, валяйте, мол, мне-то что. Скрутил он себе цигарку, огня попросил и встал, куда указали.

Направили мужики струю из бочки — прямо на Алешкину голову. Аж свист пошел. А парень стоит себе, ухмыляется, цигарка во рту даже не гаснет. Опорожнили всю бочку, ни единой капельки к одежде не пристало. Голова не промокла, и цигарка не погасла.

«Герой!» — в один голос сказали мужики и тут же порешили идти с прошением к барину. Скажем, мол, так: неровен час, ваше благородие, пройдет слух по всему свету, заявятся паломники, и сам государь-батюшка пожелает поглядеть на забарского чудотворца. Надо, мол, готовиться.

Барин, когда ему доложили, сразу смекнул, что затея у мужиков толковая: прославиться можно, а слава при умной голове — это капитал. И дал он согласие исполнить просьбу, а сверх того, о чем прошено — чайную на шляху построить да на казенку разрешения добиться, чтоб спиртным торговать.

Мужики возрадовались. Но тут нежданно-негаданно заартачился Алешка Свистун. «Как, — возмутился он, — вам всем выгода, а мне что? Шиш? Нет, братцы дорогие, казенку стройте, а никакой дороги и никакой церкви не будет. Все деньги мне. А царь пожалует — золотом возьму. С иноверцев — тоже золотом».

Поначалу забарцы решили, что Алешка, дескать, пошутил, но потом глядят — дело серьезное.

«Ежели не по-моему будет, — сказал Алешка, — не войду в воду, хоть кольями меня загоняйте».

Попытались мужики Свистуна уломать, но он — ни в какую. «Хватит, говорит. — Дураков нынче нет».

Вот тут-то и вспомнили забарцы про Шмеля. Мудрец не раз выручал их из беды. Не все речи лесного отшельника мужики понимали, но наставлений его ослушаться боялись, чтоб не вводить старика во гнев.

На этот раз, когда пришли к нему за советом, Шмель сказал, что никакой беды забарцам не грозит, беда грозит Лешке Свистуну.

— Как, — удивились мужики, — такое богатство в руки парню идет, а ты говоришь — беда?!

— Богатство трудом наживать надо, а не хитростью и черной магией. Кто от хитрости своей разбогатеет — нищ душой станет. И ещё скажу вам: кто на паломниках наживается — свою землю обетованную потеряет. Но не в этом главный долг ваш нынче. Не раздувайте Свистунову славу, а глушите её. Вот ваш долг. Свистун без правды прожить может. Зачем ему правда, когда из любой воды сухим выходит? Пойдете за ним — в болоте лжи и бесчестия погрязнете. Глушите, говорю, славу его. А помрет — без почестей и церковного звона хороните, чтобы зависти к его жизни у глупых людей не вызвать.

Развели забарцы руками в недоумении:

— Нынче-то как нам быть?

— Все я вам сказал, земляки.

— А может, нам — того, — сказал тут один из мужиков, — убить Свистуна?

— А стоит ли убивать того, кто сам себя своей неправильной жизнью убивает?

Так и ушли забарцы, можно сказать, без всякого совета.

А в Алешкиной жизни ничего первое время не менялось. Жил себе парень припеваючи, богател не по дням, а по часам. Злились мужики. Вот, мол, завидная участь у человека, а кто землей кормится, тот в поту, в грязи, в нищете. И каждый про себя ругал Шмеля за то, что мудрец отговаривал мужиков от легкой судьбы и неверной славы.

Алешка Свистун будто бы дразнил сладкой жизнью забарцев. Удача шла к нему за удачей. Один за другим потянулись в село паломники. Люди именитые, из разных стран. Сколько запросит с них Алеха за сеанс, столько и дают. Вовсе запил, загулял водяной колдун. Постепенно до того обленился, что отказывать стал гостям: «Хмурый нынче день, не пойду на речку».

Но вот однажды приехал в Забару волшебник из далекого города Багдада. Остановился он на барской усадьбе и потребовал к себе Алешку. Я, говорит, великий знаток черной магии, покоритель змей, не верю, что человек из воды может выйти сухим. Если ваш колдун это докажет, меру золота получит от меня и почетный титул волшебника.

Побежали барские слуги за Свистуном, а тот — вдрызг пьян. Лежит на полу посередь избы, песню пытается запеть — не может, язык его не слушает. Но как услыхал про золото, пьян-пьян, а поднялся. «Пошли, — говорит, сейчас я вашему волшебнику нос утру. Гоните, братцы, золото».

Привели Алешку на реку — туда, где его покоритель змей дожидался, и говорит: давай показывай.

Вот тут и случилась беда. Вошел Алешка в Непуть, окунулся с головой и пропал. Нет и нет его. Должно быть, с четверть часа ждали. Покоритель, дескать, воды, что ему сделается. Потом заволновались. Кинулись парни в речку, искать стали и вытащили Алешку Свистуна мертвым. К телу-то его да к одежде вода не пристала, а вовнутрь налилась, и захлебнулся колдун.

Разные слухи пошли про эту смерть. Многие говорили — будто багдадский волшебник змею на берегу под корягой спрятал и та змея ужалила Алешку, когда он входил в реку. А решился на это волшебник из зависти, потому как сам покорять воду не умел.

Словом, как бы там дело ни было, а погиб Алешка Свистун и тайну водяного колдовства унес с собой.

Хоронили его без колокольного звона и почестей, как велел Шмель. И хотя первые дни разговоров на селе было много — в скором времени забывать стали про Алешку. Старики-очевидцы поумирали, а молодежь в чудеса не верит — побасенки, мол, все это, глупости. Говорят, не прошло и десяти лет, как никто уже из забарцев могилу Свистуна на кладбище распознать не мог. Лишь потом, можно сказать, век спустя, стали вспоминать, что жил некогда такой человек в Забаре.

«А почему стали вспоминать? — спросил меня как-то раз Егор Тимофеевич. — Смекни».

Но я оказался человеком несмекалистым.

ТАЙНА СЕРЕГИ-ОТСТУПНИКА

Егор Тимофеевич хорошо помнил хромого боцмана Усова, который случайно узнал тайну Сереги-отступника и всем её поведал. Забарцы, правда, посмеиваются — фантазер, мол, Усов. Но чуть какой новый человек в селе появится — непременно историю эту ему расскажут. Видно, есть в ней смысл.

Серега Харитонов, как и сам боцман Усов, жил на Поповом конце. Серега шестым был в семье, самым младшим сыном. Рабочих рук у Харитоновых хватало, и младший, даже когда подрос и, можно сказать, женихом стал, никаких забот не знал, жил в свое удовольствие.

Серега душевным был парнем и мечтательным. Любил книжки читать, сказки послушать да на сеновале в душистом сене выспаться досыта.

Так бы, наверно, нескончаемым праздником и тянулась бы жизнь Сереги, не повстречайся он однажды с барской дочерью, Вишенкой, которая приехала к деду погостить на лето.

Собирала Вишенка цветы на лугу, а Серега спал в траве, рядом книга лежала. Открыл Серега глаза и видит: стоит Вишенка, держит его книгу в руке и смеется.

— Зачем ты такие книжки читаешь, от которых спать хочется? — смеялась Вишенка. — Хочешь, я тебе интересную дам?

Так они познакомились. С того дня Серега потерял свое душевное спокойствие. Быстро прочитывал самые толстые книги, которые давала ему Вишенка, лишь бы только почаще им встречаться.

Видно, Вишенка скучала в большом барском доме, отгороженном от всего мира высоким забором, — она и сама стала часто назначать Сереге свидания.

Однажды Вишенка спросила:

— Ты не знаешь, почему в нашем саду не поют соловьи?

— Знаю, — ответил Серега. — Пора их прошла. Отпели соловьи.

Вишенка тяжело вздохнула:

— Я так люблю слушать соловьиные песни. Если бы их можно было заставить петь! Никто этого не может сделать.

— А вот я могу! — вдруг сказал Серега.

— Правда? — удивилась Вишенка.

— Не закрывай окно, когда ляжешь спать, и под утро услышишь соловьиную песню.

— Неужели правда? — Лицо у Вишенки порозовело от радости. — Запоют соловьи — расцелую тебя. Будешь самый, самый лучший! А обманешь — видеть больше не захочу.

Вернулся Серега на свой сеновал, страшно ему стало. Что ему теперь делать? Сболтнул, а девка поверила.

Думал он, думал и вспомнил про мудреца Шмеля. Хоть люди и побаивались лесного отшельника, но его за советы часто благодарили. «Пойду к нему», решил Сергей.

Долго бродил он по лесу, но все же избенку Шмеля нашел — в самой глуши.

Выслушал мудрец парня, посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

— Нет, ничем помочь тебе не могу. Соловей — птица вольная, оттого и поет так сладко. Кто приневолит соловья, тот и погубит его песню.

— Что же мне теперь делать? — простонал убитый горем Серега.

— А вот, если хочешь, могу тебя из человека в соловья превратить.

— Навсегда?

— Да на сколько ты захочешь. Согласен?

«Это даже лучше, — подумал Серега. — Сам буду петь в саду у Вишенки».

— Согласен, — ответил он. — Я сегодня уже могу стать соловьем?

— Можешь. Для этого тебе надо вслух произнести: «Прощай, человек!» А когда снова захочешь стать Серегой, ты должен будешь сказать: «Здравствуй, человек!» Запомнил?

— Запомнил. Спасибо.

Обрадованный Серега хотел уйти, но мудрец его удержал:

— Боюсь, понравится тебе такая жизнь — то человеком то соловьем быть, ничего не делать, и погубишь ты себя. Поэтому знай: второй раз не соловьем, а ласточкой станешь, а третий — бараном, а четвертый — собакой, а пятый крысой. И тогда уж крысой навсегда останешься.

«Пустяки, — подумал Серега. — Мне бы только раз побывать соловьем». Он поблагодарил мудреца и ушел.

Дома Серега последний раз поел всласть, потом отправился на сеновал. Когда настала ночь, он сказал: «Прощай, человек» — и тут же превратился в птицу. Вылетел сквозь прореху деревянной стены, через которую днем обычно летают воробьи, а в непогоду дует холодный ветер. И полетел в барский сад.

Светила луна, и он быстро нашел окно Вишенки. Уселся поудобнее на ветку старой акации и запел.

Тут же выглянула Вишенка.

Она что-то прошептала, раскрыв пошире окно, и стала смотреть на акацию. А он пел, пел так, что самому становилось то радостно, то грустно, то сладко, то тревожно. Пел и думал о том, как он любит Вишенку.

И на другую ночь он пел до зари, и его пение слушала Вишенка. Днем он прятался в тени больших деревьев, а ночью — прилетал к старой акации.

На третью ночь Вишенка не раскрыла окно. Старался Сергей пуще прежнего, пел так, что далеко за садом прохожие останавливались и слушали, а Вишенка не показывалась.

Тогда, не дожидаясь рассвета, он сказал: «Здравствуй, человек!» — и снова стал Серегой.

Простоял под окном до утра, а утром увидел, что во двор въехала тройка. Он подошел к кучеру и спросил, кто и куда собрался уезжать.

— Не собрались, а уехали уже, — ответил кучер.

— Кто? — испугался Серега.

— Графиня-матушка с внучкою.

— С Вишенкой?

— С Вишенкой. В Париж укатили.

Приуныл Серега.

«Дурак я, дурак. Надо было остаться соловьем и улететь в Париж. А теперь я могу только ласточкой стать, а ласточки поют плохо».

Но недолго Серега по Вишенке вздыхал. Стал он думать о том, какой великой чудо-тайной обладает. Пусть моря и океаны выйдут из берегов, зальют водой всю землю, все погибнут, а он превратится в ласточку и останется жив. Чудо!

Подошла осень с ветрами и дождями, молодых и старых загоняла в хаты. И тут пролетел по селу слух: будто Катерина Демкова, что напротив церкви живет, к весне должна принести ребенка и отцом тому ребенку будет Серега.

Как услыхал про это сам Харитонов-отец, пошел к Демковым. А вернулся лицо его было страшнее тучи. Стащил сына с лежанки, усадил напротив себя за столом и сказал:

— Вот что, сынок, бандюга и бездельник ты этакий. Слово мое такое: женись и отделяйся от отца. Получишь свою долю, как полагается, и живи себе, как знаешь…

До утра пролежал Серега на лежанке, все ворочался, уснуть не мог, все думал.

А утром подошла мать разбудить сыночка, а его нет. На двор кинулась, к соседям, всю деревню обежала — нигде нет, исчез. Мать — в слезы, а отца ярость обуяла.

— Сбежал, подлец. Не сын он мне больше. Вернется — прибью до смерти…

Весной, в те самые дни, когда вслед за грачами и скворцами прилетели в Забару ласточки, Катерина Демкова не доносила ребенка, мертвого родила и сама с той поры уже больше не вставала с постели: ноги у неё отнялись.

Забарцы прозвали Серегу отступником и поклялись, ежели он вернется, выгнать из села.

Между тем весна разгоралась. Стали ласточки себе гнезда мастерить под крышами домов. С утра до вечера, пока солнце на небе, из сухих травинок, соломинок, пуха и глины строила свои домики работящая птица. А гнезда свили — птенцов высиживать начали. А вывели птенцов, ещё прибавилось дела кормить желторотых надо. Не будь ласточка быстрой, разве наловила бы она столько мошкары?

Знал бы про это Серега раньше — никогда бы не стал ласточкой. В труде — все их счастье, в птенцах — вся радость. А осень настанет — лети за моря и океаны. «Нет уж, лучше буду человеком, — решил Серега-ласточка, сидя в гнезде. — Видно, кем не быть, а все равно работать надо».

Так он думал под крышей родного дома. И сказал он тогда во второй раз: «Здравствуй, человек!» — и упал вместе с гнездом на землю и превратился снова в парня.

В ранний час, когда ещё не прогнали стада, улица была безлюдна.

Посмотрел Серега на отцовское окно, но постучать побоялся. Он свернул за угол и пошел на огороды справить нужду. И отсюда увидел толпу на бугре за Серебрянкой, вблизи барского дома.

Не знал Серега, что пока он был ласточкой, Россия затеяла с турками войну и царь объявил мобилизацию. Недоброе Серега почуял. Он решил разузнать, по какому случаю собрался народ в такую рань.

Перешел мост, поднялся на гору и только стал свертывать с дороги в сторону усадьбы — глядь, а перед ним урядник с саблей.

— Как фамилия? — спросил урядник, схватив Серегу за рукав.

— Харитонов.

— А-а, так я же тебя, голубчик, знаю. Ты-то нам и нужен. Пошли. — И потащил Серегу к усадьбе. — Скрываешься от царского указа, бродяга. Мы тебя давно ждем, беглец.

Притащил он Серегу к столу, за которым писарь сидел, и говорит:

— Вот ещё один.

Так Серега попал в рекруты. Знал бы он, что война началась, — улетел бы ласточкой в дальние страны. А теперь иди, погибай за царя и отечество.

Вся деревня прибежала к барской усадьбе провожать рекрутов. Не было только Харитоновых. Не знали старики, что сынок их объявился.

Брел Серега на станцию по старому шляху без котомки и материнского благословения. Горько было на душе. На привале, возле лесочка, сел он под березу подальше от урядника и задумался: если не человеком, то, значит, быть ему бараном. В хлеву спать, траву есть — это не сладко. Но и солдатская жизнь не лучше бараньей, и к тому же убить могут.

И решил Серега стать бараном, вернуться в отцовский хлев и переждать, пока кончится война. А что дальше — видно будет.

Посмотрел он на березу, под которой сидел, и сказал: «Прощай, человек!» Тут же стал бараном и убежал в лес. Из леса метнулся на луга, чтобы не напороться на волка.

Трудно было попасть в отцовский хлев. Выгнал Харитонов со двора приблудного барана.

— Иди, иди к хозяину! Не нужно мне чужого добра.

Всю ночь простоял Серега-баран у ворот. Утром вышла на крыльцо мать руками развела. И побежала к отцу.

— Ты погляди, старый погляди! Не ушел баран. Видно, из другого села забрел. Пусть уж у нас будет. А найдется хозяин — отдадим.

Харитонов согласился.

Потекла у Сереги однообразная баранья жизнь. Ночь в хлеву, день в поле. Но все же он был дома и знал, что его никто не убьет.

Харитонов-отец работящий был человек и хороший хозяин. На ночь всегда скотине подбрасывал свежей соломы и зеленого корма. «Никогда не думал, что баранам лучше живется, чем людям», — размышлял Серега.

Но и бараньей жизни пришел скоро конец.

Однажды очнулся Серега-баран утром и заблеял от страха. Лежал он, связанный, на возу. Рванулся, да не тут-то было — крепко скрутили ноги.

Оказалось, на улице много подвод и на подводах — овцы да свиньи.

Прислушался Серега-баран к людскому разговору и понял, в чем дело: царь мужиков новым налогом обложил. Фронту нужно мясо, и, значит, их, баранов, везут на бойню.

Подводы быстро тронулись одна за другой, и не увидел больше Серега ни мать, ни отца.

Стал Серега думать дорогой — как быть-то теперь ему? На счастье, возница пересел на переднюю телегу, лошадь сама пошла следом. Сказал Серега: «Здравствуй, человек!» — и превратился в парня и опять человеческими глазами увидел небо. Приподнялся он — нигде ни дерева, ни кустика, чистое поле. Куда бежать? Его сразу опознают и сдадут полицейскому, как дезертира. А потом — суд, тюрьма, позор. Нет, видно, один выход — превратиться в собаку, перегрызть на лапах веревки и бежать.

Сказал Серега: «Прощай, человек!» — и превратился в собаку.

«Какой же я породы?» — подумал он. Увидел черную лохматую шерсть на брюхе, понял — дворняжка. Он быстро перегрыз веревки и спрыгнул на дорогу. Пропустил обоз и, как ни в чем не бывало, побежал за последней телегой.

А в городе черная дворняга отстала от обоза. Она долго бегала по улицам в поисках помойных ям и случайно оказалась на базаре. И тут…

Тут всегда хромой боцман обрывал свой рассказ — сколько Егор Тимофеевич его ни слушал.

— А дальше-то что? — допытывался Егор Тимофеевич.

— А дальше только я то и знаю, что сам видел, — отвечал боцман.

— Расскажи, что сам видел.

И тогда боцман продолжил свой рассказ, который Егор Тимофеевич хорошо запомнил.

Прогуливался как-то раз боцман по набережной в Одессе. Глядит — идет навстречу Серега. Глазам своим не поверил боцман. «Здорово, земляк!» крикнул он. Серега вроде бы испугался. «Да ты что, — говорит боцман, — не узнаешь соседа?»

Ну, туда-сюда, слово за слово, и разговорились. Говорит Серега, что приехал искать работу. Чует боцман, врет ему земляк. Пожалел, однако, парня. «На корабль к нам хочешь? — предложил боцман. — Устрою по знакомству». — «А какой, — спрашивает Серега, — у вас корабль?» — «Пеньку, пушнину возим — торгуем с заграницей». Загорелись у Сереги глаза. «Хочу!» Ну и взяли его на корабль. Подучили малость. Дальним рейсом поплыли в Европу. И вот, глядит боцман, земляк-то его все норовит от работы увильнуть. Палубу драить — живот у него болит. Из трюма груз поднять голова кружится. Отозвал боцман Серегу в сторону и говорит: «Не пойдет у нас так дело, парень, не пойдет! Какой ты человек, ежели работать не умеешь!»

Вышел корабль в Средиземное море. Вдруг девятибалльный шторм поднялся, и наскочили они ночью на подводную скалу. Получили сильную пробоину. Вода пошла в трюмы. Корабль потерял скорость, болтало его как щепку. На что боцман бывалым считался моряком, но и он подумал: конец пришел. Однако ж выстояли.

Заделали пробоину, воду откачали и поплыли дальше.

Стал боцман искать Серегу, а того нет нигде. Весь корабль обшарил — не нашел. «Погиб парень, — решил боцман, — смыло волной». Но зря спешил боцман. Серега объявился. Дело так было. Сидит боцман, ждет капитана, чтобы доложить о происшествии. И вдруг вбегает в каюту крыса, здоровая, как котенок. Садится напротив боцмана и говорит человеческим голосом. Боцман рот раскрыл, а крикнуть не может — голосу нет. И встать не может — ноги отнялись. И слышит боцман, как говорит ему крыса: «Дядя Гриша, не гони ты меня и не бойся моего голоса. Это я — Серега Харитонов. Испугался я нынче ночью, что утонем мы все, и решил стать крысой, на дощечке до берега добраться. Лучше жить крысой, чем погибнуть человеком. Да вот, видишь, просчитался. Пришел я к тебе со своим последним словом».

И сказавши это, поведал Серега хромому боцману про всю свою жизнь. Только до конца досказать не успел — вошел в каюту капитан и спугнул крысу, которую боцман больше уже с той поры ни разу не видел.

Вот такая она, Серегина тайна.

Егор Тимофеевич, рассказавший мне эту историю, закончил её такими словами:

— Сказка — она ведь что дым: без огня не бывает. Поищи, друг мой, огонек-то. Поищи. От какой своей слабости парень погиб.

Старик, многозначительно улыбаясь, щурил свои хитрые глаза.

ШПАКОВ МЕЧ

В старину Забара славилась силачами. Много их у нас было. Но с особой добротой, с любовью и лаской вспоминают забарцы лишь одного силача — Ивана Шпака.

Старики рассказывают, какой он был человек, Иван Шпак, и каким подвигом прославился.

В кулачных боях Шпак никогда не участвовал, драк не затевал. Занимался крестьянским трудом, жил без особой славы. Так что даже силачом в молодости его никто не считал. Но вот, после какой уж войны и в каком веке — не помню, появились в наших лесах разбойничьи банды. То на одну деревню нападут, то на другую. Скот угонят, добро увезут, девок опозорят. Не стало людям от них никакой жизни.

В семи верстах от Забары проходил Большой шлях. Нынче это уже старая, заброшенная дорога. А в старину, говорят, аж с самой Киевщины в Московию по нему ездили, в большие города на ярмарки. И вот замер Большой шлях, когда разбойники объявились. Ни одну подводу грабители не пропустят и пешего разденут догола — ночью, днем ли — когда бы кто ни шел, ни ехал.

Затихла жизнь Забары. Ни песен, ни смеха на селе не услышишь.

Долго думал Иван Шпак, как горю помочь. А потом, не сказав никому ни слова, ушел в Чуровичи. В ту пору в Чуровичах жил знаменитый кузнец — о нем и нынче в наших краях вспоминают. Рябым его звали.

И вот заперлись в кузнице Рябой да Иван Шпак — три дня, три ночи меч ковали. Меч такой, что обыкновенному человеку и двумя руками не поднять с земли. И сталь была особая: в горячем бою меч ещё более тяжелел.

Отковавши меч, проспал сутки Иван Шпак на сеновале у Рябого. Потом встал, искупался в Непути и ушел из Чуровичей.

Направился Шпак не в Забару, а прямо к Большому Шляху. В версте от шляха нашел валун, по рассказам стариков, размером с коня. В тех местах, за Непутью, у нас много валунов, будто нарочно кто их разбросал.

Откатил Шпак валун на шлях и перекрыл им дорогу. Аккурат на том месте, где по обе стороны шляха топь непроглядная начиналась, а за нею лес.

Лето подходило к концу, и разбойники решили в другие края перебраться, где зима покороче и мужик побогаче. Да слух прошел, будто из столицы войска должны прийти, порядок в округе навести. По этой причине и вышел на шлях разбойничий обоз с награбленным добром. Держал он путь на юг.

Увидели разбойники препятствие на дороге, остановились.

Шпак следил за разбойниками с другой стороны валуна.

Прибежало пятеро. Подналегли на валун, закряхтели, а сдвинуть с места не могут.

— Эх вы, — рассмеялся Шпак. Размахнулся он мечом и одним ударом пять голов снес.

Теперь прибежали десять разбойников. Шпак и десятерых зарубил одним ударом. Стали бандиты по нему стрелять.

А Шпак стоит себе за камнем, приговаривает:

— Дурачье поганое, зря порох жжете.

Видно, и разбойники это поняли, стрельбу прекратили. Повыхватывали шашки наголо, человек пятьдесят, не меньше, и пошагали к валуну.

Шпак вышел из-за камня, рукава засучил по локти, стоит, ждет.

— Ну-ка, ну-ка, голубочки.

Первых двух ногой сшиб. Те упали на дорогу, придержали остальных, тут-то Шпак их мечом, как палкой по гороху, только головы полетели.

Порубал всех и опять за камень, ждет новых гостей. Только их нет да нет, не идут больше.

Потом смотрит Шпак, отделился от обоза один человек, без сабли, без ружья и идет прямо на камень.

Подошел и кричит:

— Эй, мужик, атаман велел передать: сбросишь камень в болото и сам сойдешь с дороги — озолотит тебя, что запросишь — даст и ещё в придачу пятьдесят голов скота.

— Передай своему атаману, — ответил Шпак, — коль хочет со мной говорить, пусть сам придет сюда.

Человек ушел, и вскоре на дороге показался сам бандитский главарь весь ряженый-переряженый, не поймешь, какого племени и веры какой. Здоровый детина, а меч у него побольше размером, чем у Ивана Шпака.

Подошел главарь, честь отдал, будто и не бандит вовсе, а рыцарь, и говорит:

— Передали тебе мои условия?

— А мои условия другие, — сказал Шпак, — давай драться. Кто победит того и правда.

Помолчал главарь, поглядел на Шпаков меч, на самого Шпака и говорит:

— Жизнь тебе, что ли, надоела?

— Там видно будет — кому надоела, кому нет, — сказал Шпак.

Опять задумался главарь. Но Шпак не стал ждать ответа.

Поднял свой меч, замахнулся им и крикнул:

— Не хочешь драться, так без боя умрешь. Грабил мой народ. Вот и расплата пришла.

Тогда главарь отскочил в сторону, выхватил из ножен свой меч, и начался смертельный бой двух богатырей.

Время к полудню подошло, а бой все продолжался.

После Шпак рассказывал землякам:

— Ловкий был этот главарь, храбрый. Никак не мог я его одолеть. И чую: меч мой стал тяжелее того валуна, что я прикатил на дорогу. Беда. Да тут вспомнил я про своих земляков, замученных и ограбленных, про деревни наши разоренные — вскипела во мне кровь. Размахнулся я в последний раз и пошел на бандита в открытую. Тут он и сробел. Стоял главарь посреди дороги без головы, кровь била фонтаном. Потом упал в болото.

Тем временем мужики подоспели на помощь Шпаку, с вилами, косами из лесу вышли и кинулись на разбойников. Те еле ноги унесли. А кто меж подвод замешкался — порубали их насмерть.

Вот какой подвиг совершил Иван Шпак. Имя его живет в народе и по сей день.

Но рассказ про богатыря на том и заканчивается, а история с мечом, который отковал кузнец Рябой, только начинается.

После смерти Ивана Шпака меч перешел на хранение сыновьям богатыря. А сыновья потом внукам передали. Внуки — правнукам. Забарцы гордились мечом Шпака и берегли его, как самую дорогую реликвию.

Но веком позже, а может, и меньше, чем веком, точно никто не знает, Шпаков меч похитили.

Вот как это произошло.

Однажды, крепко подгулявши, забарцы затеяли кулачный бой с парнями из соседней деревни Лобановки. Лобановцы драчуны были знаменитые, и стали они теснить хмельных забарцев. Одному руку перебили, другому ногу. На том бой и кончился бы, но тут появился Ромка Хлыст — забарский силач, покоритель девичьих сердец. Кулачные бои Ромка страсть как любил. Фамилия его была Хомутов, но за строптивый характер прозвали парня Хлыстом, он и не обижался.

Как ввязался Ромка Хлыст в кулачный бой — сразу разбросали забарцы лобановцев. Ромка в такой азарт вошел, что одному парню череп проломил. Все и разбежались, признав победу Забары.

С той поры Ромка сам себя в герои произвел. Работать он не любил, а пришла слава, и вовсе от отцовского хозяйства отошел, забездельничал.

— Я защищаю ваших сыночков, — сказал он бабам, — вот вы и кормите меня. По очереди в гости буду к вам ходить. Окажу честь.

Тогда забарцы сказали ему:

— Ты нас с соседями поссорить хочешь? От твоей руки ихний парень умер. Вот тебе наше последнее слово. Ни в одном дворе тебя не примут, ни одна баба не накормит. Не нужна нам твоя сила, от неё только горе людям.

Ромка молча выслушал все эти слова, а на другой день не стало его в селе. И Шпаков меч исчез из дома, где хранился.

Люди сразу догадались, что меч Ромка выкрал. Никому больше не под силу такую тяжесть таскать

Перепугались мужики. Не для озорства такое оружие Ромка взял, а для грабежа. Работать не хочет парень, как же ему ещё хлеб добывать!

Бросились Ромку искать — по дорогам, по балкам, по чужим селам, нигде не нашли. А вскоре вести пришли: на Большом шляху ночью обоз ограбили.

Загоревали забарские мужики: что делать? И тогда один старик совет подал — идти к Шмелю.

Шмель в ту пору хворал. Лечила его травами пришлая монашка, она никого к мудрецу не пускала — куда уйдет, хату на замок. Но забарцам все же удалось пробиться к Шмелю.

Тот выслушал ходоков, лежа в постели. Помолчал. Потом сказал, как отрезал:

— Возвращайтесь домой. Не вас беда ждет, а Ромку. Пусть он и получит по заслугам.

Мужики стали недоуменно переглядываться, но монашка их выпроводила из хаты. Во дворе она спросила:

— Что, не поняли, мужички?

— Не поняли, — подтвердили забарцы.

— А понимать надо так. Меч кован на недруга. А кто на своего ближнего замахнется, тот от меча сам и погибнет.

Ушли забарцы от Шмеля с тревогой — никакого совета, считай, не получили. Но вскоре, однако, все смогли убедиться, что слова мудреца были пророческие.

В один день в селе появился приезжий охотник из Чуровичей и рассказал мужикам про чудо необыкновенное, которое сам видел.

Выходит он из ельника, что к Большому шляху примыкает, и видит, стоит на дороге богатырского вида парень и меч над головой держит. Перед ним на коленях две бабы и два паренька. А шагах в десяти — четыре груженые подводы. Охотник скинул с плеча ружье и поближе подкрался.

Слышит разговор:

— Не губи, родненький. Коровенок нет у нас, хаты развалились. Одна надежда на ярмарку.

— А мне с голоду подыхать, что ли?

— Куда денешь сала столько, меда столько? Тебе лакомство, а нам жизнь сама.

— Уходите, пока живы. Не то — порублю.

— Не враги мы тебе заклятые. Не чужого племени люди. Неужто загубишь души невинные?

— До пяти считаю, бабы. Не уйдете — не себя пеняйте… Раз…

— Руби, ирод проклятый. Зверюга ты окоянный. Что от меча твоего погибнуть, что с голоду. Рубай.

— Два, — сказал разбойник и размахнулся мечом.

Тут охотник и признал: да это же Ромка забарский!

— Эй, — крикнул он на Ромку. — Не балуй, слышь! — И выбежал на дорогу.

Но Ромку уже не остановить было.

— Три, — сказал он. — Четыре…

«Эх беда. Беда великая», — подумал охотник.

Вскинул он ружье, чтоб выстрелить, но в это секунду самое чудо-то и случилось: из живого человека Ромка каменным стал и на глазах охотника по самые плечи в землю ушел — от тяжести. А меч его, тоже окаменевший, так поперек дороги и лег.

У охотника аж ружье из рук выпало. Не помнит он, как до Забары добрался и куда подводы с бабами да с парнями девались, словно приснилось ему все это в тяжком бреду.

Услыхали этот рассказ забарцы, побежали на шлях, к ельнику, и убедились, что охотник сущую правду рассказал. И Шпаков меч окаменевший поперек дороги лежит, и Ромкина голова каменная — с мечом рядом.

«Вот так история!» — подумали забарцы.

С той поры в этом месте расширили шлях, чтоб объезд был.

А Шпаков меч так и лежит поперек дороги по сей день. Всякий может приехать, посмотреть на него. Горькая правда и большой урок людям в этой истории.

ТИМКА УСАТЫЙ

Приезжайте к нам в Забару под Новый год. Поближе к полуночи пройдитесь по деревне: непременно услышите разговор про Тимку Усатого.

Выйдут из хаты два колхозника, остановятся у калитки, поглядят, как снег столбом на дороге крутит, повздыхают, и скажет один, поднимая ворот тулупа:

— Гляди, воет-то как. Тимка Усатый, знать, пожаловал.

— Пожаловал, его пора, — подтвердит второй, поеживаясь от холода.

Пройдете вы мимо этих колхозников и пожмете плечами: про какого такого Тимку люди говорят и что это за «его пора»? И уж, конечно, не пожелаете уехать, не услыхав истории с Тимкой.

История эта и в самом деле любопытная. Произошла она вскоре после того, как организовался у нас в селе колхоз.

Тимка — знаменитый забарский бездельник. Одни говорят, будто от тронутый малость был. Другие отрицают: ничего, мол, не тронутый, просто избалован с детства, лень его заела.

Ходил он всегда непричесанный, обросший, с заспанным лицом, в заплатанных полотняных штанах, летом босой, а зимой в огромных разбитых валенках. Его перекосившаяся, с одним окном избушка была до того крохотная, что приезжие издали принимали её за собачью конуру. Пожилые люди помнят и сейчас этот Тимкин дворец. Он стоял на краю села, напротив колодца с самым высоким в деревне журавлем.

Тимка считал себя первым на деревне красавцем. Особой его гордостью были усы, черные, пышные, словно с другого лица к нему пересаженные. На людях он всегда их подкручивал и разглядывал в зеркальце, которое носил с собой. За это его и прозвали Усатым.

Лет ему было не больше тридцати, и ничем он отроду не болел. Но когда бригадир посылал его на работу (Тимка вступил в колхоз в первый же год вместе со всеми), он всегда начинал на что-нибудь жаловаться. То ноги у него ломит, то шею не может повернут, то внутри что-то забулькает. За все лето один трудодень зарабатывал. И то, можно сказать, ни за что: утащили его бабы на луг сено убирать, и он там под стогом с граблями день просидел; но бригадир увидел, что грабли хоть в руках держал, и в табеле крестик поставил, вроде чтоб подбодрить. А он все равно на другой день не вышел на работу.

Тогда председатель определил Тимку в помощники конюху.

Может, на этом деле польза от него будет. Но и тут Тимка отличился. Стал день-деньской просиживать у ворот. Сена лошадям в ясли набросает, малость стойла уберет и снова на солнышке греется.

И до того он, надо сказать, обленился на этой работе, что перестал даже дома поросенка кормить. И сам впроголодь жил, всухомятку питался. В воскресный день в гости к кому-нибудь зайдет, щами его угостят, и опять неделю ходит, сухую корку жует.

Прошло лето, настали холода. А Тимке избу топить нечем, ни полена дров во дворе. Что делать? Раньше хоть и не в милости родительской был, да все-таки дровами отцовскими пользовался. А теперь где топливо взять? Пошел к колхозным плотникам щепки собирать — конюшню они строили. Дали ему немного щепок. Пожег, и снова холодно в хате. А у соседа, Никифора Приходько, дров, между прочим, полон двор был и торфу — гора. Тимка давно поглядывал на Приходькин двор и вздыхал. Потом не выдержал и пошел просить. Никифор Приходько в прошлом году помер. Хороший был человек, работящий, твердый характером. Правнук того Приходьки, который первым получил прозвище Самостоятельный за его твердый характер и начитанность. Тимка ушел от него ни с чем.

— Не дам тебе ни дров, ни торфу, — сказал Приходько ему. — Где ты был, когда мы на торфянике работали? На полатях отсыпался? Ну вот иди постучи теперь зубами на своих полатях.

Ушел Тимка, ни слова не сказал, только косо поглядел на соседа.

А ночью у Приходьки загорелся сарай.

— Самостоятельный горит! — кричали люди, сбегаясь со всей деревни.

Хорошо, ветра не было, а то бы вся деревня занялась.

Тимки на пожаре не было, то ли прятался, то ли куда уходил. Но Приходько все поглядывал на Тимкину конуру: некому было больше поджечь

Однако не пойманный — не вор. Вызвали Тимку утром в сельсовет: он знай твердит себе одно: «Да что вы, люди добрые, меня и в деревне-то не было, на рыбалку ходил». Попробуй докажи, что врет. Отпустили Тимку. Но с той поры косились забарцы на Тимку — плохой, мол, человек.

К молве этой в скором времени присоединилась другая, более тяжкая: стали бабы говорить, что Тимка — оборотень. Откуда сыр-бор?

Был у Приходько племянник Никита, по прозвищу Ширяй. И была у Никиты невеста, красавица Настя, дочка вдовы Дарьи Черешкиной, набожной женщины, к которой часто старуха Авдотья гадать приходила.

Уехал Никита в райцентр на курсы трактористов, на всю осень и зиму. И с той поры наш Тимка Усатый вдруг преобразился, другим человеком стал. Купил себе костюм, уж на какие деньги — не известно, ботинки по последней моде и даже съездил в город Климов, постригся там под «польку».

— Не жениться ли вздумал наш красавец? — стали смеяться бабы. Поглядите на этого щеголя.

Тимка на это не отвечал. И впрямь у него было такое желание жениться. Не стал Тимка давать прохода Насте Черешкиной, своей соседке. Она идет на работу, он догоняет и идет рядышком. Она вечером в кино, и он за ней, да все норовит поближе сесть, словом перекинуться. И с Настиной матерью любезным стал. То дров ей наколет, в сени натаскает, то навоз из хлева поможет выгрести, а все при случае Настю нахваливает, — какая она красивая да какая работящая. Дарья Матвеевна только вздыхает, а самой-то невдомек, к чему это Тимка клонит. Думает, поумнел, мол, человек, жить в мире и согласии со всеми желает. И Настя поначалу все отшучивалась. Могло разве прийти ей в голову, что Тимка по-серьезному за ней ухаживает. У неё был жених — Никита, и все знали, как вернется парень с курсов, свадьба будет. А Тимка какой жених, смех один.

Возвращалась однажды Настя из кино одна, не захотела подруг дожидаться. И вот догнал её Тимка. Поздоровался и говорит:

— Слышь, Настя, дело к тебе есть. Выходи за меня замуж.

Настя рассмеялась:

— Ох, и забавный ты, Тимка. Когда прикажешь выходить-то?

— Да хоть завтра.

Настя ещё пуще давай смеяться, за шутку приняла.

Но Тимка не шутил.

В погожий день стлали на лугу бабы лен, всей деревней вышли. От самого пастбища, где табун лошадей ходил, да торфяников растянулись они пестрой цепочкой. Девчата с Попова конца, а с ними Настя, заняли делянку возле самой Серебрянки, недалеко от сенного стога. Вот наступил полдень. Собрались все под стогом полудничать. А Настя пошла по берегу прогуляться. Недалеко отошла, как увидела чудо: появляется перед ней черт, самый настоящий — волосатый, с рогами, с хвостом, язык красный высунул. Схватил Настю за руку и держит. Все так и ахнули. Настя со страху и голос потеряла, стоит как завороженная. А он что-то, видно, сказал ей, бросил и бежать. Настя упала. Все к ней. А черт добежал до табуна, вскочил на коня и к лесу голопом. Пока бабы ахали да охали, его и след простыл. Привели Настю в чувство, усадили под стогом. Спрашивают:

— Что он хоть сказал тебе?

— Сказал, — ответила Настя, — когда я за Никиту, а не за Тиму замуж выйду, не будет мне жизни, душу мою заберет.

Старухи услыхали эти слова, давай молиться, бога в помощь призывать. А молодежь сразу догадалась:

— Да это же Тимка был, девоньки.

И порешили тут же узнать, где он.

Прибежали к его конуре, а он сидит себе за столом, чаек попивает. Как тут понять?

— А я, — говорит, — только проснулся, ночью на конюшне глаз не сомкнул. — И потягивается себе со сна, позевывает.

Развели девчонки руками: кто же он, этот черт? И подумали так: мальчишки подшутили, кто-нибудь шубу вывернул и разыграл Настю.

Но не так решили старухи и с ними набожная Дарья Матвеевна. Нагадала им бабка Авдотья, что черт он и был черт и что бабам неделю ходить в соседнее село Чуровичи в церковь грехи замаливать, а что Настю (жалко не жалко) за Тимку отдать придется, иначе не будет в Заречье никому житья.

Три дня и три ночи не высыхали глаза у Дарьи Черешкиной. А Настя лежала больная на кровати. Бредила она, все Никиту звала к себе.

А на четвертый день стало Насте легче, и пришла к ним горбатая бабка Авдотья. Белым-бела, только на бородавке под правым глазом два черных волоска. Поглядела она на Настю и повела длинную речь о том, что, дескать, господь отрекся от Никиты-безбожника тракториста и потому повадились теперь в деревню черти, что во гнев чертей вводить опасно и оттого должна Настя за Тимку замуж выйти.

Попробовала Настя спорить с бабкой, доказывать, что должно быть, подшутили мальчишки, но тогда на Настю напустилась мать:

— Не грех тебе, дочка, этакие слова говорить? Хочешь, чтоб и от меня господь отрекся? Вот тебе мое слово материнское: не послушаешься совета сама от тебя отрекусь.

Всю ночь проплакала Настя. На другой день нашли её в Серебрянке под корягой. Утопилась.

Вскоре вернулся Никита. Не смог парень перенести большого горя тронулся умом, и его свезли в больницу.

Тем временем комсомольцы нашли черта. Забрались к Тимке на чердак, когда не было хозяина дома, и там в сене разрыли чертово обмундирование шкуру, хвост и рога.

Тимка сбежал. Пронюхал, что в селе его подкарауливают, и прямо из конюшни рванул в лес.

Наступила зима. Занесло хаты сугробам, от морозов по ночам вербы трещали. И Новый год подошел. В эту-то пору и заявился Тимка снова в Забару. Подошел к крайней хате, упал на колени, снял шапку и заплакал:

— Земляки родные, простите меня. Не хотел я Насте смерти, не хотел никому горя. Сдуру чертом нарядился. Простите, земляки. Не могу без родины! Нет мне счастья, пока вами проклят. Земляки!

И полз от хаты к хате, и стучал в окна. Глаза заиндевели — белые, как у старца, и все тело его дрожит от холода. Никто не подошел к нему, никто двери не открыл.

— Живи без родины, раз не любил её. Нет к тебе жалости.

— Первый раз простили, второго не жди прощенья, — отвечал и млад и стар и отходил прочь.

И ушел Тимка.

Ночью разгулялась вьюга, завыла в трубах. Ветер такой поднялся дверей в сенях не откроешь. И все что-то в окно стучало.

На другой день пустили бабы слух по селу, будто Тимка вернулся в Забару и ходил по домам. Переночевать просился. А соседка, набожная Василиса, и вовсе страшную историю рассказала:

— Слышу, бабоньки, кто-то стучит в окно. Поднимаю занавеску, гляжу Тимка Усатый стоит! Страшенный! На усах сосулька, волосы белые и пальцы белые. Скреб ими по стеклу и губы у него шевелются. Сжалось у меня сердце, не могу глядеть. Накинула тулуп и выбежала во двор. И вот только это я рот раскрываю, чтобы позвать его, гляжу, а у окна-то и нету никого. Такой меня, бабоньки, страх взял. Бегом обратно. А потом в избе-то отдышалась и думаю: померещилось дуре. А к чему бы это? Видать, погибает Тимка, и душе-то его нету покою. Какой ей покой, душе человеческой, без родины?

С той поры так и повелось в Забаре — в новогоднюю ночь воет ветер в трубах, люди говорят: «Тимка Усатый пожаловал, его пора». Хотя давно уже никто в чертей и привидения у нас не верит. Да не в том суть.

ЛЕГЕНДА О СПАСЕННОМ СОЛНЦЕ

Крепка у людей память на историю. Но однако многие предания древности уже забыты. Когда-то в далекие времена гремела повсюду слава Ивана Щавеля и грозного полководца Бугримы. С той поры прошло много веков, и вот, кого теперь ни спроси, пожимают плечами — не слыхали, мол, о таких. О Бугриме, правда, ещё кое-кто поговаривает, а проЩавеля — не знают. Лишь Егору Тимофеевичу, моему забарскому соседу, удалось возродить легенду о том, как Иван Щавель, телохранитель Бугримы, потопил вавилонскую пушку и спас солнце.

Род Щавеля был великим. Дальний-предальний его сородич мельник Сулимов жил в нашей Забаре. Ветряк, что стоит на бугре близ Белой дороги, до сей поры называется сулимовским. Вот от него-то, от мельника Сулимова, и узнал Егор Тимофеевич все, о чем будет рассказано ниже.

Много разных походов совершил на своем веку богатырь и полководец Бугрима, покоряя племена и целые государства, о которых теперь уже никто не помнит.

Однажды на своей флотилии уплыл Бугрима в дальние моря. Пробираясь как-то в глубь большого острова, непобедимое войско натолкнулось на горилл. Это было огромное стадо разъяренных зверей со своими главарями.

Попробовав с ходу разгромить обезьян и ничего не добившись, Бугрима решил выйти из леса и разбить лагерь на высоком плоскогорье. Здесь отдохнуть и потом, хорошо изучив повадки обезьян, начать новое наступление. Он хотел дойти до центра Африки, где, по рассказам пленных, хранилось в недрах золото и росли деревья-великаны. По преданию, полководец, отведавший плод такого дерева, становится непобедимым.

Бугрима никогда не отступал от намеченной цели. И на этот раз любой ценой решил добиться победы. Он собрал военный совет и выслушал мнение своих подчиненных. Командиры отрядов стали доказывать, что нападать на обезьян следует ночью. Как всякое зверье, гориллы ночью спят. Надо только выследить их лежбища и ударить с наступлением темноты.

Бугрима согласился. Все были уверены в близкой победе. Один Иван Щавель сидел на совете хмурый и молчаливый.

— Что с тобой, Щавель? — спросил своего телохранителя Бугрима.

— Не уверен я, что ваше решение верное.

— Почему?

— Ночи коротки, не успеем обернуться.

— Успеем, — уверенно возразил Бугрима.

Но телохранитель оказался мудрее военачальника. Один из лучших отрядов Бугримы напал ночью на лежбище горилл и обратил в бегство захваченных врасплох зверей. Но затемно воины не сумели вернуться в свой лагерь, рассвет застал их в лесу. И тут тьма-тьмою с деревьев, как с неба, свалились гориллы и растерзали отряд. Лишь несколько человек вернулись обратно на плоскогорье.

Рассвирепел Бугрима и на другую ночь послал в лес новый отряд. Но беда повторилась. Тогда на следующую ночь Бугрима сам повел в лес своих лучших воинов. Но и полководец не сумел затемно вернуться в лагерь, все люди погибли. Бугрима был ранен, на Щавель чудом сумел вынести из леса своего повелителя.

Весь лагерь поник духом. Одно слово «горилла» наводило на людей страх.

Бугрима собрал в своем шатре совет.

— Я должен разбить этих чудовищ и добраться до центра острова, сказал он. — Иначе какой же я полководец?

И приказал трем лучшим гонцам: быстрее самого быстрого коня добраться до Гибралтара, снять с якоря всю флотилию и плыть в Вавилонию.

— Царь вавилонский всемогущ, — сказал Бугрима. — Он построил башню высотой до неба. Пусть отольет мне пушку, выстрел которой достанет до солнца. Отдайте ему все золото, что есть на моих кораблях, и привезите пушку.

— Зачем тебе такая пушка? — спросили члены совета.

Зло сверкая глазами, Бугрима ответил:

— Будет на острове ночь, пока я не уничтожу волосатую тварь.

Ускакали гонцы, и воины стали ждать, когда их флотилия причалит к африканскому берегу. Сначала люди не понимали — что затеял Бугрима. Потом прошел слух, будто полководец решил уничтожить солнце, чтобы наступила нужная для победы нескончаемая ночь. Лагерь охватила паника. Забыли даже о гориллах, такой ужас навела на людей эта весть.

Пошли к Бугриме. Он лежал раненый в шалаше, и телохранители никого к нему не пустили.

— Передайте этим дуракам, — сказал он, — что гориллы не дадут нам сойти с плоскогорья, пока светит солнце. Мы все тут погибнем, не победив. Нас ждет не только смерть, но и позор.

— У нас есть ружья, надо стрелять по гориллам, — кричали за шатром люди.

— Звери разбегутся. Никаких ружей не хватит, чтоб перебить эту нечисть. Мы можем лишь в долгую ночь незаметно обойти главный их табор и пробиться в глубь острова.

Так через своих телохранителей ответил Бугрима, и народ разошелся в тяжелом молчании.

Ивану Щавелю, наверное, горше других было думать о том, что скоро не станет солнца. Он был хлебороб и подался к Бугриме в телохранители из-за неурожая, чтобы прокормить семью. Иван знал, как напоенная дождем земля любит солнце, как свеж и ласков в тихий день восход и как мудр закат. От красоты которого аж дух захватывает.

Поразмыслив, Щавель решил поговорить с Бугримой.

В теплый вечер, когда заходящее за море солнце разжигало костры на воде, когда тишину нарушало лишь пение диковинных птиц и мягкий ветерок был сладок и приятен, как прохладный русский квас, — Щавель приказал вынести перебинтованного Бугриму из шатра. Носилки, на которых сидел полководец, поставили на край горы, откуда открывалось море и хорошо был виден закат.

— Смотри, Бугрима, — сказал Щавель. — Смотри, и боль твоих ран затихнет.

— Что там за морем, почему костры горят?

— Разве ты никогда не любовался закатом?

— Нет. Я полководец, а не красна девица, чтоб любоваться, — гордо ответил Бугрима.

— Чем знатнее человек, тем больше он должен смыслить в красоте, сказал Щавель и спросил: — Боль твоих ран затихает?

— Да, затихает, оттого что я смотрю на костры.

— Это не костры. Это и есть закат. Каждый день так заходит солнце.

— Значит, солнце меня может вылечить?

— Да, если ты будешь сидеть, пока последний луч не спрячется за горизонтом и не погаснут волшебные костры.

— Почему они волшебные?

— Потому что их нет, а ты их видишь.

— Это чудо, — сказал Бугрима.

— Красота и есть чудо, — ответил Щавель и ушел, оставив полководца одного.

На другой вечер Бугрима уже сам попросил, чтоб его вынесли к ущелью, откуда был хорошо виден закат. И опять он просидел дотемна, пока не погас на небе последний луч солнца и не исчезли костры. Затихали его раны, полководец, глядя на закат, улыбался.

С тех пор по вечерам Бугрима перестал говорить о том, что уничтожит солнце. Но за ночь благодушие проходило, вновь к утру начинали ныть раны, и Бугрима вновь божился, что без победы не вернется. Он справлялся, не причалил ли к берегу корабль военачальников, кричал, что лучше жить в темном миру богатым и знаменитым, чем при солнце прозябать в нищете и в неизвестности.

Опять задумался Щавель. На следующее утро он приказал вынести Бугриму из шатра и посадить его под высоким деревом лицом к востоку.

Утро было прохладное, а небо мрачное. Но вдруг издалека, из-за бескрайнего тропического леса, прилетел первый солнечный луч. Полководец просиял:

— Что это так ласково прикоснулось к моим шрамам, как дыхание преданной женщины или рука младенца?

— Разве ты никогда не любовался восходом?

— Не тебе меня об этом спрашивать. По утрам мои трубачи трубят сбор войску, и я проверяю полки. Мне некогда любоваться восходом.

— Чем больше у человека дел, тем полезнее ему короткие передышки. Не затихла ли боль твоих ран?

— Затихла. Но ты мне скажи — когда появится само солнце?

— На пути к нам оно должно совершить много дел. Пробудить того, кто ещё не пробудился. Отогреть, кто за ночь продрог. Утешить оскорбленного и посулить счастье обманутому. Только совершив эти добрые дела, оно уже приходит ко всем людям, чтобы служить им.

Тут впервые Бугрима ничего не ответил.

С этого дня так и повелось: Бугрима, пока у него заживали раны, по утрам любовался восходом, а вечерами — закатом. Тих он стал и задумчив.

Теперь уже никто не помнит — сколько недель Бугрима залечивал свои раны и Щавель по утрам и вечерам выносил полководца к солнцу. Но настал такой день, когда флот причалил к берегу.

Прибежали гонцы и доложили своему полководцу, что пушку привезли на пяти кораблях.

— Царь вавилонский сказал, — пояснили гонцы, — что все равно скоро конец света и ему нет никакого дела, зачем Бугриме понадобилась такая страшная сила.

Бугрима выслушал гонцов и отпустил их, сказав, что свои распоряжения передаст им попозже.

Всю ночь не гас у шатра Бугримы костер. Полководец не пожелал никого видеть, сидел один у огня, ворошил угли и думал. А утром потребовал к себе Щавеля.

— Твоя взяла, Иван, — сказал он. — Не могу поднять руку на солнце, хотя, может, конец света и не за горами. Поэтому слушай меня внимательно. Приказываю тебе: выйдешь в море — потопи вавилонскую пушку.

— Значит, ты останешься здесь?

— Я умру здесь, — ответил Бугрима и на глазах Щавеля вонзил себе в грудь кинжал. Щавель кинулся к полководцу, чтоб спасти его, но тот уже был мертв…

Хоронили Бугриму с почестями, и все называли его победителем. Побеждает ведь не тот, кто непременно берет верх в сражении, а тот, кому удается спасти добро.

И ещё надо сказать, что вавилонскую пушку до сих пор водолазы не могут найти ни в одном море.

«Вот бы посмотреть на нее», — не раз говорил мне Егор Тимофеевич.

ПОЛЗУНЫ

Забарцы прошлого не таят. Лучше самим над собой посмеяться, чем недруги станут о тебе зубоскалить.

Этим летом я узнал ещё одну историю о председателе Гавриле. Событие не столь уж давнее, но молодежь его, конечно, не помнит, и даже слыхать-то о том не слыхали. А как старики начнут внукам рассказывать, — те плечами пожимают, не брехня ли? Оно и впрямь: мало что было, да быльем поросло. Хочешь, верь, хочешь, не верь.

Я поверил.

Гавриле не зря прозвище дали — Мучитель. Мучителем он и был. Подтвердил мне это и на сей раз зареченский дед Климка. Встретились мы с ним случайно. Сидел он на лавочке у своей избы, на майском солнце грелся, а я шел мимо, огурцы нес в бидоне, У Прасковьи Никифоровны разжился, — на всю Забару она славится своим солением, огурцы зиму в кадке постояли, а крепкие, будто на прошлой неделе солены.

Так вот, окликнул меня дед Климка, и я подошел. Сразу догадался, что ему надо. Угостил «Беломором» (до сей поры не курю сигарет) и подсел передохнуть. Тут пацаны босоногие по дороге пронеслись, пыль подняли. От этой пыли и пошел наш разговор.

— Гляди-кося, как вервка, за ребятней протянулась пыль-то, — сказал дед Климка.

Он, должно быть, плохо видел. Пыль быстро расползлась и на веревку не походила, но я промолчал.

— Я чего, промежду прочим вспомнил, слышь, — продолжал дед Климка. Аннушка, внучка, сегодня меня спросила, почему забарскую Авдотью Ползунихой прозвали? Ну, я ей рассказал историю, что не вдову Авдотью, а бабку её так прозвали. Знаешь, поди?

Никакой истории про Авдотьину бабку я не знал.

— Тогда слушай… Пересядь по правую руку, чтоб лучше мне слыхать тебя.

Я вспомнил, что дед Климка с войны вернулся контуженный, с той поры глух на левое ухо. Старость добавила ему худобу, зрением ослаб, только борода окрепла, как у Льва Толстого теперь.

— Так вот, опять же, с пыли все началось у бабки Авдотьи.

— Значит, и бабку Авдотьей звали?

— Да, вот так. Дед Беляй, дружок мой, шутит — на Авдотьях мир держится.

— Философ дед Беляй.

— Погоди, не сбивай меня. Та Авдотья, значит, тоже рано овдовела, — уж как так, где погиб муженек — не знаю. Говорят, в банду ушел, только и соврать могут. А троих на свет произвел. Расти, баба. И недоимку отдавай, молоко-яйца неси в канцелярию, даром, что овдовела… Ладно, не о том у нас разговор. Как Ползунихой-то стала, слушай. Смеяться ли, плакать. Идет она однажды по селу, карапуз у неё на руках, самый махонький, соску сосет. И надо же, сплюнул ту соску и загорлопанил, — в аккурат напротив гаврилиной конторы, будто наворожил кто. Осерчала Авдотья, сняла пацана с рук, шлепнула, ищи, говорит. А потом и сама на четвереньки встала, найти надо, иначе не затихнет сосунок. Ищет, ищет она, пыль подняв. А тем временем, Гаврила у окна стоял. Вот какая хреновина. Говорят, любил председатель глядеть, кто идет, чтоб кланялись ему. Вот видит он Авдотью на четвереньках и спрашивает писаря: — «Ну-ка, глянь, помощничек, отчего это Авдотья там ползает?»

Но ты сам рассуди — откуда писарчуку догадаться, что у бабы стряслось на дороге?

А Гаврила, между прочим, наседает:

— Со страху она, что ли? Зверь я какой, что ли?

Писарчук чувствует — успокоить надо начальство, и, не будь дураком говорит:

— Не со страху она, Гаврила Афанасьевич, а из уважения к вам. Проползла, чтобы не загораживать перспективу пространства, которым вы любуетесь из окна.

Гавриле понравился ответ. Авдотья же той минутой увидела председателя в окне, схватила своего чумазика на руки и тикать от конторы… Вот она, брат, какая история…

— За это Авдотью и прозвали Ползунихой? — спросил я.

Дед Климка почему-то опечалился и по-стариковски заскреб бороду, будто слова застревают у него в волосах и приходится выскребать их пальцами, как соринки.

— Непокорный ты человек и суетливый, — сказал дед Климка. — Слушай дальше. Историю тебе рассказываю, а не анекдот какой.

Я извинился, и мы ещё по одной закурили.

Но дед Климка все косился на мой бидон с огурцами, и я опять догадался, какую идею он вынашивает. Одним словом, коротко говоря, мы пошли в избу, выпили там по-маленькой, закусили, а потом вернулись к Авдотьиной истории. Мыслей у деда Климки и фактов теперь, конечно, стала больше, хотя головы он не терял и в правде божился. Однако, чтоб не утомлять читателя, я сам продолжу рассказ. Тем более, что на другой день после беседы с дедом-Климкой я перепроверил эту историю у нашего знаменитого деда Беляя, колхозного сторожа, который никакого другого оружия для охраны не признавал, кроме своей бердянки, сохранившейся в его роду с царских времен. Был он строг и на слово.

Итак, в чем теперь гвоздь истории?

Гаврила был человек дотошный. Он послал писарчука вдогонку за Авдотьей, — узнай, мол, не случилось ли чего с бабой, поклонилась, а просьбу сказать побоялась, я, говорит, зря страх на людей нагонять не хочу.

Но писарчук не догнал вдову, — ушла на речку карапуза отмывать от пыли. Так что говорить пришлось с соседкой. А вот с которой — никто уже не знал, с той ли, что справа от Авдотьи живет, с той ли, что слева. Только одно дед Климка понимает: смекалистая оказалась бабенка. Подробно писарчука расспросила, как у конторы дело было, и к умному выводу пришла. Передай, мол, Гавриле Афанасьевичу, поклон Авдоться отбивала, в слезах проползла, чтоб про недоимки сказать, да духу не хватило. Полмешка гречихи числится за ней, ещё при мужике своем задолжала. И другая недоимка есть, чего там говорить, в бумагах у председателя до зернышка все записано.

Писарчук, как вернулся в контору, про все Гавриле доложил.

Промолчал Гаврила в ответ. А утром распорядился — списать с Авдотьи недоимки. Писарчук аж рот раскрыл, вот что значит поклоны отбивать начальству.

На селе телефонов нету, но слух быстрее молнии разносится, что вот, де, Гаврила ползунам недоимки списывает. Не все тому сразу поверили, но для прочности слуха и чтоб счастья попытать, соседка Авдотьи тоже днем позже мимо Гаврилиного окна проползла. Сверх того крикнула: «Долгие годы тебе, Гаврилушко!» До слез растрогало это Гаврилу, и он этим же днем с соседки недоимку снял. Так вот и началось в Забаре, можно сказать, движение ползунов. Обидно, конечно, унижаться, забарцы народ гордый, но тут, как говориться, выбирай, с чем на зиму оставаться — с одной картошкой или молоко-хлебушек иметь. Богатый и шапку не снимет, пройдя мимо Гаврилиного окна, а бедному и в пояс поклонись — мало, на четвереньки по-собачьи встань.

Надо сказать, месяца не прошло с Авдотьиного дня, а Гаврила уже до того привык, стоя у окна, парад ползунов принимать, что спокойно и дня бы не прожил, откажись народ от такого чинопочитания. Дорогу даже отвели чуть в сторону, чтоб там, где люди проползали, пыли было меньше.

К осени, однако, грянул гром, — непокорные нашлись. Вернулся с заработков Алешка Гурин, — в Киеве у булочника по найму работал. Весельчак был парень и балагур, хотя беднота непросветная, избенка Гуриновская в два окна, под соломой на краю села у самого выгона стояла. «Как? — возмутился Алешка, узнав от матери про ползунов. — Мне на четвереньках упасть перед Гаврилой? Ну нет, земляки, извини-подвинься. Что я ему — овца трусливая?»

Пришло воскресенье, нарядился он в свою красную киевскую рубаху, снял со стены балалайку и прошелся с музыкой мимо конторы, сплюнул напротив окна. Рассказывают, будто председатель в этот день не появлялся в конторе. Но писарчук доложил ему про Алешкину смелость. «Ах, зазнайка поганая!» закричал Гаврила и приказал сторожам словить Алешку и высечь.

Сторожа чуть свет стащили Алешку с сеновала, спустили ему портки и прямо во дворе стали сечь. В этот час село скотину выгоняет в стадо. С выгона сбежались мужики-бабы на Алешкин позор глядеть. И надо же заступиться побоялись.

С того дня Алешку больше не видели в селе. Сбежал парень как был в красной рубахе, балалайку матери только оставил.

А Гаврила в том урок увидел. Писарчуку сказал: вот что, сечь будем непокорных, тогда покорным недоимки снимать не потребуется. Кто-то, может, и сбежит, а семейные ползуны останутся, не больно уж есть куда им податься.

— Большой, слышь, знаток человеческой слабости был Гаврила, хотя и сука последняя. — Так заключил свой рассказ дед Климка, глядя на меня в тот момент уже посоловевшими глазами.

Помолчал, а потом добавил, разглаживая свою толстовскую бороду ладонью:

— Я чего тебе посоветую, милый. Изучи-ка ты ложбинку перед конторой. Конечное дело, травой нынче заросла, не ползают уж. А ты проползи. Знаешь, зачем? А затем, чтоб мысль тебе в голову пришла полезная.

— Какая же это? — спросил я.

— Как тут угадаешь. Только я тебе вопрос задам. В том ли позор, что ты унизился одним разом, или в том, что повторил свою дурость? Покумекай.

Я засмеялся.

— Чего же тут кумекать, дед Климка? Ясное дело.

— Нет, милый, возражение имею. В нашей роте 82-го отдельного пехотного полка, где я служил, один мой дружок, балагур вроде Алешки Гурина, говаривал частенько: дело ясное, что дело темное. Пойми намек.

Но я понять не мог. Хотя…

КОНОПЛЯНАЯ ВОЙНА

Редко кто теперь уже рассказывает про эту войну, давняя история. Но она стоит того, чтоб не забывалась. Может, конечно, такого больше не повторится, но — как знать. Марья Васильевна однажды заметила — живут люди, будто по кругу ходят.

От нее, между прочим, от Марьи Васильевны я впервые и услыхал про эту забарскую междоусобицу. Только мы поснедали, топилась печь. Помог я хозяйке два чугуна мелкой бульбы намыть для поросят, поставили в печь вариться. Пошевелила кочергой Марья Васильевна в печи угли и вдруг говорит:

— Эко мерещится, надо же. Будто ожили чугуны. Толстопузые, прямо тебе Харитон и Чуй. Вот уж глупость-то.

Я поинтересовался — кто такие Харитон и Чуй?

Марья Васильевна рукой махнула:

— Дед Беляй давеча задурил мне голову. Сама-то я мало чего помню. Девчонкой от бабки своей слыхала, да забылося.

Марья Васильевна все-таки добавила одну подробность: пушка в вирах затонула. А потом и про пожар вспомнила, глядя на огонь в печи.

— Говорят, страшно сказать какой пожар.

— Почему, однако, война называется конопляная?

— Так как же. Из-за виров началась, в которые у нас коноплю мочат по сию пору. Из-за виров, милый. Смеяться станешь, а вражда великая у Забары с Заречьем.

На этом все познания Марьи Васильевны о конопляной войне закончились. Мне ничего не оставалось, как идти к деду Беляю за подробностями.

На другой день подгадал, когда старик возвращается с дежурства, и пошел в гости.

Дед Беляй, услыхав мой вопрос, дымком от самокрутки поперхнулся.

— От чугунов, говоришь, Марье померещилось? Ну и ну. У баб завсегда мозги набекрень. Говорил я ей — Чуй был толст, верно, пузатый. А Харитон, наш забарский староста — жердь, какой там чугун.

Я не понял: выходит, старик в ту пору уже на свете был?

— Ты что, смеешься, парень? От деда моего память идет, от деда.

— А деду твоему кто рассказывал?

— А деду моему Савелию Даниловичу, царствие ему небесное, не надо было рассказывать, потому как он сам помогал Харитону пушку на черный луг выкатывать. Заметь себе это и слушай дальше. Не перебивай, а то я и замолчать могу.

Обидчивый народ эти старики, что дед Беляй, что дед Климка. Я извинился. Главное, что меня теперь интересовало — откуда пушка у сельского старосты могла быть?

Но дед Беляй, опытный рассказчик, издалека начал:

— Видишь ли, вирок-то у моста глубоченный. Сам замерял дно, веревки не хватало. А в глубокий вир побросай конопляные снопы, вытащишь ли обратно? Сколько труда потребуется.

Этот факт я никак не мог связать с пушкой. Но молча терпел, ждал новых подробностей.

— Сказать по правде, — продолжал дед Беляй, — Вражда давняя у Харитона с Чуем шла. Сам посуди: Харитон — только что в Забаре голова, а Чуй — богач на всю округу, в городе Брянске дом у него, и Заречью хозяин. Барин да и только, хотя купеческого сословия.

— Пусть так, — не выдержал я, — да только неслыханное это дело деревенский конфликт пушками разрешать. Глупость.

— А всякая война, парень, глупость, что большая, что малая. На двух одна лошадь — за лошадь воевать будут. На двух одна фабрика — за фабрику воевать будут. А иной раз и вовсе не поймешь — за что головы кладут. За коммунизм? А народ о том спросили — хотит он воевать?

Я понял, не может дед Беляй без философии рассказывать, и больше не провоцировал его на монологи.

С чего же началась свара у Чуя с Харитоном?

Однажды они на мосту встретились. Харитон по Зарядью спустился, а Чуй вроде как поджидал старосту. Чуй и говорит:

— Вот что, Харитоша. Урожай конопли нынче велик, так что все виры займу. А ты копай новые, топких лугов много. Ежели что нужно, подмогу.

Харитон на это молча показал кукиш. Чуй аж подпрыгнул от Харитоновой наглости.

— Это как понимать?

— А так и понимай — половина виров моя.

— Не бывать этому, Харитоша. Давай миром решать.

Но Харитон уперся.

— Займешь все виры, повыкидываю снопы. Я для народа стараюсь, а ты для своего кармано…

Как рассказывал потом Савелий Данилович, и дед Беляй сам это слыхал, Чуй обозвал Харитона — брехлом, а Харитон Чуя — вонючим боровом. Сцепились словом.

Конечно, поделить виры миром можно было бы, — так думал дед Беляй. Но закипела ярость у людей.

Дело в том, что у Харитона пушка хранилась в старом овине. В Забаре никто про это не знал, один пономарь пронюхал, но за бутыль самогонки поклялся, что никому на свете не скажет, даже попу с попадьей. Видать, однако, проболтался. Чуй о пушке пронюхал и тоже тайно, ночью из Брянска привез гаубицу и закатил в свой сарай. Вооружились, словом, враги.

У Харитона пушка наполеоновская, с войны 1812 года, трофей, со снарядами, — французы, отступая, на смоленском тракте побросали. Дед Беляй божился, что Савелий Данилыч перед смертью раскрыл эту тайну. Как дальше-то пошло? Выкатил Харитон пушку на черный луг охранять виры, а Чуй — гаубицу на мост, чтоб половчее было разнести харитоново орудие. Тут забарцы, конечно, поняли, что беда пришла. Но как помочь Харитону, народ не знал. А заречинцы и вовсе молчали, в страхе приучены были жить.

Между тем, Чуй стал к захвату луга готовиться. Призвал к себе зятя и приказал поторопить кузнеца, чтоб меч к полудню был готов, как уговорено ранее.

И у Харитона кузнец не дремал. Война, так война. Кто первый начнет, да кто посильнее, тот и победит.

Первым начал Чуй. Вышел на мост и скомандовал:

— Заряжай!

И Харитон крикнул на Черном лугу:

— Заряжай!

За мостом и на лугу люди собрались. Им бы разбежаться, но слух пошел, что обе пушки старые, поржавели, и стрелять из них невозможно. По этой причине смельчаков не убывало, а прибавлялось, чтоб поглазеть на смешную войну.

Однако, дело обернулось иначе. Увидел Чуй за мостом толпу, кричит: Ложись!

И Харитон своим приказал: — Ложись!

А забарцы смеются — вот, мол, цирк.

Смеялся и я.

Дед Беляй нахмурился и умолк. Завертел головой, будто пчелы над ним летали.

Я понял — смех мой некстати.

— Дальше-то что? — спрашиваю.

Старик продолжал молчать. Неторопливо достал из кармана кисет с махрой, стал мастерить козью ножку.

Наконец изрек:

— Раз ты такой неверующий, передам тебе слова Савелия Даниловича… Вот, говорил он мне, слышу вдруг, с небес, ребячьий голос: «Не балуйте, пушки, детские игрушки». Поднял Савелий Данилыч голову, а над ним — чистое небо да солнце. Почудилось, думает. Но тут опять голос: «Не балуйте, пушки, детские игрушки». Не чудо ли?

Я на сей раз сдержал улыбку. Дед Беляй продолжал:

— Мало ли на свете чего. Нет, а потом глядь — случилося. Вот скажи ты мне: какой дурак пушку на топь выкатит? А Харитон выкатил к самым вирам. И не дурак вроде человек был. А? Чье внушение? Сверхестественная сила есть над людьми, вот тут что, парень. Пушка-то дальнобойное орудие. С бугорка надо было прицелиться.

— Зато у Чуя позиция отменная, — сказал я, догадавшись, харитонова пушка в трясину ушла.

— Вот, вот. Так и Савелий Данилыч про Чуя думал. А что вышло? Что говорится, ни пером описать… Чуй будто не слыхал голоса с небес, поднял меч и скомандовал пушкарю: — «Огонь!» И вот надо же, — Савелий Данилыч глазам своим не поверил: мост затрещал и набок похилился, будто сваю по ним подбили. А гаубицу от толчка, видать, развернуло дулом на Заречье, в Чуево царство. И ухнуло, бабахнуло с такой силой, что уши людям заложило. Не чудо ли? Пушкарь — тикать от пушки. Чуй с саблей за ним, но не устоял на ногах, упал и в реку покатился. Люди — кто куда со страху. Вот какая история.

Сказать по правде, — я верил деду Беляю и не верил. Было ли, не было? Но дыма без огня не бывает, так ведь?

Переключили мы разговор на Харитона. Понятное дело — у зареченского старосты одно желание: орудие вытащить из трясины, а за пожар в Заречье пусть душа у Чуя болит. Мужики на подмогу прибежали. Но пушка никак не шла наверх. Ни вагой подцепить её, ни веревкой схватить. Сколько ни кричал пушкарь — «Раз, два! Взяли!» — так и не чавкнула трясина и не забулькала вода. Люди отступились. Харитон один остался. Удалось ему в конце концов за колесо веревкой зацепиться. Что было силы рванул на себя и упал от помутнения в голове. Уже не помнил, как принесли в избу, раздели и в постель уложили. Вот тебе и пушки, детские игрушки. В паху у Харитона кила надулась, да такая, что ходить не мог.

— Одним словом, повоевали, — сказал я. — У Чуя дом, поди, сгорел?…

— Сгорел, парень, до последнего бревнышка. И Чуй съехал с Заречья, не захотел более отстраиваться. Заколдованные, мол, места. И то сказать разве не верно? Мы, правда, живем, не жалуемся…

— Харитон, значит, победил? Без единого выстрела.

— А много ли он пожил с той поры? Упаси Господи нас от такой победы. Что силой взял, то силой и отнимут у тебя. Савелий Данилыч рассказывал, будто сон Харитона перед смертью мучил. Стоит он голый у ворот и мужиков кличет, помочь ему пушку из трясины вытащить. А мужики проходят мимо и смеются: «У Наполеона взял, Наполеону и отдай. А нам она зачем?» Вещий, скажу тебе, сон.

Этими словами дед Беляй и закончил рассказ о конопляной войне. Я, правда, спросил еще, вспомнив о глубоком вирочке: — А почему бы теперь пушку харитонову не вытащить трактором да троссами? Делов-то всего на полдня.

Дед Беляй кашлянул и ничего на это не ответил. Думаю, забарцы все-таки пытались однажды вытащить, да ничего у них не получилось — глубоко засосало орудие трясиной.

Да, думал я, много чего свершалось на свете такого, чему нынче хочешь, верь, хочешь, не верь. С другой стороны, было-не было, какая разница, если урок в том есть?

КРУГ

Вот уж истинно — кого судьба обделит любовью, за того все люди в ответе, и все страдания умножаются.

Работали мы как-то с Марьей Васильевной на огороде. Я рассаду поливал, Марья Васильевна сорняки выпалывала. Вдруг слышу:

— Глядико-ся, Журка летит.

За изгородью, низко над черными вирами летел аист. Мыслимо ли так птицу назвать? Я промолчал однако. Работы много, а скоро стадо с пастбища возвращается, другие дела ждут. Но вечером, когда Марья Васильевна зажгла лампу и села за прялку, я спросил про аиста, за что, мол, так чудно назван.

— Ах, милый, сколько бываешь в Забаре, а все тебе в новину… Ладно, расскажу как нито.

И однажды рассказала. Не всю, конечно, историю, а что помнила. Потом я стал соседей расспрашивать — кто что про это знал, и не успокоился, пока не прояснилась до конца легенда, что по красоте и печали в песню могла бы сложиться.

Жили-были в Забаре две подружки — Ксенья и Аксинья. А звали их Ксанка и Аксанка. Ксанка — из бедной семьи, отец её Федор Гуляка, печник, четырех дочерей имел, большую семью содержал. У Аксанки же отец мельник, человек богатый, можно сказать, — но любил прибедняться.

Ксанка и Аксанка засиделись в девках. В жены их никто не брал. Ксанка — косоглазая и конопатая, от некрасоты своей злая, нелюдимая. А Аксанка, хотя лицом не дурна, но безгруда и до того, грешная, шепелявила, будто зубов у неё нет, никак не понять, о чем говорит, плечами водит от волнения, шея кровью наливается. Она, как и Ксанка, чуралась людей.

Дочери у Федора Гуляки все на выданье Ксанка, старшая, некрасотой своей и характером женихов отпугивала, к какой бы сестре ни приходили свататься. По этой причине её и отселили в старую баньку, что в конце огорода у Непути стояла. Отец печку там переложил, стекло в оконце сменил, — живи себе, дочка, гостям больше не показывайся.

У Аксанки доля не лучше Ксанкиной была. Старшей сестре Насте нашли жениха — за ропского овдовевшего купца выдали, хоть и немолодого, но нрава спокойного, лавку имел. А вот младшую, шепелявую — кому только мельник Шендерей не навязывал — отвергали. Но в конце концов нашелся и Аксанке друг сердца — зареченский красавец по имени Цыганок, сын знаменитой в Забаре Марфы Козлихи. Первое время Шендерей браковал парня: непутевый, мол, ветродуй, к тому же кто она есть Козлиха? Изба её на куриных ножках, всем людям насмех, сыночка в примаки брать придется. Но в конце концов другого жениха не нашлось.

Тут кое-что о Козлихе сказать надо. Козлиха она по прозвищу, а фамилии соседи даже не помнят. Как говорится, хоть имя сохранила, и то хорошо. После Октябрьской революции перепись была в селе, Марфа Козлиха стала Марфой Козловой, — так записали, только никто её иначе как по старому не величал. Жила она бедно, без коровы, мужика никогда не было, сына от прохожего цыгана нажила. А вот как прозвище получила. Решила однажды козу купить, чтоб Цыганку молоко было. С деньгами сельсовет помог, подводу дали. Поехала в Климов на ярмарку. Быстро приглядела козочку и побежала на радостях в ларек бражки выпить, а может, и покрепче чего, грешила она по части спиртного. Словом, управилась с делами и в обратный путь. И не заметила того, что климовские лоботраясы подшутили над ней: вместо козочки помогли козленка привязать на возу. Марфа подмену только в селе обнаружила и в слезы, конечно. Соседи утешать стали, а про себя от смеха давились. С той поры-то и прозвали Козлихой.

Годы шли. Потешаться над Марфой перестали, но прозвище, конечно, осталось. Она без печали приняла. Беднота при советской власти силу свою почувствовала. Между прочим, Шендерей этот факт как раз принял во внимание: упаси бог, богатых начнут трясти, а у него свекровь — беднее не найдешь в Забаре бабы.

Но не сложилось семейное счастье у Аксанки с Цыганком. Ребенок родился, хозяйских забот стало больше, и затосковал Цыганок по прежней своей вольной жизни. Аксанка попробовала было пристыдить муженька, но он в ответ только смеялся на её шепелявостью и продолжал свои загулы, а ночь-полночь являлся пьяный домой.

С этих горьких дней и началась вновь дружба у Аксанки с Ксанкой. На мужа Аксанка махнула рукой и в свободные минуты жизни стала бегать в баньку к подружке. Шендерей в дела молодых не вмешивался, пусть сами разбираются. И без того забот хватало. Поскольку богатых стали притеснять, пришлось мельницу на ропского зятя переписать, чтоб жить тихо, власть не раздражать.

Беда подкатилась внезапно. Однажды Аксанка, не одна, а с Васильком, пошла в баньку к Ксанке. Вот сидят подружки на крылечке, беседуют, семечки лузгают. А шустрый Василек к Непути побежал. Его хватились, когда крик на берегу услыхали. Бегом к реке. Глядь — рубашонка на траве. На шум мужики прибежали, которые гречиху косили на бугре, и — воду. Аксанка за ними и стала тонуть в беспамятстве. Ее спасли, а Василька долго искали, унесло течением легкое тельце аж до самой излучины.

Вот тут-то, после беды, понял Шендерей, что грех пал и на его душу, надо было вмешаться в жизнь молодых. Рассвирепел старый, Цыганка ублюдком обозвал, дочка, мол, от твоих пьянок сбегала. Цыганок не огрызался, но с того дня стал ещё больше пить.

Аксанка, как в угаре, жила, всех сторонилась, даже отца с матерью. На кладбище одна ходила, не хотела никого видеть у могилки сына. Ксанка сколько раз напрашивалась в сопровождающие, сердце болело за подружку, но та, бывало, скажет — «в другой раз» и уйдет одна.

В тот солнечный день, будто в сказке, за минуты небо затянуло тучами, будто огромный змей пролетел и такой ураган поднял, что, казалось, с корнями повырывает кладбищенские деревья и ограды снесет. Аксанка к церкви кинулась, чтоб переждать бурю у стены. Тут со страшной силой затрещал старый тополь. Пономарь увидел Аксанку и кинулся на помощь. Но могучее дерево, падая, накрыло его кроной своей, исцарапало и порвала одежду. Выбравшись из поломанных веток, он стал искать глазами Аксанку. Увидел придавленную стволом, мертвую.

Тяжелый год в Забаре. Набожные старухи рассудили, что другому такая кончина была уготована может тому же пономарю, за которым грехи водились, да природа ошиблась.

Беда тянулась за бедой. Цыганок сразу после похорон ушел от Шендерея и не к матери в избу на куриных ножках, а вовсе Забару покинул. Неизвестно, о чем Козлиха напоследок говорила с сыном, но, видно, стычка произошла большая. Говорят, от Цыганка потребовали, чтоб он пить бросил, и тогда его назначат старшим пожарным. Но убоялся Цыганок в Забаре оставаться, Шендерей лютовал.

Сколько Козлиха ни билась жизнь свою улучшить, ничего не получалось. Теперь и сын её бросил. Долго она думала, отчего ей доля такая. В конце концов поняла, что Ксанка поперек её счастья стоит. Не будь баньки, не утонул бы Василек и не погибла бы Аксанка. Ксанкина месть — вот что погибель принесло. Эта конопатая гадюка на Цыганка в свое время виды имела, да упустила жениха. В подружки, подлая, к Аксанке напросилась и погубила две жизни, а третьему исковеркала. Шипела по ночам Козлиха на своих палатях: «Подожди, косоглазая, гадюка, за все ответишь».

Между тем время шло. Федор Гуляка, выдав двух своих дочерей замуж одну за бондаря, другую за конюха, разрешил Ксанке перебраться в дом, матери по хозяйству помогать.

Ксанка предупредила: когда она захочет, станет в баньке жить, чтоб ничего там не менять, все, как было, оставить. Отец подивился: «Ты что там гадаешь?» — спросил он.

Ксанка призналась матери, что вечерами в баньку Аксанка приходит. «Сядет у окна, глядит на меня, а я на нее, и мне совсем не боязно. Я поняла, чего она ждет: песенки, которую я пела Васельку. Вот и я пою долго, пока не засну. А просыпаюсь, Аксанки уже нет. Жду её до следующего раза».

Мать, узнав эту историю, испугалась, что дочка умом тронется, но Ксанка в ответ рассмеялась: «Нет ничего краше этих вечеров».

Скоро однако Аксанка перестала приходить вечерами в баньку. Затосковала Ксанка. Сидит дома у окна, головы не повернет, кто бы ни позвал её.

И вот вдруг загорелась банька. Мужики, бабы увидели огонь, похватали ведра да бегом тушить. Опоздали. Осталась от баньки одна печь с трубой да обгорелая балка.

Люди стали грешить на Козлиху — она, мол, дура старая, подожгла, её рук дело. Но рассудили — зачем бы тогда баба, глядя с крыльца, как полыхает пламя у Непути, истошно кричала на всю улицу: «Ага, косоглазая гадюка, досталося и тебе. Получай!»

Отпала версия. Тут кто-то из мужиков вспомнил, что неделю назад, утром, ещё до стада видел Цыганка. Бежал огородами, согнувшись, и на крик не остановился. Не его ли работа? Однако ищи в поле ветра, хоть и словят красавца, нечто он признается? И только на другой день закралось у людей новое подозрение: не сама ли Ксанка подожгла баньку, потому, как выяснилось, что исчезла девка из дома? Федор Гуляка бегал по селу в панике, расспрашивал, не видел ли кто его дочь. Никто однако не видел и понять не могли, зачем бы Ксанке свое жилье поджигать, хотя по всему совпадало, что её это страшное дело.

Словом, толковали, спорили, но дознаний никаких не вели, потому как не амбар какой сгорел, а никому не нужная старая банька. Больше пожара Ксанкино исчезновение вызывало у людей тревогу. И Федора Гуляку было жалко, и сама история пугала своей непонятной тайной.

Одна Козлиха радовалась: месть пришла! Обезумела. Седая, беззубая, кого ни встретит, все кричит, поносит семью Федора Гуляки.

Из-за нее, из-за Козлихи в тревоге жила Забара. Прибегает как-то раз к Гуляке придурковатый Журка и с порога кричит, заикаясь, что на берегу Непути видел Ксанкино платье. «Где же оно, это платье, — спросил печник, почему не принес?» — «Кинулся я к тому месту, чтоб взять, а его ветром унесло, будто аист улетел».

Покачал головой Федор Гуляка: какой же ветер надо, чтоб платье как аист летало?

Ушел Журка, но в своей истории был уверен и другим рассказывать стал. Потешались над парнем забарцы, однако и такие нашлись, что плечами пожимали — чего, мол, на свете не случается.

Журка хоть и считался в Забаре придурком, всеми любим был, ибо зла от него никто не видел, всех он потешал. Была у Журки глупая привычка — не ходить, а бегать по селу и сверх того, самое смешное — возле каждого тополя остановится, ногу поднимет, будто мочится по-собачьи, и дальше бежит. Родителями он был назван Шуркой, но в Александра не вырос, остановился в развитии, хотя все понимал, даже буквы знал, по слогам читал, но от детских привычек не отошел и к труду не был приспособлен, силенок и смекалки не хватало. «Ш» выговаривал плохо, и потому Журкой стал. Говорят, будто отец Журки запоями страдал и умер от горячки. Еще надо сказать, что в Забаре многие фантазии Журка сам придумывал и выдавал их за правду. Удивительно то, что люди, хорошо зная, что Журка выдумщик, часто верили ему, потому, наверное, что придурки и юродивые — не от мира сего люди, и кто знает — нет ли глубокого смысла в их поведении.

Тут пришло время сказать про аиста. Добрая птица свила себе гнездо на сухом тополе за кооперативной лавкой. Журкой прозвана в шутку. Было что-то общее у Журки с аистом, но сказать, что именно — никто не мог.

У Журки фантазия никогда не дремала. Зимой он новое открытие сделал. Однажды постучался Козлихе в окно. Та открыла форточку.

— Что стряслось?

— Выйди!

Когда Козлиха вышла, протянул руку в сторону Непути и спрашивает: «Видишь?»

Глянула Козлиха, и за мерзлой полынью, что не до конца снегом покрылась, у черного столба сгоревшей баньки Ксанка стоит. Голая. Тело синее от холода, волосы распущены.

— Узнаешь?

У Козлихи руки затряслись.

— Вроде, Ксанка.

— Она, бабуля, она! Утопленница. Мороз ей нипочем.

Козлиха зашипела:

— Гадюка. Пришла страх на людей нагонять.

— И мне страшно, бабуля, признался Журка.

Козлиха стала грозить кулаком и крикнула:

— Не напугаешь ты меня, ведьма проклятущая. Изыди! Мало нам горя принесла, что ли? Изыди!

Но синее тело не шелохнулось даже.

— Упрямая гадюка, — шипела Козлиха и вдруг, схватив Журку за руку, повела его в избу.

В избе сняла с крючка зипун и протянула Журке:

— Вот, надень! Цыганков, теплый.

— Зачем, бабуля? Я не замерз.

— Надевай! Сбегаешь к баньке, спугнешь её.

Журка к двери отступил.

— Не, бабуля, не пойду.

— Да ты не бойся. Нет у утопленников ни силы, ни слов.

Только видом страх нагоняют.

Журка упирался. Но Козлиха силой натянула на него зипун, приговаривая:

— За что тебя люди кормят-любят? За что? Не можешь для них доброго дела сделать? Дружки твои узнают, в школу не пойдут. Для дружков-то можно постараться?

Уговорила хитрая баба безотказного парня. Подпоясала кушаком и вывела на улицу.

И Журка пошел. Козлиха в окно за ним наблюдала. Перешел Журка дорогу, перелез через плетень и по цельному снегу, все сбавляя и сбавляя шаг, стал к мерзлой полыни приближаться. Вдруг скинул с себя тяжелый зипун и побежал, но не обратно, а в сторону по сугробам, стараясь, наверное, чтоб с Козлихиного окна его не было видно.

Козлиха в злобе кулаком по раме застучала. Потом, час спустя сама за зипуном сходила. Почему до баньки не дошла, сказать трудно. Должно быть, побоялась.

На другой день пошла Козлиха к соседке Христине и рассказала, что Журка, дескать вчера задурил ей голову, будто Ксанка-утопленница у сгоревшей баньки стоит. А правда, нет ли — как это знать.

— Не слушай эти разговоры, сказала Христина. — Прости людей. Мало кто горя нам приносит. Не мсти, а молись за всех.

Козлиха обмякла, стала плакать. Осталась попить чайку. Две старые женщины завспоминали свою молодость. Как долга жизнь, думали они, Бог ты мой!

А у Журки жизнь получилась короткой. Он простудился. Старуха-мать сколько ни старалась, травами ни лечила, не смогла помочь сыну, слаб он был здоровьем. Две недели проболел и помер.

Все село хоронило своего любимца.

На кладбище — три свежих могилы: Аксанки, Василька и Журки. А где Ксанка нашла свой покой — до сей поры никто не знает

Вскоре после Журкиной смерти в Забаре началась коллективизация. Прошлое велено было забыть, может, для того, чтобы новый круг жизни терпеливо встретить.

ЛЕГЕНДА О БЕЛОМ КРЫЛЕ

В версте от Забары, за черным орешником, наша многоводная Непуть разветвляется: вправо от реки отходит узкий безымянный рукав, по которому едва можно пройти на плоскодонке. И вот, если начинать отсюда путешествие, надо крепко поработать часа два веслами, чтобы попасть в камыши — на Птичье озеро. У нас в Забаре старики утверждают, что все, какие есть в мире, птицы пошли с этих мест. Так говорится в легенде о белом крыле.

Никто не знает, сколько веков прошло с тех давних-предавних времен. Известно только, что тогда не было ни городов, ни сел. Люди занимались охотой и жили в пещерах. И было тогда три царства: водяное, земное и небесное. В воде царствовала рыба, на земле царствовал человек, а в небе никто, потому что птиц не было.

Все звери имели свою родину. Но многие из них не могли переносить стужи и каждую осень уходили в дальнюю жаркую Африку, которая тогда называлась землей Горячего Солнца. А весной звери снова возвращались домой. Из года в год так шло. Но однажды случилось землетрясение, поднялись из недр громадные горы и преградили дорогу на Север.

Прошло лето и прошла зима. Одни звери решили забыть свою родину, другие тосковали по ней, их тянуло на зеленые равнины, в леса, давшие им жизнь. И когда наступила весна, они собрались в обратный путь.

— Вы погибнете, — сказали им те, кто решил остаться навсегда в Африке.

— Как-нибудь проберемся, — ответили смельчаки.

Труден был обратный путь. Звери гибли в дороге. Из нескольких табунов образовался один, когда ещё и полпути не было пройдено.

Приближались горы. С южной стороны они казались неприступными вершины скрывались в облаках.

Остановился табун, и звери стали смотреть на мертвую непроходимую стену гор.

— Нет, — сказали одни, — дальше мы не пойдем. — И повернули обратно.

Перед стенами гор ещё поредел табун.

Вперед пошли только смелые. Их ничего не могло остановить. Они ползли по камням. Истекая кровью, пробирались к ущелью.

А по ущелью как раз в то время шли охотники — брат и сестра. Они увидели зверей.

— Смотри, — сказал брат.

— Куда они? — спросила сестра.

— Видно, хотят перебраться через горы. Там их родина.

— Они очень смелые, — сказала сестра. — Им надо помочь.

У брата был тяжелый лук, а у сестры — копье. Они остановились и стали думать, как помочь зверям. Брат считался самым метким стрелком. Шкура тигра служила ему одеждой. А златоволосая сестра носила на голове венок из белых цветов и платье у неё было самотканое, белое.

Немного помолчав, брат сказал:

— Я придумал. Подожди меня здесь. — И он побежал.

В глубокой неприступной пещере жил злой колдун, прозванный людьми Пауком. Он знал про все на свете, но не любил людей, не хотел помогать им советами и поэтому ушел жить в скалы. Даже в самое трудное время, когда свирепствовали голод и болезни, никто не обращался к этому злому колдуну за помощью, потому что он предупредил всех: «Тот, кто получит мой совет и передаст его другим, превратится в камень».

К нему-то и побежал молодой охотник. Он достал из колчана стрелу, отравленную ядом, и крикнул, остановившись у входа в пещеру:

— Эй, колдун, вылезай! Не то моя стрела найдет тебя и в этой каменной дыре!

Пещера молчала. Тогда охотник натянул тетиву своего тяжелого лука.

Тут показался старый колдун. У него была большая голова, которая все понимала, большие уши, которые все слышали, большие глаза, которые все видели, и маленький рот, который не хотел говорить.

— Чего тебе надо? — прошипел колдун.

Охотник показал на дно ущелья.

— Видишь этих смелых зверей?

— Я все вижу.

— Они любят свою родину, хотят вернуться домой.

— Я все знаю.

— Дай совет, как перейти горы.

— Я не даю советов.

— Посмотри, как измучены дорогой эти гордые звери. Если ты им не поможешь, я тебя убью.

Колдун затрясся от злости, но посмотрел на лук и сказал:

— А ты знаешь, что ждет того, кто передаст другим мой совет?

— Знаю.

— Ну что ж, тогда слушай. Видишь самую высокую гору?

— Вижу.

— «Подножьем солнца» она называется. Звери должны забраться на неё и спрыгнуть вниз.

— Но они разобьются!

— Нет. При падении у них вырастут крылья, и они долетят до своей родины. Ты меня понял?

— Понял.

— Прощай. Я буду смеяться, когда ты превратишься в камень.

Охотник вернулся к сестре и сказал:

— Иди за мной!

Она побежала к ущелью, и охотник крикнул:

— Звери! Если вы хотите вернуться на родину, идите за мной! Я вам помогу.

В те далекие времена люди охотились только на хищных зверей, а нехищных не трогали и понимали их язык. Звери тоже понимали человеческую речь.

— Куда ты нас поведешь? — спросили они охотника.

— На вершину горы Подножье солнца.

— Что мы там будем делать?

— Я вам не могу этого сказать. Я и сестра пойдем с вами. Верьте нам и ни о чем не спрашивайте, иначе мы вам не сможем помочь.

Звери посовещались и ответили охотнику:

— Веди нас. Мы тебе верим.

Стали все взбираться на гору. Впереди брат и сестра. За ними измученные дальней дорогой животные.

К заходу солнца дошли только до середины горы и заночевали прямо на камнях. А на утро — снова в путь. Ослабевшие животные скатывались в пропасть, а часть из вернулась к подножью, отказавшись идти за охотником. Только самые смелые, самые гордые, которым родина была дороже их жизни, пошли дальше.

Под вечер второго дня храбрецы добрались до вершины.

Тут почти всегда был день, солнце лишь опускалось на землю и потом, с другой стороны гор, появлялось опять.

С высокой горы звери увидали родные леса, и усталость у них пропала.

— Слушайте все, — сказал охотник. — Теперь вы должны прыгать с этой вершины вниз. Вы не разобьетесь.

Но звери попятились назад.

— Если ты уверен, что мы не разобьемся, — сказали они, — то прыгни первым, мы посмотрим.

Не мог охотник рассказать все, что узнал от Паука, и стал думать, какой ему найти выход.

— Хорошо, — сказал он наконец, — я сделаю, как вы просите.

Он положил на камни свой тяжелый лук, колчан со стрелами и рванулся к обрыву. Но сестра испугалась, что брат разобьется, и схватила его за руку. Брат споткнулся, упал на колено, и одна стрела с ядовитым наконечником вонзилась ему в ногу. Он вырвал из ноги стрелу, но яд действовал быстро.

Сестра припала к брату, прижала его голову к своей груди и заплакала.

Охотник сказал:

— Перестань, сестра, плакать. Надо помочь зверям. Слушай меня внимательно. Кто прыгнет с этой горы, у того вырастут крылья, он не разобьется, а полетит. Ты не должна этого никому рассказывать, иначе окаменеешь. Прыгни сама первая, и все звери прыгнут за тобой. Не бойся, ты будешь первым человеком с крыльями, и тебя назовут красивым именем.

Едва сказав это, храбрый юноша, не успев умереть от яда, окаменел. Может, одну смерть он одолел бы, а две — не смог.

Наверное, в это время внизу захохотал злой колдун. Но зря он радовался.

Девушка подошла к обрыву и прыгнула со скалы. Тут же у неё выросли белые крылья, и она полетела.

Увидев это звери, смело бросились вслед за девушкой с обрыва. И все превратились в птиц — маленьких и больших, черных, сизых, красноголовых, всяких-всяких: сколько было разных зверей, столько стало и разных птиц. Все они полетели за белой птицей к родным лесам и полям.

Белая птица опустилась на камышовом озере. Люди её назвали лебедем, что на старинном языке означало — родина. И другие птицы прилетели на озеро, которое и прозвали потом Птичьим…

С той поры летом за осоковыми зарослями каждое утро можно увидеть на озере белых лебедей. Говорят, если подкрасться к тому месту поближе, то можно услышать, как на своем языке старый лебедь что-то рассказывает птицам. Люди, которые чуть понимают птичий язык, — а у нас в Забаре пока живут такие знатоки, — уверяют, будто старый лебедь вспоминает о той девушке, которая первой прыгнула с высокой горы. Имя её среди птиц бессмертно. А люди уже забыли, как звали девушку.

ПРОЩАЛЬНАЯ

Меня этим летом тянуло познакомиться и поговорить со Шмелем, прежде никак это не удавалось. Мне внушали — мудрец не любит бесплодных разговоров. О чем я речь с ним заведу? В моей памяти оживали имена ушедших друзей, отнятых у жизни голодом босоногого детства, войной. Может, пожаловаться, что другая молодежь пошла? Но что я этим докажу?

А время шло. Только закончился в колхозе сенокос, последнее сено на торфянике застоговали. Дел поубавилось, попозже народ стал просыпаться. И в такой вот день вдруг одноглазая Ольга, моя хозяйка, растолкала меня ни свет ни заря и говорит: — Вставай, слышь! Степанида в селе появилась. — И глаз её единственный горел испугом.

Я знал — Степанида редко приносила от Шмеля добрые вести, все больше предостережения передавала. Кто же она такая? Мало что знали люди из прошлой её жизни. Была боголюбивая монашка. Но вот однажды, рассказывают, настоятельница неизвестного нам монастыря послала монашку по какому-то делу в другой монастырь, и в дальней дороге подстерегла беда. Красивую монашку остановил на проселке верховой цыган. Спешился и стал приставать с любовью. Произошла у них схватка. Цыган однако сумел своего добиться, но исцарапан был до крови. В отместку насильник хлестнул истерзанную им женщину кнутом, рассек бровь и щеку. С той вот поры одна половина лица у Степаниды из-за шрама свирепая, другая — улыбчатая. Подходит к людям, все глядят — какой стороной повернулась к ним, и не так слова её опасны, как выражение лица. В монастырь она не вернулась, пряталась в лесу, ожидая, когда рана заживет, и, должно быть, случайно натолкнулась на домик Шмеля. Мудрец её стал лечить. Приглянулась она старику, показала себя толковой помощницей.

Так вот, — эта самая Степанида появилась вдруг в селе, и народ, конечно, заволновался. Шла она, на людей не глядя, и только у дома Приходьки остановилась.

У нас в Забаре полдеревни Приходьки. Этот, Тарас Григорьевич, тракторист и бригадир по совместительству. Трактор вой Тарас Григорьевич в гараже после работы не оставляет, тем более в поле. Днем ли, ночью Приходько дома, и трактор напротив окон стоит, как стражник. Только, конечно, кто кого стережет.

Степанида обошла трактор и постучала в окно. Оно отворилось.

Разговор с хозяином был долгий. А когда Степанида ушла, Приходько поторопился к трактору. Завел и загрохотал по селу. Первым делом свернул к мосту, взял курс на Заречье, где плотники ставили дом для нового агронома. О чем-то поговорил с шабашниками и к гаражу заторопился, где механизаторы ремонтировали прицепы. Тут указания дал, а потом через лозняк, чтоб покороче, вернулся в село, к своему дому и дальше уже пешком пошел по избам.

Наконец я с ним повстречался и узнал в чем дело. Оказалось, указ он получил от Степаниды — собрать завтра мужиков, которые поактивнее, Шмель их будет ждать для беседы у голубого дуба. Конечно, у кого не было срочных дел, соглашались с приглашением. Это редкий случай, когда Шмель изъявлял желание встречаться с забарцами. Значит, разговор есть. Скоро страда, а людям, по всему видно, наплевать на это, начальству, мол, виднее, — газеты читает, чай пьет, и хорошо бы только чай.

Я пристал к Приходько, как репей, — пойду, мол, с вами, со Шмелем хочу поближе познакомиться и на дуб голубой поглядеть, что за дерево такое диковинное.

Но Тарас Григорьевич не соглашался — не любит Шмель городских. Однако после стакана самогонки (я домой к нему забежал) — он сдался.

— Ладно, только в наши дела не вмешиваться, глаза старцу не мозолить. Понял?..

И вот день встречи настал. Мы пришли раньше назначенного часа. Разместились передохнуть у дуба. Дерево по цвету оказалось естественным. Большущее и, судя по стволу, очень старое. Может, в молодом возрасте крона и была голубоватой, затягивало испариной после дождей. Кто назвал дуб голубым — мои земляки или Шмель?

Шмель наконец показался на тропе. Лет пять тому назад я его однажды увидел в Забаре, — он не был таким длиннобородым и сутулым.

Старец сел на почерневшую от ветров и дождей лавочку, что была недалеко от дуба, оглядел всех и тихо сказал:

— Ну?

Приходько стоял ближе всех к Шмелю. С понурой головой, как провинившийся школьник. Отчего бы это?

— Ну, — повторил Шмель, так как все молчали.

Что он хочет услышать? Никто ведь не знает, зачем собрал нас. Смутно бродила мысль — ждет нашего покаяния, ибо дела в колхозе плохи.

— Я понимаю, Шмель, — сказал наконец Приходько, — тебе нажаловались.

Шмель стукнул посохом по земле.

— Я не судья вам и не начальство. Жалоб не выслушиваю. И не затем звал.

Но, странное дело, Приходько продолжал:

— Ябедники донесли тебе, что трактор ночует у моих окон.

— Барином стал, — прошипел Шмель.

— Барином? В одном пиджаке и работаю, и в гости хожу. Нет, Шмель. Нельзя нынче трактор в гараже оставлять. Подпоят сторожа, подменят старую деталь на новую и не найдешь, кто ворует. У Славки Коржика слыхал, поди, сиденье из кабины сперли. Кто? Не свои же. Кинулись мы в Семеновку, а как найдешь? Сменили, конечно, обшивку, докажи теперь — чье сиденье.

— И свои хороши, — кто-то за моей спиной бросил фразу.

— И свои хороши, — согласился Приходько. — По-волчьи у нас пошло.

— Не новость это, Приходько, — сказал Шмель. Потом долго молчал.

История Славки Коржика (Вячеслав Коржиков он на самом деле) вообще-то дикая, — в Климове он в подследственном изоляторе сидит. А трактор его постепенно раскурочивают, хоть Тарас Григорьевич и приказал особо охранять. Все в Забаре ждут суда, лет пять мужику припаяют, не меньше. На жизнь председателя покушался, — гонял на тракторе по пахоте, а потом легковушку начальственную протаранил. И все, конечно, из-за денег, зарплату по году не платят. Славке лошадь даже не дали, чтоб на ярмарку два мешка картошки на продажу отвезти.

В Забаре, когда случилось это со Славкой, — гром грянул. Народ раскололся — кто поддерживал Славку, кто осуждал. А если по правде — без свидетелей все поддерживали.

И Шмель разгневан был. По этому случаю сам пришел в село и сказал людям, что если так пойдет, — мудрецы всего мира вас не выручат и даже Бог вам не поможет.

Что такое власть, ежели она бесконтрольная? — спрашивал Шмель. Напасть это на людей, а не их благо, ибо такая власть только о себе думает. А на суд много ли надежды? Нет. Суд закон ценит, а не человека. Закон за порядком в государстве следит, а не за душами людей, их надеждами.

Но Шмель, конечно, не призывал к самоуправству. Настоящая власть над человеком, говорил он, у земли, а людское начальство лишь помощник этой власти. И суд без народной совести — не суд, а расправа. Земля трудолюбие ценит и не дает людям ум пропивать, а совесть, прошлое и семью бережет.

Мысли Шмеля изложил мне Тарас Григорьевич. На свежую голову бригадир и сам мог поговорить о жизни. Его любимая фраза — «Кривая не в ту степь нас тащит». Намек я хорошо понимал. Он считал, что Славка и председатель оба преступники, и это самое опасное, потому что судить в таком случае надо всех — по совести и по закону.

Между прочим, вспоминая Славкину историю и разговор тогдашний с Приходько, я не мог понять — почему же сейчас все отмалчиваются? Оттого ли, что ничего в Забаре не изменилось, каялись перед Шмелем уж много раз, а воз, что говорится, и ныне там, — или ждут от старца новых советов?

Долгую паузу нарушил наконец сам Шмель.

— Значит, в раздорах по-прежнему живете? Говори вам, не говори…

Приходько оборвал мудреца, чего никто, я знаю, себе никогда не позволял:

— Шмель, у кого земля, у того и власть. Сам говорил. Земля не наша.

— Ну и что? Ежели тебя кормит не мать, а чужая женщина, отречешься от нее? Вы отреклись. И потому у меня уже нету ни волшебства, ни сил вам помогать. Нету, мужики. Не во мне было волшебство, а в земле вашей, и вы этого не поняли.

Сказав так, Шмель поднялся со своей черной лавочки.

— Вот об этом и хотел вам сказать.

Тут все наконец поняли — прощается. Для этого и позвал.

Мужиков, как током ударило.

— Шмель, погоди!.. Погоди, Шмель! Без тебя как же нам? И так худо. А без тебя и вовсе петля. Шмель!..

Но мудрец уже тихо шагал по тропе и все видели — плечи у него то поднимались, то опускались. Не плачет ли?

Когда Шмель скрылся за кустами, на поляне появилась Степанида — с ведром воды и кружкой.

Молча поставила на лавочку ведро, протянула Приходько кружку.

Все, конечно, хотели пить, день был жаркий. И душу надо было остудить.

Мудрая монашка Степанида.

Мы вернулись из леса, и я сказал Приходьке:

— Тарас Григорьевич, давай сходим завтра к Шмелю. Может, передумает, а?

— Завтра суд в районе над Славкой. Я свидетелем вызван.

— Что же мне одному идти?

— Не советую. Шмель своих решений не меняет.

Но я не понимал: ужели покинет старец свою лесную обитель? И все-таки решил — схожу один. Завтра же!

В эту ночь над Забарой играла сухая сильная гроза, спать не давала.

— Это же надо, — молясь, шептала моя хозяйка.

Утром я поторопился в лес.

Чем ближе подходил к Голубому дубу, тем тревожнее становилось на душе. В самом деле, легко ли было Шмелю попрощаться с людьми, которых он так хорошо знал и любил, кому, как мог, всегда помогал. Не уведет ли его Степанида в другие края? Этого даже Приходько, я думаю, не мог предположить.

Еще не дойдя до поляны, я почувствовал запах гари. Кольнуло: пожар!

И побежал.

Я малость ошибся — пожар был вчера, а сегодня — пепелище и тишина.

Недалеко от сгоревшей изгороди стояло черное ведро и ничего более. Даже печь была разрушена. Я противился мысли, что Шмель сам сжег избушку. Вспомнил — ночную грозу. Вот и ответ: молния и дуб расщепила, и в домик попала.

Как неожиданно и странно закончилась история лесного отшельника. Я живо себе представил идущих сейчас по проселку Шмеля и Степаниду. Калики перехожие. Куда их приведет дорога? И сколько дней жизни осталось Шмелю? У старости близок час последней версты. Похоронит старика Степанида на каком-либо пригорке под безымянным, лозой связанным крестом и пойдет дальше одна. Даст ли ей приют монастырь?..

Я долго не уходил с поляны. Понимал, что прощался с прошлым. Что оно такое, это прошлое? Во многое из того, что было, — поверить трудно, но и не поверить нельзя. Так и на этот раз будет. Не осуждай нас, Господи, за сомнения наши и нетвердую память. Мы лишь люди, дети твои.

ПОД ТВОИМ НЕБОМ

(отрывок из романа «Чаша терпения»)

1

На третьем этаже хирургического корпуса оказалось женское отделение, а Люда назвала именно третий этаж, разъясняя Андрею, как в больнице найти Петра.

Андрей поднялся на четвертый этаж, недоумевая, как Люда могла ошибиться.

Сидящая у коридорной двери грузная красноносая няня, не ответив Андрею на вопрос — лежит ли здесь в двадцать первой палате больной Зацепин, сердито буркнула:

— Халат взял, а ноги что ж?

— Что ноги? — не понял Андрей.

— А то. Не разрешается паркет топтать… В прихожей ящик, чехлы там… Мороки с вами… Ну чего стоишь? Не пущу так.

Андрей догадался наконец, что он должен натянуть на ботинки чехлы.

— Погоди, мать. Зацепин все-таки тут лежит?

Шмыгнув красным носом, няня взглянула наконец на Андрея.

— Ох и несмышленый ты парень.

Натягивая на ботинки большие полотняные чехлы с завязками, Андрей думал: «Как в музее, честное слово, будто тут не люди в палатах, а редчайшие экспонаты прошлых веков». От этой мысли родилась уверенность, что больница по всему видно — хорошая, и Петра быстро вылечат.

Он шел по коридору, медленно волоча ноги, и было такое ощущение, что на ногах у него гири, а не легкие чехлы.

В первом же холле у окна, рядом с огромным фикусом Андрей увидел бледнолицего человека в синей пижаме, сосредоточенно смотрящего на потолок. Человек перевел взгляд на Андрея — сухой, резкий, отталкивающий, как бы насквозь простреливающий. Андрей испугался этого взгляда, отвернулся и прошел мимо. Но моментально подумал, что черные с изломом брови — очень уж знакомы ему, и не успел сказать самому себе: «Да это же Петр, черт меня побери!», как тут же услыхал:

— Андрей!!.

Они сидели рядом с фикусом, который отгораживал от них окно, чтоб не дуло. У Петра смягчился взгляд, и теперь все черты его лица были вновь знакомы Андрею. Но все же он чувствовал, что Петр непривычно отдален от него, находится как бы за невидимым барьером и преодолеть этот барьер немыслимо сейчас ни одному, ни другому. Но если Андрея с первой же минуты стало мучить сознание этой непонятно почему возникшей разобщенности, то Петр, казалось, напротив даже содействовал тому, чтоб черта холода между ними сохранялась. Словно бы за время их разлуки Петр познал какую-то важную тайну, которую не вправе был никому поведать.

Андрей сбивчиво начал говорить.

— Я к тебе без передачи… Люда сказала — все есть… у тебя диета. Петр кивнул. — Между прочим, — продолжал Андрей, — представляешь, попал в женское отделение… Курьез…

Петр слабо улыбнулся.

— Она сама в первый раз там меня искала.

Андрей замер. Перевернула душу улыбка Петра, она выдала его худобу и бессилие. Теперь даже на щеках у него были морщины. И пожелтели зубы.

— Ты не сдавайся, Петро! — вдруг вырвалось у Андрея. Чтоб не выдать своего испуга от состояния Петра, Андрей, не подбирая более слова, заговорил быстро и напористо: — Желудок — это такая штука, знаешь, измотает до последней степени. Потом — бац и все, человек пошел на поправку. Да, да! Вот в нашем батальоне однажды на марше у одного солдата…

— У меня не желудок, — остановил Петр Андрея, будто за руку схватил на бегу.

Андрей замолчал, уставился на друга.

— А что же тогда? — спросил он, хотя чувствовал, что боится узнать правду.

— Черт его поймешь… Вот разрежут, увидят. — Петр почему-то порылся в карманах своей синей пижамы и равнодушно зевнул.

— Значит, операция? — А Люда мне не сказала.

— Она ушла до обхода, а выяснилось это после.

— И ты согласился? Легкие у тебя проверили?

— Легкие в норме. Профессор говорит — полип в гортани оторвался. И якобы есть еще.

— Ну вот. А говоришь — черт его поймешь.

Петр на это ничего не ответил.

Странное дело, как только зашла речь об операции, то есть о самой болезни, Андрей перешел на деловой тон, почти совсем уже не волнуясь, словно говорил теперь о ком-то третьем.

— Ладно, баста. — Петр ударил Андрея ладошкой по колену. — Давай о деле.

— Разве мы не о деле?

— Нет… Как съездил?

По коридору вдоль палат сновали сестры в белых халатах, словно бегали. Неторопливо, постукивая шлепанцами, прогуливались по-двое больные. У некоторых были красивые пижамы розово-голубой расцветки, и Андрей хотел спросить Петра — почему же у него такая облезлая синяя пижама. Но надо было отвечать на вопрос. Трудно так вот сразу вернуться к той жизни, что оставлена на время встречи с другом за пределами больницы. К счастью, Андрей сразу вспомнил о главном.

— Тебе привет от Павлы… Огромный. Знаешь, ну самый, самый…

— Значит, повидались?

— Конечно… Я обещал, что все тебе расскажу, как она устроилась.

— Рассказывай.

Андрей рад был, что можно наконец оторваться от больничных тем. Он знал, что здесь не любят расспросов о том, как идет лечение.

— Ну… С чего же начать?.. Во-первых, своей работой Павла, на мой взгляд, довольна. — Подумав, Андрей добавил: — Можно сказать, зажглась. Нашла кого защищать, и с кем бороться. А вот насчет быта… Как бы выразиться? Тут, словом, хуже… Живет в общежитии… Дом на окраине. А главное — одинока…

— Вобщем ясно, — опять перебил Петр. — Мне кое-что известно… Давай лучше я буду задавать тебе вопросы.

— Пожалуйста, — пожал плечами Андрей, обиделся. И без того, кажется, краток. Но взглянув на Петра, понял, что тот думает о чем-то другом, не о Павле.

— Я слушаю. Задавай, — повторил Андрей.

Петр свел свои зацепинские брови, — только они сейчас оставались у него неизменными, а лицо, чем больше всматривался в него Андрей, тем старее оно казалось, — похудевшая шея была вся в морщинках.

Глядя на Андрея в упор, Петр вдруг сказал:

— Глупый ты мужик, старина. Ох, глупый.

— Не понял. — Андрей удивился совершенно неожиданной фразе.

— В том-то и беда — не понимаешь.

— Объясни все-таки.

— А чего объяснять? От своего счастья бежишь. — Опять не дошло? сказал Петр, сухо глядя на Андрея. — Тебе сказать, почему ты до сих пор не женился?.. Ты — дурень, в бабах ничего не смыслишь… Не так, что ли?

— Ты кого имеешь в виду? Девочек, которых мне сватал?

— При чем тут девочки?.. — Петр вздохнул. — Эх, Андрюха… А такой умный.

И наконец до Андрея дошло: «Так вот он зачем придумал мою встречу с Павлой?! Сумасшедший».

Мысль была столь неожиданная, что Андрей ничего сразу не смог ответить. Замолчал и Петр.

Когда молчать уж больше нельзя было, Андрей сказал:

— Петро, не забывай, что мы с тобой уже старики.

— Брось это. Чепуха.

Андрей обиделся. Неожиданно и сильно. Разве о том сейчас надо думать?

— Давай закроем эту тему, а? — сказал Андрей.

Но Петр упорно покачал головой. Сухой взгляд его теперь казался даже злым. У него на щеках появился болезненный румянец, даже веки чуть покраснели. Андрею, как только он это заметил, стало стыдно. Ну, что у них в самом деле за разговор?

— Ладно, кончим… Пусть ты прав. Что изменишь?

Петр взглянул на круглые настенные часы над фикусом.

— Ты подожди, я сейчас, таблетки надо выпить. Режим, брат. — Он встал.

— Может, лечь хочешь?

— Нет. Жди. Договорим. Есть дело.

Андрей смотрел, каким нетвердым шагом идет по холлу Петр, волоча ноги, будто они тоже у него в чехлах, и со стыдом думал, как он мог допустить такой тяжелый и ненужный по сути дела разговор. «Лучше бы я ему про Павлу рассказал подробнее».

В холле у противоположной стены появились два бледнолицых человека в таких же синих, как у Петра, пижамах. К больным подошли две пожилые русоволосые женщины с пустыми сумками, разгрузились, видно, в палатах. Все сели. Заговорили больные. Женщины озабоченно слушали, изредка вздыхая и переглядываясь.

Андрей не слышал слов разговаривающих, отвлекся от них и память его вдруг перенесла в деревню. Он даже уже не ощущал где в действительности находится.

Ночь, костер с высоким пламенем. Отрываясь от огня, летят к нему искры. С реки тянет сыростью. Они втроем у костра. — Петр, Павла и он. В памяти сохранилось странное желание в те минуты — не шевелиться. Все замерло, кроме потрескивающего костра и огня, уходящего в небо…

Петр пришел лишь на минуту, чтоб проводить Андрея до дверей. Оказалось, вот-вот ждут профессора, и Петр должен быть в постели.

Свое поручение он излагал уже на ходу. Шел по коридору, чуть сутулясь и тяжело дыша, чем ещё больше напугал Андрея.

Поручение было странное. Андрей должен был завтра утром позвонить Волокову Сергею Сергеевичу.

— Телефон я тебе давал. Позвонишь обязательно! Понял?

— И что дальше?

— Он пригласит тебя в гости, чтоб познакомить со своим отцом.

Андрей остановился.

— Ты сума сошел! Зачем мне это?

— Не перебивай, я не кончил… Захватишь с собой статью. Понял?.. Ту самую, о которой говорил мне на рыбалке.

Андрей не двигался с места, хотя Петр тащил его за рукав.

— Пойдем, пойдем! Некогда нам спорить.

— Я не сделаю этого, Петр.

— Почему, глупец? Отец Сергея башковитый человек. Сам убедишься… Имей в виду, я с ним уже говорил насчет тебя. Застолбил. Он вхож в высокие коридоры.

— Спасибо, — вырвалось у Андрея.

Остановился и Петр.

— Ну и глупец же! Случай подвернулся. Зачем-то статья все-таки написана, а? Смотри, гений, наразбрасываешься.

— Я хотел бы показать её знакомому специалисту, понимаешь? — а не чужому. Я делетант, Петр, а ещё точнее журналист. Зачем же мне позориться перед профессионалом?

Петр взял Андрея под руку, — Дорогой друг, дилетанты — это наш воздух, которым мы дышим. Без них мы быстро тупеем… Запомни это. Мы умеем плавать, а вы умеете нырять.

Они подошли к дверям. Петр отчеканил:

— Волоков будет ждать твоего звонка. Не подведи…

Андрей не сдержался

— Петр, у тебя неугасимая потребность командовать людьми.

Петр ничего на это не ответил, будто и не слыхал этих слов.

Смешанное чувство обиды на Петра за его командования и щемящая жалость к любимому другу, которого подсидела судьба, сливались в эту минуту прощания — с дурным предчувствием, что все может плохо кончиться и тогда он, Андрей, останется совсем один. Вместе с тем, Андрей и возражал себе, что все обойдется, не из такой ещё беды выбирались. Два этих противоположных ощущения конца плохого и конца хорошего и мучили его.

— Ну, иди, иди. Чехлы не забудь снять. Няня жалуется — разворовали уже половину. — Петр улыбался. Но брови вздрагивали.

Монолог о друге

Петр, Петр… Ты помнишь нашу встречу — первую после долгой военной разлуки, столь долгой, что она вечности родня?.. Майским теплым днем, когда цвели вишни, я получил из Ясеневки письмо с твоим адресом и тут же поехал к тебе. В военной гимнастерке и серых гражданских брюках, ибо офицерские сапоги уже успел продать Косте-сапожнику и, стало быть, галифе носить не мог. Я ехал в Сокольники и где-то там должен был искать твою улицу и твой дом. Мне, однако, казалось, что еду я в детство, в мир, отнятый у нас временем, но не исчезнувший, ибо мы успели скопировать его в душе и памяти с такой скрупулезностью, что он, этот солнечный мир, вошел в нашу плоть и наши гены и, значит, переживет нас, став тоской и любовью нашего потомства. Интересно, передал ли ты своим детям любовь к детству? Будут ли они строить запруду на Серебрянке и корзинами ловить щук в вирах? Я уже знал, что ты Лауреат Сталинской премии. Но получил премию недавно, успел ли изменить свою жизнь.

Я шел к тебе и с этими мыслями. Как долго искал твой дом! От метро Сокольники пошел направо, вниз к мосту, а там, за мостом, в царстве полусгнивших деревянных двухэтажек — блуждал, блуждал. Черт возьми, до сих пор не пойму — почему ты, конструктор (военный притом!) жил в такой развалюхе с перекосившимися окошками и прогнившим от сырости потолком. Вспомни, чем мы занялись тотчас после первых объятий и расспросов? На улице грянул дождь, и мы мигом бросились на чердак, где у тебя стояли под капелью десятка два банок и старых кастрюль. Кровля была сплошь дырявая, как решето. Ты спасал главным образом ту часть потолка, под которой в комнате стояла Сашина коляска и Мишина кровать. Нет, конечно, беда не велика, ты вскоре починил крышу — за свой счет и своими руками, а потом и сменил квартиру. Но я не забуду твоей первой московской крыши. Может быть, оттого, что были мы с тобой в ту пору неповторимо влюблены в жизнь. На чердаке, сливая в ведро воду из банок, мы как идиоты смеялись, просто захлебывались от хохота: что за беда дождь, капель в сравнении с тем, что мы оба живы?

Ты запомнил этот момент из своей биографии? Запомни! Я хочу сказать запомни, какой ты был веселый мужик. Люда доучивалась на своих курсах художниц-декораторов, и ты учился на вечернем и работал. Что ты зарабатывал? Кажется, пятьсот рублей в месяц на старые деньги, то есть на один вечер в ресторане, как ты, хохоча, подсчитывал. Ну, приходили тебе посылки из Ясеневки — яблоки, сало. Но разве все-таки проживешь? Потом бронь, работал на Урале, куда эвакуировалось ваше предприятие… Уехал, не доучившись. И вот после войны — снова борьба за диплом, и — работа. И вот Въетнам, и не там ли ты сгубил свое здоровье. Как же, без нашей техники они — ни шагу.

Сколько упорства! Я воспылал к тебе удвоенной любовью, узнав все это. Почему против нас взбунтовалась Ясеневка? Какое нам дело, что в колхозе не хватает людей? Когда твой деревенский сосед затащил меня к себе — там, в деревне — и стал задавать глупые вопросы, я так рассвирепел, что и сказать тебе стыдно. Нашли бездельников.

Петр продолжал хохотать, вычерпывая воду.

— Наука помогла человеку стать человеком.

В конце концов Андрей помрачнел:

— Слишком невеселые у нас с тобой шутки. Лауреат все-таки.

— А ты что думаешь — я один получил Лауреата? Нас десятеро, бригада. Значки выдали всем, а гонорар один, общий, так что — с гулькин нос каждому.

— Это новость для меня.

— То-то и ясно, что новость. Посевная компания на лауреатов. Государству мы обходимся дешево. Зато нас все больше и больше. Усек? Тут главное — престиж науки, а что мы… — Петр опять засмеялся: — Нет, квартиру я, наверно, получу.

Но к Андрею уже не возвращалась веселость.

2

Андрей, повесив на вешалку плащ, увидел у стены плетеные соломенные шлепанцы и понял, что надо снимать ботинки — здесь берегут паркет. «Как в больнице у Петра», — подумалось невольно Андрею.

А Сергей Сергеевич Волоков, в мягкой бархатной куртке, раскрасневшийся, улыбающийся, стоя рядом, говорил:

— Сейчас у нас в гостях, знаете, приятный человек. Это хорошо, что я могу вас с ним познакомить. — Он засмеялся. — Будет с кем поспорить.

Андрея опечалила эта новость, что он должен будет ещё с кем-то познакомиться.

— Я ненадолго к вам, Сергей Сергеевич. Меня дома ждут.

— Надеюсь, свои? Кто вас ждет?

— Тетка.

— Ну, тетка подождет немного.

Андрей наврал — тетка его не ждала, она в Черемушках, но уж очень не хотелось тут задерживаться.

Они вошли в большую комнату с круглым столом посреди. Люстра, стулья, диван у стены, пианино, даже офорты и акварели на стенах. Живут же люди.

Навстречу поднялся большеголовый седовласый человек с крутым, совершенно гладким, будто полированным лбом. Подбородок мягкий, но резко обозначенный, тяжелые руки. Андрей понял, что это и есть отец Волокова Сергей Митрофанович. Сходства с сыном никакого, может, лишь чуть угадывалось общее в глазах.

Рукопожатие крепкое, мужское.

— Здравствуйте. Проходите. Познакомьтесь с моим другом — Викуловым Феликсом Егоровичем. Ему рассказывал о вас мой сын.

Человек с довольно густой черной гривой на голове, сидящий спиной к Андрею, поднялся из-за стола и обернулся. У него была короткая полуседая борода и густые бакенбарды.

Андрей представился. Он сразу решил снять напряжение шуткой. Но смущенный тем, что два пожилых человека приветствуют его стоя, не мог найти нужной фразы и сказал, как ему показалось, глупость:

— Извините гостя, заранее обреченного на молчание.

— На молчание? — Викулов вскинул свои брови и глянул на Сергея Митрофановича.

А тот переспросил:

— Почему на молчание, Андрей Андреевич?

Ответить Андрею не дал Волоков-сын.

— Отец, Андрей Андреевич очень скромный человек. Но между тем великолепный оратор и полемист. — Он засмеялся. — Так что не давайте ему молчать.

Все сели. Вошла домработница, полная пожилая женщина с усталым лицом и ленивыми движениями. Она молча поставила перед Андреем чайный прибор и молча вышла.

Все здесь Андрея поражало, — и чайный сервиз, привезенный, видимо, из-за границы или купленный в магазине старинного фарфора, и люстра, и сам стол из красного дерева, за которым они сидели, — словом, все-все, и сам даже хозяин дома — грузный степенный, столь необычный в среде исхудалых людей послевоенного поколения, и его гость с бородкой, сытый, красиво одетый, с холеными руками, которые буйно заросли волосами чуть ли не до самых косточек.

Андрей слыхал от Петра, что Сергей Митрофанович Волоков как ученый несколько лет то ли стажировался в Америке, то ли где-то там работал по личному заданию Сталина. «Но ведь не привез же он все свое имущество из-за океана, — думал Андрей. — Скорее всего, приобрел здесь за крупные деньги».

Мысль о крупных деньгах все чаще и чаще в последнее время приходила Андрею в голову. Деньги становились главным мерилом послевоенной жизни. За долгие годы войны он отвык думать вообще о деньгах, жил как все в армии с понятием — «положено, не положено», то есть одевало чем положено и кормило как положено государство, его солдатский труд никак не оценивался в денежном выражении. А теперь всюду только и разговор, что о достатке, о зарплате — дико как-то.

Андрей пил чай молча и все молчали несколько минут. Первым не выдержал паузу Феликс Егорович. Оторвавшись от своей чашки, он пригладил волосатой рукой свою полуседую бородку и сказал:

— Ну вот, и в самом деле — гость приговорил себя к молчанию. — Он посмотрел на Андрея. — А между тем, мы говорили тут о вас накануне вашего появления. Вы ведь фронтовик, основа нашего государства. Ваш девиз — бурная деятельность. И ещё добавлю — мечтания.

Феликс Егорович не в ладах был, видимо, со своей бородой — он постоянно её разглаживал, а она все топорщилась. — Не устали, значит, мечтать? — Феликс Егорович обернулся в сторону Волокова-отца. — Вы слыхали, Сергей Митрофанович, не устали?

Не переставая барабанить пальцами по столу, Волоков-отец кивнул в ответ головой, и наконец заговорил:

— Это хорошо — мечтать. Но о чем? Для науки это очень важный вопрос. Он помолчал. Положил свою тяжелую ладонь на тетрадку Андрея.

— Не скрою — это похвально, — произнес профессор, показав на тетрадь. Он сухо посмотрел на Андрея. — Вы вторгаетесь во все сферы науки. Вот, в частности. — Он неприятно усмехнулся. — Даже, простите, проблема рака вас не очень смутила. — Опять усмехнулся. — Нет, нет, я вовсе не шучу. Вы утверждаете, что проблема асбеста, особо опасна для раковых заболеваний… Любопытно. Весьма. Оказывается, рак — остатки некогда живых существ, существовавших в бескислородной атмосфере. Значит, пишете вы, рак в организме можно уничтожить, создав вокруг него кислородную ловушку. Так ведь?

— Я лишь предположил, — давясь собственным голосом, возразил Андрей.

— Я понимаю, дорогой. Но вам следует знать, что и этот вариант уже рассматривался наукой…

Звон в ушах не прекращался, и когда за столом затихли, а Сергей Волоков вновь принялся разливать чай, Сергей Митрофанович снова стал барабанить пальцами по столу, как-то неприятно, отталкивающе улыбался:

— Вы торопитесь, молодой человек, во всем разобраться. В науке это самый большой грех…

Андрей уже не помнит — с кем и как попрощался. Только одно слово все ещё звенело в ушах — «Спасибо».

* * *

Дорогой вспомнилась фраза Петра: «Дилетанты это воздух, которым мы дышим. — Петр смеялся. — Понимаешь, мы умеем плавать, а вы умеете нырять».

Горели редкие тускло освещающие аллею фонари. Со стороны детской площадки, отгороженной от аллеи высоким кустарником, доносилось ребячье разноголосье. Значит, время не позднее, — понял Андрей. Да и куда ему вообще торопиться?

Впереди шла девушка, вся в белом, спортсменка, что ли.

В кармане плаща была тетрадка, которую ему вернули, пожелав неторопливого упорства.

Андрей уже твердо знал, что никогда не покажет кому-либо свой опус. Идя по бульвару, он ловил себя на этой упрямо возвращающейся к нему мысли, что не отдаст — вот и все, нечего тут объяснять.

После тридцати — человек, конечно, не кончается, его ждет впереди ещё много дел и ошибок. Но надо — жить, то есть дышать полной грудью и делать реальное дело, а не разыскивать заросшие бурьяном тропинки, по которым ты лишь мысленно бегал в годы бесплодных юношеских мечтаней. Бери груз по плечу. А в гении — поздно.

— Поздно! — вслух, громко произнес Андрей, так что девушка в белом обернулась.

Он увидел на газоне возле старого дерева новенькую зеленого цвета урну. Резко свернул с аллеи, подошел к урне и вынул из кармана тетрадку. Спокойно, не торопясь разорвал её пополам. Потом ещё пополам, и еще. Когда в урну посыпались клочки исписанной бумаги, он подумал: «Что я делаю?». Но остановиться уже не мог и то, что оставалось у него в руках, рвал и рвал на мельчайшие клочки, как будто главное в том и заключалось, чтоб как можно усерднее все разорвать, покончить с прошлым.

3

Андрей трижды нажал на звонок. Так он условился с Людой, иначе мальчишки ему не откроют.

И вот голосок за дверью:

— Кто там?

— Это я — дядя Андрей… Откройте, ребята.

Щелкнул замок, дверь распахнулась.

На Андрея уставились две пары настороженных глаз, даже чуть испуганных — серые и черные. Сероглазый белобрысый — это Миша, а чернявый, красивенький — Саша, ему шесть лет. Мише — девять.

— Привет, орлы! Узнали меня?

— Узнали.

Андрей повесил плащ рядом с хозяйской телогрейкой Петра. Скинул ботинки, Миша принес ему тапочки. У Люды всегда чистота, паркетный блеск.

— Дядя Андрей, чай будете пить? Мама велела вас чаем напоить.

— Нет, спасибо. Пошли в комнату.

Так началось дежурство Андрея в доме Петра. Слово — дежурство произнесла Люда.

— Я подежурю у Петра, — сказала она по телефону, — ты — у нас, с моими детьми.

Петра срочно прооперировали, буквально на следующий день после встречи с Андреем. Операция тяжелая, полостная, и Люде в порядке исключения разрешили побыть ночь рядом с больным.

Андрей хорошо представлял себе состояние Петра, когда тот очнулся после операции в палате. У Андрея в войну тоже вынимали осколки под общим наркозом, так как разрез надо было делать глубоким. Он помнит свое возвращение к жизни. Открыл глаза под утро, когда в углах палаты ещё стоял синеватый мрак, а окно лишь чуть посветлело, Андрей увидел небо в чуть розоватых облаках, пролетевшую мимо окна ворону. Губы у него были сухие. Он попросил пить, и чьи-то руки протянули ему чашку с холодным чаем. А Петру пить не дадут, — думал Андрей, — у него разрезали желудок и может быть даже часть удалили. Что врачи там обнаружили? Почему поспешили с операцией? Рак? Люда сказала, что сама ещё пока не знает, сегодня будет говорить с профессором. Странно, что от жены скрывают. Очевидно, нервишки у Люды сдали, и врачи ждут, когда она хоть немного успокоится…

Андрей в большой комнате сел на диван, взял книгу.

Миша увел Сашу в детскую, уложил спать и вернулся. Сел за стол, молча развернул книгу, как и Андрей, стал читать. Миша учился уже в третьем классе, Саша пойдет в школу на будущий год.

Андрей, не читая, перелистывал книгу и наблюдал за Мишей, не по возрасту серьезным пареньком.

«Обойдется, все обойдется» — успокаивал себя Андрей. Но было что-то жестокое в тишине и порядке, когда все вещи стояли на своих местах, и Миша, не оценивший беду, как и в прежние дни, молча, под низким абажуром, под теплым светом читал свою книгу. Андрея раздражала тягучая тишина, хотелось шума и суеты, чтобы быстрее бежало время. Люда обещала позвонить. Телефон был в коридоре, висел на стене, как в коммунальной квартире. Петр мог бы заиметь переносной аппарат с длинным шнуром. Чудак, не поспевает за новинками московского быта.

Да и в самой обстановке здесь было что-то не совсем московское. Этажерка, например, в углу — самодельная с художественной резьбой, она не смотрится рядом с полированным шкафом, но Петр, конечно, её не уберет — сам смастерил. Любовь столярничать передалась Петру от отца Семена Никифоровича, который по сей день первый плотник и столяр в Ясеневке. Люда говорит, что и Миша охотно помогает Петру столярничать, даже порой про уроки забывает. Андрей, между прочим, давно заметил, что Миша похож на деда — такие же, как и у деда, прямые чуть приподнятые плечи, длинные руки. А Саша пошел в мать…

Воспоминания уносили Андрея в прошлое. Он, конечно, помнил свою школу и себя в Мишином возрасте. У них не было времени читать книжки. Для уроков-то часа порой нельзя было выкроить. Особенно летом. Допоздна либо на огороде, либо возишься по хозяйству, таскаешь из колодца воду, кормишь поросят. Умаешься так, что и ужину не рад, побыстрее бы на полати, спать. Но это ещё не история его детства, не главное в ней, — было холодно, голодно — вот и все. А история в потрясениях мальчишеских душ. Шло раскулачивание, создавались колхозы. Сначала всех объединили, не объяснив людям, что к чему, почему обобществляют скот, инвентарь. Потом желающих отпустили. Слезы, вражда, взаимные подозрения и страх. У Зацепиных — беда. Брата Семена Никифоровича — Игната Никифоровича раскулачили, сослали в Вятку. А Семена Никифоровича комитет бедноты взял на заметку, так как тоже жил богато, но не тронули. Однако веры, что и впредь не тронут, не было. Крепко стращали.

Вспомнив эту почти уже всеми забытую историю из далекого далека, Андрей замер. Не потому ли Семен Никифорович спустя несколько лет прогнал своих повзрослевших детей в город на учебу, что боялся повторения с раскулачиванием? Право же так. И как это Андрею раньше в голову не приходило! А теперь — приспело время свистать детей обратно. Но поздно, дорогой Семен Никифорович, поздно. Эту новую городскую эпоху в жизни ваших детей, Семен Никифорович, историк с гордостью опишет красными чернилами, несмотря на то, что ваш старший сын переродился в вельможу. Тут баланс, как говорят, положительный, — русские города не поднялись бы, не воскресли без деревенского люда.

Андрей всегда стремился, размышляя о прошлом, оправдать то, что было. Правда, увы, не всегда это у него получалось…

Воспоминания прервал Мишин голос:

— Дядя Андрей, пойдемте все-таки чай пить.

«Все-таки» — резануло слух. Совсем московский говор и речь взрослого человека.

— Миша, ты деда своего помнишь, Семена Никифоровича?

— Помню.

— А сколько лет уже не был в Ясеневке?

— Ой, давно что-то.

— В пионерском лагере лето проводишь?

— Да. Скоро опять поеду.

Они пошли на кухню.

— А в Ясеневке хорошо летом, знаешь, — сказал уже на кухне Андрей.

Миша промолчал. Это молчание парня показалось обидным. Что Мише Ясеневка. В сущности они уже даже не земляки — Миша коренной москвич…

Пили чай на кухне. Напряженное ожидание телефонного звонка мешало Андрею думать.

— Миша, ты бы ложился спать. Поздно уже.

— Не, я подожду маму…

Но время шло, Люда не звонила.

«Вечером из больницы звонить легче, чем днем, — думал Андрей. — Почему Люда молчит?»

Он вылил в раковину остывший чай, налил себе горячего. Честно говоря, хотелось есть. Но затевать сейчас ужин — морока, хотя на столе лежали четыре яйца, приготовленные для яичницы.

Глядя на яйца, Андрей вдруг вспомнил рассказ Петра, как он в войну, в годы эвакуации ездил в Пермь продавать на черном рынке барахло и покупал еду — какая попадалась в ларьках или на базаре, — большей частью хлеб, иногда масло и даже яйца. У Люды в ту пору было неладно с легкими. И вот в одну из поездок, рассказывал Петр, зимой в дороге произошла с ним неприятная история. Он на каком-то полустанке побежал за кипятком и не успел обратно, поезд тронулся. Петр вскочил на подножки предпоследнего вагона, обливая кипятком из котелка себе колени. Он стал стучаться в дверь, чтобы проводница впустила хотя бы в тамбур. Но в ту жестокую пору поезда осаждали безбилетники. Проводники озверели, гоняя из вагонов этих «зайцев». Петр барабанил кулаком в тяжелую дверь, кричал, что он из соседнего вагона с билетом, но все безрезультатно. Проводница в шапке-ушанке — молодая курносенькая, вспоминал Петр, с завитушками ушла из тамбура. Потом вдруг вернулась, приоткрыла дверь, просунула руку, стащила с головы Петра шапку и бросила её, пытаясь, очевидно, таким образом заставить Петра соскочить. Но он, конечно, не соскочил. Так и ехал до остановки на подножке, без шапки, посиневший от холода. Бросил котелок, держался двумя руками за поручни, притопывая на узкой подножке, чтоб ноги хотя бы не отморозить. На остановке курносая проводница дверь, конечно, открыла. Петр моментально ворвался в тамбур и сразмаха нанес красавице такую пощечину, что у неё из носа потекла кровь… Ахнув, она зашмыгала носом, но не ушла из тамбура, платком стирая с лица кровь, пропускала пассажиров. Так и не стала на Петра жаловаться. Странная была, говорил Петр, даже жалко её стало. В Перми у Петра поднялась температура. С воспалением легких он слег в больницу. С той поры будто жилка какая лопнула у него внутри. Но постепенно здоровье восстановилось и легкие его не подводили.

«А что подвело? Что подвело?» — думал Андрей. Ему представлялся Петр на подножке пассажирского вагона. С огромной скоростью несется поезд, поднимая снежный вихрь на путях. Покрасневшими от натуги и холода руками, Петр держится за поручни. Ледяной ветер треплет ему волосы, снег слепит глаза… «Это время несло человека, — думал Андрей, — и некому было сказать про свои обиды… Да, Петр, это твоя жизнь, ты её всегда будешь с гордостью вспоминать. Каждому человеку выпадает свое счастье. В этих вихрях, рожденных несущимся вперед поездом, было твое счастье. Наше счастье. На подножках времени… Впрочем, кто-то ехал ведь и в теплых вагонах».

Как во сне, глухо зазвенел звонок. Миша вывел Андрея из забытья:

— Дядя Андрей, звонят!

Они бросились к дверям.

— Это мама, — сказал Миша.

На лестничной клетке действительно оказалась Люда и рядом с ней санитар в белом халате.

Люда была бледная с раскрасневшимся от слез глазами. Что-то новое, незнакомое пугало в выражении её лица, какая-то обреченность. Увидев в дверях за Андреем Мишу, Люда свела брови, как от укола, и сказала:

— Ты ещё не спишь? — И прошла мимо Андрея, лишь прикоснувшись к его руке мягкой чуть влажной ладонью.

Андрей хотел закрыть дверь, когда Люда прошла, но санитар его остановил:

— Вас можно на минуточку?

Еще не догадываясь, что ему могут сказать, Андрей остановился на пороге.

— Выйдите сюда и прикройте дверь, — скомандовал санитар.

И тут Андрея кольнуло: что-то случилось с Петром, иначе зачем Люда приехала с санитаром?

Андрей прикрыл за собой двери.

— Слушаю вас.

— Вы кто будете ей? Брат?

— Друг её мужа. А что?

— Постарайтесь, чтоб она легла, уснула. Но снотворного не давайте. Валерьянку. Можно капли Зеленина…

— А что случилось?

Лицо у санитара было вялое и серое от усталости.

— Муж у неё умер, — сказал санитар. — Ваш друг, значит.

— Умер?!

Санитар вздохнул.

— Вот так, мужик… — И кивнул на дверь. — Давай, выручай её, извелась.

— От чего умер? Почему? — нашел в себе силы пробормотать Андрей. — От чего? От чего?..

— Откуда я знаю — от чего… Говорят, кровью залился, не успели… Бывает…

Санитар махнул рукой, повернулся и побежал вниз по ступенькам.

Андрей смотрел на белую подпрыгивающую фигуру санитара. Ему хотелось крикнуть — «Постойте, постойте! Я не понял!»

Санитар исчез на лестничном повороте.

Андрей не двигался с места. Зазвенело в ушах…

Он долго стоял возле дверей, прислонившись к косяку.

Ты помнишь, Петр, как мы пекли кукурузу в костре — за вашим садом? В ночное нас не пустили с колхозными конями, и мы расположились у речки… Вся радость наша тогда была дождаться кукурузы, будто её нам дома не давали… А теперь вся радость — вспомнить ту ночь…

Костер, сложенный Петром, наконец разгорелся. Пламя то поднималось шумя, то падало, затихая, то огонь чуть клонило в сторону слабым ветерком. А выше, над головами сидящих, искры и мелкие язычки пламени отрывались от костра, но их быстро поглощала синяя темь. Рукам и лицу то становилось жарко и приходилось отодвигаться, то прохладный ночной ветер обдавал холодком и снова тянуло поближе к огню.

С болотца, что было впереди, тянуло сыростью. Над лугом висела тишина, её тяжесть ощущалась. Легкое потрескивание костра лишь заставляло думать об этой тяжелой, но успокоительной тишине. Говорить было как-то неловко и трудно, и Петр замолчал. Теперь навсегда. В это поверить Андрей никак не мог.

4

На другой день Макар, через Ларису, вызвал Федора к себе на дачу. Федор увидел бледного осунувшегося брата. Уши Макара, мочкам которых недоставало женских сережек, — казались теперь очень большими. Он предупредил Федора, что поедет в Ясеневку Лариса. «Не нужна она там», пробурчал Федор. — Нет, — сказал Макар, — пусть Лариса помогает. А меня, врачи не пускают.

Федор не стал спорить, хотя подумал, что Макар просто струсил, свое здоровье он всегда берег больше братьев, — всю войну на брони в Москве просидел. В начальство пробился. Федор плотник, Макар кремлевский работник, — шутил часто Петр. Кажется, в первый раз в Москве они так ладно и быстро договариваются и нислова о главном, о смерти Петра, потому что главное только то и есть, чему не нужно слов. Макар всех обогнал в карьере, и Федор по глупости, наверно, больше боялся брата, чем любил. «Жизнь — рулетка» опять смеялся над братьями Петр.

* * *

Три дня шли траурные приготовления в дальнюю дорогу. Оформили документы, чтоб забрать из морга обработанное для перевозки тело покойного. Так завещал Петр — хоронить в Ясеневке. Отправили в деревню, поездом Люду с детьми.

И вот к моргу прибыл наконец автобус. Собрались сослуживцы Петра. В зале для прощания прошел митинг. Говорили много, но скорбью были отмечены лица молчавших, а не выступающих. Только эти люди знали, что значит потерять в общем-то незаменимого руководителя.

Когда через задний люк гроб ставили на площадку, голова Петра качнулась, он будто прощался с друзьями. В автобусе гроб накрыли крышкой. Федор приколотил её гвоздями, чтоб не сползла дорогой. И автобус поехал. В нем остались только Андрей и Федор. Жизнь в эти дни, после смерти Петра, казалась Андрею остановившейся, не меняющейся в привычном своем круговороте. А выходило — живущим не было дела до чьей-то смерти. Люди женились, устраивали свои судьбы, меняли жилища, работу. Мимо смерти, как мимо воронки омута в реке, бежала, снова сомкнувшись в течении вода — все дальше и дальше, неудержимая на своем бесконечном пути.

Думалось об этом с обидой за покойного, — равнодушна к смерти жизнь, но, пожалуй, дума эта приносила и облегчение, так как возвращала Андрея обратно к земным делам.

В заднее стекло автобуса он увидел, как Волоков, стоя у ворот морга впереди всех провожающих, махал на прощанье рукой. Теперь он начальник.

* * *

Дорога до Ясеневки дальняя. Ох, какая дальняя.

Откуда-то появился ещё один пассажир, — рыжебородый, с тяжелой палкой?..

Едут, останавливаются. Опять едут, едут.

Рыжебородого звали Савелием, представился Андрею. Старик нет, нет да и уставится на гроб испуганными глазами. А Федор подремывал. Андрей думал о том, как сложится у Федора дальнейшая жизнь. Не вернется ли в Ясеневку. Вот встретил, кажется, земляка. Но главным в эти мгновения для Андрея была мысль, что он жив, видит небо в облаках, зеленый лес за окном автобуса или деревню вдали, огороды, мост, речку в низине, стайку выпорхнувших из осоковых зарослей диких уток — все то, чем не только не восхищаются люди, но что они и не замечают — иначе откуда столько обгоняющих машин проносится мимо всего того, что есть в мире истинно прекрасного? Петр бы его понял, они были спаяны дружбой.

Проехали уже много. Савелий что-то шепнул Федору и затем медленно отодвинулся, повздыхал и лег на лавку, свернувшись калачиком. Густые длинные волосы сползли ему на лицо.

Немного посидев после того, как лег Савелий, громыхнув ботинками, растянулся на лавке и Федор, положив голову на ладонь.

Была та пора, когда солнце, спрятавшись за лес, уже не светило, но небо ещё оставалось ярко-голубым и высоким. До вечера — далеко и, значит, ехать ещё им было долго.

Андрей посмотрел на водителя, на то, как уверенно держит его рука баранку. Перевел взгляд на плотно закрытую дверь, затем на дорогу, которая вновь была ровной и широкой, и решил в конце концов, что тоже приляжет на полчасика, чтоб в Ясеневку прибыть с силами и относительно хотя бы уравновешенным…

Он не думал, что заснет… Но едва закрыл глаза и вот уже он совсем пацан, школьник, и Петро рядом. Они бегут из школы. У Петра за плечами знаменитый среди пацанов фанерный ранец, его смастерил сам Петр, с открывающейся крышкой и с ремнями. Такого ранца нет больше ни у кого в Ясеневке. Петро хохоча и подпрыгивая, рассказывает что-то Андрею. Андрей между тем слышит слова, но не понимает фраз, смысла. Да и Петр, пожалуй, рассказывая о новостях, все их в кучу собирает и сам не очень-то следит что к чему. Зачем смысл, когда так много фактов и детской радости? Им сейчас не нужен смысл. Важно, что они свободны и бегут… Андрей смотрит на дорогу. Впереди уж нет ничего — ни столбов, ни улицы, — одна гладкая бесконечная дорога. Куда она ведет? Ни Андрей, ни Петр не знают этого, но им весело как раз от того, что дорога впереди такая долгая. Дорога всегда куда-то ведет. И куда-то зовет — смелых и решительных… Да, именно об этом думает Андрей. Четко и ясно: «Дорога зовет… дорога зовет… Все, что впереди — узнаешь, одолев дорогу… Это твоя надежда».

Вдруг свет исчезает в его глазах. И тут же он понимает, что плачет и не спит уже, а проснулся. В автобусе темно. Не поднимаясь, Андрей смахивает слезы со щек и с глаз, но слезы упрямо появляются снова. Сон зовет его обратно. Туда, где Петр жив…

… Девушка в белом останавливается возле зеленой урны. Протягивает ладонь. Из урны летят к ладони, как лепестки белой розы, клочки бумаги. Они прилипают к её ладони. И вот она держит несколько восстановившихся из лепестков страниц и протягивает их Андрею:

— Это ваша тетрадь. Больше не рвите.

Андрей кивком головы благодарит девушку. Начинает читать и удивляется, — знакомые мысли.

Петр восторженно смотрит на Андрея — «Ну, говори! Говори!»

Андрей с бокалом шампанского в руке — «Если ты просишь, Петр, изволь. — Вы тут ученые, и я о вас… Не казните только за то, что не открываю Америк».

— Дорогие друзья! Как вы знаете, великой эпохе Возрождения предшествовали три великих изобретения — часов, стекла и книгопечатания. Они-то и дали тот мощный импульс творчества, который и привел к возрождению веры в человека. Что неведомо было даже богам, открыл человеческий разум. Мысли и привычки, образ жизни и мировосприятия — все менялось в истории от изобретения к изобретению. Это не преувеличение…

Андрей проснулся и стал вспоминать, что говорил ему Петр о Гутенберге. Как всегда фразочки с усмешкой. «Что ты мне доказываешь — великое изобретение. Но мы и тут преуспели. Тиражируем всякую глупость, разные призывчики, а затиражированный народ в ответ блеет „уря, уря, уря“. Ты бы послушал моего старшего брата…»

Автобус неровно урчал и вздрагивал. Значит, кончился асфальт. Андрей приподнялся на локтях, чтобы спросить Федора — приедет ли Макар на похороны или попрощался в Москве, ссылаясь на болезнь и занятость, да и зачем, мол, эта дорога, — в Москве, что ли нет кладбищ…

Ни Федора, ни Савелия в автобусе уже не оказалось.

Зачем сошли? Но вспомнил, когда-то в соседней Лобановке жила невеста Федора — Марьюшка. Скрытые люди — Зацепины. Или Петр приказал? Да, мертвый приказал жить.

5

К Ясеневке подъезжали — уже стемнело. Но была та летняя проницаемая синева, когда чуть ли не до полуночи даже издали различаешь предметы, узнаешь на дороге людей — знакомый ли, сойдя на обочину, пропустил машину, чужой ли путник…

Автобус выехал из лозняка на проселок, ведущий к селу, и Андрей сразу увидел церковь, показавшуюся отсюда скорее стогом сена, чем зданием. Креста все ещё нет, хотя стены уже в строительных лесах. «И то слава Богу», вздохнул Андрей. Ведь здесь Петра крестили. У ограды, сколько помнит Андрей, всегда горит фонарь. А чуть пройдешь за ограду, примыкает к церкви — кладбище. Здесь наверняка и покойную мать его крестили, а за отца — не скажет, не помнит, погиб в Гражданскую. Андрей вырос в Москве, у тетки. Ясеневка — это его детство, это мечта, свет души его.

У фонаря Андрей заметил людей.

— Остановись у церкви, — сказал он водителю.

Заголосили старухи, но ни одна из них не подошла к автобусу, когда он остановился. Подошел лишь Антон Миронович. Андрей узнал председателя по развалистой походке и густой шевелюре. Он и летом был в сапогах.

Андрей соскочил на землю.

— Здравствуйте, Антон Миронович.

Пожав руку, председатель заглянул во внутрь автобуса.

— Ты один, выходит?

— Федор в Лобановке сошел, приведет на похороны дружков Петра.

— Это когда же?

— То есть как — когда?.. Завтра похороны?

— Ну, да… — Антон Миронович явно хотел о чем-то сказать и не решался, поэтому казался рассеянным. — А меня помнишь, значит?

— Как не помнить. Редко, но бывал в Ясеневках.

Подошел водитель.

— Куда гроб-то?

Мирон Миронович не успел ответить. По дороге, поднимая невысоким старческим шагом пыль, бежала Павлина Степановна, сопровождаемая ватагой мальчишек, которые, должно быть, и донесли ей, что автобус прибыл.

Старуха без слов, без вскриков бежала, вытянув вперед руки, словно торопилась к живому сыну, чтоб обнять его, утешиться лаской.

А метрах в ста от Павлины, догоняя её, бежала по обочине, не пыля, Лариса Халимаки. Андрей и её узнал — легкая, она бежала как заядлый спортсмен. Заела совесть у Макара, прислал жену.

Павлина Степановна, подбежав к Андрею, уткнулась ему в грудь головой и тут же, — Андрей не успел ничего ей сказать, — кинулась к дверцам машины.

Мирон Миронович помог ей влезть в автобус.

Старуха обняла гроб, прижалась щекой к крышке, и все услыхали её слова:

— Сыночек мой родный… Сыночек… Приехал…

Андрей полез в автобус следом за старухой, боясь, как бы та от слабости не упала. Мирон Миронович задержал Андрея в дверцах.

— Ладно, слышь. Повезем домой. Не даст она в церкви оставить…

И Андрей понял, что — не даст. «Приехал», — сказала Павлина Степановна. По русскому обычаю старики Зацепины поставят гроб на стол в хате, и будет мать до утра с сыном, как с живым, тихо, в слезах разговаривать, а утром придут соседи, попрощаются с покойным, и любой прохожий зайдет, сняв фуражку, постоит в дверях, поклонится сидящему чуть поодаль от гроба Семену Никифоровичу и уйдет, уступая место новому человеку. И в этой тишине, в продуманной до мелочей процедуре прощания, с горящей лампадой в углу, не погаснет родительская скорбь, но приутихнут люди, головой и сердцем поняв меру и срок всему живому на свете. Не уменьшится горе, но согласится сознание с неизбежностью конца. Уж не подумал ли об этом Петро, когда наказывал Люде похоронить его в Ясеневке? Трагическая новость о кончине сына подкосила бы стариков, отняла у них последние силы, а так, похороненный на родине, Петр и безмолвный высказал родным и родине свою любовь и преданность…

Заполночь сосед Соломка увел Андрея к себе, чтоб чаем напоить и на пару часов уложить в постель. Дорогой старик сообщил, что Мирон Миронович снарядил подводу в Ропск за Павлой — телеграмму дала, что приезжает.

Андрей встретил это сообщение как само собой разумеющееся. Еще бы Павла не приехала хоронить дядю Петра, который так любил её. Соломка восхищался Павлой — и умна, мол, она, и сердечна, и красива. Потом, пока они шли Вавила Тимофеевич и про Петра много говорил. Хотя у Андрея разболелась голова, чему, конечно, нельзя было удивляться — столько событий пережито, — но он следил за мыслью старика. Получалось, что тот вроде бы оправдывался. «Крут был парень, — вспоминал Вавила Тимофеевич, — я ему слово, он мне три. Как же, говорю, это получается? Не лучше ли тебе, Петро, чем пушки новые придумывать, землицу-матушку на родине обрабатывать? Все, мол, говорю я ему, переменится, а крестьянский труд извечен: быть хлебу, быть мужику русскому. Он тут оборвал меня и в крик: глуп, мол, ты, старик, из ума выжил. Во как…»

Не в тот час, когда можно слушать, заговорил Соломка, а унять его было невозможно. Старик не замолк даже, когда к дому своему подошел.

До крайней степени уставший, разморенный теплым чаем Андрей, едва он забрался после разговоров на полати, куда были брошены старая шуба и подушка, тут же не подвластный себе заснул. Только в последний миг перед сном успел подумать: а не Соломка ли все же пробудил в нас нашу совесть и подсказал Петру его последнее решение быть похороненным в родной Ясеневке?

6

Семен Никифорович шел за гробом рядом с Павлой. Внучка держала его под руку. Он был угрюм, глядел себе под ноги. Лицо его казалось безучастным к тому, что происходит. Там, на поле, вчера он в ярости попытался бросить вызов судьбе, а сейчас старому, много повидавшему на свете человеку ни к чему было выказывать свои страдания — беда свершилась.

А рослую стройную Павлу посторонний человек никогда бы не принял за внучку шагающего рядом с ней человека: в черном платье и черной шали вероятно, материнской, — Павла казалась намного старше своих лет, — только румянец на лице, который даже в день похорон не исчез, выдавал её молодость.

Андрей и Мирон Миронович шли следом за Павлой и стариком. А совсем впереди, сразу за гробом — Павлина Степановна с невестками. Андрей видел, как сгорбилась Люда, и ему передалось её страдание, она не плакала ни вчера, ни сегодня, все горе держала в себе и сейчас, видно, крепилась изо всех сил, так что в конце концов старая Павлина, сама еле волочащая ноги, взяла Люду по руку, чтоб поддержать её. Вслух плакала только Лариса, и это раздражало Андрея.

Гроб везли на телеге, потому что расстояние от Зацепинского дома до кладбища было не менее трех километров.

Андрей не увидел Федора в процессии и оглянулся. Его ослепило солнце. Оно светило в спину идущим на кладбище людям и, значит, освещало открытый гроб. Словно бы для того, — подумал Андрей, — чтоб Петро в последний раз полюбовался красотой Ясеневского неба.

Обидно было за короткую человеческую жизнь, когда так богата природа красотой — неистребимой, доступной всем, — живите, люди, хоть по тысяче лет, и красоты этой не убудет, хватит на всех.

Больно кольнуло у Андрея в груди. Но он не отвернулся, продолжал, сощурившись, вглядываться в толпу. И увидел наконец Федора. Он шел рядом с полной русоволосой женщиной, которая, как Павла, покрылась чуть ли не до бровей черной шалью, чтоб как-то спрятать свою женскую красоту, тот же дар природы, — но во всем её облике, в её походке, в осанке, во всех самых незаметных её жестах, — она тихо переговаривалась с Федором, — все легко замечали, до чего прекрасна эта не совсем уже молодая русская крестьянка. Андрей удивился — кто это? Но быстро понял: Марьюшка! Та самая, из Лобановки!

«Федя, Федя, — подумал Андрей, — и столько лет ты искал замену своей любви»…

Мирон Миронович легонько подтолкнул Андрея локтем.

— Кого ищешь?.. На ноги хоть не наступай.

Андрей промолчал.

— Корреспондент из газеты приехал, — опять прошептал Мирон Миронович. — И председатель — бросил совещание, прискакал.

— Ну и что?

— Митинг надо провести на кладбище. Фронтовика хороним. А старик уперся — ни в какую.

Андрей не понял.

— Какой старик?

— Да Семен Никифорович. Не надо, говорит, слов — и все тут. И Соломка его поддерживает. — Мы не власти, чтоб митинговать.

Андрей глянул на стройную Павлу, на уверенно шагающего, но все-таки сгорбившегося Семена Никифоровича, помолчал, подумал и сказал:

— Знаешь, Мироныч, не будем перечить старикам. Их воля…

На этот раз Мирон Миронович промолчал. «Победа принадлежит всем, неожиданно подумал Андрей. — Чего тут в самом деле митинговать».

В последние минуты перед тем, как должны были закрыть гроб, Андрей глянул на лицо Петра. Думал, скажет — «Прощай, друг», громко, не стесняясь молчащих рядом людей. А не вышло слов. Увидел неизменившиеся черные с изломом брови и не поверил, что Петр мертв, что сейчас его накроют крышкой, опять заколотят гвоздями и опустят навсегда в могилу. Не поверил.

Федор, держа с кем-то на пару крышку, плечом отстранил от гроба Андрея. Чуть отойдя, Андрей выпрямился и увидел — Люду. Лицо у неё было бледное, цвета хорошо выбеленного полотна. Рядом с ней стояли какие-то незнакомые люди, казалось, не понимающие, что происходит, моргали глазами.

Андрей ещё дальше отошел от гроба. И теперь для него остались только звуки, он ничего уже не видел. Стучал молоток. Потом стук прервался. Звякнул лом, послышался чей-то вскрик. И плач. Заголосила Павлина Степановна, но быстро затихла… И снова — стук. Уже глухой… Андрей понял — люди бросают комья земли в могилу. Тогда он нагнулся, нащупал у ног ком, взял его и тоже бросил в могилу. Но стука не услыхал. Подумал: «Все, засыпали… Вот, конец».

И так тихо…

Возвращался с кладбища он опять вместе с Мироном Мироновичем. Тот, желая, видимо, отвлечь Андрея от горьких мыслей и отвлекаясь сам, стал вдруг вспоминать прошлое. Говорил, что хорошо помнит родителей Андрея, красавицу-мать — Ксению Вячеславовну, настоящую большевичку двадцатых годов, неплохо помнит Андрея Васильевича, хотя тот почти не жил в Ясеневке. «Мечтал батюшка твой, — говорил Мирон Миронович, — упорно мечтал украсить нашу область лесами, восстановить лес, который вырублен, и новые массивы поднять на песчаных холмах, чтоб не гибла под песком почва. А?.. Полезный был чудак».

Андрея резануло выражение «полезный чудак».

— Что, — спросил он, — чудаки бывают и бесполезные?

— Сколько, брат, угодно! — воскликнул Мирон Миронович. — Вот, прости меня, к примеру скажу… Взять похороны. Это уже не первые в Ясеневке. Набежали, наехали — знакомые, незнакомые. И так, брат, всегда. А с поминок разъедутся и где они? Вот как дружки твои Зацепины, похоронят — и тикать из деревни, концы обрезаны… Не чудаки разве? Польза от них есть селу? Да никакой…

Андрей не стал возражать. Для Мироныча, как и для Соломки, с которым председатель вечно спорит о политике, одно незыблемо — преданность человека земле. Опять тот же спор. Век, что ли, на эту тему людям спорить?

Однако, подумав, Андрей спросил себя: «А может — век?»

Мироныч, видно, почувствовал, о чем думает Андрей:

— Ничего, Андрюха, утрясется. Родителей только не забывай… Один век — одна дорога.

Андрей улыбнулся: есть ещё кроме Соломки в Ясеневке философы.

Они пришли на поминки. Народ сидел за столами в два ряда, через всю избу. Пахло сладким, вроде как компотом. И блинами. Еще примешивался запах свежей хвои. Откуда шел этот запах — Андрей понять не мог.

Он присел за край стола, рядом с Федором. Спросил:

— А где же Марьюшка?

Федор неопределенно мотнул головой.

— Помогает.

«Это хорошо», — подумал Андрей. — Глаза его бегали по лицам гостей, он увидел зеркало на стене, покрытое черным полотнищем. Хотел ещё о чем-то спросить Федора, но вдруг забыл о чем и лишь повторил про себя: «это хорошо». Но теперь и эта фраза стала ему непонятна. Что хорошо? Что может быть хорошо, когда на кладбище оставили человека? Люди сидели за столами, как бы исполнившие один обряд и теперь приступали к другому. Снимут с зеркала покрывало и все вернется «на круги своя». Кем бы ты не был тебя забудут, постепенно или сразу. Сколько за годы своих странствий он видел на сельских погостах всеми забытых могил, заросших бурьяном, с полусгнившими, почерневшими от дождей и ветров деревянными крестами. Ушли родные и друзья и унесли с собой память о некогда нужной людям жизни, и все-таки — это самые почетные погосты в селениях на бескрайних землях России. Здесь никогда не произносили никаких речей и не играла музыка, кроме криков наглого воронья и протяжных посвистов природы.

Он тихо шепнул Федору:

— Я пройдусь немного, Федя… В случае чего — скажи старикам, чтоб не волновались. Переночую у Соломки. Понял?

Тихо выбираясь из горницы, переполненной народом, Андрей почувствовал затылком, что за ним кто-то следит. Он не стал оборачиваться, а, напротив, чуть пригнувшись, поспешил к дверям.

* * *

Так случилось, что Андрей до рассвета просидел у костра с конюхами в ночном. Поначалу не собирался вообще в луга идти. Но даль и тишина затянули. Шагал берегом мелкой речушки Серебрянки, впадающей в Трубеж, и вдруг увидел как пролетели мальчишки на лошадях по заброшенной старой дороге, вдоль поля. Босоногие, чуть отвалившись назад, вытянув руки с поводьями, пацаны лихо подпрыгивали на неоседланных конях, которых опять, после войны, заимел ясеневский колхоз «Верный путь». Андрей знал — ребята в лугах не останутся, прибегут обратно, но это такая их радость отогнать в ночное лошадей.

И Андрей пошел дальше. Начались копны, затем по-царски возвысилась скирда, а за ней потянулся чистый скошенный луг, где и пасся колхозный табунок.

Стемнело, притихли наконец лягушки, квакающие в низинах мелкой реки, долетел сладкий запах молодого сена. Андрей свернул к костру, который светился в синей дымке, как волчий глаз…

Он никому не помешал у костра, напротив, все обрадовались ему, как-никак земляк, москвич. Вечер просидели тихо. Расспрашивали Андрея про Петра. Потом незаметно перешли на страшные истории из разных времен. Пекли картошку и молодую кукурузу.

Андрей сначала решил, что немного посидит и уйдет. Но его разморило, он задремал. А потом ели картошку, кукурузу. Зажглись на небе звезды. К костру, словно соблюдая очередность, подходили мелким шагом спутанные лошади, глядели на конюхов, а больше на него, на Андрея, как ему казалось, почему-то фыркали и неторопливо отходили. Наиболее назойливых отгоняли конюхи.

— Ну куды ты пойдешь, — говорили Андрею, — заплутаешь… Бери вот телогрейку, ложись у огня…

И Андрей лег.

Снился ему не костер и, как ни странно, не похороны и вообще не Ясеневка, а Ставрополь. Он сидит по-турецки, поджав под себя ноги, на ковре. Новоселье. Много молодых людей, они все смеются. А он умоляет: «Нельзя смеяться! Нельзя!» И тут же — он в карьере. Над ним огромный ковш с песком. Теперь он, напротив, кричит — «Можно сыпать, можно!» И видит, как из раскрывшегося огромного ковша сыплется ему на голову песок. Он горячий и очень долго сыплется. Но цвет — красный, как искра от костра. Но Андрею не страшно. Он ясно во сне сознает, что так надо.

Вдруг его начинают толкать. Он просыпается и слышит:

— Эй! Повернись-ка, брат, на другой бок. Сгоришь этак…

Лишь на рассвете Андрей ушел от конюхов.

Пройдя скирду, копны, свернул опять к Серебрянке и высоким берегом пошагал к селу. Солнце должно было появиться слева, за полями, за красным горизонтом. Кроваво горел восток, словно там ниже, в глубинах космоса, солнце воевало с чудовищем, гнало его раненого, от себя, чтоб появиться над землей и дать людям новый день.

Над головой вскрикнул жаворонок и смолк.

Мысль о новом дне походила на измену дню вчерашнему, который он, Андрей, не имел права забывать. Но с этим ощущением бороться не приходилось, — он понимал, конечно, что новый день неизбежен. Другая мысль его мучила. До смерти Петра Андрей с уверенностью говорил себе, что ему начинать все сначала не поздно, и только когда Петр заболел, Андрей надломился. А после посещения Волокова, после того злополучного вечера, как, сами того не желая, три философа-технократа принялись терзать и без того раненую душу Андрея, он окончательно понял, что живет не понимая времени, в некоем романтическом коконе, что лучшая его доля была бы оставаться военным или завгаром где-либо на периферии, и уж по крайней мере смешно и безрассудно менять трижды планы на будущее. Однако ещё теплилась в нем надежда, что и в науке ещё не поздно попробовать себя.

Надежды рухнули со смертью Петра. «Как можешь ты только начинать, когда одногодок твой все кончил?.. Нет, конец твоим началам. Конец», говорил себе Андрей, идя берегом реки. Он вглядывался вдаль, несколько раз споткнулся на кочках. С уходом Петра, оказывается, ушла и какая-то частица самого Андрея. Словно вот сейчас его выбросило на этот одинокий берег. Берег, правда, родной Андрею. Но что за Родина в одиночестве?..

Взошло наконец солнце — яркое, молодое, казалось, ничего не боящееся. Одинокие вскрики жаворонка в небе перешли в бесконечную трель.

Вся эта восхитительность нового утра, голоса проснувшейся природы смяли Андрея, он не мог ни радоваться, ни печалиться, замерла вся душа.

Увидел, что кто-то бежит ему навстречу, — по-женски, чуть разбрасывая ноги по сторонам и размахивая руками впереди себя. Короткие волосы метались за головой, как черное облачко.

Да это же Павла! — понял Андрей. И тоже побежал навстречу, не столько обрадованный, сколько напуганный её стремительным бегом.

— Что случилось, Павла?

Раскрасневшаяся Павла остановилась перед ним. Она тяжело дышала. Пыталась что-то сказать, но не могла из-за сбившегося дыхания.

— Что-нибудь случилось? — повторил Андрей.

— А как вы думаете?.. Федор сказал, что вы ночуете у Соломки… Я пошла к Соломке, а вас нет… И не было… Как вы думаете?..

— И это все? — Андрею стало весело. Он взял руку Павлы. — И это все, Павла?.. Но я ведь не маленький. Что может со мной случиться?..

— Что, что, — сказала Павла и опустилась на траву. У неё не было сил стоять.

— В самом деле, Павла… Кто вас напугал?..

— Кто, кто, — зло передразнила Павла Андрея. Он видел, что она вот-вот разревется. Он встал перед нею на колени. Заметил, что в красных полосах её ноги, исхлестанные высокой травой. Где она нашла высокую траву? Или бежала по ржи, не разбирая дороги?

— Ну, Павла… Успокойтесь, ничего не случилось. Смешно, право…

И вдруг как гром среди ясного неба — её слова:

— Я люблю вас, Андрей… Очень смешно. — Она вскочила на ноги, хотя Андрей так и держал её за руку. Лицо её горело.

У Андрея зазвенело в ушах, будто от сильного удара по лицу. Опять этот противный звон. Он поднялся, выпустив её руку. Она стояла.

— Павла, — неуверенно произнес Андрей, не зная того, что он сейчас скажет. Он был обрадован и испуган. Понимал, что ей стоило признаться, так вот сразу. Сколько в ней прямоты и силы, в этой очаровательной девушке! Вдруг его как прорвало. Он перешел на «ты»:

— Спасибо, Павла! Это такая защита… Знала бы ты!.. Такая защита от проклятого одиночества!.. Впрочем, не в том… Я — нулевая личность! Нет, опять не то, красиво и глупо… Знаешь, я человек потерявший начало… Как бы это сказать… Начинаюсь с середины… Вот именно, — У него тоже сбилось дыхание. Он говорил, заикаясь. Самую дорогую свою фразу, казавшуюся сейчас ему самой важной, он повторил: — Начинаюсь с середины… Ловлю мечту за хвост…

У Павлы, слушавшей Андрея, в глазах рос испуг. Андрей понимал, что не то говорит, но не мог найти нужных ей слов. Не мог.

— Причем тут начало, середина, Андрей?.. Вы не понимаете…

— Но это важно, Павла… Мы — друзья…

— Причем тут? — Страх в глазах её погас и теперь, казалось, она жалеет его. — Вы ловите мечту. Ну и что? Что плохого?.. Вы так много уже сделали… Что страшного — ловить?..

— Нет, Павла, — горячился Андрей. — Заслуги не в счет…

Лицо Павлы некрасиво передернулось. Она боролась со слезами.

— Ничего вы не понимаете, Андрей. Ничего! А что я могу? Дура, вот уж дура… Смешно. — И махнув рукой, повернулась и побежала обратно. Быстро, хотя и по-бабьи неловко, перепрыгивая через кочки.

— Павла! — крикнул Андрей. — Павла!..

И долго звал её, даже когда она уже наверняка не слышала его голоса. Он произносил её имя, чтобы разбудить себя. Так хотелось разбудить себя для новой жизни, для любви. Но все вчерашнее было ещё совсем рядом, дышало за его спиной, не давало свободы. А её надо было обрести обязательно, чтобы любить и идти дальше. Дорога звала…

7

Москва.

Весна только начиналась. Но уже в ясные дни заметно пригревало солнце, и повсюду, где царила тишина, можно было услышать легкий шум капели. Природа пробуждалась от долгой зимней спячки. В один из таких теплых ясных дней, а именно — шестого марта 1953 года «Правда» сообщила о смерти Сталина. На первой полосе газеты, кроме портрета вождя, снятого в маршальской форме, и правительственного обращения к трудящимся Советского Союза, было также опубликовано медицинское заключение о болезни и смерти Сталина и довольно странный бюллетень о состоянии здоровья уже умершего человека. На эту маленькую заметку, подписанную десятью видными деятелями советской медицины, тогда мало кто обратил внимание. Между тем, там содержалось одно любопытное свидетельство. Электрокардиограмма, снятая пятого марта в 11 дня, говорилось в этом бюллетене, показала, якобы, острое нарушение кровообращения в веночных артериях сердца с очаговыми изменениями в задней стенке сердца. И тут же в скобках было добавлено, что электрокардиограмма, снятая 2-го марта, этих изменений не «установила». И далее: «В 11 часов 30 минут вторично наступил тяжелый коллапс». Таким образом, напрашивается предположение, что в течение трех дней, со второго марта по пятое либо электрокардиограмма больше не снималась, либо вообще этих трех дней не было.

В самом деле. Медицинское заключение начинается со слов: «В ночь на второе марта у И. В. Сталина произошло кровоизлияние в мозг (в его левое полушарие) на почве гипертонической болезни и атеросклероза». В этот же час начались и сбои в дыхании (так называемое дыхание Чейн-Стокса). Итак, паралич, стойкая потеря сознания и перебои в дыхании. Тяжелейшие симптомы. Допустимо, что врачам удалось оттянуть смерть лишь на несколько часов. И следовательно — не пятого марта, а третьего в 9 часов 50 минут вечера Сталин скончался.

Но нужны ли были правительству эти три дня молчания? Ответ прост нужны! Предварительными сообщениями о болезни первого человека в государстве надо было подготовить общество к страшной вести. Сейчас по истечении трех десятилетий уже в полной мере невозможно себе представить, что означало имя Сталина в советском государстве. Речь шла не о реальной смерти реального человека, а скорее о кончине мифического героя или даже божества. В течение долгих лет люди упорно воспитывались в духе безграничной любви к Сталину и этот человек в результате для нас стал началом всех начал, воплощением величайшей мудрости, светильником разума. Достаточно вспомнить, как народ отозвался на смерть Сталина.

Не станем подробно вспоминать отклики на смерть Сталина писателей, художников, архитекторов, людей творческих профессий. Эти отклики легко найти в подшивках газет. В них ярко отразилась любовь к Сталину и боль утраты. «Наш отец» — писал кинорежиссер М. Чиаурели. «Как внезапно и страшно мы осиротели!» — продолжал Михаил Шолохов. Из этих признаний, как из отдельных кирпичей, выстраивался высочайший нерукотворный постамент к памятнику великого вождя, который по словам писателя Ильи Эренбурга, шел «по гребню века».

Однако интереснее вспомнить, что говорили в дни тяжелого траура простые люди? Возьмем применительно к нашему повествованию слова колхозника и рабочего, а затем и ученого.

1. «Неужели это правда? Неужели товарища Сталина не стало? Нет, нельзя этому поверить — товарищ Сталин жив, он будет вечно жить в великих делах… он учил меня, он учил миллионы крестьян, таких, как я, строить новую жизнь.» (С. Коротков, председатель колхоза).

2. «Каждый из нас, где бы он ни был, всегда думал, что нашей работой постоянно интересуется товарищ Сталин. И от этого хотелось трудиться ещё лучше… Как только стало известно, что на Волге по инициативе товарища Сталина будет строиться самая крупная в мире Куйбышевская гидроэлектростанция, я решил ехать туда. Его планы — были наши планы.» (Василий Клементьев, экскаваторщик «Куйбышевгидростроя»).

3. «…Наступила заветная минута. В президиуме появляется Иосиф Виссарионович Сталин, такой родной и любимый. Вспыхивает овация. Она растет и ширится. Великого Сталина приветствуют на всех языках народов мира. Нет слов передать все то, что мы переживали в эти минуты. Я не чувствовал, как по моему лицу катились слезы радости. Сталин — бессмертен.» (А. Грава, машинист-инструктор).

4. «Ушел от нас тот, кто дал счастливую жизнь сотням миллионов людей, — вождь, учитель, друг трудящихся, великий корифей науки… Все разделы науки — общественных и естественных — одухотворялись и будут одухотворяться учением, трудами Сталина.» (Академик Лысенко).

Едины в горе. «Мы дети эпохи Сталина», — (Александр Фадеев)

Бессмертен. Гул толпы.

Вот и думай: разве можно в обстановке неземного преклонения перед личностью сразу ошарашить загипнотизированное общество трагической вестью? Правительство не решалось. Три дня постепенно подводили людей к тому, что столь внезапно произошло.

Бессмертен.

Оказалось, и трех дней было недостаточно для того, чтобы общественное сознание созрело в отчаянии своем для восприятия случившейся трагедии. Главное, поверить в бессмертие. Тогда смерть — возможна. Парадокс.

Андрей Баныкин в это утро, то есть в пятницу шестого марта, возвращался из Павшино, подмосковного дачного поселка в районе Истринского водохранилища. Здесь было гнездо Куропатки. Так в шутку называли дачу Александра Павловича Куропатова. Андрея привела сюда необходимость подписать несколько уже отредактированных статей для отправки их в Главлит. Куропатов по телефону почему-то попросил, чтоб с материалами к нему приехал Баныкин. Выяснилось, что Куропатов простудился на рыбалке (большой любитель подледного лова), залег в постель, лечится.

Всю дорогу до Павшина в электричке, Андрей размышлял, почему именно он понадобился главному редактору. Среди материалов, которые Андрей вез на подпись, не было ни одной его статьи. Вскоре выяснилось, что дело было не в статьях, а совсем в ином. На парткоме в конце марта предполагалось заслушать сообщение Куропатова по итогам работы отдела печати в первом квартале текущего года. И вот по предложению Лаврухина (не забывал шеф своего любимого подчиненного) — сбор необходимых материалов для такого сообщения решено было поручить Андрею. Поэтому-то Куропатов и надумал, не откладывая дело в долгий ящик, обсудить с Баныкиным, в каком направлении теперь им обоим действовать. Конечно, Андрей сразу понял, едва Куропатов заикнулся о сборе материала, что придется попросту говоря, написать доклад. Такую работу он исполнял уже не первый раз (писал тезисы и для самого Лаврухина), так что по сути к этой новости отнесся спокойно, хотя про себя чертыхался — надоело ему быть негром у начальства. Но он говорил себе «сам виноват» и терпел.

На даче в Павшино все вопросы обсуждались долго и обстоятельно. Потом столь же долго и обстоятельно они ужинали (с вином, разумеется), — так что пришлось заночевать.

Утром, когда он появился на станции, газетный киоск был уже открыт и Андрей купил «Правду»…

Газета лежала у него на коленях. Пораженный случившимся до того, что его охватило беспамятство, он не понимал откуда он едет, куда и зачем. Смотрел в окно быстро несущегося вагона, за которым мелькали домики с разноцветными палисадниками, деревья, фигуры одиноких людей. «Как же это?» — спрашивал он себя, хотя понимал, что задает себе глупый вопрос. Любой человек — идет, идет, вдруг упал, инсульт, инфаркт, что угодно и конец. Но тут же возражал себе: с любым человеком в любую минуту может случиться что угодно, это вполне допустимо. Но с любым человеком, а не со Сталиным.

Слез мало, — замечает он. А все — слова, слова, слова. И это пугало. Даже искренние слова кому-то нужны, не мертвому же. Казалось в смерть Сталина народ не имел права поверить. Почему, однако? Ведь было сообщение, что Сталин тяжело болен. В том-то и дело: болеть Сталин мог, умереть не может, ибо Сталин — это не просто человек и не только вождь. Сталин — это Понятие, это Способ жизни, утвердивший себя после Отечественной войны, казалось, навсегда.

Андрей, взяв в руки газету, ещё раз взглянул на портрет человека в маршальском кителе, со звездочкой на груди. Волевое, даже красивое лицо с морщинками у глаз, с густыми надежно откинутыми назад волосами. Не позирует, стоит спокойно, пальцы правой руки за бортом кителя. «Но почему „Понятие“? — думал Андрей. — Вполне реальный конкретный человек». Два ответа, что умер вполне реальный, конкретный человек и умерло Понятие — не укладывались в одном слове — Сталин. А может, существовало два Сталина и вот один из них умер — Сталин-человек, а Сталин-Понятие, Явление, История остался? Этот ответ показался убедительным. Но надолго ли этот второй, не ушедший из жизни Сталин, теперь сохранится? Да и сможет ли он вообще существовать в одиночестве, без первого — себя?

И тут поймал себя на том, что ему обидно за Петра. Да, конечно, понятно, вождь и работяга-ученый, мало кому известный. Но разве не выравнивает смерть умерших?

В электричке было мало пассажиров. Андрей обратил внимание на двух впереди сидящих женщин. Одна была в светлом платке, по-деревенски повязанном узелком на шее, другая в черной шляпке с пером. И хотя Андрей видел лишь затылки женщин, а не лица, он слышал тем не менее их разговор. Говорила больше та, что была в светлом платке.

— Этакая сила в смерти… Господи. Такого человек смела… Осиротели мы, Петровна, осиротели… Подумать страшно — как дальше-то жить? Не запутаемся ли без него-то в государстве?

Та, которая была в шляпке, Петровна, молча кивала головой и, казалось, плакала.

Андрей попытался представить себе лица женщин. Говорившая, что «мы осиротели» — казалась ему круглолицей курносой крестьянкой, а плачущая Петровна в шляпке — старая интеллигентка-учительница с седыми волосиками над верхней губой. На первой же остановке обе женщины поднялись и вышли из вагона. Андрей успел заметить их лица: женщина в платке оказалась морщинистой, тонкогубой и длинноносой, а та, что в шляпке — была абсолютно седая с крохотным добрым лицом и заметно трясущимися руками.

Он подумал: старухи немало на своем веку пережили горя и потерь, а так царапнула их эта смерть.

Прошли минуты.

В его сознании из женского разговора зафиксировалось ещё одно слово осиротели. Да, он явственно ощущает свое сиротство и одиночество, наверно, ещё и потому, что совсем недавно потерял Петра.

«На самом деле, черт возьми, один, как в поле кол… Не назовешь ведь тетку близким человеком. А кому же еще, кроме тетки, ты свой, родной человек? Чью душу согревает мысль, что ты, Андрей Баныкин, существуешь в мире?» Ответа не было, потому что не было таких людей.

И вдруг сердце его кольнуло. Он даже привстал от внезапно озарившей его мысли. Есть! Есть изумительное существо на свете, которому он дорог. Есть! Это — Павла.

Андрей так разволновался, вспомнив Павлу, что поднялся с места и потянулся за своей новой коричневой шляпой, что лежала на полке. Хотелось тотчас покинуть электричку, чтоб не сидеть на месте, не бездействовать. Но глянув в окно, понял, что ещё не Москва. Они ехали опять мимо какого-то дачного поселка. Он сел на место…

Павла! Только сейчас он ощутил как много они друг о друге знают, какие они в сущности давние друзья. Все то радостное, яркое, свежее, что увидел и пережил Андрей за короткие дни на Куйбышевской ГЭС, знает Павла, из знакомых — одна Павла! А он? Разве не один он пока посвящен в её заводские дела, такие сложные для неё и важные? Это одна их общая тайна. Не надо говорить уже о том, что Петро любил и её, Павлу, и Андрея! «И как это мы, зная друг друга, существуем друг без друга?» Как это он, Андрей, прошел мимо её большой любви? Вечное притворство, игра в жизнь, вместо самой жизни. «Да, да! Она, только она — моя жизнь! — восклицал про себя Андрей. Все теперь так ясно!.. Почему это вполне очевидное открытие я не сделал для себя раньше?! Болван, самовлюбленное ничтожество!»

Он больше не мог сидеть на месте. Не терпелось сойти с электрички. Зачем, что последует дальше, он пока в деталях не знал. Знал лишь, что следует срочно что-то предпринимать, что надо действовать, чтобы не потерять Павлу. Как именно, он должен поступить, что конкретно сделать — он сообразит потом, а сейчас главное было выскочить из этого движущегося бездействия.

Раздражали дома, постройки, мелькающие за окном, раздражала рукоятка автостопа на розовой стенке между окнами и совсем уже бесили непрерывно хлопающие двери, ведущие в тамбур, пассажиры на передних сиденьях, переговаривающиеся между собой, как те две недавно покинувшие вагон старухи. «Все о Сталине, о Сталине», — думал Андрей. И вдруг, сам того не ожидая, он вспылил: «А мне-то что? Что мне-то?.. Я жить хочу! Жить!»

Словно в ответ на это горячее восклицание, электричка сбавила ход. Приближалась Москва.

Позабыв на полке шляпу, Андрей чуть ли не бегом кинулся в тамбур.

На второй и третий день смерти Сталина Андрей несколько раз звонил на квартиру Макара Зацепина. С единственной целью — узнать почтовый адрес Павлы. Ситуация ему самому казалась странной: отлично знает, где Павла работает, живет, стоит перед глазами белое общежитие на окраине города, а послать письмо не может — записал в Ставрополе адрес на клочке бумаги и потерял этот клочок или, возможно, даже выбросил. Он воспринимал теперь это как зловещее предзнаменование. «Выбросил… выбросил», — не покидала его мысль.

На звонки из квартиры Макара никто не отвечал. Тогда Андрей позвонил Люде, но и её телефон молчал. Он понял — Зацепин на даче. А где же Люда? Неужели с детьми уехала к матери в Среднюю Азию, даже не предупредив об этом друзей?

Андрей нервничал. Дачного телефона Макара он не знал. Так не раз в его жизни бывало: не запишет чей-либо телефон, на всякий случай, а вскоре как раз этот «всякий случай» ему и потребуется. Надо сказать, предчувствие его обычно не обманывало, внутренний голос подсказывал — запиши, запиши этот адрес, телефон, но он почему-то часто поступал вопреки собственному предчувствию, то есть так, как ему не следовало поступать. Его мать, помнится, нередко с ехидцей говорила об отце — «сам себе враг». Вот и Андрей — сам себе враг.

В конце концов, в растерянности не зная, что предпринять, Андрей пошел к Куропатову с заявлением, в котором просил послать его снова в командировку на строительство Куйбышевской гидроэлектростанции, чтоб собрать, как он написал, дополнительный материал, необходимый для очерка.

Бледнолицый Куропатов (он поспешил выйти на работу, встревоженный внезапными событиями), прочитав заявление, снял со своего тонкого носа очки и удивленно пожал плечами:

— Куда ты торопишься, Баныкин? Давай прежде похороним товарища Сталина. Разве ты не видишь?

Андрей не понял — чего он не видит. Толпы людей, идущих к Колонному залу прощаться с великим вождем? Но попрощается ли он с покойным, не попрощается — разве от этого что-либо изменится?

Впрочем, он, должно быть, чего-то действительно недопонимает. Эти три дня живет как в тумане. Его охватил страх за Павлу. Не может освободиться от мысли, что теряет её навсегда. Вряд ли она простила ему дурацкое поведение прошлым летом на берегу Серебрянки. Но он пытался себя успокоить. Страх, родившийся в его душе, идет от всеобщего страха всех за все. Этот страх в эти дни висит на страной, он вызван смертью Сталина. Страх всех за все как бы повис на людьми. Что будет дальше? Людям будущее без Сталина не представлялось. И пока он, покойный, лежит в Колонном зале — это ещё день сегодняшний, привычный, день вместе с ним. А куда и как идти без него? Кто поведет? Это тоже был вопрос вопросов. Никто не говорил себе — почему народ должен обязательно кто-то вести? Все лишь спрашивали — кто поведет? И не очень пока доверяя этому «кому-то», спешили к Сталину, пусть к мертвому, диктатору. Но другого пока не хотели, не признали бы.

Над всей Москвой плыли звуки траурного Бетховенского марша. Казалось, даже пышные весенние облака, проплывающие над столицей, разбухли, пропитавшись звуками этой музыки. Андрею вспомнился портрет Бетховина, сердитый волевой взгляд композитора.

Лишь в день смерти Сталина Андрей понял, что может самым дорогим заплатить за прошлые свои метания и грехи. Страх народа за свою дальнейшую судьбу передался и ему.

Народ, думал Андрей, сегодня это я. Это один человек.

В обеденный перерыв, устав от безрезультатных телефонных звонков, от спора с Куропатовым, он решил пройтись по улице, побыть одному. И как это не раз уже бывало, — вскоре оказался у Донского монастыря.

Устав от размышлений, он вошел на территорию кладбища, опустошенный. Прошел по привычке мимо разобранной Триумфальной арки с заплесневевшими, в беспорядке лежащими плитами, мимо старых заброшенных могил с поржавевшими крестами и остановился возле памятника Гоголю. Еще не скоро перевезут памятник во двор дома на гоголевском бульваре, где умер великий писатель. Одинокая фигура великого поэта, сгорбившегося под тяжестью страданий — так гармонировала видам заброшенного кладбища, что Андрей, впервые этим поразившись, остановился в тишине, чтоб не слышать шорох собственных шагов. Вот оно — прошлое. Но ведь и настоящее. Обрадовался, словно понял наконец, что не все смертно, как бы этого и не хотелось кому-то…

Он подумал, что рано замолк, устал от звонков, от ожидания, что надо бороться, что всякий конец — это очевидное начало для того, кто любит и не стоит на месте.

Эту мысль, родившуюся на кладбище сейчас, сию минуту он воспринял как приказ самому себе и решительным шагом пошел прочь из монастыря, все убыстряя и убыстряя ход.

Напротив монастыря увидел телефон-автомат и кинулся к нему. «Конец это начало», — повторил он про себя с улыбкой, отвергая мысль, что с нехорошего места звонит.

В трубке послышался чуть низковатый, но довольно приятный женский голос.

— Алло!

Андрей замялся — не туда попал.

Женский голос повторил:

— Алло! Слушаю… Вам кого?

Андрей повесил трубку. Подумал: «Нет, не может быть!.. Не может быть!..» Но тут же снова набрал номер телефона.

— Алло, — опять ответил ему тот же женский голос.

— Павла, это вы?.. Павла? — робко произнес Андрей, вдруг почувствовав, как бьется его сердце.

— Кто её спрашивает?

— Павла! — повторил Андрей.

— Андрей, это вы?.. Вы, Андрей?..

Сердце его радостно забилось. Приехала! Приехала!.. Почему только этот старый, мало кому известный в Москве автомат мог сообщить Андрею столь радостную весть?

Позвони Андрей Зацепиным буквально тремя минутами позже — он бы опять никого не застал дома. Павла и её отец спешили к Белорусскому вокзалу, где формировалась колонна министерских работников, направляющихся к Дому Советов.

На вопрос Андрея — «как нам встретиться?» Павла рассмеялась.

— Вы не знаете к нам дорогу?

— Я имею в виду — как побыстрее встретиться? — уточнил Андрей. — Мне тоже ехать на Белорусский?

Павла помолчала.

— Нет… Знаете, что? Обратно, с Колонного, я пойду в сторону рынка, к Трубной. Там мать собирает кой-какие вещи у дяди Феди на квартире, чтоб переслать их в деревню. А отец уезжает куда-то на совещание. Понимаете?

— Не очень. Где же вас встречать?

— Я же говорю — на Трубной. Давайте в начале Цветного бульвара, там мы не разминемся.

— Договорились. Через час я буду на Трубной.

— Это рано. Давайте — через два. — И, чуть помолчав, спросила. — А вы, Андрей, уже были в Колонном?

— Нет. Пойду после нашей встречи…

Но встретиться с кем-либо в центре Москвы в последний день прощания со Сталиным оказалось делом почти невозможным.

Весь центр и даже более того — все улицы лучами убегающие за пределы Садового кольца — были забиты толпами народа. С высоты птичьего полета, вероятно, этот поток людской массы, отороченной белыми крышами домов, казался ручьями, стекающими в одно огромное мутное озеро, образовавшееся вокруг ничем не примечательного внешне маленького дома в центре, недалеко от Кремля.

С каждым часом водоворот толпы нарастал. Никто не знал, что это обернется большой бедой. Хоть предвидеть эту беду было не так уж трудно. Дело в том, что поначалу с утра регулировалось лишь движение колонн, стекающихся к Дому советов, а не поток людей, выходящих из Дома, после прощания и в отдельных районах стали образовываться людские пробки, возникающие от смешения встречных потоков.

Андрей это быстро понял и стал волноваться. Он видел, что люди возвращающиеся с центра, с Петровки, подолгу топтались на месте, так как их сбивали люди, текущие с Самотеки по Трубной, чтоб повернуть налево и идти к центру.

Столкновение людских масс нарастало, человеческая «пробка» расширялась и густела.

Вскоре заметила это и милиция. Была срочно вызвана колонна военных грузовиков. Машины на маленькой площади выстроились так, чтоб разрезать один людской поток на два, — на тех, кто двигался от бульвара направо и вниз к центру, и на тех, кто поднимался вверх к Пушкинской. Впрочем, через Пушкинскую, по улице Горького тоже тек плотный поток колонн в направлении к центру, к Кремлю, и как уж там на стыке предполагалось регулировать эти встречные движения вероятнее всего с утра никто не знал, а когда днем спохватились и стали размещать повсюду грузовики, чтоб рассредоточить массы и разбить потоки — то было уже поздно. Опоздавшее стремление навести на улицах порядок породило ещё больший беспорядок.

Андрей прижался к бульварной решетке, стоял и с ужасом думал, что в этой адской толчее он прозевает Павлу. Когда появились грузовики, которые как бульдозером разрезали густую толпу растерявшихся людей, Андрей взглянул на свои часы и понял, что Павла уже должна подходить к установленному месту.

Прождав ещё несколько минут, он позвал:

— Павла! — И ещё раз. — Павла! Павла!

Павла не ответила. Тогда он не размышляя более ни секунды, подбежал к крайнему черному дереву, подскочив, ухватился за скользкий от растаявшего снега сук, подтянулся и быстро взлетел наверх, боясь как бы кто-либо не схватил его за ноги.

Тяжело дыша от быстрого кошачьего броска, он стал всматриваться вниз, уверенный теперь в том, что если Павла появится, то сразу заметит его, ибо толпа не проходила, а, казалось, кружилась вокруг дерева.

— Обезьяна, смотрите!

У Андрея горела правая ладонь. Он взглянул на руку и увидел запекшуюся кровь. «Ладно, чепуха». Он хотел ещё раз громко крикнуть — «Павла!», но подумал, что это лишнее и так увидит её.

Тут до его слуха долетело — «Помогите! Помогите!» И сразу другой голос: «Спокойнее, граждане! Бараны, что ли?»

Андрей стал всматриваться туда, где кто-то звал на помощь. Но толпа бурлила, и нельзя было увидеть кричащего.

И вдруг он услыхал вполне отчетливо:

— Андрей!.. Андрей!..

Он сорвался со скользкой ветки и упал на свободный клочок земли возле дерева, как раз там, откуда его звали. Быстро выпрямился и увидел, что перед ним белобрысая школьница с короткими косичками. У неё дрожали побелевшие губы. Один рукав коричневого платья с белым воротничком был полуоторван. Андрей схватил её за руку, чтоб не оттеснила толпа.

— Рядом с тобой была девушка. Где она? Ну, такая черноглазая… Школьница старалась освободить руку.

— Пустите меня.

— Где девушка, спрашиваю? Ты меня слышишь?

— Не было никакой девушки. Пустите меня!

— Как же не было. Ну, только что.

— Вам показалось. Я слышала, вы кричали, а её не было.

Андрей прижался к холодному дереву и стал высматривать в толпе Павлу… Бледные лица, полные ужаса глаза. Крайние, работая локтями, упирались перед самой бульварной оградой, а за оградой были тяжелые грузовики, преградившие дорогу, там тоже была толпа, очевидно, требующая дорогу вверх по бульвару.

Беспомощные, не знающие что делать лица.

«Слава богу, Павла, увидев что твориться, не пошла на Трубную, остановилась где-то там, за Колонным залом. Слава богу» — решил он.

Теперь надо было выбираться самому из этой ловушки.

— Иди за мной, — сказал он школьнице. — И смотри, чтоб не оттеснили.

Он услыхал дикий крик за собой, но не оглядываясь протянул вперед свободную руку и таранил ею толпу, как резаком, увлекая за собой школьницу.

Возле грузовиков было посвободнее. Стоящие у машин цепочкой солдаты размахивали руками, показывая куда людям двигаться. Андрей понял, что они оказались в потоке, направляющемся по Петровке, то есть к центру. Тогда Андрей, остановившись возле веснущатого солдата, попросил:

— Друг, пропусти!.. Нам в обратную сторону.

Солдат с трудом остановил на Андрее свой взгляд, привыкнув, видимо, уже, не различая людей, следить лишь за движением толпы, и отрицательно покачал головой:

— Проходите… проходите! — Но, взглянув на бледное перепуганное лицо школьницы, поправил на голове шапку и молча посторонился. Они пробежали между двумя грузовиками на другую сторону площади, где однако столь же беспорядочно двигалась толпа.

Но на счастье Андрея увидел узкий свободный проход, тянущийся вдоль ограды, и они кинулись туда, расталкивая замешкавшихся прохожих, не знающих, в какую сторону идти. На глаза попалась молодая женщина со сползшим на затылок темным платком. На руках у женщины был трех-четырехлетний притихший бледненький мальчик.

— Гражданка, вы с ума сошли! Назад! Назад! — прокричал Андрей, не останавливаясь, увлекая за собой школьницу на свободный пятачок асфальта. А женщина шла и шла, как завороженная, уже, видимо, не понимая, куда она идет и зачем…

У ограды, откуда ни возьмись, рядом с ними появился парень в белой косоворотке, со смешным рыжим хохолком, растущим, казалось, не на голове, а на лбу. Парень ничуть не был растерян, а, напротив, улыбался. Он по-приятельски весело подмигнул Андрею.

— Слышь, айда дворами! А тут, — он кивнул на людской поток, текущий по мостовой, — до вечера толкаться будешь. Да ещё на блатняг нарвешься.

— На каких блатняг?

— А которые по карманам шуруют.

— Это ты брось! — возмутился Андрей.

— Чего брось? Чего брось? — Рыжий взглянув на школьницу, не договорил. Видимо, перепуганное лицо девочки подтолкнуло к действию. — Ну, рванули?

— А как же? Там — дома. Что, не видишь? — Андрей показал на двор, где было несколько мелких построек.

— Это сараи. По крышам пробежим. Айда! — И парень побежал первым.

Они с легкостью первоклассных спортсменов, пробежав пустой двор, забрались на уже местами высохшие, без снега крыши и, то приседая на четвереньки, то вприпрыжку, с грохотом пронеслись по крыше одного сарая, другого, потом снова бежали двором и снова по крыше вдоль стены высокого здания.

Наконец, рыжий спрыгнул с последнего то ли склада, то ли гаража, махнул Андрею рукой, крикнул «Цирк, братцы, цирк!» и побежал дальше.

Они остановились. Андрей сразу понял, что улица, на которую их так геройски вывел рыжий парень, тянулась перпендикулярно магистрали, по которой текли народные массы. Это спасение.

Над их головами проплывали тучи, разбухшие от весенних испарений.

— Спасибо вам, — сказала школьница, поправляя на плече полуоторванный рукав. — Меня мама не пускала, а я вот…

— Как тебя зовут?

— Рая. — Повторив «Спасибо», она побежала, да так быстро, словно её кто-то преследовал.

— Куда же ты? — крикнул Андрей.

— В метро.

И ему туда же. Но прежде надо было позвонить Павле, может она уже дома.

Автомат оказался поблизости. На звонок никто не ответил…

Он не пропускал ни одного автомата по дороге в метро. Знал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать.

Уже в метро решил позвонить Люде.

Да, Люда знала: Зацепины, вернувшись из Колонного зала, собирались на дачу.

— А тебе кто нужен? — Андрей не ответил. — Знаешь, соседка рассказала, что это издевательство над людьми, а не прощание с покойным. Ужас. Хорошо, что у меня дети, а то бы и я, дура, понеслась.

Слушая Люду, Андрей думал, что не могла Павла, не дождавшись его звонка, поехать на дачу. Если только поторопили родители. Значит, надо ехать на дачу. Неспокойно было на душе. Петр как-то говорил ему название дачного поселка, но Андрей пропустил мимо ушей, — что ему дача Макара. Братья живут недружно, ему там просто глупо появляться. Он позвонил ещё раз Люде, чтоб узнать адрес дачи.

— Андрей, не буду расспрашивать, что беспокоит тебя. Кажется, догадываюсь. Но ты пойми — сейчас очень трудно разъезжаться. Станции метро набиты народом. Надо подождать. На ночь глядя, ехать в такую даль. На одной электричке час езды, да там ещё автобус. Что как ты поедешь, а Зацепины появятся дома? Завтра Макар выйдет на работу, звони ему. Запиши телефон.

Телефон Макара Андрей знал и согласился с Людой подождать до завтра.

Но домой на Пресню не поехал, спустился вниз и сел на единственную в вестибюле лавочку. Сидел, закрыв от усталости глаза, и слушал как шумят электропоезда…

Только на следующий день Макар нашел свою дочь в больнице Склифосовского. Толпа её сильно прижала к ограде на Страстном бульваре. Состояние тяжелое.

Андрей помчался в больницу. Он не даст умереть Павле. Не даст.

Content

Михаил Чернолусский
Золотой след

ВОЛШЕБНЫЙ ХМЕЛЬ

ДИВО ЖЕЛЕЗНОЕ

ЗОЛОТОЙ СЛЕД

МАРФИНЫ РУКИ

ТРИ МЕШКА ПОТА

ЖИВАЯ ТЕНЬ

ВОДЯНОЙ КОЛДУН

ТАЙНА СЕРЕГИ-ОТСТУПНИКА

ШПАКОВ МЕЧ

ТИМКА УСАТЫЙ

ЛЕГЕНДА О СПАСЕННОМ СОЛНЦЕ

ПОЛЗУНЫ

КОНОПЛЯНАЯ ВОЙНА

КРУГ

ЛЕГЕНДА О БЕЛОМ КРЫЛЕ

ПРОЩАЛЬНАЯ

ПОД ТВОИМ НЕБОМ