Амин Маалуф

Врата Леванта

Эта история не моя, в ней рассказана жизнь другого человека. И все слова — его, а я лишь приводил их в порядок, когда они казались мне не слишком ясными или не вполне связными. И вся правда — его, а стоит она ровно столько, сколько любая другая.

Солгал ли он мне хоть в чем-нибудь? Этого я не знаю. Он не лгал, когда говорил о ней — о женщине, которую любил, об их встречах, разлуках, ошибках и разочарованиях. Тут у меня есть доказательства. Но о побуждениях своих на каждом жизненном повороте, о своей столь необычной семье, о странных приливах и отливах собственного разума — я имею в виду бесконечные переходы от безумия к мудрости и от мудрости к безумию — об этом он, возможно, всей правды мне не сказал. Тем не менее я считаю его искренним. Не вполне уверенным в памяти своей, как и в надежности своих суждений, — это я готов допустить. Но он всегда был искренним.

Я столкнулся с ним совершенно случайно — это произошло в Париже, в вагоне метро, в июне 1976 года. Помню, я прошептал: «Это он!» Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы узнать его. До этого я никогда с ним не встречался и не знал, как его зовут. Но я видел это лицо в книге, много лет назад. Он вовсе не был знаменитостью. Хотя в каком-то смысле и был, ведь его фотография попала в мой учебник истории. Но это не было изображением великого человека, чья фамилия указывается внизу. На снимке была запечатлена толпа людей, собравшихся на набережной, а на заднем плане громадный пароход заслонял горизонт, оставив лишь крохотный квадратик неба. Подпись под фотографией гласила, что во время Второй мировой войны несколько уроженцев Старой Страны отправились сражаться в Европу, в рядах Сопротивления, и по возвращении их встретили как героев.

В середине этой толпы на набережной стоял восторженный юноша. У него были светлые волосы, правильные черты почти детского лица и чуть склоненная набок голова, словно ему только что надели на шею украшавший его венок.

Сколько часов я провел, разглядывая это изображение! В школе у нас был один и тот же учебник истории на четыре года, и мы переходили от одного периода к другому: сначала прославленная античность — от финикийских городов до походов Александра: затем римляне, византийцы, арабы, крестоносцы, мамелюки; потом четыре века османского владычества; наконец, две мировые войны, французский мандат, независимость… А я был слишком нетерпелив, чтобы покорно следовать за программой. История была моей страстью. Проглотив всю книгу за первые же недели, я неустанно перечитывал ее вновь и вновь: страницы одна за другой сгибались, морщились, сминались, лишались своих уголков, покрывались обильным подчеркиванием, каракулями, междометиями в качестве комментариев — и в конце концов учебник превратился в жалкую стопку обтрепанных листков.

В общем, у меня было вдоволь времени, чтобы досконально изучить фотографию и запомнить каждую ее деталь. Чем она меня околдовала? Несомненно, в этом черно-белом прямоугольнике, размером не больше моей ладони, заключалось все, что могло прельстить меня в этом возрасте: морские путешествия, приключения, безграничная самоотверженность, слава и, вероятно, самое важное — лица девушек, с восторгом взиравших на победоносного бога…

И вот бог явился передо мной. Здесь, в Париже, в вагоне метро, где он — незнакомец в толпе незнакомцев — стоял, уцепившись за металлический поручень. Однако восторженный взгляд не изменился, и такими же остались правильные черты постаревшего, но все еще детского лица, волосы же были по-прежнему светлыми — сейчас седыми, а тогда, вероятно, золотистыми. И голова все так же чуть клонилась набок — как было его не узнать?

Когда он вышел на станции «Волонтер», я последовал за ним. В тот день у меня была назначена встреча, но я свой выбор уже сделал: всегда можно было перезвонить и перенести свидание на вечер или на завтра, а если я потеряю след этого человека сейчас, то никогда больше с ним не увижусь — в этом у меня не было сомнений.

Прежде чем подняться на улицу, он остановился перед планом квартала. Подошел совсем близко, едва не уткнувшись носом, затем отступил назад, стараясь определить правильную дистанцию. Глаза его подводили. Это был шанс, и я им воспользовался:

— Вам помочь?

Я произнес эти слова с акцентом уроженца Старой Страны, который он узнал сразу же и ответил доброжелательной улыбкой, мгновенно сменившейся изумлением. В этом изумлении была толика подозрительности — уверен, что я не ошибся. Именно подозрительности и даже нечто вроде стыдливого испуга. Так случается, когда человек говорит себе, что за ним, наверное, следили, но не убежден в этом и не хочет напрасно подозревать или проявить невежливость.

— Я ищу улицу, — сказал он, — которая должна быть где-то здесь. Она носит имя Юбера Юга.

Я углядел ее сразу.

— Вот она. Они написали Ю. Юг слишком мелко, разобрать ничего нельзя…

— Благодарю вас, вы очень любезны! Вы предпочли обвинить авторов плана, а не мои постаревшие глаза!

Он говорил мягко и медленно, словно ему приходилось отряхивать пыль с каждого слова, прежде чем произнести его. Но фразы были очень правильными, изысканными, без пропусков и искажений, без просторечных оборотов — напротив, слишком литературными и вышедшими из моды, словно он чаще беседовал с книгами, нежели с себе подобными.

— В прежние годы я бы доверился инстинкту, даже не взглянув на план или карту…

— Это недалеко. Я могу вас проводить. Мне знаком этот квартал.

Он просил меня не затрудняться, но явно лишь из вежливости. Я настоял на своем, и через три минуты мы оказались на месте. Он остановился на углу, неторопливо оглядел всю улицу, потом сказал с некоторым пренебрежением:

— Какая маленькая! Совсем крохотная. Но все-таки это улица.

Замечание было до такой степени банальным, что показалось мне даже оригинальным.

— Какой дом вам нужен?

Вы же понимаете, я сделал попытку бросить спасательный круг здравого смысла, но мой спутник им пренебрег.

— Да, в сущности, никакой. Я просто хотел посмотреть на эту улицу. Сейчас я поднимусь по ней, а потом вернусь по другой стороне. Но мне не хотелось бы вас задерживать, у вас, должно быть, есть свои дела. Благодарю вас за то, что проводили меня!

Любопытство мое достигло уже той степени, что я совершенно не желал вот так взять и просто уйти — мне хотелось понять. Очевидная странность этого человека нисколько не уменьшила моего любопытства. Я решил не обращать внимания на последние слова, как если бы это была очередная вежливость с его стороны.

— Наверное, с этой улицей у вас связаны какие-то воспоминания?

— Нет. Я никогда не бывал здесь прежде.

Мы вновь шли рядом. Я исподтишка наблюдал за ним, а он ничего не замечал, с восторгом разглядывая дома.

— Кариатиды. Успокоительные и надежные произведения искусства. Красивая буржуазная улица. Чуть узковата… На нижних этажах, должно быть, мало света. Кроме тех, что выходят на проспект.

— Вы архитектор!

Я выпалил эту фразу так, словно в ней заключалась разгадка. И позволил себе только легкий намек на вопрос, иначе могло бы возникнуть впечатление излишней фамильярности.

— Вовсе нет.

Мы уже дошли до конца улицы, и он резко остановился. Поднял глаза на бело-голубую табличку, затем потупил взор с явным желанием сосредоточиться. Опущенные по бокам руки вскоре сошлись вместе, пальцы переплелись забавным образом — он будто придерживал воображаемую шляпу.

Я встал за его спиной.

Улица Юбера Юга

Участника Сопротивления

1919–1944

Я подождал, пока он отведет взор от таблички и повернется ко мне, — и лишь тогда задал вопрос, со стыдливой интонацией и полушепотом, словно мы были на похоронах:

— Вы его знали?

Он ответил тем же доверительным тоном:

— Его имя мне ничего не говорит.

Не заметив моего смятения, он вытащил из кармана записную книжку и что-то в нее занес. И только потом добавил:

— Мне сказали, что в Париже тридцать девять улиц, проспектов и площадей, которые названы именами участников Сопротивления. Я уже осмотрел двадцать одну. После этой остается семнадцать. Шестнадцать, если исключить площадь Шарля де Голля, где я в свое время побывал… когда она еще называлась площадью Звезды…

— И вы намерены осмотреть все?

— За четыре дня я вполне успею.

Что означали эти четыре дня? Я видел только одно объяснение.

— А потом вы вернетесь домой?

— Вряд ли…

Внезапно вид у него стал такой задумчивый, словно он оказался очень далеко и от меня, и от этой улицы Юбера Юга. Быть может, мне не стоило упоминать про его дом и возвращение? Или же само упоминание о «четырех днях» заставило его погрузиться в свои мысли?

Я не осмелился бередить ему душу. И решил сменить тему:

— Вы не знали Юбера Юга, но вы ведь не случайно интересуетесь Сопротивлением…

Он ответил не сразу. Очевидно, ему нужно было время, чтобы вернуться на землю:

— Простите, вы что-то сказали?

Мне пришлось повторить свои слова.

— Это правда, я учился во Франции во время войны. И знал некоторых участников Сопротивления.

Я чуть не рассказал ему про фотографию из учебника истории, но тут же отказался от этой мысли… Он бы понял, что я пошел за ним намеренно. Он мог бы предположить, что я следил за ним, вероятно, уже несколько дней, и с какими-то гнусными целями… Нет, никак нельзя было показывать, что я его знаю.

— Наверное, вы потеряли в те годы многих друзей.

— Да, кое-кого потерял.

— А сами вы воевали?

— Нет.

— Вы предпочли посвятить себя учебе?

— Не совсем так… Я тоже оказался в подполье. Как все.

— В то время далеко не все становились подпольщиками. По-моему, вы скромничаете.

Я думал, он станет протестовать. Он не сказал ничего. Тогда я повторил:

— Ей-Богу, вы слишком скромничаете!

Это было сказано наигранно убедительным тоном, словно речь шла об утверждении, а не вопросе. Старый журналистский трюк, который сработал великолепно, потому что он вдруг разговорился. Правда, фразы его были все такими же замедленными, но теперь в них звучала страсть.

— Я сказал вам истинную правду! Я оказался в подполье, как тысячи других людей. Я не был самым молодым или самым старым, самым трусливым или самым отважным. Я не совершил ничего героического…

Одним лишь изяществом жестов своих и слов он сумел выразить отрицание, не проявив ни малейшей враждебности к такому назойливому собеседнику, как я.

— А что вы изучали?

— Медицину.

— Полагаю, после войны вы возобновили учебу?

— Нет.

Очень сухое «нет». Я натолкнулся на какую-то преграду, за которую этот человек не желал меня пускать. Он вновь погрузился в свои мысли. А потом сказал:

— У вас, должно быть, множество дел. Я не хочу задерживать вас…

Он вежливо отсылал меня прочь. Нет сомнения, я прикоснулся к чему-то очень больному. Но мне удалось зацепиться.

— Вот уже три года я чрезвычайно увлечен этой эпохой… войной, Сопротивлением. Я проглотил десятки книг на эту тему. Поймите, для меня очень важно, что я вот так запросто разговариваю с человеком, который все это пережил!

Я не лгал. И по его взгляду понял, что сумел отчасти смягчить возникшее предубеждение.

— Знаете, — сказал он, — я похож на реку, слишком долго сдерживаемую плотиной. Если ее прорвет, я уже не умолкну. К тому же в ближайшие дни мне нечем заняться…

— Если не считать оставшихся шестнадцати или семнадцати улиц…

— Ах, это! Я просто стараюсь заполнить дни ожидания…

У меня вновь возникло желание спросить, чего он ждет. Но я испугался, что он опять ускользнет в свои мысли и на этом все закончится. Я счел более разумным пригласить его в ближайшее кафе.

Когда мы уселись на террасе и перед нами поставили две запотевших кружки с пивом, я перешел в очередную атаку. Целью была его прерванная учеба.

— На следующий день после Освобождения я словно опьянел. Мне понадобилось время, чтобы протрезветь. Слишком много времени. Затем у меня пропало желание учиться.

— А ваши родители? Они не настаивали?

— Я сам решил стать врачом. У отца всегда были другие планы в отношении меня. Ему хотелось бы…

Тут он запнулся. Возможно, то было последнее сомнение, ибо он надолго задержал свой взгляд на мне, словно желая проникнуть в мою душу, прежде чем открыть свою.

— Отцу хотелось бы, чтобы я встал во главе какого-нибудь революционного движения.

Я не смог сдержать улыбку.

— Да, я знаю, в нормальных семьях отец настаивает, чтобы сын занимался медициной, а тот грезит о революции. Но мою семью вряд ли можно назвать «нормальной»…

— Если я правильно понял, ваш отец сам был революционером с младых ногтей?

— Без сомнения, он именно так определил бы себя. Однако он был, скорее, мятежником по духу. Но, заметьте, отнюдь не воинственным. Он любил жизнь со всеми ее радостями. И при этом в нем глубоко сидело бунтарство.

— Против чего?

— Против всего! Законов, религии, традиций, денег, политики, школы… Слишком долго пришлось бы перечислять. Против всего, что меняется и остается неизменным. «Против глупости, дурного вкуса и засоренных мозгов» — так он говорил. Он мечтал о великих переворотах…

— Что же привело его к подобным взглядам?

— Трудно сказать. Правда, в юности он пережил некоторые события, которые могли озлобить его…

— Наверное, он принадлежал к обездоленным…

— Вы имеете в виду бедняков? Вот тут вы не угадали, мой юный друг, совсем не угадали. Наша семья…

Тут он опустил глаза, словно ему было стыдно. Но я думаю, он хотел утаить гордость.

Да, когда я вновь об этом думаю сегодня, мне представляется несомненным, что он устыдился гордости своей, когда сказал:

— Я родился в семье, которая на протяжении многих веков правила Востоком.

В тот день мы проговорили до позднего вечера. Сначала в кафе, потом во время прогулки по расцвеченному огнями городу, наконец, ближе к полуночи, за столиком в баре на площади Бастилии.

Когда именно пришла мне в голову мысль попросить его рассказать всю свою жизнь, от начала и до конца? Мне кажется, с первых же наших реплик я был захвачен тем, как он, словно бы извиняясь, вспоминает некоторые эпизоды, на мой взгляд поразительные. Эта непритворная скромность была мне в высшей степени симпатична. Точно так же, как и ранимость, сквозившая в каждой его улыбке… и в его взгляде, который будто вымаливал одобрение и становился тревожным при редких признаках моей усталости… и в движениях его тонких холеных рук, которые постоянно взлетали вверх, кружились или сплетались, и было сразу видно, что им никогда не приходилось трудиться, да и вообще трудно было понять, для какой работы они предназначены.

Рассказ о том, как я добился его согласия, вышел бы скучным. Скучным и вдобавок фальшивым, ибо сейчас я точно знаю, что он сам захотел включиться в эту игру по мотивам, на которые никак не могли повлиять ни доводы мои, ни хитроумные маневры.

Тут я должен пояснить. Пресловутое дело, о котором я так и не посмел спросить, терзало его непрерывно: он должен был провести четыре дня в ожидании, не хотел об этом думать и одновременно понимал, что не может думать о другом. Именно из-за страха оказаться наедине с самим собой, а не только из-за тоски по прошлому принялся он осматривать те места, где была увековечена память героев Сопротивления. Встреча со мной дала ему куда более радикальный способ забыться. Полностью завладев им на эти дни ожидания, я должен был теребить его и приводить в волнение, досаждать ему вопросами, заставляя переживать час за часом минувшее и не давая тем самым возможности копаться в будущем.

Утро четверга

Согласно моим записям, я встретился с ним в среду. На следующее утро, около девяти, мы сидели в его гостиничном номере. Это была узкая комната с высоким потолком, с обоями цвета высохшей травы, усеянной пожухлыми маргаритками, — необычный вертикальный газон…

Он предложил мне единственное кресло, а сам начал расхаживать от окна к двери.

— О чем вы хотели бы узнать прежде всего? — спросил он.

— Наверное, проще всего начать с начала. С вашего рождения…

Минуты две он вышагивал взад и вперед в полном молчании. Затем ответил вопросом на вопрос:

— А вы уверены, что жизнь человека начинается с рождения?

Ответа он не ждал. Это было что-то вроде вступительной фразы. И я решил дать ему выговориться, не вмешиваясь в ход его рассказа.

Моя жизнь началась, — сказал он, — за полвека до моего рождения, на берегу Босфора, в комнате, где я никогда не бывал. Здесь произошла драма, прозвучал вопль, выплеснулось безумие, которому уже не суждено было исчезнуть. Вот почему в момент моего появления на свет жизнь моя уже была глубоко всем этим затронута.

В Стамбуле случились события — важные для современников, смехотворные для нас. Некий монарх был свергнут с престола, и его сменил на троне племянник. Отец рассказывал мне об этом десятки раз, называл имена, даты… Я забыл все или почти все. Впрочем, это не имеет значения. Для моей истории некоторый смысл сохраняет лишь этот вопль, этот крик, вырвавшийся в тот день у молодой женщины.

Свергнутого монарха отвезли в отведенную для него резиденцию на окраине столицы. Выходить ему было запрещено, принимать посетителей запрещено — разве только по предварительному разрешению. Близких к нему не допускали, оставили лишь четверых старых слуг. Он пребывал в смятении. Печальный, растерянный и словно бы оглушенный. Полностью уничтоженный. Когда-то он вынашивал великие планы о переустройстве империи, о прогрессе, о возврате былого величия. Он полагал, что все его любят, не понимал, почему его окружает такое безмолвие. Вновь и вновь он с горечью вспоминал прошлое: его доверием воспользовались недостойные люди, они давали ему дурные советы и помышляли только о наживе — да, все его предали!

Он заперся в своей спальне.

— Я знаю, что никто больше не желает мне подчиняться, но того, кто осмелится проникнуть сюда, я задушу собственными руками!

Его предоставили самому себе на целую ночь, а затем до полудня. До обеденного часа. Тогда в дверь к нему постучали. Он даже не отозвался. О нем стали тревожиться — но кто посмел бы нарушить его приказ?

Слуги посовещались. Лишь один человек во всем мире мог бы ослушаться его, не вызвав гнева. Дочь Иффет, его любимое дитя. Они были чрезвычайно привязаны друг к другу, он ей ни в чем никогда не отказывал. У нее были учителя музыки, пения, французского и немецкого. Она даже отваживалась появляться перед ним в европейских платьях, привезенных из Венеции или Парижа. Только она одна могла, ничем не рискуя, переступить порог свергнутого властелина.

И вот за ней посылают, получив разрешение новых властей. Сначала она пытается просто повернуть ручку. Но дверь не открывается. Она просит сопровождающих отойти подальше и кричит:

— Отец, это я, Иффет. Со мной никого нет.

Ответа она не слышит и, задрожав всем телом, приказывает страже взломать дверь. Она дает им клятву, что возьмет всю ответственность на себя. Двое крепких гвардейцев решаются. Дверь подается под их мощным напором. Они пускаются наутек, даже не заглянув в комнату.

Дочь входит. Зовет вновь: «Отец!» Делает два шага вперед. И испускает вопль, который заполняет собой комнату, коридоры, лестницы… затем улицы Стамбула и всю империю… а потом, выйдя за пределы империи, правительственные кабинеты великих держав.

Свергнутый властелин лежал со взрезанными венами и почерневшим горлом. Крови не было — одежда уже успела впитать ее.

Самоубийство? Возможно. Но быть может, и убийство. Ибо убийцы могли прокрасться через сады. Правду так никогда и не узнали. В любом случае вопрос этот значения уже не имеет — разве что для некоторых историков…

Иффет стояла там, оцепенев от ужаса. Вслед за воплем дыхание у нее словно пресеклось. Много лет спустя в ее глазах еще можно было разглядеть тот ужас.

Когда миновали первые недели траура, а она все продолжала бродить по коридорам с застывшим взглядом и так же судорожно ловить воздух ртом, словно задыхаясь, окружающие наконец догадались, что дело тут не в обычной горести, вызванной утратой дорогого существа: Иффет, избалованное дитя, любимая дочь, всегда задорная и кокетливая, потеряла разум. Возможно, навсегда.

У матери ее не было другого выбора, как обратиться к старому доктору Кетабдару. Именно его, выходца из семьи ученых врачевателей, некогда приехавших из Персии, призывали в роскошные стамбульские дворцы, если у кого-то из домочадцев обнаруживались признаки помешательства. Уже сам визит его означал, что дело дошло до крайности.

Доктор был знаком со своей пациенткой. Он виделся с ней полгода назад, совсем по другому поводу. Вызванный к служанке с приступом истерии, он услышал, как принцесса играет на пианино. Она исполняла венский вальс, и он остановился у двери, внимая нежной мелодии. Когда она закончила, он заговорил с ней по-французски и похвалил ее игру. Она с улыбкой поблагодарила, и они обменялись несколькими фразами. Старик ушел очарованным. Он не мог забыть эту встречу, эту музыку, эти тонкие руки, это лицо, этот голос.

Когда он вновь вошел в залу, где стояло пианино, когда увидел, как эта девушка бесцельно мечется по углам, когда услышал бессмысленный лепет безумной, заметил блуждающий взгляд и скрюченные пальцы, то не сумел сдержать слез. Тогда зарыдала и мать Иффет. Рассердившись на самого себя, он попросил у нее прошения. Его обязанностью было утешать родственников больного, а не усугублять их страдания.

— Что, если мне увезти ее подальше от Стамбула? — спросила мать. — Скажем, в Монтрё…

Увы, с огорчением отвечал старик, это не поможет. Конечно, следует переменить обстановку и удалить Иффет от всего, что напоминает о случившейся драме, но одного этого недостаточно. В том состоянии, в каком она находится, за ней должны постоянно приглядывать люди соответствующей квалификации. Мать судорожно прижала руки к груди.

— Никогда я не допущу, чтобы дочь мою поместили в лечебницу! Я скорее умру!

Врач обещал придумать лучшее решение.

Именно в ту ночь, когда полусонный доктор Кетабдар возвращался домой по шумным переулкам Галаты в подпрыгивающей на рытвинах карете, ему стал грезиться совершенно безумный выход. Тем не менее на следующий день он представил свой план на рассмотрение матери Иффет: поскольку состояние ее дочери требует постоянного ухода в течение многих лет, поскольку о заточении девушки в лечебницу не может быть и речи, он предлагает увезти ее на юг Анатолии, в Адану, где у него имеется дом… он всецело посвятит ей себя, ухаживая за ней денно и нощно, месяц за месяцем, год за годом… она станет его единственной пациенткой и мало-помалу, если будет на то воля Аллаха, обретет разум.

Ухаживать за ней денно и нощно, год за годом? В его собственном доме? Мать сочла бы врача самонадеянным невежей, если бы он заговорил об этом при других обстоятельствах. Ибо Кетабдар был вдовцом и намеревался пусть формально об этом не было сказано ни слова, но это подразумевалось само собой — взять Иффет в жены. Повторяю, при других обстоятельствах это было бы немыслимо. Однако теперь нельзя было и помышлять о том, чтобы выдать помешанную дочь свергнутого монарха за одного из вельмож, некогда домогавшихся подобной чести. И мать покорилась судьбе. Чем обрекать дочь на заточение до конца дней, лучше было доверить ее этому почтенному человеку, который, судя по всему, обожал ее. Он станет ухаживать за ней, он убережет ее от скандальных выходок и неминуемого позора…

Странная семья, не правда ли? Старый муж — прежде всего, лечащий врач… молодая безумная супруга, которую он окружил заботами и любовью, но не мог исцелить от припадков, и тогда она целыми днями стонала или бессмысленно визжала на глазах у слуг, вызывая у одних раздражение, у других жалость.

Никто не сомневался, что это фиктивный брак, заключенный с целью избежать криво-толков в ситуации, когда мужчина и женщина днем и ночью пребывают под одной крышей, сокрытые от посторонних взглядов. Это был брак ради приличия, брак для видимости или, скорее, во имя соблюдения условностей. В общем, акт преданности и самопожертвования. Да, этот старый врач, несомненно, совершил милосердный поступок.

Но в один прекрасный день Иффет забеременела.

Было ли это следствием необдуманного порыва? Или же результатом смелого терапевтического вмешательства? Здесь остается лишь гадать!

Если я могу довериться мнению того, кто стал плодом необычного союза, а это был не кто иной, как мой отец, следует предпочесть второе объяснение. У доктора Кетабдара имелись свои теории: он хотел доказать, что такая женщина, как его жена, потерявшая разум вследствие шока, могла обрести рассудок вследствие другого шока. Беременность, материнство… И главное, рождение ребенка. Потрясение от даруемой жизни должно было компенсировать потрясение от увиденной смерти. Кровь за кровь. Да, теории… теории…

Потому что напрашивалось и прямо противоположное объяснение: муж-врач постоянно находится при своей жене, одевает и раздевает ее, каждый вечер купает, а она молода и прекрасна, и он так сильно любит ее, что посвятил ей каждое мгновение своей жизни… так мог ли он глядеть на нее бесстрастно? Мог ли он держать в руках и пожирать глазами это нежное тело, не испытывая внезапно нахлынувшего желания?

К тому же она не всегда пребывала в кризисном состоянии. Время от времени она даже выказывала некоторое здравомыслие. О, это нельзя было назвать ясным рассудком! Я ее знал — уже в самом конце жизни — и наблюдал за ней. Никогда не был ее разум настолько здравым, чтобы она могла догадаться о своей болезни. И так было лучше для нее, иначе ей было бы слишком больно. Но она проводила долгие часы в полном спокойствии, без стонов и визга… и была способна на величайшую нежность по отношению к тем, кто находился рядом с ней.

Иногда она принималась петь, дрожащим и вместе с тем мелодичным голосом. У меня в ушах до сих пор звучит турецкая песенка, напоминающая о стамбульских девушках, которые прогуливаются по пляжу Оскудер. И еще одна, с загадочными словами… речь в ней идет о Трапезунде, о смерти. Когда бабушка моя пела, весь дом замирал, чтобы послушать ее. Она могла быть такой трогательной. Безмятежное выражение лица и грациозная походка сохранились у нее до самых последних дней. Я легко могу представить, как хотелось мужу обнять ее. И как она прижималась к нему с улыбкой послушной девочки. А уж потом, чтобы оправдать свой поступок в собственных глазах, доктор Кетабдар выдумал подходящие случаю теории. Совершенно искренне…

И ведь теории эти, могут возразить, оказались высосанными из пальца, поскольку бабушка моя даже в старости не излечилась! Но тут всё не так просто. Это правда, она не излечилась, спасительный шок не помог. Однако она сумела стать любящей матерью для своего сына. И когда — позднее — жила с нами в одном доме, мы никогда не ощущали какую-либо тягость в ее присутствии. Припадки время от времени случались, но последствий не имели. Если материнство и не излечило ее, то, во всяком случае, не оказало вредного воздействия и, мне кажется, пошло ей на пользу. Но немногие из людей готовы были взглянуть на дело с такой точки зрения.

Старого доктора порицали… Что я говорю, порицали — смешали с грязью! Все словно с цепи сорвались. Шепот за спиной, проклятия, оскорбления, наветы. Конечно, он был женат, причем самым законным образом, и никто не посмел бы упрекнуть мужчину в том, что он имеет ребенка от законной супруги. Но слишком многие полагали, что в силу особых обстоятельств был заключен некий договор, а доктор Кетабдар, зачав ребенка с женщиной, потерявшей разум, в каком-то смысле надругался над ней, поступил безответственно и подло, извратил все понятия медицинской этики, уступил самым низменным побуждениям…

Когда же он, желая оправдаться, попытался изложить свои странные теории, то еще больше навредил себе.

— Вот как? — говорили его хулители. — Использовать жену в качестве лабораторной крысы?

Под гнетом враждебности, омрачившей закат доселе безупречной жизни, старый доктор постепенно проникся чувством вины: он уверился в том, что предал свою миссию и сам навлек на себя позор.

Никто из коллег, никто из членов августейшей фамилии, никто из видных граждан Аданы не желал более переступать порог его дома.

Отец говорил мне:

— Нас сторонились, словно зачумленных!

И при этом громко смеялся.

* * *

В нашем доме в Адане я не бывал, нет, и даже никогда его не видел. Но он оказался на моем жизненном пути, у самых истоков, и, полагаю, имел для меня такое же значение, как те дома, в которых я жил.

Он стоял в центре города и вместе с тем словно бы на отшибе. Его окружали высокие стены и сад с сумрачными деревьями. Построенный из песчаника, он становился рыжим под дождем, а в сухую погоду над ним висела легкая охряная пыль. Люди проходили мимо, притворяясь, будто не видят его. Должно быть, для них он воплощал место непостижимых страхов: страхов, связанных с любой резиденцией царствующей семьи, а также страхов, связанных с присутствием безумия, — и с самим доктором Кетабдаром, о котором теперь говорили, будто он предается каким-то тайным и постыдным занятиям.

В подобном доме, на попечении подобной супружеской четы ребенок казался нелепым, и это усиливало нереальность ситуации. Он появился здесь как бы против законов природы, и в нем видели не дар Неба, а результат связи с миром мрака.

Этот ребенок, мой отец, почти не выходил из дома. Он никогда не посещал школу. И с другими отпрысками османской династии его объединяло то, что школа сама приходила к нему. В первые годы жизни у него был официальный воспитатель, затем, по мере того как он рос, возникали учителя по различным предметам. Он никогда не принимал у себя сверстников и ни к кому не ходил в гости, у него не было ни друзей, ни знакомых — исключение составляли учителя.

Эти последние были людьми особого рода Те, кто соглашались приходить каждый день в «зачумленный» дом, в большинстве своем сами являлись нарушителями тогдашних условностей. Турецкий язык преподавал лишенный сана имам, арабский — еврей из Алеппо, отринутый собственной семьей, французский — некий поляк, заброшенный Бог весть какими ветрами в этот анатолийский город и отзывавшийся на имя Васья, которое наверняка было уменьшительным от имени втрое длиннее…

Пока доктор Кетабдар был жив, учителя ограничивались только преподаванием. В строго установленные часы. Никаких опозданий не допускалось. Никакие излишества не поощрялись. Они выслушивали указания, представляли отчеты об успехах ученика и наносили визит вежливости по пятницам, чтобы получить свое жалованье.

После смерти старого врача дисциплина ослабла. Моему отцу должно было исполниться шестнадцать лет. Никто уже не мог держать его в узде. За часами занятий следовали бесконечные дискуссии, а учителей — всех разом — часто просили остаться на обед или ужин. Вокруг молодого человека образовался небольшой двор. Здесь говорили об всем — не следовало только высказывать банальные суждения, воспевать неподобающим образом династию или восхвалять достоинства веры.

Это был очаг вольномыслия — подобные в те годы существовали во всех городах империи. Но не стоит думать, будто в нашем доме в Адане плелись какие-то заговоры. Политику здесь благоразумно оставляли в стороне. В этом кружке было слишком много чужаков и, главное, слишком много представителей национальных меньшинств — армян, греков… любые нападки на османскую власть могли бы иметь для них крайне неприятные последствия. В разговорах иногда поминали суфражисток, обязательное обучение, русско-японскую войну или же какие-нибудь далекие восстания — в Мексике, в Персии, в Японии или в Китае. Однако наибольший интерес вызывало другое: научные открытия, технические новшества. А самое почетное место занимала фотография. И когда однажды в пылу дискуссии возникла мысль дать группе имя, все без колебаний высказались за название «Фотографический кружок».

Поскольку лишь мой отец обладал финансовыми возможностями для утоления такой страсти, он выписал — кажется, из Лейпцига — новейшие материалы и пособия для начинающих.

К этому искусству впоследствии приобщились несколько членов кружка, но наиболее талантливым оказался преподаватель естественных наук — армянин Нубар. Он был к тому же самым молодым из учителей — всего лишь на шесть или семь лет старше своего ученика. Вскоре между ними возникла прочная дружба.

В то время подобные отношения между турком и армянином уже казались крайне необычными. Я чуть было не сказал — «устаревшими». И очень подозрительными. Деловые связи, обмен светскими любезностями, чувство взаимного уважения — да, в некоторых кругах это, полагаю, еще можно было встретить. Но истинную дружбу, глубокое понимание — нет. Взаимная неприязнь между двумя общинами росла на глазах, и в Адане больше, чем где бы то ни было.

Однако то, что происходило за стенами дома Кетабдара, не отражалось на его внутренней жизни. Быть может, здесь даже сказался эффект отторжения: поскольку истинная дружба, братская дружба между турком и армянином стала редкостью, для обоих молодых людей она приобрела особую ценность — множество других людей громогласно настаивали на своих различиях, тогда как эти двое заявляли, что их объединяет дружба. Они торжественно и слегка по-детски клялись друг другу, что ничто их не разлучит. И еще — что никакое занятие не заставит их отречься от общей страсти к фотографии.

Порой во время собраний кружка моя бабушка покидала свою комнату и занимала место среди них. Они продолжали дискуссии, иногда посматривая на нее; она также смотре ла на них и, казалось, слушала с интересом; губы ее шевелились; потом, без видимой причины, она поднималась посреди незаконченной фразы и удалялась к себе.

Случалось и так, что она приходила в волнение, начинала кричать у себя в комнате. Тогда ее сын вставал и отправлялся к ней, чтобы успокоить, как научил его делать отец. Когда она затихала, он возвращался к своим друзьям, которые возобновляли разговор с того самого места, где прервали его.

Несмотря на эту беду, дом наш знал несколько счастливых лет. Именно такое впечатление оставляют фотографии того времени. Мой отец сохранил их несколько сотен. Целый чемодан. На котором гордо вывел сепией: «Фотографический кружок. Адана».

Он иногда показывал их людям, которых уважал. Детально объясняя все обстоятельства, сопутствовавшие каждому снимку, использованную технику, тонкости наводки и освещения. О таких вещах он мог рассказывать бесконечно, словно рыночный торговец… Поэтому как-то раз один иностранный гость ошибся в его намерениях: он решил, что хозяин хочет продать ему эти снимки, и предложил цену. Мой отец чуть не выставил его за дверь, а несчастный разрыдался от смущения.

Все фотографии так и оставались в этом чемодане до самой его смерти. Кроме двух-трех, которые он поместил в рамку. Среди них замечательный снимок матери. Сидящей в кресле, в слегка напряженной позе, чуть скосив глаза налево к окну, будто рассеянная школьница.

Конечно, он сам ее снимал. Учитывая, в каком состоянии она находилась, сын не позволил бы фотографировать ее никому из своих друзей. Это было бы дерзостью, вторжением в интимную жизнь.

Но все же большая часть фотографий из чемодана принадлежала не ему. Здесь были снимки, сделанные Нубаром, а также пятью или шестью другими членами кружка.

Самые первые относились к 1901 году. А последняя — к 1909-му. К апрелю 1909-го. Точная дата, правда? Я мог бы внести и еще одно уточнение — снимок был сделан 6 апреля. Отец столько мне об этом рассказывал, что забыть это я не могу. После 6 апреля 1909 года он никогда больше не брал в руки фотоаппарата.

Что же произошло в тот день? В некотором роде стихийное бедствие. Благодаря которому родился я.

* * *

В Адане произошли волнения. Толпа разгромила армянский квартал. Прообраз того, что случится — в гораздо большем масштабе — шесть лет спустя. Но и тогда это было ужасно. Сотни и сотни убитых. Быть может, тысячи. Бесчисленное множество сожженных домов — среди них дом Нубара. Но ему удалось бежать вместе с женой, которая носила ставшее редким имя Арсиноя, а также десятилетней дочерью и четырехлетним сыном.

Где мог он найти убежище, если не в доме своего друга, своего единственного друга-турка? На следующий день вся его семья укрылась в обширном доме Кетабдара. Но через день, 6 апреля, стали поговаривать, что порядок восстановлен, и Нубар решил рискнуть — пробраться к собственному дому с целью посмотреть, нельзя ли спасти хоть какие-нибудь книги, хоть какие-нибудь снимки. Он вооружился портативным фотоаппаратом, а мой отец, пожелавший сопровождать его, захватил свой.

Улицы и в самом деле выглядели мирно. Нужно было преодолеть всего лишь несколько сотен метров, и по дороге друзья смогли кое-что сфотографировать.

Когда они уже подходили к дому Нубара, вернее, к его дымящимся развалинам, раздался внезапный рев. С правой стороны, за несколько улиц отсюда, двигалась толпа, потрясая дубинами, размахивая факелами — и это средь белого дня. Наши фотографы решили вернуться назад: Нубар бежит со всех ног, тогда как отец сохраняет свою султанскую поступь. К чему спешить? Толпа еще далеко. Поэтому он останавливается, тщательно наводит объектив, устанавливает резкость — и затем снимает первые ряды погромщиков.

Обезумевший Нубар вопит. Лишь теперь отец переходит на бег, прижимая аппарат, словно ребенка, к груди. И оба они живыми и невредимыми скрываются за решетчатой оградой.

Но толпа устремляется за ними. Больше тысячи бесноватых молодчиков топчутся в пыли, начинают трясти решетку. Через несколько секунд они ворвутся в дом, чтобы убивать, грабить и жечь. Быть может, пока они еще колеблются. Внушительное здание за решеткой — это ведь не дом богатого армянского торговца, а резиденция члена правящей семьи.

Сколько продлится это колебание? Решетка, которую трясут все сильнее, не выдержит, избавив погромщиков от последних угрызений совести. А толпа между тем растет, и призывы к убийству звучат все громче.

Тогда возникает армейский отряд. Лишь один офицер, совсем молодой, с горсточкой солдат, однако это явление производит должный эффект. Ибо командир сидит на коне, в руках у него сверкающая на солнце сабля, на голове феска из черной шерсти с завитками. Он перебрасывается парой слов с главарями, затем делает знак садовнику впустить его.

Отец встречает юного воина как спасителя, но тот не желает тратить время на любезности. Он сухо требует отдать ему весь фотоинвентарь, послуживший причиной для этих беспорядков. Когда же отец отказывается, поведение его становится угрожающим: если ему не подчинятся, он удалится вместе со своими людьми и ни за что отвечать не будет.

— Знаете ли вы, кто я такой, — говорит отец, — знаете ли вы хотя бы, чей я внук?

— Да, знаю, — отвечает офицер. — Ваш дед был благородным властителем, который претерпел ужасную смерть. Да хранит его душу Аллах!

Но когда он произносит эти слова, в его взгляде больше злобной надменности, нежели сострадания.

Пришлось уступить. Отдать весь арсенал Фотографического кружка, выписанный из-за границы за большие деньги. Не меньше дюжины фотоаппаратов, и среди них самые современные… Отец сумел утаить лишь тот, что недавно использовал, незаметно отпихнув его ногой под диван, — внутри же был снимок, который едва не стоил ему жизни.

Все остальное забрали солдаты. Из окна на втором этаже Нубар и отец смотрели, как они встали перед толпой и, бросив эти игрушки на землю, принялись демонстративно топтать их ногами и разносить вдребезги прикладами, а затем полными горстями бросать обломки через решетку ограды…

Лишь тогда удовлетворенные погромщики разошлись.

Оба друга переглядывались, не веря своим глазам. Они почти не успели обрадоваться тому, что спаслись от смерти, настолько переполняла их печаль.

Кончились прекрасные времена. Кончились времена кружка. Фотографию, их общую страсть, их целомудренную европейскую возлюбленную, ради которой они только что рисковали жизнью, им уже не доведется любить так, как прежде. Отец мой станет коллекционером, и только — никогда больше не будет он снимать, и фотография погромщиков останется последней. Нубар же, напротив, превратится в профессионального фотографа. Но уже не в Адане. Он не желал даже и думать о восстановлении своего дома. Мысль, что ему придется вновь появиться на испуганных улицах армянского квартала, была для него невыносимой. В этом городе он родился, однако будущее не живет в стенах прошлого.

Оставалось выбрать место изгнания.

Многие армяне бежали тогда из Аданы и других городов провинции, образовав затем общину в столице — Стамбуле.

— Ускользнуть из когтей тифа, чтобы оказаться в его пасти? На меня можете не рассчитывать, — объявил Нубар.

В голове у него засела мысль об Америке. Вот только для подобного предприятия требовалось много денег, а также большие хлопоты — обратиться к нужным людям, получить необходимые бумаги. В общем, нужно было время. А Нубар торопился. Ему не хотелось оставаться у своего друга дольше чем на несколько дней — и он твердо решил, что выйдет из дома Кетабдара лишь для того, чтобы покинуть провинцию.

Решение ему подсказала жена — да, именно Арсиноя. Когда речь шла о ней, можно было говорить только о подсказке. Более робкое и незаметное создание нельзя было себе представить: она всегда старалась сжаться в комочек, никогда не отрывала глаз от земли, и я словно вижу, как она с боязливой гримасой готова извиняться за то, что посмела проникнуть в сферу, которая ее совершенно не касалась, — в свою собственную жизнь. У нее был двоюродный брат, несколько лет назад обосновавшийся в Ливане. Время от времени он присылал бодрые письма. Возможно, стоило бы поехать туда — ненадолго, пока решится вопрос с Америкой?

Правда, это тоже была османская территория. Но Мон-Либан[1] вот уже полвека имел статус автономии, гарантами которой выступали великие державы, бдительно следившие за ее соблюдением. Если Гора и не являлась идеальным убежищем для армян, то все же сулила наименьший риск. И в любом случае была доступна.

В течение двух дней Нубар обдумывал эту неожиданную идею. Когда же решение было принято, он известил своего друга.

— Значит, — будто бы сказал ему отец, — ты хочешь меня бросить. Дом мой, стало быть, для тебя недостаточно просторен…

— Дом твой просторен, но провинция тесна.

— Если эта провинция тесна для моего лучшего друга, как может она быть просторна для меня?

Нубару вовсе не хотелось объяснять отцу, какими разными были жизненные перспективы для армянского учителя и турецкого принца… Впрочем, отец не стал дожидаться ответа. Он сразу вышел в сад и принялся курить, расхаживая под ореховыми деревьями и выпуская большие клубы дыма. Иногда Нубар поглядывал на него из окна. Затем решился подойти к нему, ибо почувствовал его смятение.

— Ты мой самый дорогой друг, самый великодушный хозяин, с каким нельзя расстаться без сожалений. Скажи себе: ни ты, ни я — мы не виновны в том, что случилось с нами. Однако ни ты, ни я не можем этому помешать. Я должен был…

Друг и хозяин не слушал. Вот уже час он вынашивал свое собственное решение.

— А что, если мне поехать с тобой?

— В Ливан?

— Возможно…

— Если ты поедешь… если ты поедешь со мной… я дам тебе…

— Что же ты мне дашь?

Оба друга внезапно вновь обрели свое веселье, свою молодость. И общую любовь к изысканной игре ума. Вот только эта игра завела их очень далеко…

— Что же я могу тебе дать? — вслух спросил себя Нубар. — Ты владеешь землями, целыми деревнями и резиденцией принца в придачу, тогда как я… от моего бедного дома, столь скромного, не осталось камня на камне!

Я мог бы дать тебе самую ценную из моих книг, ведь даже тому, кто владеет всем, можно подарить старую книгу.

Я мог бы дать тебе самые мои красивые, самые удачные фотографии, которыми больше всего горжусь.

Но у меня ничего нет, все сгорело: снимки, мебель, одежда, — я все потерял.

И мне нечего тебе дать, кроме руки моей дочери!

— Решено, — сказал отец. — Я еду с тобой!

Серьезно ли относились эти друзья к своему обещанию? Мне самому кажется, что поначалу оба они восприняли это как остроумную шутку. Но затем никто из них не захотел отступать из опасения обидеть друга.

Дочери Нубара исполнилось десять лет. Она была скорее высокой для своего возраста, но при этом очень худой и чернявой, нескладно одетой — слишком вытянувшаяся девочка, а не маленькая женщина. Ее звали Сесиль. Она выйдет замуж за друга своего отца через пять лет. В 1914 году. Незадолго до наступления лета. Незадолго до войны. Будет устроен пышный прием, на котором — быть может, в последний раз в истории — турки и армяне станут петь и плясать вместе. Среди тысяч других гостей там появится наместник Горы, а им был тогда как раз армянин по имени Ованес-паша. Этот старый чиновник империи специально по данному случаю произнесет импровизированную речь о вновь обретенном братстве между османскими общинами — «турки, армяне, арабы, греки и евреи, это пять пальцев августейшей руки султана» — и удостоится бурных аплодисментов.

Нубар даже в разгар празднества не мог избавиться от тревожных ожиданий, зато новобрачный был весел, как уличный мальчишка:

— Ну же, тесть, оставь свои думы, присоединяйся к нам! Посмотри, как все эти люди вокруг тебя смеются и хлопают в ладоши… разве не нашли мы здесь то, что утратили в Адане? Зачем нам теперь эмигрировать в твою Америку?

Действительно, внешне все пошло на лад. В предвидении брака отец приказал построить в окрестностях Бейрута, в месте под названием «Сосновый холм», роскошный дом из песчаника — по образцу того, который ему пришлось покинуть. Из Аданы он перевез фамильную мебель, драгоценности матери, старые инструменты отца, ковры, целый ящик бумаг с правами на собственность и фирманами султана, а также — само собой разумеется — все свои фотографии.

И на большой стене в гостиной нового дома Кетабдара воцарился совершенно неожиданный снимок: погромщики с их повязками на головах, с потными лицами в злобном свете факелов — на протяжении всей жизни отец будет держать у себя на глазах картину этой необычной охоты. В течение многих лет гости станут стекаться к ней волнами, чтобы приглядеться поближе к этим людям, тщетно пытаясь найти знакомую физиономию. Отец же, выдержав долгую паузу, чтобы дать им возможность побарахтаться в бесцельных предположениях, говорил:

— Не ищите, тут никого узнать нельзя… это толпа, это судьба.

Он всегда садился лицом к погромщикам — в отличие от Нубара, который неизменно поворачивался к ним спиной и даже опускал глаза, входя в комнату, лишь бы не видеть их вновь.

Вероятно, отцу хотелось, чтобы его друг отныне жил вместе с ним. Но Нубар предпочел снять по соседству гораздо более скромный домик, служивший ему одновременно студией. Губернатор назначил его своим официальным фотографом, и через несколько месяцев у него уже отбоя не было от клиентов. Так спешит взойти зерно на скалистой почве, ибо знает, что весна будет короткой.

* * *

Тем летом началась война четырнадцатого года. Для переживших ее она навсегда останется Великой войной. Впрочем, у нас не было ни окопов, ни кровопролитных боев, ни газовых атак с применением иприта. Здесь будут страдать не столько от сражений, сколько от голода и эпидемий. А потом от эмиграции, которая опустошит деревни. Отныне на всей Горе появятся — и останутся надолго — бесчисленные дома, над которыми не будет виться дымок.

Именно тогда в Адане и по всей Анатолии началась резня. Земля Леванта переживала самые гнусные мгновения своей истории. Наша империя агонизировала позорно, и на ее руинах внезапно появилось множество ублюдочных государств, где каждый взывал к своему богу с просьбой заставить смолкнуть молитвы других. А на дорогах потянулись первые колонны беженцев.

Это было время смерти. Но моя мать была беременна. Нет, это не меня она носила — пока еще не меня. Мою старшую сестру. А я родился после войны, в девятнадцатом.

Я редко рассказываю о матери. Потому что совсем мало ее знал. Она умерла при родах моего младшего брата. Мне тогда не исполнилось и четырех лет.

У меня сохранилось о ней только одно воспоминание. Я зашел к ней в комнату, босоногий. Она сидела в ночной рубашке перед зеркалом. Взяла меня за руку и приложила ее к своему округлившемуся животу. Быть может, она хотела, чтобы я ощутил, как шевелится ребенок. Я смотрел на нее, ничего не понимая, по ее щекам текли слезы. Я спросил, не заболела ли она. Она вытерла глаза платком, который прежде нервно теребила, затем оторвала меня от пола, подняла на руки и надолго прижала к груди. Я вдыхал ее теплый запах с закрытыми глазами. Мне хотелось, чтобы она никогда не опускала меня на землю…

Отчего она плакала? Была ли это боль? Женское недомогание? Приступ меланхолии? Даже и сегодня мне так хотелось бы узнать!

В памяти моей остался и еще один ее образ, но тут я не вполне уверен. Я вижу мать стоящей перед дверью в белом платье, облегающем фигуру и расширяющемся у лодыжек. На ней шляпка с вуалью. Словно она сейчас отправится на благотворительный праздник. Но, повторяю, здесь я не так уверен. Позднее мне довелось увидеть эту фотографию, и я мог вообразить, будто присутствовал при самой сцене. Мать стоит неподвижно. В застывшей позе, с бледной улыбкой, без единого слова. И смотрит она не на меня.

Это все. Других воспоминаний нет. Ничего не осталось в памяти ни о ее страданиях, ни о смерти. Меня от этого уберегли.

Я порой спрашивал себя, гораздо позже, приняла ли она покорно и безразлично то, что ее выдали замуж подобным образом, что ее будущим распорядились как бы шутя… Быть может, действительно так и приняла. Тогда это было обычным делом. Отцы обещали, дочери держали слово. При определенных обстоятельствах они могли сопротивляться — если навязанный избранник казался им слишком отвратительным или любовь их принадлежала другому… Иногда это стоило им жизни. Что до моей матери, не думаю, чтобы она страдала из-за выбора, который сделали за нее. Ее муж был человеком великодушным. Жить с ним было не всегда легко, поскольку в своем качестве единственного сына и маленького принца он отличался капризностью. Но не было в нем ни злобы, ни гнева, ни коварства. Когда ему следовало испытывать к кому-либо ненависть, он несказанно этим мучился… Сверх того, это был красивый мужчина, всегда прекрасно одетый — отчасти денди и даже больше, ибо, если дело касалось его шляп, воротничков, формы светлых усов, складок на пиджаке или оттенка бороды, он превращался в форменного маньяка.

Догадаться о чувствах матери к нему позволил мне признак совершенно безошибочный — поведение ее собственных родителей. На протяжении всей своей жизни Нубар и моя бабушка с материнской стороны сохраняли любовь к моему отцу: достаточно было увидеть, как они на него смотрят, радуясь всеми его радостями, тревожась его тревогами, сострадая его несчастьям. Нет, он не мог быть плохим мужем для их дочери.

Вместе с тем за свою короткую жизнь мать моя познала немного радостей. У нее было три беременности, все три очень тяжелые, причем первая случилась в 1915 году. Не знаю, кто сегодня способен понять, что означало в том злосчастном году для армянки носить в своем чреве дитя османского турка.

Конечно, муж ее был не какой-нибудь обыкновенный османский турок, и его поведение было безупречным. Как нерушимой оставалась его дружба к Нубару. Но кому в то время пришло бы в голову присматриваться, как ведет себя человек? Кто стал бы допытываться, каковы его истинные убеждения? В такие моменты все склонны приписывать вам голос крови.

И вот пришел день, когда нашего старого армянского наместника, невзирая на его безупречную преданность династии, отправили в отставку. И одним взмахом пера уничтожили особый статус Горы. И все эти люди — армяне, укрывшиеся здесь с единственной целью оказаться вне досягаемости османских властей, — внезапно ощутили себя в западне!

Нубар вновь стал мечтать об эмиграции в Америку. Однако сейчас его дочь стала супругой и матерью — не могло быть и речи о том, чтобы уехать без нее и ее маленького семейства. Между тем отец мой не желал об этом даже и слышать.

Сначала, желая выиграть время, он говорил, что нужно подождать, когда жена его разрешится от бремени и оправится после родов. Затем он выставил другой предлог: его собственной матери, ввиду ее состояния, въезд в Соединенные Штаты закрыт, а для него немыслимо оставить ее одну…

Это не было истинной причиной. В любом случае она была не единственной. Бабушка моя отнюдь не стала бы первой умалишенной, которой довелось пересечь Атлантический океан. Я склонен думать, что отец, невзирая на его вежливо-холодные отношения со своей прославленной семьей и несколько показное пренебрежение к своей генеалогии, на самом деле был к ней не безразличен. Пока он пребывал на Востоке, он оставался принцем, внуком султана, потомком великих завоевателей. О чем даже не нужно было распространяться. В Америке он превратился бы в безымянного обывателя. И вот с этим он не смирился бы никогда.

Рассказывая о нем вчера, я, кажется, упомянул о том, что он был бунтарем по отношению к своим титулам и почестям, воздаваемым в силу знатного происхождения или высокого ранга. В каком-то смысле он был таким бунтарем… но вместе с тем не был. Не хочу сказать, что он проявлял непоследовательность. Он был последователен, но на свой манер. Неустанно проклиная свою османскую семью, он упрекал ее за то, что она клонилась к упадку.

Означает ли это, что взгляд его был обращен скорее к прошлому, нежели к будущему? Трудный вопрос. Но будущее и создается из нашей тоски по прошлому, разве не так?

Эпоха, когда люди всех наций жили бок о бок в городах Леванта и наречия их смешивались между собой… принадлежит ли она целиком прошлому? Или же является предтечей будущего? Те, кто по-прежнему лелеют эту мечту… ретрограды они или провидцы? Я не сумел бы дать ответ. Но именно в это верил мой отец. В мир цвета сепии, где турок и армянин еще могли быть братьями.

Если бы ему вернули этот мир в первозданном состоянии, он стал бы молить небо о том, чтобы больше ничего не менялось, — но, зная, что это невозможно, он на протяжении всей жизни вел бесконечную вельможную фронду. Он уже не хотел, чтобы мир беспрепятственно катился по накатанным рельсам, и его приводило в восторг все, что может вызвать, если смею так выразиться, крушение: ниспровергающее авторитеты искусство, разрушительные мятежи, неслыханные открытия, эксцентричные выходки — и даже безумие.

Правда, самые революционные его идеи иногда мирно соседствовали с наследственными предубеждениями аристократа.

Скажем — и это далеко не единственный пример, — он так и не позволил своим детям ходить в школу. Он желал, чтобы мы двигались по проложенной им колее: воспитатель, домашние учителя. Если кто-нибудь говорил ему, что это плохо согласуется с его передовыми воззрениями, он яростно защищался. Утверждая, что человек рождается мятежным, а школа стремится превратить его в существо покорное, сделать ручным и послушным. Будущие революционные вожди не должны следовать подобным путем! Они не могут позволить себе раствориться в бесформенном стаде!

Для своих детей он желал таких преподавателей, каких не приняла бы ни одна школа. Подлинными учителями, говорил он, являются лишь те, кто дает возможность познать разные истины.

Мне кажется, отец стремился воссоздать таким образом лучшие мгновения своей юности. То согласие сердца и ума, которое объединяло его с Нубаром и другими членами Фотографического кружка. Он хотел бы вновь обрести это согласие и передать его нам. В какой-то мере ему это удалось: приход учителей каждое утро не был для меня мучительным испытанием, я и сейчас помню некоторые споры, доверительные разговоры с ними, — быть может, с тем или иным из них возникало иногда нечто похожее на согласие… Но на этом кончается сходство между двумя домами Кетабдара — в Адане и близ Бейрута. Если первый из них жил вне мира, отгородившись решеткой и распахивая ворота лишь для горстки непримиримых, то второй, напротив, походил на пчелиный улей в солнечных лучах. Открытая гостиная, открытые объятия, открытый как для случайных гостей, так и для завсегдатаев стол: непризнанные художники и молодые поэтессы, заезжие египетские писатели, востоковеды всех мастей — нескончаемые гудение и суета…

Для такого ребенка, как я, это могло бы стать постоянным праздником. Но это было скорее мучение, я бы даже сказал — бедствие! С рассвета до поздней ночи у нас всегда толпился народ. Порой встречались удивительные, забавные или высокообразованные люди, но чаще всего это были мелкие прихлебатели, нудные типы и чуть ли не мошенники, привлеченные богатством отца, его неумеренной страстью к любым новшествам и полной неспособностью к здравой оценке…

Радости детства я обретал в других местах. Во время моих редких — слишком редких — вылазок подальше от семейного гнезда.

Лучшие воспоминания, оставшиеся у меня от того времени? Три года подряд я уезжал на летние каникулы вместе с дедушкой и бабушкой по материнской линии в деревню, находившуюся высоко в горах, недалеко от того колдовского места, которое местные жители называют Канат-Бакиш, хотя на самом деле это Канал Вакха. Каждый день, едва проснувшись, мы поднимались с дедом на вершину. Беря с собой только посохи и немного пищи, чтобы утолить голод, — фрукты, лепешки.

За два часа мы добирались до пастушьей хижины, построенной, как говорили, еще римлянами, хотя в ней не было никакого античного величия — просто домик из нетесаных камней, с такой низкой дверью, что даже мне, десятилетнему, приходилось нагибаться, чтобы войти. Внутри был стул на разболтанных ножках, со вспоротой обивкой. И запах коз. Однако для меня это был королевский дворец. Добравшись до него, я сразу же устраивался на стуле, а дед садился снаружи, на высоком камне, опираясь двумя руками о свою палку. Он не мешал мне предаваться мечтам. Боже мой, как они меня пьянили — я парил в облаках, воображал себя владыкой мира, нутром своим ощущал все жаркие наслаждения Вселенной.

Когда же лето заканчивалось и я спускался на землю, счастье мое оставалось там, наверху, в этой хижине. В нашем просторном доме я каждый вечер ложился спать под вышитыми одеялами, и меня окружали ковры, сабли ручной работы, османские кувшины — но мечтал я только об этом пастушьем домишке. Впрочем, даже и сейчас, на склоне жизни, если случается мне вновь найти во сне край моего детства, то появляется передо мной эта хижина.

Итак, я ездил туда три года подряд. Мне было десять, одиннадцать, двенадцать лет. Потом чары исчезли. У дедушки возникли проблемы со здоровьем, ему посоветовали не совершать более столь долгих прогулок в горы. Однако мне он казался очень крепким, у него были черные волосы и торчащие усы — еще более черные, без единой серебряной нити. Но это был уже настоящий дед, и наши мальчишеские вылазки для него больше не годились. Нам пришлось найти другое место для летнего отдыха. С прекрасными гостиницами, бассейнами, казино и вечерними танцами. Но я потерял свое детское королевство.

Нет, отец никогда не ездил с нами на каникулы. Каникулы именно то и означали, что не надо быть при нем… Мы уезжали, и на сердце у нас становилось все легче по мере того, как удалялся наш дом. А отец оставался: он испытывал лишь презрение к «перегону овец на летнее пастбище» — к этим толпам горожан, которые в назначенный день бежали в горы от зноя, царившего на побережье.

Возможно, он в конечном счете был прав. Чем старше я становлюсь, тем больше признаю правоту отца во всех вещах — полагаю, это происходит со всеми людьми. Мои причуды понемногу становятся похожими на его причуды. Вследствие атавизма — или угрызений совести. Но одного я ему никогда не прощу, ибо это постоянно заставляло меня спасаться от него бегством: я имею в виду его желание сделать из меня великого революционного вождя. Это не было глупым честолюбием, которое свойственно многим родителям по отношению к своим сыновьям. Это была навязчивая идея. Которая сегодня вызывает улыбку. Но редко вызывавшая улыбку у меня — в детстве и в юности. Даже позднее, когда я стал взрослым, она продолжала меня преследовать, словно какое-то проклятие.

Видите ли, отец был живым воплощением того, что принято именовать «просвещенный деспот». Просвещенный, потому что он желал воспитать из нас свободных людей и дочери своей дал такое же образование, как своим сыновьям. Просвещенный также и потому, что питал страсть к современной науке и искусству. Но при этом деспот. Деспот даже по манере излагать мнения свои — громко, уверенно, безапелляционно. Главное же, деспот в своих требованиях к нам, к нашему будущему: убежденный в том, что его честолюбие благородно, он не задавался вопросом, желают ли и могут ли дети соответствовать его устремлениям.

Сначала это давление мы испытывали все трое — в равной или почти равной степени. Но постепенно сестре моей и брату удалось освободиться, и они предоставили мне одному, на протяжении всей моей жизни, изнывать под гнетущей тяжестью грандиозной отцовской страсти.

* * *

Когда в сентябре двадцать второго года мать моя скончалась при третьих родах, сестре моей было не больше семи лет. Тем не менее она сразу же стала хозяйкой дома: именно она взяла на себя обязанность объяснить мне, с сухими глазами, что мама уехала в долгое путешествие и, чтобы не причинять ей горя в той далекой стране, где она теперь находится, я должен спать спокойно — полагаю, что после этого она пошла в свою спальню выплакать все накопившиеся в душе слезы.

Из нас троих лишь она одна сумела уже в детстве отвоевать собственное место. Казалось, для нее отец наш был кровлей, тогда как для меня — потолком. Те же самые слова, те же самые интонации отцовского голоса, которые ее успокаивали и давали ей уверенность, лишали меня воздуха или приводили в смятение.

Перед моими глазами и сейчас возникает сцена, повторявшаяся в неизменном виде тысячи и тысячи раз.

По утрам отец, встав с постели, не показывался никому — даже мне — не побрившись, не причесавшись, не одевшись, не надушившись, не ощутив себя готовым к выходу. Начинал он с парикмахера; затем, приведя себя в порядок и слегка приоткрыв дверь, призывал мою сестру, чтобы она исполнила «роль зеркала». Иными словами, он стоял перед ней, неподвижно и прямо, словно на самом деле перед зеркалом. А она внимательно осматривала его. Поправляла узел галстука, сдувала невидимую пылинку, тщательно изучала подобие пятнышка. В течение всей этой процедуры с лица ее не сходило выражение сомнения, и она никогда не спешила выразить одобрение, но в конечном счете отпускала его кивком головы. Похоже, что и он сам не был уверен в том, каков будет вердикт.

Совершив этот обряд, он покидал свою спальню: в первых его шагах еще чувствовалось некое колебание, но постепенно к нему возвращалась уверенность. Он шествовал к гостиной. Где его поджидал столь же ритуальный кофе.

Только что я сказал о готовности к «выходу» — и неточно выразился. Правильнее было назвать это готовностью к «сидению». Отец выходил из дома очень редко. Проснувшись, он обычно выглядывал в свое раскрытое на втором этаже окно, вдыхал утренний воздух и окидывал взором море, город, сосны — всего лишь на секунду, словно желая удостовериться, что все они остались на своих местах. Затем он спускался по лестнице в гостиную и садился в кресло. Первые гости являлись без задержки. Порой они уже его ожидали.

Полагаю, пока мать моя была жива, именно она каждое утро исполняла «роль зеркала». Заменив ее в этом ритуале, сестра приобрела у отца такой авторитет, о каком я даже не мечтал. Столь велико было ее влияние, что отныне он и не пытался навязать ей свою волю в чем бы то ни было.

Как и она, мой младший брат сумел освободиться от отцовской власти. Но другим способом — более хитрым. Он все пустил в ход, чтобы вызвать недовольство по отношению к себе и разочарование в своих способностях. Он не сомневался, что стал мерзок отцу с момента своего появления на свет, ибо оказался причиной смерти нашей матери. Разумеется, осознанно отец никогда не проявил бы подобной мелочной мстительности. Но когда ребенок с самого рождения ощущает себя нелюбимым, он редко ошибается полностью.

Очень рано обнаружилось различие между братом моим и нами — говоря о нас, я имею в виду семью в целом. Все мы были худыми, высокими, с врожденной горделивой осанкой и склонностью к элегантности. Все до единого: отец, который всегда был очень стройным, если не считать неизбежного для зрелых и преуспевающих мужчин живота, моя мать в юности, Нубар, обе мои бабушки, сестра и я сам, — мы были скроены почти по одному образцу. Как ни глупо звучит, в этом сказывался семейный дух. Но только не в моем брате. С раннего детства он отличался тучностью. И всегда обжирался, как свинья.

Кажется, я еще не говорил, что его звали Селим. Однако это имя стало первой причиной его озлобленности! Само по себе имя как имя. И даже наименее редкое из трех наших имен. Моего не носит ни один человек в мире. Прожив почти пятьдесят семь лет, я так и не привык к нему. Когда мне нужно представиться, я стараюсь его не произносить.

Вчера, когда мы встретились, сказал просто «Кетабдар», не так ли? Вы никогда не догадаетесь, каким именем наградил меня отец. Оссиан! Вот именно, Оссиан! «Непокорство», «Мятеж», «Непослушание». Слыханное ли дело, чтобы отец назвал своего сына «Непослушанием»? Когда я жил во Франции, то называл имя свое скороговоркой, и люди иногда поминали какого-то шотландского барда. Я же трусливо кивал, предпочитая не посвящать их в прихоти моего отца.

Но это к слову. Я просто хотел объяснить, что мое имя из числа тех, которые носить очень тяжело, и что имя моей сестры — Иффет, как у бабушки, — в Бейруте встречается столь же редко. Большинству слышалось «Ивет».

Верно, что между двумя войнами страна уже стала подмандатной французской территорией… В сущности, ее отдали под управление французов совсем недавно — и после четырехвекового османского владычества. Но внезапно все разучились понимать турецкий язык!

В общем, для нас, принадлежавших, несмотря ни на что, к османской династии, момент для обустройства в Ливане оказался, наверное, далеко не самым лучшим. Что вы хотите, это был не наш выбор — за нас его сделала История. Вместе с тем я не хочу показаться неблагодарным и несправедливым. Хотя жители Бейрута предпочитали говорить по-французски и вычеркнули из памяти турецкий, они ни единого раза не дали нам почувствовать, что присутствие наше нежелательно. Напротив, им льстило и одновременно их забавляло то, что вчерашние «оккупанты» словно вернулись к ним на правах приглашенных. Все без исключения — близкие и чужие — относились ко мне как к маленькому принцу. Никогда не возникало у меня мысли, что я должен скрывать свое происхождение — разве что из деликатности, дабы не внушать излишнего почтения…

Но я говорил о другом… Ах да, об имени моего брата Селима. Я уже сказал, что оно далеко не такое редкое, как мое. Это имя было даже весьма распространенным и считалось красивым. Однако, как вам известно, означает оно «уцелевший» или нечто подобное — и это было мучительным укором для мальчика, чье рождение стоило жизни матери.

По убеждению брата, его назвали так, чтобы он всю свою жизнь помнил, как умерла мать, и, возможно, даже в наказание за то, что он ее «убил»…

Отец мой подобного намерения не имел. Никоим образом! По его убеждению, с помощью этого имени можно было отметить единственное радостное событие, связанное со злосчастными родами, а именно то, что хотя бы ребенок «уцелел». Но вместе с тем крайне прискорбным является обычай навязывать детям имена, выражающие мнение родителей, их пристрастия и сиюминутные заботы, ведь имя должно быть — вы согласны? — белоснежно чистой страницей, на которой человек будет записывать в течение всей жизни то, что сумеет записать. И с моей точки зрения, мысль назвать так брата была пагубной. Но конечно же никто не хотел его наказать или унизить. Кстати, поначалу отец строил в высшей степени честолюбивые планы как в отношении меня, так и Селима…

Мой брат сделал все, чтобы их разрушить. Он скверно учился, совершал хулиганские выходки по отношению к нашим преподавателям, а ведь это были прекрасные люди — не все, конечно, но большая их часть. И, как я уже сказал, он постоянно обжирался — словно мстил за себя. И это еще не самое худшее.

Например, в двенадцать лет он украл две великолепные, украшенные миниатюрами рукописи XVII века, которые отнес букинистам, — и сделал так, чтобы подозрение пало на сына садовника. Когда истина раскрылась, отец испытал чувство унижения — впервые в жизни он поднял руку на одного из своих детей, выпоров ремнем зверски, до крови. Он даже поклялся, что выгонит Селима из дома, отдав его комнату сыну садовника в качестве возмещения за ущерб, — но этот мальчик и его родители благоразумно отказались. Оставив младшего сына в доме, отец в конечном счете изгнал его из своих грез о будущем. Быть может, он считал, что это будет Селиму наказанием, — на самом деле это стало для него избавлением.

Но, увы, не для меня. Отныне все отцовские мечты покоились только на моих плечах.

И какие мечты! Пожелай я изобразить их в несколько карикатурном виде, то сказал бы, что он грезил о мире, где будут существовать одни лишь изысканно-любезные, безупречно одетые и невероятно великодушные мужчины, склоняющиеся в низком поклоне перед дамами, отбрасывающие пренебрежительным жестом все расовые, языковые и религиозные различия, питающие детскую страсть к фотографии, авиации, радиоприемникам и кинематографу.

Воспринимайте это как нервную усмешку. Или постыдную издевку. Ведь я тоже мечтал об этом — верил, что двадцатому веку суждено продолжить все самые благородные начинания девятнадцатого столетия. И если бы мне удалось сохранить до сегодняшнего дня мужество мечтать, я бы стал мечтать снова. В этом мы похожи… как отец и сын, уж простите мне подобную банальность. Но я следовал за ним только до определенного момента и останавливался, когда он начинал говорить, что мир нуждается в людях исключительных, призванных пробудить его и начертать ему путь, — в революционерах, которые опирались бы на Восток, устремляя взор на Запад.

А его собственный взор был устремлен на меня. Я обязан был понять, что являюсь тем самым посланцем Провидения, от которого все ожидают чудес.

Иногда они с Нубаром принимались за меня на пару. Двое наивных стариков — неизлечимо наивных. Ты будешь великим революционером, сынок! Ты изменишь лик мира, сынок! Под их давящим взглядом я испытывал лишь одно желание — бежать. Сменить имя, сменить воздух. Как объяснить им, что эта любовь ко мне, эта чрезмерная вера, это полученное авансом обожание пугают меня и парализуют мою волю? Как объяснить, что у меня могут быть совсем другие планы на будущее? Которые были не менее великодушными и благородными, поверьте. Я тоже хотел изменить мир, но только на свой манер. Хотя отец упорно заставлял меня читать биографии завоевателей и великих революционеров — от Александра и Цезаря до Наполеона, Сунь Ятсена и Ленина, не забывая и нашего предка Баязида Молниеносного, — мои собственные герои носили другие имена: Пастер, Фрейд, Павлов и, прежде всего, Шарко…

Впрочем, я всего лишь возвращался к занятиям моего деда с отцовской стороны, ведь он был врач, не так ли, да к тому же и невропатолог, как Шарко, с которым, как мне рассказывали, однажды встретился во время путешествия в Швейцарию. В детстве мне приходилось постоянно сталкиваться с безумной бабушкой, что, несомненно, обострило мой интерес к психиатрии и неврологии.

Я бы сказал, что сделал свой выбор примерно в возрасте двенадцати лет. Это было нечто вроде договора с самим собой, который я заново скреплял печатью каждую ночь, в темноте спальни: я стану врачом! И каждый раз, когда отец заговаривал со мной о своих честолюбивых планах, я хранил молчание, ничем не выдавая своих истинных чувств, но про себя яростно повторял: я стану врачом! Не буду я ни завоевателем, ни революционным вождем — я стану врачом! Колебания вызывала у меня только конечная цель: какое поприще выбрать, завершив изучение вожделенной науки. Порой я видел себя практикующим врачом или даже бескорыстным филантропом в африканской глубинке, подобно доктору Швейцеру; порой, напротив, лабораторным исследователем, экспериментатором, склонившимся над микроскопом.

Поначалу я не рассказывал об этом никому. Не могу сказать, сколько времени тайна хранилась в моей душе. Мне кажется, что лишь через два или три года я осмелился признаться сестре. Ей можно было довериться. Я знал, что она не выдаст и поможет.

— Будь уверен в одном, — сказала она мне, — настанет день, когда ты займешься именно тем, чем решил заняться. Не спрашивай себя, как тебе убедить отца, спрашивай себя лишь о том, что ты хочешь делать, убедись, что ты хочешь делать именно это. Что касается нашего отца, когда придет время, я возьму это на себя.

И она действительно взяла это на себя. Прежде всего, сумела убедить его отдать меня на два последние года в настоящую школу, где я мог получить необходимый аттестат. Ей это удалось не сразу, но Нубар поддержал ее, и в конечном счете отец уступил. Впрочем, это принесло ему громадное удовлетворение: благодаря домашним учителям я приобрел такие познания, что намного превосходил всех учеников моего класса и с необыкновенной легкостью постигал школьную премудрость — языки, литературу, риторику, естественные науки, историю… все эти предметы я усваивал играючи, что, казалось бы, подтверждало эксцентрические планы отца на мой счет. Благодаря ему я получил просто превосходное образование, хотя воспользовался им, к несчастью, самым жалким образом!

Моя средняя оценка за первый и второй экзамен на степень бакалавра оказалась лучшей в стране, хотя работал я ничуть не больше, чем другие. Это было в тридцать шестом и тридцать седьмом годах. Мое имя красовалось на первых страницах газет. Отец торжествовал. Его сын «уже» гарцевал намного впереди прочих! Что до меня, то эти результаты не только побуждали меня завершить обучение, но и укрепляли в решимости продолжить его вдали от дома, вдали от угнетающего отцовского честолюбия. Я все больше и больше думал об университете в Монпелье, медицинский факультет которого считался одним из самых престижных в мире.

И на сей раз это «взяла на себя» моя сестра. С большим тактом осуществив операцию. Выдвинув в качестве главного аргумента следующее соображение: медицина являет собой идеальное поприще для того, кто хочет изменить мир, — человек, ставший врачом, очень быстро обретает облик ученого, мудреца, благодетеля и даже спасителя, люди готовы довериться ему во всем, а когда приходит время, совершается его естественное превращение в вождя.

Стало быть, изучение медицины — это самый хитроумный способ достичь того будущего, о котором отец мечтал для меня? Идея эта пришлась ему по душе. И в конце июля я, получив его благословение, сел на пароход «Шампольон». Конечным пунктом моего плавания был Марсель.

Едва лишь корабли, стоявшие на якоре в порту Бейрута, исчезли за горизонтом, я бессильно опустился в шезлонг — измученный, довольный, свободный. Отец может думать, будто я собираюсь втихомолку готовиться к судьбе революционного лидера. У меня самого было только одно желание: учиться изо всех сил. Разумеется, иногда и отдыхать. Но пусть никто больше не заговаривает со мной о революции, борьбе, возрождении Востока и светлом завтрашнем дне!

Я дошел до того, что мысленно дал себе зарок вообще не читать газет.

Вечер четверга

Мне не хотелось прерывать рассказ Оссиана своими собственными воспоминаниями. Однако, по мере того как он говорил, память возвращала меня к знакомым картинам.

Я знал этот выстроенный из желтого камня дом на Сосновом холме. Хотя и не бывал в нем никогда — только каждое утро, по дороге в школу, проезжал на автобусе мимо решетчатой ограды. Я его хорошо помню, он был не похож на другие дома. Ни по-настоящему современный, ни в османском стиле — нечто среднее. Тем не менее в целом выглядел он, насколько я могу судить, гармоничным… Я также помню, что ворота ограды обычно были закрыты, но иногда все же открывались, пропуская черную или белую машину марки «Де Сото». И еще помню сад с подстриженными газонами, где не играл ни один ребенок.

Воспоминания мои относятся к середине пятидесятых годов — иными словами, намного позже того времени, о котором рассказывал Оссиан. Но мне доводилось встречать упоминание о доме Кетабдара в старых журналах, старых каталогах по искусству, я слышал о нем в разговорах. Он остался в памяти людей как один из центров художественной жизни Леванта между двумя воинами. Там устраивались вернисажи, концерты, поэтические вечера, наверняка также и фотовыставки — я их как будто вижу…

Собеседник мои не стал на этом долго задерживаться. Очевидно, в его воспоминаниях подобная кипучая деятельность занимала очень скромное место. Шум его оглушал, свет слепил. Он замыкался в себе и грезил о дальних странствиях.

Наш первый сеанс продолжался не менее пяти часов. Иногда в виде беседы: это был настоящий диалог, хотя я редко записывал свои вопросы. Однако чаще всего он диктовал, а я только переносил на бумагу текст, давно сложившийся в его голове. Завершив беседу, мы слегка перекусили в баре его гостиницы, после чего он поднялся к себе на послеобеденную сиесту. Я думал, что он устанет и перенесет следующее свидание на завтра. Но нет, он предложил мне встретиться в тот же вечер, после шести часов.

Поскольку сам я на Западе утратил привычку к сиесте, то отправился в кафе, чтобы привести в порядок свои записи. Затем я вернулся в гостиницу и в условленный час постучался в его номер.

Он уже успел одеться и мерил шагами комнату, ожидая меня. Первые его фразы были заготовлены заранее.

Во Франции я смог наконец взращивать свои собственные мечты. Есть за своим собственным столом. Это не просто метафора. Помню, как я впервые уселся под навесом на террасе одного бистро. В Марселе, вскоре после прибытия парохода, до того как сесть на поезд, идущий в Монпелье. Столик был маленьким, и на его толстых досках виднелись следы от перочинного ножа. Я сказал себе: вот оно, счастье! счастье быть не у себя дома! не сидеть за семейным столом! Без гостей, которые стремятся блеснуть красноречием или познаниями. Без постоянного присутствия отца, без его взора, проникающего в мой взор, в мою тарелку, в мои мысли. О, детство мое вовсе не было несчастным, отнюдь! Я был всеобщим любимцем и ни в чем не знал отказа. Но всегда пребывал под тяжестью отцовского взгляда. В котором светилась громадная любовь, громадная надежда. И громадная требовательность. Давящая. Изнуряющая.

В Марселе в тот день, первый мой день на французской земле, я ощущал необыкновенную легкость. Три девушки прошли мимо террасы, совсем близко от меня. На них были развевающиеся платья и странные соломенные шляпки. Словно они сбежали с какого-то праздника или вырвались из ловушки. Они смеялись. Ни одна из них не посмотрела на меня, но я возомнил, будто их необычный наряд предназначен мне и они нарочно прогуливаются тут.

Я исполнился уверенности, что скоро познаю женщину. Еще более красивую, чем эти три девушки, самую красивую в мире. Мы полюбим друг друга и будем обниматься целыми часами. И станем вместе, рука об руку, гулять по пляжу. Потом, когда я вновь сяду на пароход, полностью завершив обучение, она будет крепко держаться за мою руку, а я склоню голову ей на плечо, чтобы вдыхать нежный запах ее груди.

Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я покину Францию спустя восемь лет, на том же самом пароходе, без диплома врача, но с ореолом святости как участник Сопротивления… Это была мечта отца, но вовсе не моя!

В Монпелье я очень быстро приобрел у студентов-медиков репутацию «зубрилы». Работал я не больше других, зато работал лучше. Учителя мои сумели внушить мне главные правила. Никогда не удовлетворяться пониманием наполовину. Не жалеть времени, чтобы понять и усвоить. К тому же у меня была безупречная память. Этим я также был во многом обязан своим учителям. Выученное я уже никогда не забывал.

Я рассказываю об этом не ради похвальбы. В конце концов, что дали мне блестящие успехи в студенческие годы, если я так и не стал врачом? Говорю же я об этом лишь с целью объяснить, что с самого начала завоевал некоторое уважение. В каком-то смысле я был заморским чудом — моложе, чем большинство моих однокашников, и всегда с наилучшими оценками. Вдобавок любезен, улыбчив, робок, но не чрезмерно. В общем, хороший товарищ. Который был совершенно счастлив в этом новом для себя мире, где, по правде говоря, ничто особенно не ослепляло, но любопытные мелочи встречались во множестве.

О чем мы беседовали? Чаще всего о наших занятиях, преподавателях, студентах, планах на каникулы. Естественно, говорили мы и о девушках — обычное дело для юношеской по преимуществу среды. Я сразу же умолкал, чувствуя легкую оторопь. Да и что мне было говорить? Другие рассказывали о своих приключениях, реальных или вымышленных, тогда как у меня были только мечты и банальные для моего возраста желания. Я слушал их, смеялся вместе с ними, а порой краснел — если они слишком уж откровенно касались особенностей женского тела.

Когда товарищи мои принимались обсуждать «политическую ситуацию», я также не решался вступить в разговор. Имена, которые назывались, были мне большей частью известны. Даладье, Шотан, Блюм, Мажино, Зигфрид, Франко, Асанья, Сталин, Чемберлен, Шушниг, Гитлер, Хорти, Бенеш, Зогу, Муссолини… о каждом из них я хоть что-нибудь да знал, но был убежден, что знаю меньше, чем другие. Они всегда были так уверены в непогрешимости своих утверждений. Я же — как иностранец и новичок — предпочитал слушать. Иногда со всем вниманием, иногда погрузившись в свои мысли — в зависимости от важности событий и убедительности речей. Напряжение то возрастало, то падало в связи с международными конференциями, высокопарными заявлениями и, главное, передвижениями войск.

Нет, конечно же, в этом не было равнодушия — да и как мог я быть безразличным? Мне, кстати, было известно гораздо больше, чем думали мои товарищи. Но у них была своя манера вести спор, и они находились у себя дома… Кроме того, я привык безмолвно слушать. За семейным столом меня всегда окружали люди, которые были старше по возрасту, лучше информированы или более уверены в себе, чем я. Когда у меня складывалось мнение по поводу их высказываний, я произносил его мысленно. И я ненавидел манеру отца внезапно спрашивать: «А ты, Оссиан, что об этом думаешь?» Ибо тогда, словно заколдованный, я вообще переставал думать, в уме моем воцарялся мрак, слова не связывались друг с другом, я бормотал какую-нибудь пошлость. И сотрапезники мои вновь начинали дискутировать между собой.

Вместе с тем в Монпелье у меня появилась сфера, где я обрел некоторое влияние, так что товарищи ко мне прислушивались. Если разговор заходил о занятиях, которые были все же главным предметом наших забот, мое мнение считалось самым веским. Даже те, кто был старше меня, относились к нему с почтением. Когда речь идет о биологии или химии, разница между иностранцем и жителем страны исчезает…

Страдал ли я от того, что был иностранцем? По правде говоря, нет. Если у вас сложилось такое впечатление, значит, я плохо обрисовал ситуацию. Я чувствовал себя иностранцем: это входило составной частью в мою реальную жизнь, и я не должен был об этом забывать. Как всегда помнишь, мужчина ты или женщина, двадцать тебе лет, или десять, или шестьдесят. Само по себе это не было печатью отверженности. Просто мне следовало делать и говорить те, а не иные вещи. У меня имелись собственные корни, своя история, свои языки, свои тайны, бесчисленные поводы для гордости, быть может, даже и определенное обаяние… Нет, я не чувствовал себя ущемленным из-за принадлежности к иностранцам и был скорее счастлив тем, что нахожусь вдали от дома.

Конечно, по родной стране я иногда тосковал. Но не по отцовскому дому. И я отнюдь не спешил вернуться в него. Например, было решено, что в первое же лето я приеду в Левант на месяц-другой. Однако незадолго до каникул я написал отцу, что предпочел бы посетить Марокко или Алжир. Мне очень хотелось увидеть эти края, близость к которым я остро ощущал, хотя знал их только по книгам и видел лишь в воображении… В конечном счете туда я тоже не поехал. У меня возникли проблемы со здоровьем, и все лето я провалялся в постели.

Правду сказать, проблемы эти выглядели весьма странно. У меня начались приступы кашля, а по ночам мне стало больно дышать. Врачи ничего не понимали. Одни говорили об астме, другие — о туберкулезе. Они никак не могли поверить, что до приезда во Францию я ничего подобного не испытывал. В какой-то момент они даже заподозрили симуляцию.

Это было не так. Совсем не так, вы сейчас поймете… Но позвольте мне сначала восстановить хронологию событий. Я буду краток. Мюнхен, сентябрь тридцать восьмого года — война отдаляется. Прага, март тридцать девятого — война приближается. В этом уже никто не сомневался: окружавшие меня молодые люди соревновались в пылкости речей, воспевая мощь своей армии и бессилие врага — мыльного пузыря, который неизбежно лопнет. Говорить иначе считалось дурным тоном.

Было ли у меня желание высказаться по-другому? Честно говоря, нет. В то время — нет. Должен признаться, я слушал их с удовольствием и был счастлив, разделяя их убежденность. Как и они, я был полон веры. Как и они, я плакал в июне сорокового года, после немецкого вторжения. Я чувствовал себя уничтоженным. Внезапно я перестал быть иностранцем, об этом больше не было и речи. Мы присутствовали на похоронах, и я был членом семьи покойного. Плача, я старался утешить других, точно так же, как другие пытались ободрить меня.

Когда по радио передавали речь Петена, мы все слушали. Вот суть его слов: дело обернулось плохо, нас ждут тяжкие испытания, но я стремлюсь к тому, чтобы мы избежали худшего. Во всяком случае, именно так мы его поняли.

Что касается де Голля, его знаменитого июньского призыва я, как и мои друзья, не слышал. Но мы узнали об этом очень быстро — кажется, уже на следующий день. Тогда у нас не было ощущения, что мы должны сделать выбор. С одной стороны, нужно было спасти от разгрома все, что еще можно было спасти, иными словами, выгадать время, вступив в переговоры с победителями, — что и сделал Петен. С другой стороны, нужно было готовиться к будущему реваншу, отринув все компромиссные соглашения и заручившись поддержкой союзников, — этим занимался де Голль в Лондоне. Благостная картинка, способная несколько поднять дух всем нам, пребывающим в трауре. Как долго она оказывала свое воздействие? На одних — четыре года, на других — всего несколько дней.

На меня — один летний сезон, вплоть до октября. Я до сих пор помню небольшой инцидент, перевернувший мою жизнь. Случившийся в одной из пивных Монпелье. Которая называлась «Кружка эльзасского». Спор под пиво. Я мог бы в очередной раз стать безгласным зрителем. Но в тот день мне не удалось отмолчаться. Одно лишнее слово, один лишний взгляд, одна лишняя кружка… Поди догадайся, какую хитрую ловушку готовит для тебя судьба!

За столом нас было шестеро или семеро. В Виши только что обнародовали закон о статусе евреев, где устанавливались те области — в частности, преподавание, — куда доступ им был отныне запрещен. Один из студентов стал доказывать, каким ловким ходом является принятие этого закона. Я до сих пор его помню, помню его лицо, он был старше нас, носил козлиную бородку и всегда ходил с тросточкой. В число друзей, с которыми я общался, он не входил, но иногда присоединялся к нам после лекций. По его мнению, немцы потребовали, чтобы Петен разрешил им войти в «свободную зону» с целью «заняться» проживающими там евреями, а маршал этот маневр разгадал и опередил их, самолично издав соответствующий закон.

Удовлетворенный своими доводами, молодой человек опрокинул кружку пива, заказал еще одну, подняв вверх палец, затем повернулся ко мне и стал пристально меня разглядывать. Почему именно меня? Я сидел рядом, а не напротив, но, видимо, что-то в моем взгляде ему не понравилось.

— Что ты об этом думаешь, Кетабдар? Ты вечно молчишь! Хотя бы раз скажи что-нибудь, признайся, что это ловкий ход!

Все остальные также уставились на меня. Даже самые мои близкие друзья — им хотелось знать, что скрывается за моим безмолвием. Тогда, не желая терять лица, я решил — «хотя бы раз» — заговорить. Самым смиренным тоном я произнес примерно следующее:

— Если я правильно тебя понял, это как если бы в нашу пивную ворвался человек с дубиной, намереваясь оглушить тебя. Догадавшись о его намерениях, я хватаю бутылку и проламываю тебе череп. Тот видит, что ему больше нечего здесь делать, пожимает плечами и уходит. Маневр удался.

Поскольку говорил я без намека на улыбку, робким и запинающимся голосом ученика, который отвечает учителю, мой собеседник не сразу понял, что я над ним смеюсь. Он даже воскликнул было: «Вот именно, браво, в некотором роде так оно и есть…» — но тут все присутствующие расхохотались. Лишь тогда он начал багроветь, и его руки, лежавшие на столе, конвульсивно задергались. Нет, никакой ссоры не было. Он выругался и с грохотом повернул свой стул так, чтобы сесть ко мне спиной. А я после этого ушел.

Похоже на мальчишескую стычку, правда? Однако я был в полном смятении. Мне казалось, что я прокричал свои слова в громкоговоритель и весь город слышал меня.

Другой, быть может, утешился бы тем, что «облегчил душу»… Но только не я! Меня охватила ярость — ярость на самого себя. Со мной часто так бывает. Я молчу годами, забываю даже, как звучат слова, — а затем вдруг плотину прорывает, я выплескиваю все, что накопилось, и это превращается в неудержимый словесный поток, за который я начинаю ругать себя еще до того, как вернусь к привычному безмолвию.

* * *

В тот день, блуждая по переулкам Монпелье, я не переставал корить себя. Как можно было до такой степени потерять контроль над собой! Я должен научиться управлять своими чувствами! Особенно во время войны, когда все люди растерянны. Я шел по городу, ничего и никого не видя, настолько терзали меня сожаления о случившемся…

Я снимал мансарду на просторном, но скудно обставленном чердаке. У некой мадам Беруа. Поднимаясь по бесконечным лестницам, поворачивая массивный ключ в замочной скважине, я снова и снова выговаривал самому себе. Никогда больше я не пойду в эту пивную! Никогда больше не влезу в спор! Разве не обещал я себе посвятить все время учебе и только учебе? Как мог я забыть, что живу в чужой стране? Вдобавок в стране побежденной, наполовину оккупированной. Глубоко униженной, потерявшей ориентиры.

Едва лишь я в бешенстве открыл учебник по цитологии с твердым намерением погрузиться в него, как в мою дверь постучали. Этого человека я видел сегодня в «Кружке эльзасского», он сидел за соседним столом вместе с сыном патрона.

— Я шел за вами следом от пивной, — заявил он с ходу, так что в откровенности ему нельзя было отказать. — Я слышал ваш спор. Простите меня, я был рядом, а вы говорили громко. О том, что меня интересует… Полагаю, это интересует каждого из нас.

Я молчал. Я все еще был настороже. Я изучал его. У него было изможденное лицо, очень черные, взлохмаченные волосы, на затылке торчал вихор, в руках — незажженная сигарета из желтой бумаги, которой он поигрывал, то разминая ее пальцами, то покусывая. Мне был тогда двадцать один год, ему под тридцать.

— То, что вы сказали за столом… Пожелай я вступить в разговор, повторил бы ваш довод слово в слово. — Лицо его осветилось широкой, но мимолетной улыбкой. — Только я предпочитаю помалкивать. По крайней мере, на людях. Кто слишком громко говорит, тот уклоняется от действий. В эти трудные времена нужно взвешивать каждую фразу, знать, с кем говоришь, ежесекундно сознавать, чего ты хочешь и куда движешься. Многое еще возможно, ничто еще не потеряно. При условии, что мы будем едины. И осторожны.

Он протянул мне руку, и я представился:

— Мое имя Кетабдар.

— Зови меня Бертран!

Он надолго задержал мою руку в своей, будто желая скрепить некий тайный договор. Потом открыл дверь, собираясь уйти.

— Скоро я зайду повидаться с тобой.

Он почти ничего не сказал мне, но именно с этого краткого визита началось мое участие в Сопротивлении. И знаете, какие его слова оказались для меня самыми важными — до такой степени, что я и сейчас помню их, вплоть до интонации? «Зови меня Бертран!» Я открыл ему свое настоящее имя, а он ответил псевдонимом. На первый взгляд он утаил правду. На деле же — наоборот. Он доверился мне. Его фраза «зови меня…» означала вот что: это просто боевая кличка, в присутствии других делай вид, будто это мое настоящее имя, — но перед тобой, раз ты теперь стал нашим, мне нет нужды выдавать ложь за истину.

Я еще ничего не сделал, но уже чувствовал, что преобразился. Мне казалось, будто я иначе хожу по улицам, иначе выражаю свои мысли иначе смотрю на людей и они смотрят на меня по-другому. После занятий я спешил теперь в свою мансарду, куда должен был прийти Бертран. При малейшем поскрипывании деревянной лестницы мне хотелось броситься к двери.

Ждать пришлось недолго. Он появился у меня через день. Уселся на единственный стул, а я занял место на кровати.

— Все не так уж плохо, — сказал он, — английские летчики творят чудеса.

Ему было известно число сбитых немецких самолетов, и эти новости привели нас обоих в хорошее настроение. Он сообщил мне также, что англичане бомбили Шербур, хотя это нравилось ему гораздо меньше.

— Конечно, с военной точки зрения это необходимо. Однако наш народ не должен ошибиться в выборе врага…

Потом он расспросил меня о моих корнях, о моих воззрениях. Очень тактично. Я хорошо понимал, что это нечто вроде вступительного экзамена, но он ни разу не сбился с тона доверительного разговора между друзьями, которые хотят получше узнать друг друга.

Один раз мой ответ чуть не заставил его подскочить, — быть может, потому, что я не слишком удачно выразил свою мысль. Я сказал, что извечная вражда между немцами и французами мне безразлична или, во всяком случае, не способна вывести меня из равновесия. В моей семье по традиции всегда изучали одновременно и немецкий, и французский языки — с тех пор как наш прапрапрадед женился на баварской авантюристке. И мы питали равное уважение к обеим этим культурам. Кажется, я настолько увлекся, что добавил, будто сами по себе слова «оккупация» и «оккупант» не пробуждают во мне таких бунтарских помыслов, как у французов. Это было не совсем так: я просто хотел сказать, что родился в тех краях, где вся история состоит из последовательно сменявших друг друга оккупаций, и мои собственные предки на многие века оккупировали добрую половину Средиземноморья. Зато расовая ненависть и дискриминация вызывают у меня омерзение. Мой отец турок, моя мать была армянкой, и они протянули друг другу руки во время резни именно потому, что сумели отказаться от ненависти. И я это от них унаследовал. И в этом моя отчизна. Я возненавидел нацизм не в тот день, когда он оккупировал Францию, а когда он захватил Германию. Если бы он расцвел во Франции, или в России, или в моей собственной стране, я ненавидел бы его столь же сильно.

Тут Бертран поднялся и во второй раз пожал мне руку. Коротко бросив: «Я понял!» — почти шепотом и не глядя на меня, словно отчитывался перед какой-то невидимой властью.

Он по-прежнему ничего не сказал мне ни о своей деятельности, ни об организации, если таковая была, ни о том, что потребуется от меня. В этот раз он не сказал даже, придет ли ко мне снова.

Вы должны согласиться, что мой дебют в Сопротивлении оказался довольно вялым.

Он появился вновь примерно месяц спустя. Когда я мягко упрекнул его в том, что меня оставили без всяких новостей, он удовлетворенно улыбнулся, а затем достал из кармана пачку небольших синеватых листков. Я еще не знал, что их называют листовками. Он дал мне прочесть одну. Текст был очень простым: «1 ноября французский летчик сбил немецкий гидроплан. На чьей вы стороне?» Внизу, в правом углу, слово «Свобода!» — с восклицательным знаком и в кавычках, чтобы было понятно: это не восклицание, а подпись.

— Что ты об этом думаешь?

Поскольку я не сразу нашелся с ответом, он добавил:

— Это только начало.

Потом он объяснил мне, как я должен действовать. Нужно незаметно рассовать эти листочки в почтовые ящики или под двери — в общем, везде. Но только не на факультете, пока этого не надо, и не в своем квартале, чтобы не навлечь на себя подозрения. Это первое задание следует рассматривать как тренировку. Главное сейчас — не попасться.

— Здесь сто листовок, сунь их в карман и раздай все до единой, домой же ничего не приноси. Если же тебе захочется сохранить одну — не больше! — ее следует слегка запачкать, как будто ты подобрал ее на улице. Но никогда не возвращайся к себе с целой пачкой. Выбрось те, которые не сумеешь пристроить.

Я неукоснительно выполнил эти инструкции, и все прошло неплохо. Несколько раз Бертран приносил мне новые листовки и брошюры с более развернутым текстом. Их надо было раздавать или наклеивать на стены. Последнее мне не слишком нравилось, поскольку приходилось иметь дело с клеем, который налипал всюду, — как ни старайся, а руки и одежда пачкались, и если попадешься, то улики обнаружат прямо на тебе. Я не очень любил это делать, однако никогда не отлынивал. В деле пропаганды мне почти все довелось перепробовать — не исключая коротких лозунгов, выведенных мелом на стенах домов. От этого занятия также оставались следы — на руках и в карманах.

Кто бы мог подумать, что по приезде во Францию я дал себе обещание даже газет не читать! Я слишком поторопился с этим зароком: по рождению своему и воспитанию я никак не мог оставаться безразличным к тому, что происходит. Но понадобилось также и стечение обстоятельств. Ведь после этой стычки в пивной я, как уже рассказывал вам, принял решение никогда не вступать в подобные споры и готовился принять еще более торжественные обязательства… И тут появился Бертран. Случайность, не так ли? Или, если угодно, Провидение. Не окажись он в этой пивной, я бы с головой ушел в свои занятия и погрузился бы в учебу на многие месяцы. Должно было случиться так, что он сидел за соседним столиком, слышал наш разговор и пошел за мной, а потом нашел подходящие слова для моей «вербовки». Очень деликатной. Если бы он спросил меня, хочу ли я вступить в ячейку, я бы попросил время на размышление и, возможно, в конце концов ответил бы отрицательно. Но он повел дело столь ловко, что у меня ни разу не возникло желания задать себе прямой вопрос: действительно ли я хочу вступить в ячейку Сопротивления?

Он подталкивал меня незаметно. Однажды, когда я уже имел в своем активе несколько мелких операций, он зашел ко мне и мы поболтали о том о сем, а перед самым уходом он сказал:

— Мне придется говорить о тебе с другими товарищами, и твое настоящее имя лучше бы не открывать. Как же нам тебя назвать?

Он сделал вид, будто подыскивает мне имя. А на самом деле ждал ответа от меня. Я сказал: «Баку». Отныне у меня была боевая кличка.

Да, Баку — как город. Но не имеет к нему никакого отношения. На самом деле это ласковое прозвище, которым наградил меня дедушка Нубар. Только он один называл меня так — и, кроме него, никто. Сначала это было слово «Абака», что по-армянски означает «будущее». Один из способов сказать, что все свои надежды он связывает со мной. Да, и он тоже! А потом — от одного ласкового уменьшительного к другому — это превратилось в «Баку».

Теперь все члены ячейки, руководимой Бертраном, имели боевую кличку и четкие обязанности. Невнятная эпоха листовок и настенных лозунгов завершилась, мы поднялись на более высокую ступень: скоро у нас появится собственная газета, настоящая газета, которая будет создаваться, печататься и распространяться каждый месяц — быть может, даже чаще, если обстоятельства того потребуют.

Газета называлась «Свобода!». Таким же было и название ячейки. В это мрачное и унылое время нам нужна была самая яркая вывеска.

За тиражом первого номера мне пришлось отправиться в Лион, в богатую квартиру в центре города. Меня сопровождал один из товарищей. Бруно, сын патрона пивной, рослый, преждевременно облысевший парень со сломанным, как у боксера, носом — когда я шагал рядом с ним, у меня появлялось глупое ощущение безопасности.

Начиная со второго номера мы нашли другой способ доставки. Грузовик, развозивший пиво, забрасывал пачки с газетами прямо в «Кружку эльзасского». Это было хитро придумано. Мы заходили в пивную… Я сказал «мы» потому что в Монпелье Бертран, кроме меня привлек еще троих студентов. Небольшая и довольно эффективная группа, но ей суждено было распасться слишком быстро. Итак, мы заходили в пивную, по знаку Бруно спускались в подвал, забирали по тридцать — пятьдесят экземпляров каждый и с невинным видом выходили на улицу.

Эта хитроумная система функционировала без всяких сбоев больше года. В университете и почти везде в городе я слышал, как люди говорят о «Свободе!», обмениваются впечатлениями по поводу ее статей, спрашивают друг у друга, не положили ли им в почтовый ящик последний номер. Общественное мнение менялось. Это все чувствовали. Петен по-прежнему сохранял уважение большинства, но это уже никак не относилось ни к его режиму, ни к его министрам. Те, кто все еще защищал его, вынуждены были добавлять, что он больше не свободен в своих решениях. И нужно прощать ему некоторые ошибки в силу его пожилого возраста, а также состояния его администрации…

Я был убежден, что за пределами нашей группы никто не подозревает о моей деятельности. Но однажды, подойдя, как обычно, к «Кружке эльзасского», чтобы забрать тираж последнего номера, я увидел, что грузовик с пивом окру жен тремя машинами жандармерии. Агенты в кепи ходили взад и вперед, вынося пачки газет. Пивная выходила на маленький сквер с платанами, под которыми патрон иногда расставлял столики в солнечную и безветренную погоду. Выйти к скверу можно было из шести разных переулков. Элементарная мера предосторожности: пользоваться одним и тем же маршрутом я избегал.

В тот день я выбрал довольно удаленный от пивной переулок, что позволило мне вовремя увидеть происходящее и повернуть назад, оставшись незамеченным. Я шел, глядя прямо перед собой. Сначала медленно… потом шаги мои убыстрились. Через мгновение я уже бежал.

Кроме страха и горечи от провала, я испытывал чувство вины. Оно всегда возникает в подобных ситуациях. Я без конца задавался вопросом, не меня ли обнаружили и выследили жандармы, не из-за моей ли оплошности раскрыли тайник в пивной.

Почему моей? Потому что несколько недель назад случилось одно происшествие, которое меня поначалу встревожило, но затем я решил не придавать ему значения.

Как-то раз, выходя из дома, я столкнулся нос к носу с жандармом в форме, который, очевидно, вел наблюдение: увидев меня, он заметно смутился и попытался спрятаться под лестницей. Меня это заинтриговало, я сказал себе, что следует соблюдать осторожность, но в конце концов просто пожал плечами и решил не говорить об этом ни Бруно, ни Бертрану Сейчас я в этом раскаивался. И даже терзался. Это была настоящая пытка.

В тот день, удаляясь от пивной, я машинально направился к кварталу, где находилась снятая мной комната, рядом с площадью Комедии, которую в Монпелье называют «Яйцом».

Но являлось ли это лучшим решением? В сущности, мне нужно было выбрать один из трех возможных вариантов.

Я мог бы немедленно исчезнуть, отправившись прямиком на вокзал и сев на первый же поезд, — иными словами, бежать, даже не зная куда, лишь бы только не попасться.

Я мог бы также, сохраняя хладнокровие, зайти в свою комнату и уничтожить все опасные бумаги, а затем продолжить обычную жизнь в надежде, что никто не назовет мое имя и меня не потревожат.

Был, наконец, промежуточный вариант: заглянуть в свою комнату, навести там порядок, взять вещи, которые могут мне понадобиться, сказать мадам Беруа, квартирной хозяйке, что друзья пригласили меня в деревню, — это позволило бы мне временно исчезнуть, а через несколько дней появиться вновь, не пробудив подозрений в связи со столь внезапным отъездом.

В конечном счете я остановился на последнем решении, которое представляло разумную середину между паникой и чрезмерной самоуверенностью. По дороге домой я немного поплутал, чтобы не слишком облегчать задачу тому, кто, возможно, следил за мной, затем обогнул Яйцо…

Я был в нескольких метрах от своего дома, когда внутрь быстро скользнул жандарм в форме. Я едва успел его узнать по багрово-коричневому шраму, который шел через все лицо — от подбородка до виска. Тот же жандарм, что в прошлый раз! Сделав полукруг, я устремился к вокзалу.

Куда ехать? В голове у меня был только один адрес. Той самой буржуазной квартиры в Лионе, где я побывал несколько месяцев назад вместе с Бруно, когда мы забирали тираж газеты. Там жила молодая пара — Даниель и Эдуард. Если повезет, я их найду на прежнем месте и они помогут мне связаться с Бертраном, с другими членами нашей ячейки.

* * *

Когда тем же вечером я постучался в их дверь, было уже около девяти. Муж после некоторой заминки жестом приглашает меня войти. Я напоминаю ему о нашей предыдущей встрече и объясняю, что произошло. Он кивает — отчасти вежливо, но скорее настороженно. Особенно его тревожит, не привел ли я за собой хвост.

В ответ на мои слова — «Мне так не показалось» — он делает гримасу, которая означает: «Мало ли что вам кажется!» Тут в разговор вступает его жена Даниель — куда более приветливая:

— Не нужно паниковать. Все будет хорошо. Полагаю, вы еще не ужинали…

За столом их оказалось трое. Мои хозяева и молодая девушка.

Она представляется. Какое-то сложное имя, произнесенное невнятно. Очевидно, это ее боевая кличка. Я представляюсь в свою очередь: «Баку».

— Баку… какое красивое имя, — говорит наша хозяйка.

— Его выбрал мой дед. Это уменьшительное от слова, которое означает «будущее». Он был убежден, что, постоянно повторяя это имя, сумеет улестить Провидение и убедить его даровать мне самое прекрасное будущее.

— Вы хотите сказать, что это ваше настоящее имя? — с изумлением спрашивает гостья.

— Нет, имя фальшивое, а история правдивая.

Все трое в течение нескольких секунд пристально смотрят на меня… затем мы дружно расхохотались. После чего гостья сказала:

— Я уже забыла, когда смеялась в последний раз.

Говоря это, она все еще смеялась, но наши хозяева внезапно смеяться перестали.

До конца ужина беседа крутилась вокруг главного события тех дней — битвы за Севастополь и заявления Берлина о том, что сопротивление русских полностью подавлено. Хозяева дружно уверяли, что, несмотря на победные реляции немцев, прорыв на Восточном фронте, совпадающий по времени со вступлением в войну Соединенных Штатов, произойдет очень скоро и все наши надежды осуществятся. Как мне показалось, оба они, судя по некоторым их репликам, симпатизировали коммунистам. Это меня несколько удивило, ведь наш общий друг Бертран был голлистом-католиком и о коммунистах всегда отзывался с легким неодобрением.

Как только ужин кончился, Эдуард ушел в свою комнату. Даниель показала мне комнату, где я должен был лечь спать: на кровати уже лежала пижама, принадлежавшая ее мужу, и чистое полотенце. Затем она предложила нам — мне и гостье — выпить по рюмочке коньяка в гостиной.

Эта молодая особа меня заинтриговала. Она была скорее маленького роста, с очень черными, коротко стриженными волосами, глаза у нее были светло-зеленые, и она их закрывала каждый раз, когда улыбалась, — само лицо молодое и гладкое, но вокруг глаз, именно тогда, когда они закрывались, расходились лучиками морщинки, словно это были два солнца. Я старался не разглядывать ее все время, но мне было нелегко смотреть в другую сторону. Взор мой без конца скользил от ее глаз к волосам, от волос к глазам. Такая от нее исходила доброта — в сочетании с уверенностью.

По-французски она говорила правильно, но с акцентом еще более выраженным, чем у меня, и происхождение его я никак не мог определить. Мне хотелось спросить у нее, кто она, откуда приехала и почему находится здесь, в этой лионской квартире… Но вопросы такого рода в нашем положении нельзя было задавать. Мы говорили о военных событиях, о переменах в общественном мнении, о духе сопротивления, о некоторых блестящих операциях, а в том, что имело отношение к нам самим, ограничивались лишь боевыми кличками. И попытками угадать, по словам или по акценту, откуда мы родом. Страну, область, социальный статус, круг общения.

В разговоре нашем мы дошли до сражений в Африке и совсем свежих новостей относительно намерений Муссолини с триумфом войти в Египет. Тут хозяйка, которая уже давно позевывала, в свою очередь ушла к себе.

— Вам нет нужды сразу же ложиться. Допивайте спокойно ваш коньяк.

Она выходит, а мы впадаем в немоту. Невозможно возобновить прежний разговор. Тогда я произношу, словно бы читая страницу книги:

— В момент ухода Даниель по недосмотру унесла с собою беседу.

И слышу тот же смех, что прозвучал за столом. Одновременно веселый и грустный, идущий от сердца и скованный. О, сладчайшая музыка во Вселенной! И внезапно исчезающие глаза!

— О чем вы думаете? — неожиданно спрашивает она.

Мне потребовалось бы слишком много наглости, чтобы ответить просто: "О вас!" Обходной маневр был предпочтительнее.

— Я только что проклинал эту войну. Если бы мы сидели в этой гостиной, потягивая этот коньяк, толкуя о том о сем, и не было бы этого кошмара вокруг нас, этого страха, и никто бы нас не преследовал…

— Знаете, — сказала она, — если бы нас обоих не преследовали, мы не были бы здесь, в этой квартире, и не пили бы вместе этот коньяк…

Пауза. Я опускаю глаза, потому что теперь она на меня пристально смотрит. Я погружаю взор в коричневую каплю на донышке своей рюмки.

И вдруг эти слова, совсем простые:

— Мое настоящее имя Клара. Клара Эмден.

Как объяснить, что означала для меня — в подобных обстоятельствах — эта фраза? Нарушив законы безопасности, мы некоторым образом вторично ушли в подполье — на сей раз интимное. Каждый из нас неподвижно сидел в своем кресле, но мыслями и совсем чуть-чуть взглядами мы приникли друг к другу.

И я, в свою очередь, открыл ей свое имя. Полное имя. И многое, многое другое: поведал о своей семье, корнях, учебе, честолюбивых замыслах — о таких вещах, в которых никому не признавался, даже самому себе… Конечно, все это во мне таилось, и я сознавал это по ходу рассказа, когда беседовал с ней той ночью.

Потом стала говорить она. О себе. О своем детстве. О городе Грац в Австрии, где она родилась. О своей семье. Сначала мы вместе смеялись и мысленно странствовали. Все эти предки со странными причудами, нелепыми профессиями, все эти названия, которые на дальнем расстоянии навевают грезы, — Люблин, Одесса, Витеш, Пльзень или Мемель. Но внезапно она начала говорить о другом. О других местах. Не о тех местах, где живут и откуда переезжают. О маршрутах в мрачную бездну. Странствия прерывались. Дороги не вели больше из деревни в город, поезда не шли от одного вокзала к другому. География становилась непонятной, я переставал различать населенные пункты на карте и уже не видел лиц — в воображении моем появлялись только мужчины в форме и люди в робах узников, на фоне бараков и колючей проволоки.

Клара потеряла след всех своих родных.

Не нужно думать, будто мы в то время ничего не знали о лагерях. Наша газета «Свобода!» постоянно писала об облавах, об убийствах. Мы многое знали. Мне почти хочется сказать, что мы знали все. Все, кроме самого главного. Кроме одной, совершенно непостижимой вещи, к которой все было устремлено, — о чем мы не подозревали, потому что это казалось слишком чудовищным даже для нацистов. О намерении истребить всех евреев. Сама Клара, столько перевидавшая собственными глазами, этого не утверждала. Она говорила о преследованиях, превосходивших по зверству те, что бывали в прежние времена, но об «окончательном решении» не упоминала. Чтобы представить подобное возможным, нужно было в самом себе иметь нечто чудовищное.

Она потеряла всю свою семью. Потеряла в разных значениях этого слова: одни умерли, другие попали в эти жуткие места… Она все еще надеялась, что некоторым из них, быть может, удастся оттуда вырваться.

Когда за их семьей пришли, она находилась у своей подруги-католички, и та ее спрятала, а затем сумела переправить в Швейцарию.

Да, в Швейцарию. Где находилась в полной безопасности. Но решилась ехать в Лион. Ей была невыносима мысль, что одни люди сражаются, другие — в том числе ее ближайшие родные — умирают, тогда как она отсиживается в своем убежище. Кларе удалось связаться с членом нашей ячейки, который помог ей перебраться через границу.

В ночь нашей встречи она находилась в ожидании своих документов. Куда ей предстояло отправиться? Для участия в каких операциях? Здесь все откровения прекращались. Все о прошлом, ничего о будущем. Но было ясно: она приехала из свободной Швейцарии в побежденную Францию, чтобы сражаться.

— Завтра сюда придет человек, который принесет мои документы. Думаю, он пожелает задать вам несколько вопросов, прежде чем станет готовить ваши. Кажется, его прозвали Жак Липовые Бумаги.

Когда он постучался в нашу дверь в семь часов утра, мы с Кларой по-прежнему болтали. За ночь ни один из нас не покинул своего кресла.

Наш товарищ захотел встретиться с каждым из нас наедине. Она сразу же ушла. Мы расстались, обменявшись братским поцелуем в щеку и бросив неопределенное «до скорого», подвешенное на ниточку случая.

* * *

Что касается меня, то Жаку Липовые Бумаги нужно было сделать фотографию и уяснить некоторые детали, чтобы правильно подобрать мне документы. Большее значение, чем возраст или внешность, имели, к примеру, мой акцент и образование. Их следовало учитывать. Сверх того он спросил меня, обрезан ли я.

Кое-что он записал в свой блокнот. Затем исчез. И вернулся через три дня с новыми бумагами. С точными указаниями относительно моей вымышленной жизни. Местом рождения он избрал для меня Бейрут, где я появился на свет в девятнадцатом году от матери-мусульманки и отца — офицера французской армии. Что позволяло с толком использовать различные мои особенности. Фамилия — Пикар, имя — Пьер Эмиль. Но совершенно гениальным ходом был выбор моей профессии — теперь я стал электриком и сверх того «мастером по ремонту медицинского оборудования». Ибо он подыскал мне место работы. Рядом с Тулузой, у владельца фабрики электрических приборов для больниц и медицинских кабинетов, убежденного участника Сопротивления, который был готов подтвердить, что я у него работаю и живу, а также что мне нужно постоянно навещать наших клиентов, раскиданных по всей Южной Франции, чтобы чинить аппаратуру, подключать оборудование и консультировать персонал. Великолепное прикрытие, которому нужно было придать достоверность, поэтому я отправился к моему патрону, и тот, будучи истинным профессионалом, показал мне, как обращаться с приборами, и посоветовал выучить наизусть наши технические инструкции.

Идея подобного прикрытия пришла в голову самому Бертрану. Кажется, он был удовлетворен эффективностью моей работы в Монпелье и вдобавок очень доволен тем, как я действовал перед лицом опасности, — словом, он решил, что я создан для роли связника, или, говоря проще, курьера.

Чем конкретно я занимался? Контакты между руководителями нашей ячейки, региональными лидерами и различными изолированными группами Сопротивления никогда не прерывались: по цепочке передавались приказы, директивы, жалобы, сведения, документы, поддельные бумаги, иногда — реже — оружие или взрывные устройства. Следовательно, нужно было иметь под рукой определенное количество доверенных людей — молодых, неутомимых, предприимчивых. Поскольку я, по мнению Бертрана, такими качествами обладал, он и придумал для меня это идеальное прикрытие. Я мог в течение всего года разъезжать по стране с портфелем, заполненным рекламными проспектами и инструкциями. Чтобы не искушать судьбу, я перед каждой поездкой намечал для себя медицинский кабинет, куда мог бы зайти для проверки оборудования. Мне даже случалось — и довольно часто — делать самый настоящий ремонт.

Должен сказать, что система моя оказалась весьма эффективной. Поэтому все особо важные сообщения доверялись Баку — иными словами, мне.

Нет, не Пикару, а Баку. Первое было моим официальным именем. На людях меня всегда старались называть именно так. Но когда обо мне говорили в нашей организации или упоминали в наших документах, называть меня Пикаром было никак нельзя: никто из посторонних не должен был знать, что Пикар — это и есть Баку, легендарный Баку…

Это я говорю в шутку. Хотя в нашем очень узком кругу действительно распространилась такая небольшая легенда: Баку может доставить любое послание любому адресату, пройти через любой контрольный пункт с цветком во рту. Этакий новый Гаврош…

Пусть так, однако мои так называемые подвиги необходимо оценивать здраво — ни разу я не принимал участия в настоящем сражении. Впрочем, я и оружия-то никогда не носил, поскольку это было бы слишком рискованно. Вот почему, когда вы вчера спросили, довелось ли мне сражаться, по совести я никак не мог ответить «да» или хотя бы сказать, что «был подпольщиком» — эти слова тут совершенно не подходят. Я в основном ездил на поезде! Иногда мне кажется, что всю войну я провел в поездах со своим саквояжем… Я был почтальоном и курьером, комиссионером теней.

Полагаю, моя работа была полезной, но вместе с тем очень скромной. Она мне подходила. Да простит меня покойный отец, но я не смог бы играть роль «вождя» или героя. Я всегда был всего лишь послушным и инициативным исполнителем. Подёнщиком Сопротивления. Подобные люди, знаете ли, тоже нужны…

Если это вас разочарует, я пойму. Многие могли бы вам рассказать истории совершенно захватывающие. Я же имел некоторое отношение только к одной действительно выдающейся акции — одной из самых героических операций того времени. Но я извлек из нее выгоду, а сам ни малейшего участия в ней не принимал. Вот почему прошу вас не заносить ее в мой актив.

Это произошло в октябре сорок третьего года. Я уже более полутора лет исполнял работу курьера — без сучка и задоринки. Бертран, с которым я встретился в Марселе, дал мне конверт, поручив срочно доставить его в Лион бывшему офицеру Генерального штаба, недавно вступившему в Сопротивление. Думаю, конверт этот был привезен из Алжира, где находился тогда генерал де Голль.

Добравшись до нужного дома, я не заметил ничего подозрительного. И стал подниматься по лестнице. Ступени были покрыты яркобордовым ковром, на котором я заметил грязные следы. Ничего необычного в этом не было, поскольку днем прошел дождь. Тем не менее предосторожности ради я прибег к банальному трюку, который иногда использовал. Офицер жил на четвертом этаже. Я остановился на третьем, вынул из портфеля конверт и сунул его под коврик у двери — мне хватило бы десяти секунд, чтобы вернуться за ним, если бы «путь оказался свободен».

В данном случае он таковым не был. Дверь мне открыл человек в форме полицейского. С пистолетом в руке.

— Доктор у себя?

— Какой еще доктор?

— Доктор Лефевр. Я наладил его кардиограф. Он меня ждет.

— Здесь нет никакого доктора Лефевра.

— Как же так, мне точно сказали, что это четвертый этаж, десятая квартира.

— Это восьмая квартира.

— Извините, должно быть, я перепутал…

Я был уверен, что выпутаюсь. Даже когда полицейский потребовал, чтобы я открыл саквояж. Я знал, что никаких улик там нет. Он бросил сонный взгляд на рекламные проспекты, но тут изнутри послышался голос: «Веди его сюда!»

Я еще мог убежать. Но решил, что будет разумнее разыграть роль невинности до конца. И вошел в квартиру. Офицер, к которому я приехал, сидел в кресле со связанными руками, и к затылку его был приставлен пистолет.

— Вы его знаете?

— Нет, я его никогда не видел.

Он говорил правду. Быть может, он даже не ждал меня и очень смутно представлял себе, кто я такой. Однако я постучал в его дверь, и полицейские отнюдь не были настроены считать это простым совпадением.

Нас обоих, офицера и меня, отвезли в тюрьму, где уже находилось около тридцати заключенных. Кое-кого из них я знал, но держался так, словно вокруг меня — сплошные незнакомцы, а сам я ни в чем не виноват. Мы попали в гестапо.

Я готовился к неизбежному испытанию и без конца задавал себе тот вопрос, который каждый задает себе в подобном случае: я делал это уже тысячу раз с того момента, как вступил в подпольную борьбу, — смогу ли я не заговорить под пыткой? не выдать десятки известных мне адресов, что неизбежно привело бы к краху нашей ячейки и аресту сотен товарищей? Внезапно память моя, которую я всегда считал своим лучшим помощником в жизни, стала врагом. Если бы я только мог опустошить ее, уничтожить, превратить в чистую доску!

У меня была только одна линия обороны — все отрицать. Я мастер по ремонту медицинского оборудования, и точка. Из-за сбоев в электросети приборы часто выходят из строя, и у меня всегда много заказов. Разумеется, они могут добраться до моего патрона в Тулузе и попытаться надавить на него. Но не такой уж крупной птицей я был, чтобы забираться так далеко ради меня.

Ночь я провел в тюрьме, а на следующий день половине арестованных приказали садиться в фургон. Полагаю, нас собирались доставить в то место, где проводились допросы. Мы туда так и не доехали.

Мы провели в пути всего несколько минут, когда послышались выстрелы. Бойцы Сопротивления напали на тюремный фургон в самом центре Лиона. Позже мне довелось узнать другие детали. А от того момента остались в памяти лишь сильная стрельба, распахнутая дверь фургона, чей-то крик: «Вы свободны, выходите! Бегите! Бегите в разные стороны!» Я спрыгнул вниз и побежал, каждую секунду ожидая, что меня срежут автоматной очередью. Никакой очереди не последовало. На несколько секунд я укрылся в какой-то церкви, затем направился к людной улице. Я выпутался. По крайней мере, на время. Ибо все документы у меня забрали, и я не знал, какую явку использовать, чтобы не подвергнуть опасности моих товарищей.

К счастью, у меня осталось несколько купюр, предусмотрительно засунутых в носок, и я толкнул дверь небольшого ресторана с намерением заказать себе самую лучшую еду. Я говорил себе, что будущее покажется не таким мрачным, если желудок у меня будет полон.

Я был единственным посетителем, в такое время в рестораны никто не ходит. Слишком поздно для обеда и рановато для ужина. Но я все равно взял один из листочков с меню, лежавших на полочке у входа, и принялся его увлеченно изучать. Я уже успел выбрать три блюда с аппетитными названиями, когда ко мне подошел хозяин заведения.

— Я хотел бы поужинать, это не слишком рано?

— У нас открыто.

— Прекрасно. Принесите мне…

И я с наслаждением перечислил прельстившие меня деликатесы. Патрон слушал молча, однако ничего не записывал. По лицу его блуждала довольная улыбка, словно сами названия этих блюд вызывали у него гордость. Когда я завершил свой заказ, он не двинулся с места, хотя улыбаться не перестал. Чтобы поторопить его, я добавил, слегка кашлянув, чтобы прочистить горло:

— Вот и все!

Он вздрогнул и выпрямился по стойке «смирно», как если бы собирался отдать мне рапорт.

— Нам уже четыре дня не поставляют продукты. Могу предложить только суп из чечевицы и черствый хлеб.

Он произнес это с такой болью, что я ощутил потребность утешить его:

— Суп из чечевицы, прекрасно, именно его мне и хотелось попробовать.

Я вовсе не желал просто так встать и уйти! И вот передо мной тарелка с дымящимся супом. Я вдыхаю его запах. Подношу первую ложку ко рту. Действительно, чечевица, но не какая-нибудь, а с тмином! Щедро посыпанная тмином, как это делается у нас. Странно, говорю я себе. Неужели в лионской кухне это тоже принято? Да нет, этот вкус перепутать невозможно, я знаю, откуда он родом. Мне хочется расспросить хозяина. Я уже готов позвать его, потом одергиваю себя. Что я собираюсь ему сказать? Ах, я признал в его супе кулинарные особенности своей страны? Что это за страна? Давно ли я оттуда уехал? И с каких пор в Лионе? Нет, нет, вот этого не надо. Ведь в положении беглеца без документов следует прежде всего избегать любых разговоров с незнакомыми людьми! И уж тем более разговоров о моем происхождении! Поэтому я глотаю все свои вопросы и начинаю смаковать суп, в который обмакиваю кусочки черствого хлеба.

Патрон удаляется, а чуть позже его жена приходит за тарелкой. Я ее так быстро опустошил и вычистил, что дно у нее блестит. Женщина забирает ее, затем, ни о чем меня не спросив, приносит снова — полную.

— Спасибо. Это восхитительно!

— Так готовят в моей деревне, — говорит она.

Боже мой! У нее такой же акцент, как у меня! Выговор Старой Страны! Мне так хочется спросить у нее, о какой деревне идет речь… Нет, я не имею права, мне нужно сохранить выдержку и здесь… Поэтому я повторяю самым нейтральным тоном:

— Спасибо, это восхитительно!

И тут же вновь утыкаюсь в тарелку, начинаю есть в ожидании, что она сейчас уйдет. Но она не уходит. Стоит передо мной и смотрит на меня. Я уверен, что она все поняла. Откуда я приехал и почему не смею в этом признаться. В какой-то момент я поднимаю голову. Она глядит на меня с бесконечной нежностью. Таким долгим материнским взором никто и никогда на меня не смотрел. Мне хочется заплакать, припав к ее плечу.

Потом, словно бы услышав мои безмолвные вопросы, она заговорила. Муж ее некогда служил в армии, находившейся в Леванте под командованием генерала Гуро. Его лагерь был недалеко от деревни, где она жила. Он часто заходил к ее родителям, чтобы купить яиц. Время от времени они обменивались парой слов и подавали друг другу знаки. Поженились после войны, десять лет провели в Бейруте, а в двадцать восьмом году перебрались во Францию и открыли этот ресторан…

Пока она рассказывала, я неустанно повторял себе: эта женщина и ее муж вполне могли бы быть родителями «Пикара», который стал моим псевдонимом, — моими поддельными, моими «липовыми» родителями! В горле у меня стоял ком, словно у зачарованного ребенка. Я по-прежнему ничего не говорил, ни в чем не признавался, но глаз больше не отводил, безбоязненно встречая взор этой матери на один день. Если бы она стала меня расспрашивать, я бы ей все рассказал. Она ничего не спросила, произнесла обычную фразу «да хранит тебя Бог!» и исчезла.

Больше она уже не показывалась. Меня обслуживал только ее муж. И у него играла на губах понимающая улыбка, хотя он ни слова мне не сказал. Но эта женщина, это ее краткое появление меня совершенно преобразили. Я перестал быть затравленным беглецом, жертвой преследований, я высоко поднялся над этими сиюминутными страхами, над всем своим существом — с каждой минутой горизонты мои ширились и раздвигались.

Я даже сумел убедить себя, что все не так уж плохо. Да, меня преследуют, но именно потому, что я свободен! Еще сегодня утром я ожидал самого худшего — пыток, унижений, смерти. А вечером оказался на свободе, за ресторанным столиком: заказал еду, наелся, напился, получил наслаждение. Более того — и это было куда важнее! — в данный момент я, осмелюсь сказать, попросту выигрывал войну! Несколько дней назад мы узнали, что Корсика освобождена; что в Италии свергли Муссолини и страна эта перешла в лагерь союзников, объявив войну нацистской Германии; что на востоке русские перешли в наступление, отвоевали Кавказ и движутся в направлении Крыма; что американцы, со своей стороны, начали раскручивать на всех фронтах свою чудовищную военную машину и на английском побережье солдаты готовятся к переправе. Во Франции общественное мнение в массе своей нас поддерживало: единственное, что еще оставалось у людей, так это сочувствие к старому маршалу, которого они еще могли иногда оправдывать, но идти за ним уже никто не хотел, и Сопротивление с каждым днем становилось все более могучим, все более решительным — о чем свидетельствовала и блестящая операция, даровавшая мне свободу.

К концу ужина, заказывая кофе, я был уже другим человеком — завоевателем, достойным своих предков, — и за моими сомкнутыми устами лилась песня. Страх миновал, тревога утихла. Над ними распускалась радость свободы…

* * *

Будь моя воля, я бы навеки остался в этом ресторане. Я ощущал себя там в полной безопасности. Нужно также добавить, что я совсем не представлял, куда мне идти, в какую дверь постучать, не подвергая опасности всю нашу ячейку. Я даже на поезд сесть не мог — без документов меня задержали бы при первой же проверке.

Вы верите в удачу? Или в Провидение? У нас есть несколько пословиц, в которых говорится, что человек умирает лишь тогда, когда кончается масло в его лампе жизни, — и прочие в таком же духе. Надо полагать, в моей лампе масла было еще достаточно. Знаете, кого я увидел, едва только вышел из ресторана? Жака! Да, это был Жак Липовые Бумаги! Наши взгляды встретились, затем мгновенно разошлись. В его взоре сверкнуло изумление, в моем — счастье. Я двинулся за ним. Идти было недалеко. На третьем этаже здания, примыкавшего к ресторану, Жак завел свою «мастерскую». Где постоянно работали восемь человек. Мне не пришлось объяснять ему, в каком положении я оказался, он это и так знал. Меня узнали, когда я выскочил из фургона, но в пылу схватки командир не успел заняться мной. Жак догадался, что далеко я не уйду.

Разумеется, мне нужны были новые бумаги, новое обличье, чтобы я смог вновь путешествовать. Но внезапно спасителю моему пришла в голову другая мысль — взять меня к себе. Ему давали слишком много работы, и он не справлялся. Начинал он один. Теперь у него было восемь помощников всех возрастов. Дополнительному работнику все будут только рады. «При условии, что у тебя не медицинский почерк». Он дал мне на пробу чистый бланк. Я заполнил его с большим старанием. Видимо, у меня обнаружились изумительные способности к подделке документов. «Увы, твои безупречные нравственные устои не позволят тебе их использовать в мирные времена. Нет в мире совершенства». Это слова Жака. Он многому меня научил, но мне хотелось бы научиться у него всему — в том числе и его умению угрюмо шутить.

Я всегда буду с волнением вспоминать мастерскую по изготовлению липовых бумаг. Это было нечто вроде безмолвного муравейника, который сыграл неоценимую роль в Сопротивлении. Ведь нам нужно было не только изготовлять фальшивые документы, но и создать целую параллельную вселенную — придумать ее и сделать достоверной для всемогущих врагов. Без дотошной придирчивости Жака и его подручных не удалось бы организовать ни одну акцию, да и само существование подпольной организации было бы немыслимым. Тем не менее имена этих людей остались безвестными. Как объяснить, почему они полностью отдавались столь неблагодарному делу, в котором ежесекундно рисковали жизнью, не надеясь даже на малейшее материальное или моральное удовлетворение? Некоторые из них не верили даже в Бога, отказавшись тем самым от надежды на награду в будущей жизни.

Горжусь ли я тем, что разделил их участь? Да, горжусь и нисколько не стыжусь говорить об этом! Когда уже после войны мне доводилось встречаться с теми, кто интересовался этой малозаметной стороной Сопротивления, я мог часами детально рассказывать им, чем мы занимались.

Напротив, я приходил в раздражение, когда меня в сотый раз просили рассказать о моем «героическом» побеге. В конце концов, что такого я совершил? Пробежка метров на шестьдесят, затем вкусный ужин и ниспосланная Провидением встреча. И за это меня провозгласили героем! А ведь я тысячу раз ставил на карту жизнь, копируя документы или доставляя тайные послания…

Заметьте, я отношусь к этому философски. Тысячи смелых поступков были забыты напрочь, тогда как один раздут в тысячу раз — в целом баланс не нарушен!

Увы, я больше никогда не увидел эту пару, которая держала ресторан с чечевичным супом. В первые недели я совсем не выходил из мастерской, еду мне приносили, а спал я прямо на своем рабочем месте. Через несколько месяцев я вновь стал появляться на улицах, но всегда делал круг, чтобы обойти этот ресторанчик стороной. В то время и в той ситуации, в которой я очутился, следовало избегать дорогих мне людей, иначе у них могли возникнуть неприятности. Только после Освобождения я пришел туда. Ресторан был закрыт. Кажется, уже в течение нескольких месяцев. Один из соседей сказал мне, что «лейтенант» вернулся в свои края, где-то возле Гренобля…

А сам я так и остался в мастерской по изготовлению фальшивых документов. И просидел там до самого Освобождения. Которое мы отпраздновали, открыв несколько бутылок шампанского: предусмотрительный Жак приобрел их за несколько недель до торжественного события. Мы были безмерно счастливы, но всем нам было немного грустно. Конец подполья означал, что закончилось и наше прекрасное приключение. Нечасто случается, чтобы нарушение закона служило доброму делу.

Потом я вернулся в Монпелье. Но не сразу. В течение трех месяцев Бертран держал меня при себе, давая различные задания. Когда я смог наконец уехать, это немного напоминало возвращение в родные места. Было занятно вновь увидеть город, где я жил до войны, когда еще не носил имя Баку.

Разумеется, до меня и раньше доходили некоторые новости. Я знал, что Бруно и его отец, арестованные после захвата пивного грузовика, провели в тюрьме не больше двух месяцев. Но год спустя их взяли опять по куда более серьезным обвинениям и отправили в лагерь. Отец вернулся, а Бруно нет. Маленький сквер возле пивной носит теперь его имя.

Именно туда я отправился по приезде. Увидев меня, патрон бросился ко мне и долго обнимал, словно я был вторым его сыном, которого он наконец нашел. До этого мы, наверное, всего лишь два или три раза обменялись рукопожатием, и я даже не помнил, приходилось ли мне с ним разговаривать — разве что заказывая пиво или оплачивая счет. Его жена также умерла во время войны. Быть может, она предчувствовала, что сын не вернется.

Выйдя из пивной, я пошел к моей квартирной хозяйке — мадам Беруа. Которая, в свою очередь, прижала меня к груди. От нее я узнал, что в городе рассказывают обо мне всяческие истории — в чем я убедился чуть позже, зайдя на медицинский факультет. Не знаю, причиной ли тому мое внезапное исчезновение, или мои левантийские корни, или стечение слухов и обстоятельств, но все, казалось, были убеждены, что человек по имени Кетабдар стал героем Сопротивления. Мне приписывали целый ворох подвигов, некоторые из которых выдуманы от начала до конца, — в других же, хоть и основанных на реальных фактах, моя роль непомерно преувеличена.

Что же касается мадам Беруа, то она, покончив с излияниями, выразила некоторое удивление, что никто и никогда не приходил расспрашивать ее обо мне, невзирая на все ходившие по городу слухи о моих подвигах.

— Вы хотите сказать, что после моего отъезда никто и никогда не приходил сюда с обыском?

— Никто не приходил.

— Ни полицейские, ни жандармы, ни немцы?

— Говорю же вам, никто! Все ваши вещи я отнесла в подвал, и никто к ним не прикасался. Мне пришлось их убрать, вы же понимаете, иначе нельзя было бы сдать комнату…

Для меня это означало то, что сами власти не питали никаких иллюзий по поводу важности моей роли — вернее, ее маловажности. Однако для моей квартирной хозяйки, если судить по тону ее вкрадчивых высказываний, это, напротив, было неопровержимым доказательством приписанной мне легендарной ловкости. Баку, неуловимый Баку.

Вы можете возразить, что в этой истории все же фигурирует жандарм, который быстро скрылся в парадном в пресловутый день моего бегства. О нем-то я и собираюсь рассказать. Говорил ли я вам, что у мадам Беруа была дочь Жермен, рыжеволосая и довольно стройная, но не с самой лучшей репутацией? Нет, вряд ли я упомянул ее имя… Это все моя левантийская щепетильность… Товарищи часто меня о ней спрашивали, поддразнивали, интересовались, уж не завел ли я… По правде говоря, в отношениях с женщинами я всегда отличался крайней робостью и даже в мыслях ничего такого себе не позволял. Сталкиваясь иногда с Жермен на лестнице, я приветствовал ее вежливой улыбкой, и она улыбалась мне в ответ. Затем я продолжал подниматься — со слегка порозовевшими щеками.

И вот в тот день мадам Беруа сказала мне:

— А вы знаете, что моя дочь вышла замуж, пока вас здесь не было? Я познакомлю вас с моим зятем, он будет счастлив пожать руку такому человеку, как вы.

Я вхожу в их квартиру. Вы, наверное, уже догадались… Супруг Жермен одет в форму жандарма. На щеке у него шрам — от подбородка до виска. Он встает и с широкой улыбкой протягивает мне руку.

— Кажется, мы пару раз встречались на лестнице. В те времена, когда я ухаживал за Жермен. Однажды вы меня изрядно напугали…

Итак, я пустился в бегство напрасно! Если бы в тот день я не увидел входившего в парадное жандарма, жизнь моя сложилась бы совершенно иначе.

Лучше или хуже? Если человек остается жив и может задать себе такой вопрос, значит, это был не самый худший вариант.

Но меня поджидал еще один сюрприз. Когда я вместе с квартирной хозяйкой поднимался по лестнице, чтобы бросить ностальгический взгляд на свою бывшую комнату, на одной из площадок в ноздри мне вдруг ударил сильный запах плесени. Стало трудно дышать. И я с величайшим изумлением осознал, что не имел никаких проблем с бронхами с тех пор, как покинул эту мансарду. Как не имел их никогда прежде. Этот запах плесени и также какой-то залежалой золы — именно его я ощутил, когда впервые появился здесь, а потом перестал ощущать. Сейчас он вновь душил меня.

Я сказал этой славной женщине, чувствуя себя так, словно находился на последнем издыхании:

— Мне надо спуститься вниз.

Она закрыла дверь на ключ, глядя на меня с тревогой.

— Вижу, астма вас по-прежнему мучит.

— Время от времени.

— Знаете, тут вы не одиноки! У молодого человека, который снял комнату после вас, тоже оказалась астма. Мне дважды пришлось вызывать ему ночью врача.

И она добавила:

— Сейчас комната свободна. Если хотите, можете заночевать в ней, но не как жилец, а как гость!

— Вы очень любезны. Вот только сегодня вечером я должен быть в Марселе.

Разумеется, я лгал: мне нужно было уезжать лишь на следующий день. Но эта проклятая мансарда уже получила с меня куда больше, чем ей полагалось…

Ночь я провел в комнате товарища по факультету — впрочем, ночь бессонную, поскольку я до утра пытался убедить его, что не совершал тех подвигов, которые мне приписывают. Напрасный труд…

Нужно сказать, что дурную — или хорошую, смотря с какой стороны посмотреть, — услугу оказало мне одно обстоятельство или, вернее, недоразумение, которое выглядело как подтверждение всех самых невероятных россказней обо мне.

Сразу после Освобождения вновь назначенные чиновники и представители различных движений Сопротивления провели сотни собраний с целью решить множество проблем: чистки и связанные с ними эксцессы, судьба депортированных, разоружение бывших бойцов, снабжение продовольствием и т. д. Поскольку прочие члены ячейки «Свобода!» были заняты, Бертран велел мне пойти на одно из таких собраний: я должен был всего лишь записать то, о чем будут говорить. Он сам не ожидал, что некоторые другие движения сочтут нужным прислать туда своих руководителей первого ранга — вдобавок явились и фотографы ведущих лионских газет. Дело в том, что ночью удалось задержать одного из видных коллаборационистов и изначально вполне заурядное собрание внезапно обрело общественную значимость. Мою фотографию напечатали на первой странице газеты «Прогре», и меня представили как одного из тайных вождей Сопротивления.

В Монпелье никто не желал верить в недоразумение. Попробуйте отрицать, что вы герой, и ваша репутация станет неколебимой — к тому же вам припишут еще и скромность. Которая, по общему мнению, представляет собой высшую добродетель героев.

Утро пятницы

Я убежден, что Оссиан был искренен, когда пытался преуменьшить свои подвиги. Ему была невыносима мысль, что его могут принять за «вождя», — невыносима с самого детства. Вот почему он устремился в противоположную крайность — до такой степени, что эти слишком яростные отрицания смущали его собеседников и вызывали у них недоверие.

Во всяком случае, моя реакция была именно такой. Уже много позже того, как мы расстались, я стал однажды перечитывать свои заметки, и меня охватило желание разобраться во всем этом. Я отправился на юг Франции, чтобы найти людей, которые пережили то смутное время и не понаслышке знали о подпольщиках, облавах, тайных сборах, ячейках. Потратив целый месяц на удивительные встречи, наивные вопросы и тщательные сопоставления, я пришел к выводу, что в определенных кругах действительно бытует легенда, связанная с именем «Баку», роль которого в Сопротивлении отнюдь не сводилась к обязанностям простого «курьера".

Но имеет ли это такое уж большое значение? В конце концов, оценка той или иной роли всегда субъективна. Этот человек поведал мне свою часть истины. Иными словами, сообщил факты и вызванные ими эмоции. Разве не является объективность в рассказе о самом себе завуалированной формой лжи?

Я мысленно поклялся не искать более ни подтверждений, ни опровержений. Удовлетвориться его словами и своей собственной ролью акушера. Велика разница, истину или легенду принимает акушер!

— Итак, мы подошли к тому моменту, когда вы решили покинуть Францию и вернуться на родину. Полагаю, в Бейруте вас ждали…

Я никому не сказал, на каком пароходе приеду, но мой отец каким-то образом узнал это и оповестил весь город. Равным образом повсюду распространились слухи о моей деятельности во время Сопротивления. Даже мою боевую кличку — Баку — и ту передавали друг другу на ухо.

Баку, Жак, Бертран, фальшивые документы, война, Сопротивление — мне не было еще двадцати семи, а уже была пройдена целая жизнь. Другие жизни мне только предстояли. Быть может.

Порт. Толпа на причале. Я схожу по трапу, и глаза у меня на мокром месте. Ко мне подходит девчушка с прыгающими косичками, чтобы надеть мне на шею венок. Я наклоняюсь. За моей спиной слышатся незнакомые голоса. Фотограф делает мне знак не шевелиться, сохранить прежнюю улыбку на лице и смотреть в объектив. Все застывают, сдерживают дыхание, и это длится несколько бесконечных секунд. Полная тишина. Потом, очень медленно, жест за жестом, сцена оживает, и вновь раздаются крики. Овации, приветственные возгласы, здравицы. Вот появляется мой отец. На голове у него красная фетровая шляпа. Праздничная шляпа. Толпа расступается перед ним, давая ему проход. Наши взгляды встречаются. Этот его ожидающий взгляд, который некогда так давил на мои плечи, кажется мне сегодня куда более легким. Отец снимает шляпу и обнимает меня. Крепко прижимает к груди. Снова овации. Он отстраняет меня от себя, придерживая вытянутой рукой, и пристально смотрит мне в лицо. Но в глазах его я внезапно вижу не понятную радость и не гордость, а нечто иное. Когда он вновь привлекает меня к себе, я шепотом задаю вопрос. Он отвечает:

— Позже, дома я тебе все объясню.

Я нервничал, как бывает всегда, когда вдруг окажешься в центре неумеренного и не вполне заслуженного ликования. Тогда кажется, что несчастье притаилось где-то рядом, словно ревнивый соперник за углом. Но было кое-что и помимо дурных предчувствий: слишком многих людей не хватало в этой толпе.

Из всей моей семьи здесь был только отец. Где же остальные? И прежде всего, мой дед, лучший фотограф страны, который при любом удобном случае выстраивал нас, покрикивал на нас, слепил вспышкой своей камеры. Ни за что на свете не отказался бы он от такого снимка!

Да, это было первое, что омрачило мою радость, — фотография, сделанная без участия этого мастера! Садясь в ожидавшую меня машину, я все еще искал его глазами.

— Где же дедушка, почему я его не вижу?

— Нубара нет.

Зловещие слова, когда речь идет о семидесятилетием человеке. Я не смел прервать молчание — из страха услышать то, чего больше всего опасался.

Хоть на несколько секунд все оттянуть… и страшную правду, и слезы.

Тогда отец добавил:

— Его нет, он уехал в Америку с твоей бабкой и твоим дядей Арамом.

Я почувствовал облегчение, почти радость, словно бы мне вернули деда. Ведь после смерти дорогого существа бывает так, что все случившееся внезапно представляется кошмаром, который вот-вот должен закончиться. На секунду я испытал подобное ощущение чуда.

Вместе с тем я был очень заинтригован. Мне казалось, что Нубар давно отказался от своих планов эмигрировать.

Но вдруг меня пронзила другая тревожная мысль.

— А Иффет? Где она? Я ее тоже не видел.

— Твоя сестра в Египте. Она вышла замуж в начале войны, мы не смогли известить тебя.

— Кто ее муж?

— Ты его не знаешь. Махмуд Кармали. Из древней и знатной семьи, которая жила в Хайфе. Он работал здесь в одном английском банке, но совсем недавно его перевели в Каир. Отец у него служил в османском банке в Стамбуле. Наш зять славный малый, безупречно честный, в высшей степени любезный, но слегка… того.

При последних словах отец сделал жест, который мне уже не раз приходилось видеть: поднял глаза и ладони к небу, затем опустил их вниз, потом вновь к небу, вновь вниз, и так несколько раз, очень быстро и словно бы передразнивая молящихся. Это была его манера величать кого-либо «ханжой» или «святошей»… Понимать это буквально следовало не всегда, поскольку мой неверующий отец склонен был издеваться над любым человеком, который при нем начинал шевелить губами и перебирать четки.

— Надеюсь, сестра счастлива?

— Да, она сама его выбрала, и, по-моему, они хорошо ладят. Ты за Иффет не бойся, она умеет внушить к себе уважение. Заботы мои связаны отнюдь не с ней… Я сказал заботы? То, что мне пришлось претерпеть за последние годы, куда больше, чем заботы. Я не хотел бы портить тебе удовольствие от возвращения домой, но ты должен знать: на нас обрушилось великое несчастье. Сегодня я пережил первое радостное мгновение за четыре года. Вот увидишь, в нашем доме отныне будет не протолкнуться.

Поскольку я помнил наш дом именно таким, то фыркнул про себя с насмешкой и не без раздражения. У меня сохранились не самые лучшие воспоминания от этой постоянной толкотни, от этого вечного хождения взад и вперед.

Для моего отца дело обстояло иначе, поэтому глаза его вдруг наполнились слезами, и он яростно стиснул руки.

— Вот уже четыре года ни один человек не переступал наш порог. Как в дни моего детства, в Адане. Зачумленные!

Я положил руку ему на запястье, и глаза мои увлажнились — душу охватила скорбь прежде, чем я узнал, какая с нами стряслась беда.

* * *

— Твой брат… Селим… Да будет проклят тот день, когда он родился!

— Не говори так!

— Почему я не должен так говорить? Потому что он плоть моя и кровь? Если меня станет пожирать опухоль, я буду обязан любить ее лишь за то, что она плоть моя и кровь?

Я не посмел прервать его. Да и протестовал я только для вида, ибо никогда по-настоящему не любил своего брата.

До войны, когда я уехал, Селим был еще подростком — апатичным и жирным, ленивым и неспособным к учению, брюзгливым и злобным. Все были убеждены, что из него ничего не выйдет. И знали, какое будущее ему уготовано. Для начала он промотает свою часть наследства, а потом сядет на шею брату или сестре…

Мы все его недооценили. Я хочу сказать, недооценили его способность творить зло. Известно, что война пробуждает у иных людей ум и энергию. Иногда во благо. Но чаще наоборот.

В годы военного конфликта в стране, как и во всем мире, воцарились дефицит и снабжение по карточкам. Тут же расцвела контрабанда и подпольная торговля всякого рода. Некоторые устремились туда, чтобы выжить, другие — чтобы обогатиться. Среди них оказался и мой брат, но ему не нужно было ни выживать, ни обогащаться.

Он часто уходил из дома. Комната его находилась на отшибе, и он мог выходить в любой час дня или ночи через заднюю дверь. Отец мой ни о чем не догадывался. Если бы сестра по-прежнему жила с ними, она, конечно, заметила бы, что происходит нечто необычное. Быть может, и Селим не зашел бы так далеко. Когда же она уехала, ничто уже не могло заставить его свернуть с избранного пути.

В один прекрасный день случилось то, что должно было случиться: окружив наш дом, солдаты французской армии через громкоговоритель отдали всем приказ не сопротивляться и выходить с поднятыми руками.

Это была осада по всем правилам военного искусства, как если бы речь шла о вражеской крепости. Отца моего не удостоили и намеком на объяснение. Он исступленно кричал из окна своей спальни, что произошла несомненная ошибка. Потом с ужасом увидел, как солдаты выносят с нашего чердака джутовые мешки, сейфы, металлические бидоны, картонные коробки. То же самое нашли в пустом гараже, в стенном шкафу под внутренней лестницей и даже в комнате моего брата, в платяном шкафу и под кроватью. Этот мерзавец превратил наш дом в склад контрабандистов, а мой отец ни о чем не подозревал. Селим ухитрился также спрятать некоторые товары в фотостудии деда, к которому пришли в тот же день и обошлись с ним сходным образом.

Дело усугублялось тем, что накануне произошла вооруженная стычка на юге столицы, рядом с небольшой бухтой, которой часто пользовались контрабандисты. Один таможенник был убит, двух раненых торговцев схватили, и именно в ходе их ночного допроса всплыло имя моего брата. Он оказался — неслыханная честь для благородного рода Кетабдаров! — одним из вожаков банды; во время столкновения он находился на берегу, где поджидал товар вместе со своими сообщниками. Они-то и застрелили таможенника перед тем, как удрать. Быть может, стрелял сам Селим? Он это отрицал, и доказать это не смогли. В доме у нас были ружья, но все они лежали в своих футлярах, и ни одно из них еще не было пущено в ход. Орудие убийства так никогда и не нашли.

В тюрьму попали все. Брат, отец, дед и мой дядя по материнской линии Арам, профессор-химик Американского университета, простодушный ученый, всегда витавший в облаках своих формул и совершенно неспособный понять, что случилось, — даже мой отец понимал больше. В тюрьме оказались также садовник и его сын.

— Твой брат никогда ни в чем не нуждался! За что он так с нами поступил? — повторял отец.

Как объяснить ему, в чем нуждался мой брат? Ведь я сам мальчиком и подростком часто испытывал ощущение, что дом этот — тюрьма, из которой невозможно вырваться. Разве не возникало у меня желания крушить все и вся — мебель, стены, гостей? Что меня удерживало? Я знал, что любим. Конечно, сама чрезмерность этого обожания побуждала меня бежать как можно дальше — но лишь для того, чтобы вернуться зрелым человеком, уверенным в своих устремлениях и способным оградить их от любых посягательств. Если бы не эта убежденность в том, что меня любят, злобная горечь могла бы возобладать во мне, и в один прекрасный день, пользуясь военным временем, я тоже мог бы совершить нечто непоправимое. Убийство или самоубийство… ибо сделанное Селимом очень походило как на то, так и на другое.

Убийство и самоубийство почти удавшиеся. В годы войны с контрабандистами не церемонились, особенно если они были связаны с торговлей оружием и боеприпасами. Селиму невероятно повезло, что французский офицер, который вел это дело, полковник д’Элуар, был хорошо знаком с моим отцом. Он нередко заходил к нам до войны — на вернисажи или на диспуты. Это был человек высокообразованный — бывший студент Института восточных языков — и вдобавок коллекционер, собиравший старинные фотографии. Он знал, что мой отец и Нубар — превосходные и совершенно безобидные люди. Равным образом ему было известно, каким наказанием всегда, с самого детства, был для них мой брат. Поэтому он сделал все, чтобы побыстрее освободить их, — тем не менее они провели за решеткой тридцать пять дней! Остальные, в том числе и мой дядя Арам, вышли из тюрьмы лишь через несколько месяцев. Кроме моего брата, разумеется: однако полковнику удалось спасти ему жизнь в силу его возраста — на момент преступления он еще не достиг двадцати лет. Троих контрабандистов приговорили к смертной казни, а Селим отделался пятнадцатью годами заключения, которое благодаря целому ряду амнистий сократилось на две трети.

Для всех моих эта история стала худшим из возможных унижений. Люди, посещавшие наш дом, многие месяцы провели в страхе, что их тоже арестуют. Ведь если жилище Кетабдара превратилось в логово спекулянтов и склад контрабандных товаров, то все завсегдатаи должны вызывать подозрения, разве не так? Когда отец вышел на свободу, лишь немногие из его знакомых — жалкая горстка — осмелились поздравить его с возвращением. К этим людям, которых «можно было перечесть по пальцам одной руки», он сохранил безмерную признательность до конца жизни. А что касается прочих — всех этих «верных» друзей, некогда словно приклеенных к его столу, — с ними он поклялся никогда более не встречаться.

Вот какой была атмосфера, когда мои дед и бабка с материнской стороны решили уехать в Америку. Их сын, глубоко потрясенный тюремным заключением по столь позорному обвинению, был не в силах появиться вновь перед своими студентами. Ректор университета дал ему такую хвалебную рекомендацию, что он за несколько дней сумел получить разрешение эмигрировать вместе со всей своей семьей. Его качества несравненного химика, конечно, многое значили в ту военную пору: едва он оказался в Соединенных Штатах, как ему предложили место на заводе по производству взрывчатых веществ в Делавэре.

А отец остался в полном одиночестве. Без моей сестры, без Нубара, без меня, без своего привычного двора. В одиночестве со своей старой безумной матерью, за которой он время от времени ухаживал, хотя при ней постоянно находилась сиделка, ставшая для нее чем-то вроде компаньонки.

Думаю, он не смог бы жить в таком унижении, если бы через несколько месяцев после выхода из тюрьмы к нему не пришел с визитом полковник д’Элуар и не принес в высшей степени утешительную новость о том, что его старший сын Оссиан стал одним из маленьких героев Сопротивления.

Как узнал об этом французский офицер? По стечению обстоятельств. Д’Элуар принадлежал к силам Свободной Франции, которые при помощи англичан взяли под контроль Левант, изгнав оттуда сторонников Петена. Вскоре после завершения дела контрабандистов он отправился с тайным заданием в Прованс, где и встретился с Бертраном: речь зашла о Старой Стране, о ее прошлом, об османской династии, и мое имя было упомянуто в разговоре.

Но вернусь к отцу. В подобной ситуации мое участие в Сопротивлении приобрело для него такое значение, о котором я и подозревать не мог в тот день, когда сошел на берег. Мне всегда казалось, что он будет гордиться мной в силу своих убеждений, а также нелепой, вынашиваемой с давних пор мечты сделать из меня «революционного вождя». Мечта эта не умерла и по-прежнему тешила его, но была в какой-то мере загнана вглубь более настоятельными потребностями — ибо теперь он видел во мне главное орудие нашей реабилитации. Брат запятнал наше имя и наш дом? Мои подвиги смоют эту грязь. Позор отвратил людей от нашего порога? Мое возвращение и этот героический ореол вернут их. Отныне он был готов простить им отступничество, ибо жаждал одержать верх только над злосчастной судьбой.

Следующий после моего приезда день стал поводом для пышного празднества. В доме нашем было не протолкнуться от гостей, из которых одни были приглашены, а другие явились сами. Они толпились в большой гостиной и в холле, сновали по внутренним лестницам. Некоторые прогуливались в саду, где затевали отдельные веселые пирушки.

Отец ликовал. И при подобных обстоятельствах я не мог уже с прежним упорством отрицать, что мое геройство не столь велико, как все полагали. В тот день нельзя было думать о приличиях и скромности или о справедливой оценке моих заслуг — главным было вернуть моему отцу и нашему дому их растоптанную честь. Разумеется, я ничего не придумывал и даже не приукрашивал — хвастовство не входит в число моих многочисленных недостатков. Нет, я не лгал, но также и ничего не опровергал. Я позволял рассказывать о себе, позволял верить в эти рассказы. Я был счастлив, что отец вновь обрел способность смеяться.

Десять дней спустя он потерял свою мать. Несчастной Иффет было восемьдесят семь лет, и она уже несколько месяцев не вставала с постели.

«Если бы она умерла в прошлом году, мне пришлось бы ее хоронить одному», — такой была первая мысль отца. Да, сначала это было чувство облегчения, которое нисколько не противоречило его сыновней преданности. Затем он стал плакать.

С матерью своей, которую он всегда знал безумной, у него сложились особые, доверительные и только ему позволенные отношения. Иногда мне приходилось быть свидетелем сцен, которые приводили меня в замешательство, но задавать вопросы я не осмеливался. К примеру, когда решалось, позволить мне или нет продолжать обучение во Франции, отец отправился к ней за советом. Так было не в первый раз, но я отчетливо запомнил именно этот случай, поскольку он настоял, чтобы и я присутствовал.

Он прошептал ей несколько слов на ухо. Казалось, что бабушка слушает его с чрезвычайным вниманием. Потом она открыла рот. Словно хотела заговорить. Но рот ее так и остался надолго открытым: круглым и черным — совершенно безмолвным — отверстием. Отец ждал. Без всякого нетерпения. Тогда она издала какие-то невнятные звуки, больше походившие, по-моему, на урчание или пыхтение. Отец слушал ее, серьезно кивая головой. Потом он сказал мне, что бабушка не возражает. Было ли это фарсом? По виду да, на самом деле нет, могу в этом поручиться: отец никогда не стал бы выставлять старую Иффет на посмешище. Он действительно советовался с ней, и это был единственный мостик, связывающий его с матерью. Надо полагать, у них был свой язык, и они понимали друг друга.

Не только он один оплакивал ее. Мне тоже вдруг стало ее не хватать. Эта благородная женщина, потерявшая разум семьдесят лет назад, самим присутствием своим благословляла наш дом. Чистая, бестелесная, младенчески кроткая, ребячески веселая. Она была причиной того, что мы научились относиться к жизни с мудрым терпением, опираясь на спонтанно возникшую философию иронии и сомнения.

Она провела жизнь свою в четырех стенах. Но отец не желал предавать ее земле с позорной скрытностью. Ему хотелось, чтобы на погребение пришли высшие сановники страны, принадлежавшие ко всем общинам. Это вновь стало возможным благодаря моим мнимым подвигам и моему триумфальному возвращению. Вот почему я только что упомянул о «чувстве облегчения». Впрочем, по ходу траурной церемонии никто не забыл подчеркнуть, что она родилась дочерью монарха и умерла бабушкой героя.

Мне казалось, что отец испытывает одновременно и печаль от потери матери, и удовлетворение при мысли, что по завершении жизненного пути он сумел обеспечить ей похороны, достойные ее высокого ранга. Я наблюдал за ним. То он уходил в себя, поникнув головом и с трудом сдерживая рыдания; то обегал взглядом толпу, задерживаясь на выдающихся личностях, и расправлял плечи, принимая позу человека, с достоинством несущего бремя своего горя. Будь все по-прежнему, его поведение было бы иным. Слишком тяжкой оказалась рана…

Когда на следующий после похорон день я сидел справа от него в большой гостиной, где мы принимали соболезнования, мне внезапно шепнули на ухо, что некая «иностранка» хочет меня видеть, но при данных обстоятельствах не смеет войти.

Иностранкой оказалась Клара!

* * *

Больше всего мне хотелось обнять ее и крепко прижать к себе. Но ничто не давало мне на это права. Ни наши прошлые отношения — та единственная ночь, которую мы провели, сидя каждый в своем кресле, перед тем как вновь отправиться в предназначенный нам путь. Ни нынешняя ситуация — траур и дом, заполненный гостями в черном. Мы даже не могли слишком бурно выражать нашу радость от встречи. Она начала с извинений за то, что «вторглась» сюда в день печали. Я предложил ей пройтись по саду.

Она оказалась здесь проездом. Ее корабль, который накануне встал на якорь в порту Бейрута, уже сегодня вечером должен был отплыть в Хайфу. Она не была уверена, что хочет остаться в Палестине, поскольку приехала, сопровождая своего дядю.

О нас самих мы говорить боялись и потому обсуждали главным образом этого дядю.

— Мои родители рассказывали мне, что у него уже в двадцать лет появились причуды старого холостяка. Единственный сын, родившийся очень поздно, после шести сестер, он унаследовал состояние, которое на всю жизнь избавило его от необходимости работать.

— Как и моего отца, — тихо сказал я, покосившись на дом.

— С той разницей, что мой дядя Стефан так и не пожелал обременить себя семьей. Когда он жил в Граце, в собственном доме, всей его жизнью распоряжался вышколенный дворецкий, который знал, в каком часу ему нужно подавать кофе и сколько содовой следует добавить в его вечерний бокал с виски. Мой отец всю жизнь вкалывал и говорил о нем с таким выражением лица, словно хотел задушить его, да и мама брата своего не защищала, ведь он подавал такой дурной пример детям. Впрочем, все евреи в Граце презирали Стефана Темерле, а он платил им той же монетой, поэтому у него не было ни одного еврейского друга, и он этим хвастался.

Узнав, что его отправили в лагерь, я спрашивала себя, как он будет там жить. По логике вещей, именно он должен был погибнуть первым. И что же? Все они умерли, все мои родные… кроме него. Кроме дяди Стефана.

Не представляю, как он выжил. Сам он об этом никогда не рассказывает. А у меня нет никакого желания бередить в нем воспоминания об этом кошмаре. Я говорю с ним только о прошлом… о счастливых временах. Рядом с ним у меня возникает ощущение, будто я без конца перелистываю воображаемый семейный альбом. Он его «рассматривает», но без единого слова, без малейшего чувства. Ни радости, ни удивления, ни вздоха сожаления — ничего. Порой мне кажется, что он выжил именно благодаря своей апатии. Да, апатии. Других людей обуревали страсти, желания, надежды, честолюбивые устремления, которые оборачивались против них и несли им гибель. А он ничего подобного не испытывал. И ничего не ждал, покорно принимая то, что с ним происходит. К счастью, смерть обошла его стороной. Теперь он — это все, что осталось от моей семьи. Не знаю, кем он мне приходится — молодым дедушкой или старым сыном. Отчасти и тем, и другим.

Когда я отыскала его через организацию, которая занимается бывшими узниками лагерей, то спросила, что он собирается делать. О возвращении в Грац и речи не было. Он хотел поехать в Палестину. Я привезла его сюда.

Сейчас он сидит на террасе гостиницы за стаканом двойного виски. С барменом у него большая дружба. Утром я их застала за долгой беседой… а вот со мной ему говорить почти не о чем. Кажется, они обсуждали фасон довоенных женских шляпок и более высокое качество виски.

Клара без всякого труда нашла дорогу к моему дому. «Похоже, в этом городе тебя знают все».

Я коротко рассказал ей о своем возвращении, торжественной встрече, маленькой легенде. Она выказала гораздо больше энтузиазма, чем я. «Великолепное приключение!» Я пожал плечами. Потом мы оба стали вспоминать былое, как и подобает «старым бойцам».

Прогулка наша продолжалась более часа. Я мог бы ходить так целыми днями и ночами, без малейших признаков усталости. Каждое произнесенное нами слово делало нас ближе — каждое слово о нас, о других, о недавно перевернутых и уже готовых открыться страницах Истории, о том, куда движется мир. Как и в Лионе четыре года назад, было ощущение, будто мы, сохраняя дистанцию, прижимаемся друг к другу! Между тем даже наши опущенные руки едва соприкасались.

В те мгновения я не говорил, что «люблю ее». Ни себе, ни — тем более! — ей. Сейчас я скажу то, что может показаться очень смешным в устах старого господина: у меня были все симптомы страстной любви, но само это слово мне не приходило в голову. Я думаю, в такие моменты совершенно необходимо кому-нибудь довериться: пусть этот человек станет над вами подшучивать или даже злобно высмеивать, но слово «влюбленный» будет произнесено — и тогда вы сами зададите себе вопрос, на который тут же ответите без малейших колебаний.

Но вот она взглянула на часы, и мне словно кровь выпустили из жил. Я ощутил самую настоящую боль в области сердца. И произнес умоляющим тоном: «Не сейчас!» Она вновь пошла вперед, продолжая разговор.

Через несколько минут она опять посмотрела на часы и застыла на месте.

— Я не могу надолго оставлять дядю. А тебя ждут люди…

Мы подошли к парадному входу в дом. Поток посетителей не убывал. Под чужими взглядами нам нельзя было даже поцеловать друг друга в щеку, мы ведь были не во Франции… Я только сжал ее руку. Потом долго смотрел ей вслед.

Вернувшись в гостиную, я сел рядом с отцом. Люди, которые пришли в мое отсутствие и заняли места вокруг, один за другим подходили ко мне, чтобы обнять и сказать приличествующие слова. Я старался быть любезным со всеми, но мыслями был далеко. Разумеется, я продолжал думать о ней — однако не для того, чтобы вновь пережить эти восхитительные мгновения или же оплакать ее уход. Во мне нарастало гневное чувство. Я говорил себе: в первый раз мы разошлись каждый в свою сторону, надеясь на случай, который позволит нам встретиться. Была война, мы были в подполье и иначе поступить не могли. Сегодня мы каким-то чудом встретились — и расстаемся, опять полагаясь на удачу.

А если удача нам не выпадет? И я никогда больше ее не увижу? Разве не поступил я как последний идиот, когда позволил ей уйти? Одно рукопожатие — и жизнь моя, счастье мое покинули меня, быть может, навсегда. А я лишь тупо провожал их взглядом!

Я даже не мог написать ей, она еще не знала, где будет жить в Палестине и надолго ли там задержится. Наверное, с ней можно было как-то связаться по почте, но мы не удосужились обсудить даже такую возможность. Пока мы были вместе, мы говорили о чем угодно — главным образом, о ее дядюшке, — как если бы собирались прогуливаться бок о бок до конца времен. Потом мы расстались за несколько секунд, чтобы не делать прощание слишком тяжким.

Чем больше я об этом думал, тем в большую ярость приходил. Одновременно прилагая все усилия, чтобы никто ничего не заметил…

Внезапно, посреди фразы, я поднялся с места. Извинился второпях перед моим случайным собеседником, затем перед отцом. И вышел — почти бегом. Прыгнул в машину.

— Гостиница «Пальмира», рядом с портом!

В пути, машинально отвечая на реплики словоохотливого шофера, я пытался мысленно подготовиться к тому, что скажу Кларе в оправдание этого непредвиденного визита. И в гостинице, ожидая у лестницы, пока шофер постучится к ней в дверь с просьбой спуститься вниз, я все еще обдумывал свою фразу, мне не хотелось выглядеть дураком в ее глазах.

Когда она, слегка встревоженная, появилась, я не нашел ничего лучшего, как выпалить:

— Забыл попросить у тебя обещание писать мне!

Должен признать, что прозвучало это по-дурацки. Но все к лучшему: чем большим ты выглядишь дураком, тем трогательнее твое поведение в подобных обстоятельствах.

Клара выслушала меня, сдвинув брови и покачивая головой, будто я сообщил ей нечто очень важное. Потом она посмотрела направо, налево. Никто нас не видел. И тогда она поцеловала меня в губы — так стремительно, словно птичка клюнула.

Когда я пришел в себя от изумления, она уже бежала вверх по лестнице. Я тут же ушел.

Боже, каким синим было небо в тот день!

* * *

Она написала мне через два месяца. Послание из семи или восьми страниц, которое меня, однако, несколько разочаровало. Нет, не в полном смысле слова разочаровало, но, скажем так, не совсем удовлетворило. Причину я знаю. Она делала вид, будто того поцелуя не было и в помине. И самое худшее: во время нашей прогулки в саду мы незаметно перешли на «ты», а в этом письме она обращалась ко мне на «вы» — «Sie sind» вместо «du bist». Шаг назад…

Да, она писала мне по-немецки. С первой нашей встречи в Лионе мы взяли за обыкновение общаться на французском, на котором она изъяснялась правильно, хотя ошибки иногда допускала. Но на письме ей было легче иметь дело с языком Гёте, а не Шатобриана…

Она обращалась ко мне «вы», как если бы сожалела о том поцелуе… И в письме ее не было ничего личного — во всяком случае, ничего о нас обоих. Она вновь рассказывала мне о своем дяде, о трудностях, связанных с поисками подходящего для него жилья. Неужели он надеялся найти равноценную замену своего дома в Граце? Но ему предлагали только квартиру на первом этаже в возведенном наспех здании — две спальни, гостиная и одновременно столовая, ванная комната, которую нужно делить с двумя другими семьями. И в том квартале Хайфы, где напряжение между арабами и евреями постоянно нарастало: ни одного дня без стычек или перестрелок. Клара была не готова к подобному всплеску насилия, в письме она несколько раз упоминала о «трагическом недоразумении», которое необходимо разрешить.

Она не допускала и мысли о том, что сразу же после разгрома нацизма два самых ненавистных Гитлеру народа могут подняться друг на друга, не гнушаясь убийствами, причем и евреи, и арабы были свято убеждены, что правда на их стороне и именно они стали единственной жертвой несправедливости. Евреи — потому что совсем недавно пережили худшее, что только может случиться с народом, оказавшись на грани полного уничтожения, и преисполнились решимости сделать все, чтобы подобное никогда не повторилось; арабы — потому что возмещение за причиненное зло осуществлялось в некотором роде за их счет, хотя они никоим образом не были причастны к злодейству, свершившемуся в Европе.

В своем письме Клара приводила эти доводы в спокойном тоне и даже без малейшего предубеждения — а ведь основанная на взаимных обидах ненависть евреев и арабов друг к другу уже достигла высшей точки кипения. Она предпочитала действовать. Она сопротивлялась, как во время войны. Но на сей раз она сопротивлялась войне.

В сущности, говоря о некотором своем разочаровании в связи с этим письмом, я хотел сказать, что ожидал письма любовного — или, по крайней мере, такого, где нашли бы отклик наши едва зародившиеся близкие отношения. Вместо этого я держал в руках послание «боевой подруги».

Судя по всему, Клара была глубоко потрясена разворачивающимся вокруг нее конфликтом и одновременно полна решимости биться изо всех сил, чтобы «преодолеть его». Она сообщала мне — с некоторой даже торжественностью, — что стала активистом «Комитета ОАЕРП», название которого было составлено из начальных букв «Объединения арабских и еврейских рабочих Палестины». Она подробно рассказывала мне о целях этой группы, исполненной, естественно, самых добрых намерений. И, невзирая на свою малую численность — а это всегда была лишь доблестная горстка, — они надеялись повернуть ход Истории.

Смотрел ли я на это скептически? Не настолько, как можно понять из моих нынешних слов. После тридцати лет конфликта у нас вызывает улыбку сама мысль о том, что когда-то могла существовать такая славная организация, как «Комитет ОАЕРП». У некоторых это улыбка насмешливая; у меня же — скорее умиленная. А в те времена я реагировал иначе. Если попытаться воссоздать мое тогдашнее умонастроение, что всегда является делом нелегким, то я должен был горячо приветствовать планы Клары и ее товарищей. Потому что они соответствовали моим идеалам. Не только потому, что это исходило от нее.

Как показывает само название, комитет этот был безусловно левым. Что вы хотите, в те времена люди, желавшие бороться с расовой ненавистью, не умели выразить это иначе, как с помощью лозунга: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Слишком далеко это нас не завело, но воспринималось как единственный способ сказать: «Не убивайте друг друга!»

Но давайте лучше вернемся к Кларе и ее письму. Я ответил сразу же. Либо в тот день, либо на следующий. На французском. Я стал называть ее на «ты» с первых же строк в надежде, что она поймет и ответит мне тем же. Но больше никаких намеков на близость. Я предпочел последовать ее примеру, рассказывая ей, в свою очередь, о том, чем занимался все эти недели. То есть, главным образом, о лекциях, в ходе которых повествовал о «своей войне».

Я об этом еще не говорил, но тогда эти лекции были основным, если не единственным, моим занятием, и благодаря им обо мне узнала вся страна.

Началось это случайно и отчасти в силу недоразумения. Недалеко от нашего дома располагалась спортивная и культурная ассоциация, чьи руководители, хорошо знавшие моего отца, решили устроить празднество в честь «доблестных участников Сопротивления», каковым я и считался. Они сняли зал и взяли на себя все прочие расходы. За неделю до назначенной даты умерла моя бабушка. Разумеется, ни о каком празднестве и речи быть не могло. Музыку и танцы отменили. Но мероприятие все же провели, предложив мне просто и без затей рассказать о «своей войне», вспомнить какие-то забавные эпизоды и ответить на вопросы. Этому траур никак не мог быть препятствием.

На площадке, изначально предназначенной для танцев, поставили рядами стулья. А для меня — маленький столик и стакан воды.

Я ничего заранее не готовил. Начал прямо с того, что пришло мне на память, — без всякого пафоса, доверительным тоном. Люди, привыкшие к тому, что выступающий должен произносить речь, сидели тихо. Я чувствовал по их молчанию, по их дыханию, по их вздохам, по прорывавшимся иногда удивленным или одобрительным возгласам, что между мной и этой толпой возникла какая-то особая связь. В тот вечер я получил еще три приглашения рассказывать, затем, в следующие недели, двадцать, тридцать, шестьдесят — во все кварталы столицы, в другие города Побережья, в некоторые деревни Горы. Повсюду люди с напряженным вниманием слушали меня в течение двух-трех часов. И я находил в этом неведомую мне прежде радость. Они были зачарованы, а я ошеломлен тем, что сумел зачаровать их. Своего времени я никогда не жалел.

Что же касается отца с его давними мечтами на мой счет, можно и не говорить, какими глазами смотрел он на меня во время этих встреч. Новым было лишь то, что сам я начинал немного верить в свое предназначение «вождя», увлекающего за собой людей. Этот новый опыт, почти совпавший с моими приключениями во Франции, подталкивал к мысли — пришедшей впервые и по-прежнему не слишком мне приятной, — что отец, как и Нубар, не слишком ошибался в своих предчувствиях относительно меня. Быть может, судьба действительно остановила свой выбор на мне. Быть может, говорю я, поскольку мысль эта овладевала мною не без сопротивления — готов повторять это снова и снова.

Я сказал вам вчера — или это было позавчера? — что после войны у меня пропало желание учиться. Быть может, как раз по причине этой эйфории. Да, началось все именно таким образом. У меня было чувство, что отныне передо мной открывается любая дорога. Мне нужно только идти вперед, словно никаких препятствий не существует вовсе. Вот так и готовится падение.

Но я слегка предвосхищаю события. До падения было еще далеко, крылья мои оставались при мне, и радостей своих я не исчерпал.

Однажды, во время очередной лекции, проходившей в районном кинотеатре, мне показалось, что в самой глубине зала сидит девушка с взглядом, как у Клары. Она не предупредила, что придет.

Я не мог усидеть на месте. Для подобного мне влюбленного — счастье! А для лектора — катастрофа. Мой рассказ требовал полной сосредоточенности в себе, высочайшей степени концентрации и самоотречения, как если бы я был актером на сцене. В тот день, едва я ее заметил, мой разум взбунтовался. Слишком много вопросов и образов, слишком сильное нетерпение… И я стал сокращать, устремившись к заключению. Потом извинился перед публикой за то, что не смогу ответить на вопросы. «Семейные обстоятельства», — пояснил устроитель встречи и взял с меня слово, что я обязательно приду еще раз.

Через полчаса мы сидели у меня в гостиной. Сначала я представил Клару отцу, который обменялся с ней несколькими фразами, а затем галантно удалился.

Она приехала с определенной целью. Ее комитет собирался выпускать газету, и ей пришло в голову опубликовать в первом номере рассказы участников Сопротивления — евреев и арабов, которые сражались с нацизмом в различных оккупированных странах. Вполне понятное намерение: убедить тех и других, что они должны вновь объединиться и вместе бороться за свое общее будущее… В таком контексте некоторый интерес представляло и мое свидетельство.

В гостиной Клара выбрала самое жесткое кресло. Я предложил ей пересесть в другое, но она считала, что так будет удобнее писать. Потом она вынула блокнот и положила его на колени. На ней была длинная плиссированная юбка в шотландском стиле, в черно-зеленую клетку, и белая блузка. Она немного походила на школьницу. Ей хотелось, чтобы я рассказал о своем опыте все — начиная с приезда во Францию и кончая возвращением в родную страну… Казалось бы, для меня это не составляло никакого труда, ведь в течение нескольких недель я лишь тем и занимался, что рассказывал эту историю все более и более многочисленным слушателям. Однако я молчал, тщетно пытаясь сообразить, с чего мне начать.

Поскольку пауза затянулась, она решила облегчить мне задачу.

— Представь себе, что перед тобой полный зал и публика ничего не знает о твоей жизни. С этого и начинай.

— Хорошо, сейчас я начну. Не так-то это просто в гостиной, где нас только двое, и ты столько знаешь об этом времени. Но я попробую. Дай мне немного сосредоточиться.

Вновь долгая пауза.

— Клара, я хотел бы взять с тебя одно обещание. Что бы я ни рассказывал, ты не должна меня прерывать ни под каким предлогом, пока я не скажу: я закончил… и, главное, ты должна смотреть не на меня, а только в свой блокнот.

— Обещаю!

Моя мальчишеская выходка вызвала у нее улыбку. И некоторую настороженность. Быть может, умиление. Вновь наступила пауза. Затем я произнес слова, которые помню до сих пор:

— Я много думал после нашей последней встречи и отныне без тени сомнения убежден, что люблю тебя. Ты женщина моей жизни, другой у меня не будет. Я люблю тебя всем своим существом, когда ты рядом, и люблю, когда тебя нет со мной. Если ты не испытываешь подобного чувства, я не буду настаивать… чувство это настолько мощное и стихийное, что оно должно завладеть тобой целиком, это не привязанность, которую можно обрести с годами. Если ты ничего подобного не чувствуешь, через минуту мы заговорим о другом, и я никогда больше не буду тебе этим досаждать. Но если ты, по счастью, чувствуешь то же, что чувствую я, нет в мире человека счастливее меня, и я спрашиваю тебя: Клара, хочешь ли ты стать моей женой? Я буду любить тебя до последнего вздоха…

Я произнес все это не переводя дыхания — из опасения, что она перебьет меня, из опасения, что сам собьюсь. На нее я не взглянул ни разу. И когда закончил, тоже не взглянул. Я боялся увидеть в ее глазах нечто похожее на равнодушие или на сострадание. Или даже на удивление: хотя я прекрасно знал, что она будет удивлена этим признанием, любой намек на удивление показал бы мне, что мы в наших чувствах не совпадаем, — и все, что она скажет после этого, будет всего лишь данью вежливости или жалости.

Словом, я не смотрел на нее, и если бы мог отвести уши, как отвел глаза, то сделал бы это. Потому что боялся как взгляда, так и слов, в интонации которых мог бы услышать те же равнодушие и сострадание… Я вслушивался лишь в ее горячее дыхание.

— Да.

Она сказала «да».

Это был самый прекрасный, самый простой и одновременно самый неожиданный для меня ответ.

Она могла бы пуститься в изысканные извинения с целью объяснить, что при нынешних обстоятельствах считает невозможным… Я бы резко оборвал ее словами: «Не будем больше об этом говорить!» Она взяла бы с меня обещание, что мы, несмотря ни на что, останемся добрыми друзьями. Я ответил бы: «Конечно!» — но никогда в жизни не стал бы с ней больше встречаться и запретил бы произносить ее имя в своем присутствии.

Она могла бы, напротив, объяснить мне, что чувствует то же самое с первой нашей встречи… И я бы знал, что говорить, что делать.

Это простое, это сухое «да» лишило меня голоса.

Я чуть не спросил ее: «А что «да»?» Потому что это могло означать: «Да, я понимаю», «Да, я вижу», «Да, я подумаю».

Я взглянул на нее — недоверчиво и с тревогой.

Это было истинное «да», чистейшее из всех «да». Со слезами на глазах и с улыбкой женщины, которую любят.

Вечер пятницы

Именно на этих словах я расстался с Оссианом. Под первым попавшимся предлогом: будто бы у меня назначена встреча, которую я не могу отменить… Я чувствовал, что мне надо уйти. Оставить его одного с этим воспоминанием, внезапно ожившим перед его взором. Дать ему возможность продлить это мгновение, вновь услышать эти слова, вновь и вновь вглядеться в лицо любимой женщины. За продолжением дело не станет.

Он открыл передо мной дверь с признательностью и даже сделал несколько шагов, чтобы проводить меня до лифта по желтому, узкому и пыльному ковру в коридоре.

Когда я ближе к вечеру вернулся, радость его еще не угасла. И спросил он меня: «На чем мы остановились?», полагаю, вовсе не потому, что утерял нить рассказа, а чтобы услышать мой ответ:

— Она сказала вам «да»!

Затем я снял с ручки колпачок и открыл новый блокнот, как делал это каждый раз в начале трех предыдущих сеансов. Я написал «Вечер пятницы» на первой странице, прежде чем перевернуть ее. Мои собеседник между тем, казалось, все еще пытался подыскать слова.

— Могу ли я попросить вас не сразу записывать?

Я надел на ручку колпачок. И стал ждать. Довольно долго. Когда он заговорил, голос его прозвучал словно бы издалека:

— Мы с Кларой обнялись.

Могу поклясться, что он покраснел, делая это признание. Сам я тоже потупился. Подобная откровенность давалась ему нелегко. Совершив это усилие над собой, он вновь стал мерить шагами комнату, двигаясь очень медленно и не произнося ни единого слова. Потом, как если бы завершил восхитительную прогулку по своей душе и внезапно вновь ощутил мое присутствие, сказал мне, выставив вперед ладонь:

— Вот так!

Мне кажется, я понял его: он хотел сказать, что с этой очень личной главой покончено. Тогда я привычным жестом разгладил страницы блокнота и приготовился вновь записывать под диктовку. Но руку мою удержало некое сомнение. Блеск его глаз подсказывал мне, что он еще не вполне вернулся из своего душевного паломничества. И я нарочито медленно положил ручку во внутренний карман пиджака. Закрыл также и блокнот, потом скрестил руки на груди. Собеседник мой улыбнулся. Расслабил ворот рубашки. Я же не сводил глаз с его адамова яблока.

Мне кажется, воспоминание об этой странице своей жизни помогло ему сбросить груз лет и полностью раскрыться.

Как рассказать об этих признаниях, не предавая его? О, конечно же, он ни в чем не погрешил против строжайших правил левантийского целомудрия. Но я не простил бы себе, если бы повторил те слова, которые не посмел записать в его присутствии. Более извинительным представляется мне обрисовать эту историю в самых общих чертах.

Он проводил Клару в гостиницу «Пальмира», где она снимала комнату, как и во время предыдущей встречи. Они миновали то место, где она запечатлела поцелуй на его изумленных губах. В этот раз никого на горизонте не было. И тогда Оссиан вернул ей поцелуй. Такой же точно — словно птица клюнула. Потом они стали подниматься по лестнице, держась за руки и неотрывно глядя друг на друга.

В ее номере на четвертом этаже было большое окно, откуда видны были слева корабли в порту, а справа — береговая линия и морская гладь. Она открыла его. Вместе с городским шумом в комнату проник теплый ветерок. Их влажные руки доверчиво соприкасались, их глаза были закрыты от робости и восторга.

Пока он говорил, я наблюдал за ним, поскольку ничего не записывал. Я уже обратил внимание на то, какой он стройный и высокий, но сейчас мне показалось, будто вся его фигура устремилась вверх — ноги, руки, грудь и особенно шея, которая вдруг как-то смешно удлинилась по сравнению с его по-детски маленькой и белой головой. Быть может, именно поэтому он имел привычку постоянно клонить ее набок. Здесь, передо мной, как некогда на фотографии в моем учебнике по истории…

Он же, не замечая моего пристального взгляда, продолжал свой путь, не выпуская руки возлюбленной.

— Вечером мы отправились на прогулку по горной тропинке к бухте Сен-Жорж, и говорили мы о женитьбе.

Да, в тот же вечер, зачем нам было ждать? Счастье вложило в наши ладони столь крепкую нить, что следовало сжать пальцы в кулак и держать ее как можно крепче. И никакому случаю нельзя было доверять заботу о будущих наших встречах.

Мы оба жаждали и твердо намеревались прожить вместе каждое предстоящее нам мгновение. До конца жизни. Если возникнут препятствия, они будут сметены. И нам казалось, что нет для нас ничего непреодолимого. Нужно принять определенные решения, нужно сделать определенный выбор. Прежде всего, речь шла о самой женитьбе. В Бейруте гражданского брака не существовало. А религиозного мы не хотели. У нас не было желания соединить наши судьбы при помощи лжи. Мы оба — и она, и я — не слишком высоко ставили господствующие здесь религии, так зачем нам было притворяться?

К тому же какую религию выбрать для совершения брачного обряда? Ее или мою? Любое решение создавало проблем куда больше, чем улаживало! Нет, у меня возникла идея получше: Жак Липовые Бумаги.

— Неужели ты хочешь жениться по фальшивым документам? — в ужасе спросила меня Клара.

Я заверил ее в обратном. В мирной жизни Жак занимал пост мэра одного городка в окрестностях Парижа. Он упомянул об этом лишь однажды, сразу же по окончании войны. Ему тогда предложили вновь надеть свою трехцветную перевязь. Можно ли было сделать лучший выбор? Разве не он устроил нашу встречу? Разве не его ожидали мы в ту ночь в Лионе? Решение было принято мгновенно: мы поедем во Францию, где совершим самую простую из всех брачных церемоний, а затем вернемся, чтобы отпраздновать это событие с нашими родными.

Отец, когда я посвятил его в наши планы, не колебался ни секунды:

— Умная, красивая, любящая… да еще революционно настроенная! Чего еще можно желать?

Он был в полном восторге. С первого мгновения он принял ее, а она уже успела проникнуться к нему подлинным обожанием, словно обрела нового отца — странного, громогласного, беззащитного.

Оставался еще дядя Стефан. Клара не знала, как он воспримет подобное известие. Из уважения к нему она намеревалась просить его согласия, но твердо решила не обращать внимания на отказ. Тут мы уговорились расстаться на несколько недель, чтобы каждый из нас мог заняться неизбежными приготовлениями — известить родных, собрать необходимые бумаги — и затем встретиться в Париже в условленный день, в условленный час, в условленном месте…

А именно: 20 июня, в полдень, на набережной Орлож.

Почему на набережной Орлож? Потому что в те времена, когда я работал в лионской «мастерской», один товарищ рассказал мне довоенную историю о том, как влюбленные нашли друг друга на набережной Орлож, «между двумя башенками», — и, раскрыв план города, показал мне эту точку на берегу Сены. Движения его рук остались у меня в памяти, быть может, я даже увидел в этом некий знак — и когда надо было выбрать место для нашего свидания, именно это название пришло мне на ум.

В Париже все произошло так, как было предусмотрено. И даже лучше. Мы с Кларой подошли к башенкам одновременно: она с одной стороны набережной, я — с другой.

Жак Липовые Бумаги — я продолжал его так называть, хотя он обрел прежний социальный статус, — сам позаботился известить выбранных заранее свидетелей. Моим стал Бертран, Клариным — Даниель, хозяйка лионской квартиры, где мы в первый раз встретились.

В мэрии было так сумрачно и так малолюдно, что создавалось впечатление, будто мы вновь ушли в подполье. Моих друзей это отнюдь не печалило, ибо у них у всех сжималось сердце при мысли о совсем недавнем времени, когда каждый поступок имел значение: например, ходить по улицам, оставаясь неузнанным, было подвигом — ежедневным и бесконечным; тогда как сейчас ходить по тем же улицам, оставаясь неузнанным, было унылой и жалкой рутиной. Кому понравится пресная пища после четырех лет безудержного пожирания пряностей?

Но в то время я подобных сожалений не испытывал. Я не играл большой роли в Сопротивлении, самое большее — был статистом. Поэтому не ощутил этого внезапного падения из мечты в реальность. Едва выйдя из подполья, я вернулся в родную страну, где сохранить анонимность невозможно — там все друг друга знают.

Главное же, у меня была Клара. Хотя для нашего союза понадобилась война, я мечтал о мире, чтобы жить с ней. Отдавая дань вежливости ностальгическим воспоминаниям, я обожествлял будущее. Не только будущее наших совместных лет, но также и самое ближайшее. С первыми шагами в обществе той, которая носит отныне мое имя. Со всем, что мы сделаем вместе и впервые. Говоря друг другу, что это будет впервые каждый раз. Обеты влюбленного, да, но при этом свято исполненные — когда я обнимал Клару или даже просто брал ее руку в свои, у меня никогда не возникало чувства, будто это уже было, уже случалось, уже происходило. И что любовь прошла. Чувство можно сохранить неизменным — как и волнение. Не столь длинна жизнь, чтобы это успело наскучить.

* * *

Когда мы вернулись из Франции, отец устроил самое прекрасное празднество из всех, какие только бывали в доме Кетабдара. Перед отъездом я умолял его не совершать безумств. Он ответил просто:

— Доставь мне это удовольствие!

Я смирился. Отец совершил все безумства, которых я опасался. Два сменявших друг друга оркестра: один исполнял восточную музыку, другой — западную. Несколько сотен гостей. Стол настолько громадный, что его пришлось повернуть на бок, чтобы пронести сквозь двери — весьма широкие — столовой. Пиршественную оргию и иллюминацию мне даже неудобно описывать… Единственный раз в жизни отец, всегда клеймивший выскочек, вел себя как парвеню. Но зато он был счастлив. И Клара была счастлива. Чего еще желать?

А я? Разве я не был счастлив? Не хочу показаться брюзгой, однако любая праздничная шумиха оставляет меня равнодушным. Но все же счастлив я был. Счастлив тем, что произошло событие, которое столь шумно празднуют, счастлив тем, что мог время от времени брать Клару за руку, смотреть ей в глаза, слышать ее смех за своей спиной и говорить себе, что к концу вечера она, выбившись из сил, склонит голову на мое плечо. И еще я был счастлив вновь обрести тех, кого слишком давно не видел, — прежде всего мою сестру. Она приехала на это торжество из Египта вместе со своим мужем, с которым я никогда прежде не встречался…

Был там, разумеется, и дядя Стефан. Отец написал ему, а затем прислал за ним машину. От Хайфы до Бейрута не более ста пятидесяти километров — в то время этот путь занимал четыре часа с учетом всех остановок. Он приехал довольно рано, около полудня. У нас было время, чтобы познакомиться прежде, чем толпа заполонит дом.

Внушала ли мне опасения эта встреча? По правде говоря, нет. А вот Клара сильно нервничала. От родителей она унаследовала недоверчивое отношение к дяде. В чем, собственно, можно было его упрекнуть? В том, что он старый холостяк, бездельник и богач с причудами? Я был уверен, что они с отцом найдут общий язык. Оба были людьми девятнадцатого века, с которыми нынешнее столетие обошлось неласково, — несомненно, у них должны были найтись общие ностальгические сожаления.

Я немного испугался лишь тогда, когда моя сестра, появившаяся уже во второй половине дня, вошла в гостиную под руку со своим мужем. Представьте себе эту сцену: с одной стороны Махмуд — выходец из знатной мусульманской семьи, которому пришлось покинуть Хайфу по причине напряженных отношений между арабами и евреями, причем он уже предвидел, что вернуться в родной город ему не удастся; с другой стороны — еврей Стефан, уроженец Центральной Европы, который поселился, как назло, именно в Хайфе; и оба они — близкие родственники новобрачных…

Я решил ограничиться самым кратким представлением их друг другу: мой зять Махмуд Кармали — Стефан Темерле, дядя Клары. Они обменялись рукопожатием.

И тут мой отец громко произнес по-французски:

— У вас много общего. Махмуд родом из Хайфы. А дядюшка моей снохи теперь живет в Хайфе.

Мы с Кларой переглянулись и взялись за руки, словно желая вместе противостоять неизбежной стычке.

— Садитесь рядом, — продолжал отец, — вам, несомненно, будет о чем поговорить.

Он настаивал, вы понимаете? Но не думайте, что это была оплошность или бестактность. Скорее, это был вызов и в каком-то смысле бравада. Он глубоко презирал очень распространенную в Леванте манеру «щадить» самолюбие и соблюдать приличия, когда, например, хозяин шепотом предупреждает своих гостей: «Будьте осторожны, такой-то еврей!», «Такой-то христианин!», «Такой-то мусульманин!» В подобных случаях все стараются тщательно подбирать слова, избегая своих привычных выражений — тех самых, что произносятся только «между нами», — и заменяя их сладкоречивыми банальностями, которые якобы призваны оказать уважение чужаку, но в действительности выражают лишь презрение и неприязнь. Как если бы встречались представители разных биологических видов.

А что, если эти двое, которых усадили рядом, вцепятся друг другу в горло? Тем хуже: значит, они сами того заслуживают, вот и все. Он же считает своим долгом обращаться с ними как с людьми, попавшими в конечном счете в одну и ту же передрягу. Если они окажутся недостойными, тем хуже для них. А если из-за этого будет испорчен праздник? Опять-таки тем хуже: значит, мы все не заслуживаем подобного праздника!

Что касается нас с Кларой, то первой нашей реакцией был страх перед скандалом. Мы не проявили должного мужества, однако следует хоть немного поставить себя на наше место. Нам совсем не хотелось, чтобы взаимное озлобление проникло в наши две семьи. Наступили такие времена, что даже и брак наш оказался делом совсем не простым. Главной же целью было защититься от окружающей нас ненависти…

Но это была первая, инстинктивная, реакция. Во взгляде, которым мы обменялись, иронии было не меньше, чем опасения. И мы безмолвно попятились к выходу — можно сказать, испарились…

Вернулись мы через час. Как раз в тот момент, когда наша парочка, продолжавшая восседать в гордом одиночестве на том же самом месте, дружно расхохоталась. Тут и мы с Кларой рассмеялись, вторя им с порога, хотя причину веселья, естественно, не знали — но мы чувствовали облегчение, и одновременно нам было немного стыдно за наши чрезмерные страхи.

Едва заметив наше присутствие и наши любопытные взгляды, Махмуд и дядя Стефан одинаковым жестом подняли рюмки в знак приветствия.

Можно было подумать, что это лучшие в мире друзья. Как бы мне хотелось, чтобы впоследствии так и оказалось… Но нет, увы. Наверное, было уже слишком поздно.

Нет, они отнюдь не стали ссориться. Никоим образом. До самого конца они были изысканно любезны друг с другом. Спокойно сидели в совершенно одинаковых креслах, рассказывали, судя по всему, самые невероятные истории, беседовали по-английски, словно два джентльмена в своем клубе… Особенно блистал мой зять, который так и сыпал анекдотами, сопровождая их выразительными жестами, искусной мимикой, забавными модуляциями голоса, к чему явно поощряло его радостное одобрение собеседника.

Но в какой-то момент, без всяких видимых причин, веселье сошло на нет. К ним подошли другие гости, последовали взаимные представления, поклоны. И Махмуд удалился, пробормотав какое-то извинение.

Немного позже я поднялся на второй этаж, чтобы взять свитер, поскольку ветер становился прохладным. Зять мой сидел на софе, в темноте, не зажигая света. С совершенно удрученным видом. Думаю даже, что он плакал. Я чуть не спросил, что с ним такое, но удержался, не желая ставить его в неловкое положение, — просто сделал вид, будто ничего не заметил. Он так и не появился вновь до самого конца вечера.

Что могло привести его в такое состояние? Спустившись вниз, я нашел сестру, чтобы рассказать ей об этом. Она встревожилась, но удивления не выказала: в последнее время муж ее часто бывал таким — каждый раз, когда с ним заговаривали о Хайфе, он сначала загорался, вспоминал множество историй о далеком прошлом, а также о своем детстве; его глаза блестели, на него приятно было смотреть, и его всегда слушали с удовольствием. Однако едва лишь в беседе наступала малейшая пауза, как он внезапно сдвигал брови и впадал в меланхолию.

Он никогда не говорил о том, что происходит в его душе. Но когда сестра однажды посоветовала ему составить книгу из этих чудесных воспоминаний, которые всех приводят в восторг, он отмахнулся от подобной идеи обеими руками:

— Мои воспоминания? Я выворачиваю на свет комья земли, словно орудующий лопатой могильщик.

Что же касается дяди Стефана, то на него разговор с Махмудом подействовал совершенно иначе. Я бы сказал, прямо противоположным образом. Этот обычно молчаливый и склонный к брюзжанию человек весь оставшийся вечер не знал удержу: шутил с молодыми людьми, язвил над женщинами и постоянно искал взглядом своего исчезнувшего приятеля.

В самом конце вечера, заметив Клару, он ринулся к ней, отвел в сторонку и осведомился самым доверительным тоном:

— Как ты думаешь, ведь должен же быть какой-нибудь способ помириться… с ними?

— Оглянись вокруг, дядя Стефан, мы уже помирились!

— Я говорил не об этом, и ты меня прекрасно поняла!

Болтая в тот вечер с сестрой впервые за многие годы, я воспользовался случаем и спросил, действительно ли ее муж так набожен, что, как утверждает отец, не сходит со своего молитвенного коврика. Она рассмеялась. И объяснила мне, что Махмуд однажды не смог скрыть недовольства, когда отец стал нападать на религию, вот и вся его набожность. Тут мы с отцом немного расходимся. Бывало так, что мы думали одинаково, но я избегал говорить то, что могло бы задеть присутствующих. А он шел напролом, уверенный в своей правоте…

Чему следует отдать предпочтение? Сейчас я жалею, что вел себя иначе, чем он. Но наверное, именно потому, что надо мной всегда звучал этот мощный голос, я так и не сумел стать мятежником, как он надеялся…

* * *

После этого первого празднества состоялось другое — в Хайфе. Далеко не такое пышное, но трогательное. Сначала нам с Кларой все это показалось излишним, ведь дядя Стефан приезжал в Бейрут. Однако члены комитета ОАЕРП настаивали. Для них также это представлялось важным, и мы не хотели обижать их.

Там было человек двадцать: евреи и арабы — быть может, евреев немного больше, чем арабов. Наим, один из активистов, произнес речь, в которой превознес наш союз как пример для подражания, а нашу любовь — как вызов ненависти.

Среди членов этой группы Наим производил самое странное впечатление: с вечной трубкой в зубах, которую он не позволял себе зажигать, с запахом вишневого варенья из Алеппо, с короной седых волос. Ни рабочий, ни подлинный интеллектуал — разорившийся фабрикант. По логике вещей, остальные не должны были доверять ему, руководствуясь своими книжками по классовой борьбе, но ничего подобного: никто не ставил под сомнение его мотивы и преданность делу — и во время собраний за ним даже признавалось право на некоторое первенство. Поговаривали, что его семья некогда владела половиной города: по глупому левантийскому обыкновению, это утверждение означало, что они были богаты. Кризис тридцатых годов разорил их, как многих: отец Наима, его мать и дядья один за другим умерли, так и не избыв горечи, ему же выпала на долю неблагодарная задача ликвидации фамильного достояния ради выплаты долгов кредиторам. Наим все продал, все потерял, кроме дома на берегу моря — старого строения времен Османской империи, обширного и некогда роскошного, на содержание которого уже не было средств, так что, когда я попал туда, процесс разрушения зашел довольно далеко. Облупившиеся и кое-где даже осыпающиеся стены, заросший кустарником сад, циновки и матрасы вместо мебели, зияющая дырами крыша — несмотря на все это, дом сохранил свое благородство, безмятежность и очарование. Именно здесь было устроено празднество в нашу честь.

За вечер мы дважды слышали звук далеких разрывов. Взволновало это только меня одного; другие — привычные к такого рода вещам — лишь вяло поспорили о том, где это могло произойти; танцы прервались лишь на несколько секунд, а затем продолжились под музыку взятого напрокат патефона.

Сколько праздников, не правда ли, в течение одного лета? Закружившись в этом вихре, мы с Кларой оттягивали серьезное обсуждение вопроса, который, однако, ни на секунду не упускали из виду: где нам жить? Единственное, в чем мы были уверены, — жить мы будем вместе. Это сомнению не подлежало, но где именно?

Если бы мне пришлось принимать решение сегодня, я бы знал, как поступить. Уже в конце лета мы уехали бы в Монпелье, где я продолжил бы свои занятия медициной, а она — историей. Сегодня я уверен, что иного выбора у нас не было. Если бы в голове молодого человека, каким я был тогда, мог прозвучать голос старого мудреца, каким я стал теперь, этот голос сказал бы: «Спасайся! Крепко возьми за руку свою жену и беги, бегите, спасайтесь!» Но молодой человек и молодая женщина вроде нас имели других советчиков — свои тогдашние иллюзии. На Левант уже готов был обрушиться смерч, а мы хотели остановить его голыми руками! Да, именно так. Весь мир смирился с тем, что арабы и евреи убивают друг друга в течение десятилетий, быть может, даже веков, все воспринимали это как нечто неизбежное — англичане и русские, американцы и турки… Все, за исключением нас двоих и горстки таких же, как мы, мечтателей. Мы хотели остановить этот конфликт, хотели, чтобы наша любовь стала символом другого пути.

Это было смело, говорите вы? Нет, это было безумно! Можно вдохновляться надеждой на всеобщее счастье и примирение — это похвально, это прекрасно, это внушает уважение… Но если залогом стало наше существование, если мы поставили на кон нашу любовь, наш союз, наше будущее, не задумавшись ни на одно мгновение, что можем потерять ставку? Сегодня я говорю «абсурдно», «нелепо», «безумно», «глупо», «самоубийственно»! В то время я говорил другое. Мне даже не приходила в голову мысль, что мы можем уехать во Францию на три-четыре года. Это было в сорок шестом — мы могли бы переждать ураган… Ради Бога, остановите меня, я могу долго стонать и плакаться на эту тему, я столько раз пережевывал эту возможность!

В общем, мы решили остаться в Леванте. Между Хайфой и Бейрутом. Пока граница была открыта, дорога по побережью не отнимала много времени. У нас было два порта приписки — «врата», как их некогда называли — и целая гроздь домов, хотя ни один из них нам не принадлежал. В Хайфе мы ночевали либо в квартире дяди Стефана, либо у Наима. А в Бейруте и речи не было о том, чтобы искать убежище за пределами нашего семейного очага. Столь обширного — и где отец жил один. Естественно, там мы и обосновались. Клара была здесь у себя, она царила как хозяйка дома. Я любил ее до безумия, а отец в ней души не чаял.

Отдавали ли мы предпочтение нашему ливанскому дому? Возможно… я уже ни в чем не уверен… Потому что в Хайфу мы сначала тоже ездили регулярно. Клара обещала дяде навещать его каждые два месяца. Кроме того, она очень дорожила собраниями своего комитета… Впрочем, мы все больше сближались с Наимом, он стал, мне кажется, нашим лучшим общим другом. И дом его нас притягивал. Сад, заросший колючим кустарником, тянулся до самой кромки пляжа. Мы всегда бывали там с радостью. Но в основном мы жили в Бейруте. Где возобновили учебу.

Если говорить обо мне, то следовало бы сказать, что я лишь сделал попытку ее возобновить. Я записался на французский факультет медицины, которым руководили отцы иезуиты. Преподавание по качеству было не хуже, чем в Монпелье. Конечно, я мог бы учиться здесь с самого начала. Но в восемнадцать лет я жаждал прежде всего выйти из тени моего отца. Я учился в большей степени с целью уехать, нежели уезжал с целью учиться.

Теперь ситуация изменилась, я больше не хотел расставаться с отцом, который остался один и совершенно иначе относился ко мне с тех пор, как я превратился в так называемого героя Сопротивления. Особенно же после свадьбы: он сильно постарел, а хозяйкой дома стала моя жена.

Клара также записалась в университет, где сразу же — как всегда — развила бурную деятельность. Была крайне активной и занималась с полной отдачей. Она даже начала изучать арабский язык.

Но вернемся ко мне. Я не зря сказал, что «сделал попытку» учиться. Да, всего лишь «сделал попытку».

С первых же дней возвращения на студенческую скамью я ощутил, как мне трудно сосредоточиться на том, что я читаю. Главное же, не удавалось хоть что-нибудь запомнить. Сначала я говорил себе, что это нормально после перерыва в пять или шесть лет, когда мне приходилось заниматься совершенно другими вещами. Однако проблему с невозможностью сосредоточиться никак не удавалось разрешить, и это раздражало меня тем больше, чем меньше я готов был признаться в этом самому себе. Я ведь всегда так гордился своей памятью и способностью все схватывать на лету, у меня возникало ощущение полного бессилия, мне было стыдно…

Разумеется, нужно было найти способ преодолеть это. Но я не желал допускать, что это некая аномалия, на которую следует обратить внимание. Я предпочел убедить себя, что все со временем наладится. И прибег к отвлекающим средствам.

Что это были за средства? Прежде всего, мои лекции: я вновь стал их читать, и тема была прежняя — воспоминания участника Сопротивления. А еще мое счастье… хотя неприлично говорить о счастье как об отвлекающем средстве. Но оно также выступало в этой роли. Я был так счастлив с Кларой, что пытался отмахнуться от всего, что не имело отношения к моей любви. Каждый раз, когда мы брали друг друга за руку, наши сердца начинали биться сильнее, и я уже не прислушивался к своим страхам, не замечал окружающего грохота. Я пытался убедить себя, что все хорошо…

И, в определенном смысле, все пока было хорошо…

Нет, неправда. Вокруг нас уже не было ничего хорошего. Но в сравнении с тем, что нам предстояло в ближайшем будущем, мы все еще пребывали в Эдеме.

Вспомните, это было время, когда много толковали о разделе Палестины на два государства: одного для евреев, другого — для арабов. 1947 год. Взаимные обиды были уже столь велики, что высказывать вслух примирительные взгляды стало невозможно. Повсюду столкновения, манифестации, покушения, призывы к войне. С каждым путешествием в Хайфу и обратно дорога становилась чуть более опасной.

Мы с Кларой уже были жертвами, получившими краткую отсрочку. А затем уродливый мир несколькими ударами когтистой лапы разрушил наше убежище.

* * *

Поворотным, пожалуй, оказался тот день, когда мой брат вышел из тюрьмы благодаря последней амнистии.

Это произошло почти сразу после полудня, мы втроем еще сидели за столом и болтали. Мы оба и отец. В то утро мы узнали лучшую из новостей: Клара была беременна. Она вернулась от своего врача, к которому пошла из-за приступов тошноты. Мы все были очень веселы — особенно отец, который уже видел себя с новорожденным на руках. Он говорил об этом так, словно мы сговорились преподнести ему — именно ему — самый прекрасный подарок. И внезапный шум машины: она останавливается, снова трогается с места, потом звук хлопнувшей двери, быстрые шаги по лестнице… Мой брат Селим явился домой.

Навещал ли я его в тюрьме? Нет. Ни единого раза. Не надо все-таки забывать, что натворил этот проходимец! Как обстояло дело с отцом? Если он и приходил к нему, то мне ничего об этом не сказал. Чтобы вам было ясно, скажу, что все мы жаждали перевернуть эту страницу. Думаю даже, что нам удалось забыть о нем…

И вот он появился. В худший момент, когда мы меньше всего его ждали. Вернулся тогда, когда мы меньше всего желали его присутствия. Из тюрьмы прямо в дом. В свою комнату. Которую тут же запер на ключ. Чтобы никто из нас не вздумал подняться к нему поговорить.

Внезапно в атмосфере повеяло чем-то ледяным. Дом уже не был прежним — перестал быть нашим. Мы вдруг начали разговаривать вполголоса. Отец преобразился буквально за несколько секунд. Его веселость исчезла, лицо отяжелело. Он ничего не сказал, не желая ни жаловаться на манеры Селима, ни проклинать его, ни прогонять, ни прощать. Ни единого слова не было сказано — он просто целиком ушел в себя.

Что же касается нас с Кларой, то мы, не дожидаясь конца недели, уехали в Хайфу.

Нет, никаких столкновений у меня с братом не было, мы не ссорились. Едва ли мы даже словом обменялись. И тем не менее мы уехали? Я понимаю ваше удивление. Вероятно, мне следует сделать вам одно признание. Мне нелегко об этом говорить, и я сам не сразу это осознал, но, если и дальше скрывать это, многие вещи окажутся непонятными. Дело в том, что я всегда боялся брата. Нет, не боялся, это чересчур сильное выражение. Скажем так, в его присутствии я всегда чувствовал себя не в своей тарелке. И всегда избегал встречаться с ним взглядом.

По какой причине? Я не смею пускаться в слишком сложные объяснения… Мы с ним разные люди. У него выросли когти и клыки — у меня нет. Меня всегда так любили, что мне никогда не приходилось по-настоящему защищаться. Все мне доставалось так легко, так естественно. Все — даже героизм, даже страстная любовь. Бертран, потом Клара. Все являлось мне, точно во сне, и нужно было лишь сказать «да». Везде — даже в Сопротивлении — я был любимым ребенком. Никогда мне не приходилось драться, чтобы отвоевать место для себя. Каждый раз, когда на моем пути возникало препятствие, появлялась словно каким-то чудом другая дорога — и оказывалась еще шире, еще лучше, чем та, с которой пришлось сойти. Поэтому я не сумел закалиться в борьбе. И это отражается на моих представлениях о мире. Я всегда стою за переговоры, за примирение, и даже бунт мой направлен против ненависти.

С моим братом все обстояло прямо противоположным образом. Мне почти хочется сказать, что он убил с целью родиться. Потом ему пришлось сражаться против отца, против меня или, вернее, против моей тени: все вызывало его на остервенелый бой — даже пища, которой он давился.

Порой я говорил самому себе, что мой брат — волк. Это не совсем точно. Волк сражается, чтобы выжить или сохранить свободу. Если ему не угрожают, он следует своей дорогой, величественный и невозмутимый. Брата же моего я скорее сравню с собаками, вернувшимися в дикое состояние. Дом, где они выросли, вызывает у них и сожаление, и ненависть. Их жизненный путь всегда обусловлен какой-то раной: заброшенностью, предательством, изменой. Эта рана дает им второе рождение, которое одно и имеет для них значение.

Битва между мной и братом оказалась бы неравной. Я выбрал бегство. Да, бегство, другого слова не подберешь.

Итак, мы — я и Клара — отправились в Хайфу. Мы намеревались это сделать уже в течение некоторого времени, но несколько раз откладывали отъезд, поскольку дороги Галилеи стали ненадежными. Но теперь в доме воцарилась такая атмосфера, что мы решились ехать. Невзирая даже на определенный риск. Это было не самым благоразумным поступком, особенно учитывая, что жена моя была беременна. Однако мы никогда не были благоразумными людьми: будь это иначе, мы вряд ли приняли бы участие в Сопротивлении и, следовательно, никогда не встретились бы, разве не так? Неосторожная дерзость стала для нас чем-то вроде традиции.

В тот день дороги были особо пустынными, но это нас не остановило. Мы ехали прямо, на приличной скорости. Время от времени до нас доносились словно бы раскаты грома. Это походило на взрывы, но они были далекими, и мы делали вид, будто ничего не слышим.

В последней части пути, в Галилее, тревожные звуки усилились и стали более четкими. Выстрелы, разрывы гранат и запах гари. Однако поворачивать назад было поздно.

Когда мы уже въезжали в Хайфу, между улицей Фейсала и Кингзвей, недалеко от железной дороги… Если вы не знаете Хайфу, это вам ничего не скажет… Короче, на северном въезде в город две шальные пули пробили нашу машину. Потом взрыв, от которого она подпрыгнула на всех своих четырех колесах. Мы оба выкрикивали глупые слова, которые обычно приходят на ум в такие моменты: «Осторожно!» — а затем «Это вон оттуда!» Как будто нам могли помочь осторожность или знание того, где раздались выстрелы.

Вцепившись в руль, я гнал машину прямо перед собой. Свернуть налево или направо было невозможно, и я только жал на газ. Повторяя трясущимися губами: «Не бойся! Не бойся! Не бойся!» Я постоянно натыкался на камни, шины, обломки машин, быть может, даже на трупы — не знаю, я ничего не замечал и продолжал гнать вперед. Когда мы наконец добрались, Бог знает как, до «Stella maris»[2] — дома Наима на другом конце города, — мне понадобилось несколько минут, чтобы разжать пальцы, судорожно обхватившие руль…

Кроме этого страха, ничего худшего с нами в тот день не случилось. Я хочу сказать, что никто из нас не был ранен. Но подобный страх — это вовсе не пустяки. Что может быть более невыносимым, чем это чувство бессилия, которое испытываешь в туристической машине, на затянутой гарью и заваленной обломками дороге, когда разрывы и выстрелы раздаются, кажется, со всех сторон одновременно? Мы никогда не отличались боязливостью, однако это было слишком. На карту были поставлены наши две жизни, нет, даже три — и еще наше будущее, наша любовь, наше счастье. Разве не преступно считать такое малозначительной мелочью?

Это происшествие потрясло нас обоих — и меня, и Клару. Внезапно нам захотелось спокойствия, почти затворничества. В течение нескольких недель мы не желали выходить из дома, позволяя себе только несколько робких шагов по саду, в направлении к пляжу.

Целыми днями напролет мы сидели, прижавшись друг к другу. Ворковали. Без конца говорили о нашем ребенке, который должен был скоро родиться. И о мире, где ему предстояло жить. Нам нравилось воображать этот мир совсем другим… Надежды наши определялись нашим смятением. Чем мрачнее выглядело ближайшее будущее, тем солнечнее казались ожидавшие нас годы.

Быть может, по моим рассказам у вас создалось впечатление, будто между Кларой и мной, несмотря на всеобщее озлобление и постоянные стычки, никогда не возникало ни ссор, ни бурных споров. Конечно же, они случались — но не такие, какие можно было бы предположить. Я бы даже сказал, что это происходило у нас всегда — всегда, без единого исключения — прямо противоположным, чем принято ожидать, образом. Клара противоречила мне лишь для того, чтобы защитить арабов и напомнить, что я должен лучше их понимать; я же отвечал ей упреком, что она слишком строга к своим братьям по вере. Других поводов для спора мы не имели. И это не было какой-то уловкой, тайным желанием сделать друг другу приятное — нет, это было искренним и естественным движением сердца. Каждый из нас инстинктивно ставил себя на место другого.

Несколько дней тому назад я случайно услышал по радио дискуссию между евреем и арабом, которая, должен признаться, меня шокировала. Зачем давать слово людям, способным говорить лишь от имени своего племени, соперничать в предвзятости и жонглировать лживыми доводами? Да, это меня шокирует и внушает мне отвращение. Я считаю подобные дуэли грубыми, варварскими, безвкусными и, добавлю еще, потому что в этом суть, — неизящными. Нравственное изящество, уж простите меня за это очередное самовосхваление, так вот, нравственное изящество было присуще Кларе и мне, ибо Клара стремилась понять даже самые худшие поступки арабов и ничегоне прощала евреям, тогда как я ничего не прощал арабам и оправдывал крайности евреев, никогда не забывая о том, какие преследования пришлось им пережить в давнем и недавнем прошлом.

Я знаю, что мы были неисправимо наивны! Но мыслили мы более здраво, чем может показаться. Мы уже знали: будущее, о котором мы мечтали, не для нас. В лучшем случае для наших детей. Быть может, именно благодаря этому ребенку, которого мы ждали, у нас еще оставались силы, чтобы заглянуть за горизонт.

Каждое утро я прикладывал ладонь к округлившемуся животу Клары и закрывал глаза. И когда я слышал по радио, что дорога вдоль побережья по-прежнему опасна для проезда, то уже не впадал в уныние. И не хотел больше покидать этот старый османский дом, возведенный в стороне от залитых кровью улиц. Пусть мое дитя появится на свет там, где можно забыть о внешнем мире, забыть об учебе, забыть о войне.

А потом я уехал.

Утро субботы

Я занес в блокнот далеко не все из того, что рассказывал Оссиан о своем пребывании в Хайфе, о прогулках с Кларой, о подробностях их повседневной жизни, об их упованиях и мечтах. Я чувствовал, что он буксует. Каждый раз, когда ему следовало перейти к следующему этапу, он внезапно возвращался назад, чтобы еще раз подвести итоги. Я слушал его терпеливо, но уже ничего не записывал, предпочитая наблюдать за ним. Очевидно, он боролся с собой, как бывает, когда на рассвете просыпаешься во власти чудесного сна и не хочешь открывать глаза, чтобы оттянуть момент пробуждения.

Последнюю фразу он произнес, словно бы отчаявшись, отшвырнув ее прочь, как старую губку:

— А потом я уехал…

Внезапно прекратив расхаживать по комнате, он уселся на кровать. Ни он, ни я больше ничего не сказали друг другу в тот вечер.

Лишь на следующий день я осмелился возобновить мой странный допрос:

— Вы хотите сказать, что уехали один?

Да, один. Без Клары.

Что побудило меня расстаться с ней? Я получил телеграмму с известием, что отец мой находится при смерти. Это говорилось не в таких словах, но так я их понял.

С самого детства я испытывал ужас, в котором, впрочем, нет ничего необычного, что однажды мне сообщат о том, что отец умирает. В течение многих лет больше всего на свете я боялся именно этого. Когда я вырос, эта мысль стала приходить мне в голову реже, но она по-прежнему таилась в моей душе, готовая укусить в любой момент.

В телеграмме было сказано просто: «Father ill»[3]. Послал ее из Каира Махмуд по просьбе сестры, которая готовилась сесть на самолет, летевший в Бейрут. Это мой брат оповестил Иффет, и она справедливо предположила, что меня он уведомлять не станет. Он утверждал, будто не знает, как и где можно со мной связаться.

Но в такой момент об обидах нужно было забыть. Нам предстояло встретиться у изголовья отца.

С ним случился удар, его наполовину парализовало, рот был искривлен, однако он пытался что-то произнести. Если сесть рядом или встать на колени, чтобы приблизить ухо, то его можно было понять.

Первое, что он спросил, это почему я оставил жену при подобных обстоятельствах. Я не мог сказать ему: «Чтобы приехать к своему умирающему отцу». Лучше было ответить уклончиво:

— Не бойся за нее. Она живет в одном из самых спокойных районов.

— Она ведь уже на девятом месяце, правда?

Она была только на седьмом, но я не стал его разубеждать. Я прекрасно понимал, что для него эта цифра означает совсем другое, чем для меня. Больше всего он волновался из-за того, успеет ли увидеть своего внука или внучку прежде, чем умрет. Он мог бы успеть. Когда Клара родила, отец был еще жив — но ребенка так никогда и не увидел…

Несмотря на эту, вполне простительную, ошибку в расчетах, рассудок его оставался ясным.

— Как же ты добрался, когда вокруг творится такое?

— Морем.

Уже не было и речи о том, чтобы ехать из Хайфы до Бейрута по побережью. Я даже не пытался это сделать. Мне пришлось бы вернуться назад, еще не достигнув городской черты. Я сразу направился в порт, где за бешеные деньги меня взяли на румынское грузовое судно, направлявшееся на север…

В течение следующих недель в состоянии отца происходили то взлеты, то падения. Раскинувшись, словно монарх, на своей громадной постели, со всклокоченными седыми волосами и искаженным гримасой лицом, он старался не обращать внимания на то, что с ним случилось. Порой мне казалось даже, что его забавляет эта новая роль. Врач подтвердил то, что я всегда слышал в подобных случаях, а именно: что наша наука здесь ничего предсказать не способна: «Он может умереть ночью, но может и подняться через несколько недель, будет вновь ходить, опираясь на палку, и останется с нами еще на десять лет. Главное, его следует беречь от сильных волнений, а также не позволять слишком много разговаривать и жестикулировать».

Но как заставить его молчать, чтобы не нанести ему обиды, не показать, будто с ним обходятся, как с ребенком? Мы все ломали над этим голову, и однажды моей сестре показалось, что она нашла выход.

У нас в доме было два одинаковых радиоприемника — массивные аппараты из красноватого полированного дерева, купленные отцом незадолго до войны. Один стоял в его спальне, второй — в гостиной.

К первому никто из нас не прикасался. У отца вошло в привычку, когда он удалялся к себе на ночь или во время сиесты, манипулировать ручками и отыскивать на коротких волнах далекие станции — Карачи, Софию, Варшаву, Бомбей или Хельсинки, чтобы внести затем в тетрадку время передачи, язык и качество звучания.

Радиоприемник в гостиной в столь дальние странствия не пускался. Обычно он был настроен на волну Станции Ближнего Востока, которую Би-би-си держала на Кипре, или — значительно реже — на одну из региональных станций в Бейруте, Дамаске или Каире.

Прослушивание передач превратилось у нас в ритуал. Никто не открывал рта, пока вещал приемник. Какими бы важными ни выглядели новости, какими бы оскорбительными ни казались точки зрения, никто не выказывал ни одобрения, ни порицания, и даже удивленное восклицание «о!» считалось неприличным. Когда в гостиной оказывались гости, не знакомые с этим правилом, отец мой безжалостно пресекал любые попытки заговорить: звучное «тихо!», красноречивый жест, иногда даже — в случае рецидива — другой, довольно грубый жест, когда растопыренные пять пальцев сжимаются в кулак… это сразу же восстанавливало тишину. Если и случались споры, то лишь когда замолкало радио.

Я до сих пор помню это мгновение: лежавший в постели отец упорно продолжал говорить, размахивая своей единственной здоровой рукой, и тогда Иффет, в бешенстве вскочив со своего места, направилась к приемнику, повернула ручку. Больной, повинуясь рефлексу, тут же закрыл рот. Я с восхищением взглянул на сестру, настолько привел меня в восторг немедленно достигнутый ею результат. В те времена приемник нагревался в течение нескольких секунд, прежде чем издать хоть малейший звук. И когда звук появлялся, он был таким слабым, словно шел издалека из какого-то туннеля.

Мне никогда не забыть первые внятные слова, которые раздались в тот день: «Только что началась война…» Сестра все еще держалась за ручку, поэтому мгновенно повернула ее в другую сторону. Но отец уже приподнялся на своей постели. «Твоя жена…» — сказал он мне. Голова у него тряслась. Воистину лучшего средства уберечь его от сердечных волнений найти было нельзя!

Именно эта сцена встает у меня перед глазами каждый раз, когда я вспоминаю о том, как вспыхнула первая арабо-израильская война. Это было в сорок восьмом, в середине мая. События развивались стремительно: завершился срок британского мандата в Палестине, Совет еврейского народа, собравшийся в одном из музеев Тель-Авива, провозгласил рождение государства Израиль — и всего лишь через несколько часов арабские страны объявили войну.

Говоря откровенно, политические и военные перипетии уже перестали меня волновать. Все давно поняли, что страна идет к неминуемому взрыву. В эти дни я жил одной мыслью, доводившей меня до безумия: что будет с Кларой и ребенком, который должен был вот-вот родиться? Ибо теперь нас разделяла граница — граница, надолго ставшая непреодолимой.

В какой-то мере она такой уже была, скажете вы, ведь всякие передвижения с некоторых пор оказались невозможными… Это не одно и то же. Совсем не одно и то же. Да, по дорогам Галилеи стало опасно ездить. Но всегда можно было найти выход: добраться морем или по воздуху — или же кружным путем. Так, за несколько дней до начала войны один журналист, член комитета в Хайфе, приехал в Бейрут с каким-то заданием и доставил мне письмо от Клары. Она просила меня не беспокоиться и уверяла, что у нее все хорошо, поскольку по соседству есть опытная акушерка, которая обещала помочь ей во время родов; она осведомлялась о здоровье моего отца и ободряла его от имени ребенка, которому предстояло родиться… Как видите, мы еще могли ездить по стране и поддерживать связь. После начала войны с этим было покончено. Границы стали герметически непроницаемыми. Никаких путешествий, никаких писем, никаких телеграмм, никаких звонков. Расстояние оставалось прежним — три или четыре часа езды по шоссе — но теперь это были чисто условные часы. Отныне нас разделяли световые годы, мы жили на разных планетах.

По ту сторону этой непреодолимой границы я оставил самое ценное свое достояние. Я смотрел на судьбу, как мышь глядит на кошку, которой уже наскучило играть и захотелось убивать. Не зря ведь говорят, что в такой момент обезумевшая мышь начинает кружиться на месте, ибо она не способна бежать, не способна прятаться, не способна найти спасение…

Другие следили за ходом войны — но только не я. Кто одержит верх? Кто проиграет? Мне было на это плевать. Свою войну я проиграл в тот самый момент, когда вспыхнула война других.

Очень скоро я перестал слушать военные сводки и марши. Когда в гостиной включали радиоприемник, я поднимался в свою комнату, чтобы остаться в одиночестве. Я открывал дверцу шкафа, где были сложены вещи Клары. Утыкался в них лицом, чтобы вдохнуть ее запах. И плакал, повторяя ее имя — десять раз, двадцать раз, — а потом разговаривал с ней, словно она была рядом, произносил долгие речи, исполненные любви и печали.

Время от времени мне удавалось опомниться, взять себя руки. Тогда я осушал слезы, приходил к изголовью отца. Он еще цеплялся за жизнь, а я — не без труда — пытался поддержать в нем надежду. Не знаю, кто из нас обоих больше тревожился о другом.

Иногда он спрашивал меня: кто наступает? кто отступает? где происходят сражения? что делают англичане? что говорит Сталин? что заявляют американцы? Я не знал. Поначалу он, вероятно, думал, что я принимаю участие в заговоре всех остальных, которые ничего ему не сообщали, чтобы не волновать его. Но в конце концов он понял, что я не лгу и мы с ним прозябаем в одинаковом неведении. Что мы оба одинаково уязвимы.

Мне было предначертано рухнуть одновременно с ним.

* * *

Отец умер в июле, в один из тех знойных дней, когда хочется оказаться где-нибудь в северных краях. Злосчастная война продолжалась. На пути к кладбищу патриотический громкоговоритель вещал о ложной победе. Затем последовал гимн, быстро приглушенный из уважения к похоронной процессии. Стоявшие на обочине мужчины обнажали головы, не забывая о том, чтобы отступить в тень. А моя голова пылала. Иногда я подносил руку ко лбу — смехотворная защита от жары.

Я вступил на кладбище во главе кортежа. Все аллеи были черны от народа, ни одно из надгробий нельзя было разглядеть. Мы находились под открытым небом, но мне казалось, что я задыхаюсь. Солнце стояло так низко, что давило мне на затылок, плечи и виски. Перед глазами моими полыхало пламя. Кто-то взял меня за руку, чтобы подвести к тому месту, где покоился отец.

Едва лишь начали произносить молитвы, как я лишился чувств. У меня осталось одно воспоминание — ослепительная белизна савана. От боли я закрыл глаза, и открыть их мне было уже не суждено.

Более месяца я провел в постели. Солнечный удар. Все симптомы указывали на это. Сильный жар, головные боли, бред, рвота. Неспособность встать на ноги. Но виной тому было не только солнце. Меня сделала уязвимым лавина событий. Взрыв на дороге в Хайфу, который мне еще долго будет сниться; разумеется, смерть отца и вынужденная разлука с Кларой; и также то, что я неделю за неделей говорил себе, что она, возможно, уже родила, а мне не известно, что с ней, как чувствует себя ребенок и стал ли я отцом девочки или мальчика — неведение мое в последнем пункте может показаться смехотворным, но оно меня убивало, я ощущал его как глубочайшее унижение.

Вместе с тем солнце, вне всякого сомнения, сыграло свою зловещую роль, выбив меня из колеи. Когда жар спал, стало очевидно, что я далек от выздоровления. Таких обычно называют свихнувшимися, помешанными, душевнобольными… Придумано столько смешных терминов, чтобы скрыть правду, но меня слово «сумасшедший» нисколько не пугает. Скажем так: я вел себя странно.

Самым тревожным, полагаю — хотя именно это меня в конечном счете и спасло, — было то, что я никогда не терял рассудка полностью. Именно так — полностью. Бывало, я терял его на две трети, на три четверти, на девять десятых, если все эти расчеты имеют хоть какой-то смысл, но даже в самые худшие моменты оставалась совсем маленькая, совсем крохотная частица меня, укрывшаяся в голове моей, словно подпольщик, и уцелевшая посреди всех пережитых мной потрясений. Мне хочется назвать это моим медицинским «я». В какой-то мере так оно и было: я никогда полностью не превращался в пациента — всегда во мне оставалось другое существо, изучавшее этого пациента и убежденное, что в один прекрасный день его удастся вылечить.

Мне это было ясно с самого начала, когда я начал терять контроль над своими поступками. Не знаю, смогу ли я объяснить сейчас то, что чувствовал тогда, но все же попытаюсь.

Однажды ночью я проснулся с навязчивой мыслью: мне нужно немедленно связаться с Кларой. И поскольку я помнил, что почтового сообщения между Бейрутом и Хайфой уже не существует, то решил отправить свое послание во Францию Жаку, который мог бы без труда доставить его по назначению. Идея была действительно хорошей — когда она пришла мне в голову, я просто воспрял духом. Одновременно я сознавал, что не в состоянии обдумать столь важное письмо, меня мучили ужасные головные боли, мне казалось, что каждый необходимый мне нейрон пылает огнем. Поэтому я решил воспользоваться этой идеей, но попозже, когда ко мне вернутся силы. Была ночь, я умиротворенно растянулся на постели. Через несколько минут я вскочил, зажег лампу у изголовья, взял ручку и бумагу, начал писать. Затем перечитывать, поправлять, вычеркивать, вымарывать, переписывать — мне казалось, что я не могу преодолеть даже первой фразы. Прекратив это бесполезное занятие, я снова лег. Но поднялся во второй раз… Не собираюсь докучать вам описанием каждого своего жеста и сразу сообщу результат: на рассвете я стоял перед дверью в ожидании почтальона. Вручив письмо, я дал ему денег, чтобы он наклеил марки — нет, это не было обычной процедурой, но в Бейруте так иногда делали в случае болезни, — а потом отправился спать. Чтобы проснуться в полдень в невероятном волнении: я не способен был вспомнить, что написал в своем послании, а потому решил перехватить почтальона, чтобы забрать его обратно.

Разумеется, мне это не удалось. В течение многих лет я не мог себе этого простить. Сейчас я думаю, что это ничего бы не изменило. Когда дурная мысль приходит мне в голову, я не в силах устоять перед ее натиском и в конечном счете всегда ей уступаю…

Что касается письма к Кларе, то я запутался еще больше. Сам не знал, что именно написал. Я и сегодня этого не знаю. Я находился в таком состоянии, что мог послать ей разом все свои ночные каракули! Я понимал только, что совершил невероятную глупость… И был убежден, что следует немедленно отправить еще одно письмо, объяснить свои слова. Надо ли говорить, что второе послание оказалось еще более путаным, чем первое? Едва отослав его, я вновь стал себя жестоко укорять — и написал третье, которое, вероятно, было гораздо хуже двух первых, затем четвертое… Господи, мне хочется выть, когда я вспоминаю об этом!

Я знал, что увязаю все глубже, но тем не менее ничего не мог поделать…

Потом исступление утихло — я имею в виду именно это исступление. Теперь у меня появилась другая мания: я целыми днями бродил по саду, обходя его по тридцать, сорок раз сряду, сочинял воображаемые письма, строил разные планы…

Расхаживая так, я говорил сам с собой, махал руками. Когда мимо меня проходили люди, я их почти не замечал, они были словно в тумане. Тех, кто здоровался со мной, я не слышал. Знавшие это уже не считали нужным здороваться. И лишь бормотали жалостливые слова или шепотом произносили молитву, чтобы оградить себя и своих близких от подобного несчастья. Такой красивый молодой человек, которым восхищалась вся страна, — не иначе его поразило проклятие! Одни винили солнце, другие — колдунов, прочие — учебу или же просто наследственность. Конечно, воспоминание о моей безумной бабушка еще не изгладилось из памяти людей.

Единственным посетителем, к которому я проявлял интерес, был почтальон. Едва завидев его, я бежал к нему, жадно расспрашивал. Впрочем, быть может, я бродил по саду именно с целью его подстеречь… Быть может. Я и сам не знаю. От того времени у меня остались лишь самые смутные впечатления. Сейчас я хотя бы могу говорить об этом и улыбаться, как если бы наблюдал за поведением другого человека, как если бы речь шла о чьей-то прошлой жизни. Разве это не доказывает, что я выздоровел?

От почтальона мне нужно было одно — ответ Клары. Ждать пришлось почти месяц. Тогда это казалось мне настолько долгим сроком, что я почти потерял надежду. В сущности, письмо пришло быстро, если учесть, каким путем оно было доставлено: из Бейрута в Париж, из Парижа в Хайфу, из Хайфы в Париж, а затем снова в Бейрут. Полагаю, Клара ответила мне сразу же. Полагаю также, что она много плакала. С первых же строк послания ей стало ясно, в каком печальном состоянии пребывает мой рассудок. Даже не прочитав ни единого слова, она уже по почерку могла обо всем догадаться.

Ответ был нежным. Но нежность эта была проникнута жалостью. Это не было нежностью женщины по отношению к любимому мужчине, а нежность матери к ребенку, обреченному на слабоумие из-за болезни.

Она писала мне: «Милый Баку, — так она меня называла, когда мы были одни. — У нас девочка. Здоровенькая и похожа на тебя. Посылаю тебе ее первую фотографию. Я назвала ее Надя, как ты и хотел. Я вставила в рамку один из наших снимков — тот, который Бертран сделал у входа в мэрию, — и поставила его рядом с колыбелькой. Иногда я показываю на тебя пальцем, говорю «папа», и наша дочка тебе улыбается».

Первые строки должны были меня полностью удовлетворить, не так ли? И фотография нашей дочери! Я долго смотрел на нее, прикоснулся губами к крохотному личику, спрятал снимок во внутренний карман. С тех пор я всегда носил его с собой, у самого сердца.

Я перестал читать, потому что заплакал. От радости.

Когда я вновь принялся за письмо, все пошло гораздо хуже.

«Мы все переживаем тяжкое время, — писала мне Клара. — Смерть твоего отца в сочетании с нашей долгой разлукой и тем, что происходит вокруг нас, все это оказалось таким ужасным. Ты должен отдохнуть, ты должен беречь себя. Обещай мне, что сразу же, как получишь это письмо, обратишься к хорошему специалисту, который поможет тебе вылечиться.

О Наде и обо мне не беспокойся. Мы чувствуем себя хорошо, и здесь теперь все спокойно.

Ты спрашиваешь, где мы будем жить. Уверена, что нам удастся найти выход, потому что мы любим друг друга. Сейчас я хочу, чтобы ты подумал о своем здоровье, и, как только ты поправишься, мы это обсудим на здравую голову…»

К этому моменту я уже плакал, я рыдал, но не от радости, как вначале, а от бешенства.

Одна фраза меня просто оглушила: «…как только ты поправишься, мы это обсудим…» Я падал в пропасть безумия, я скользил вниз неуклонно, мне была необходима поддержка Клары. Пусть бы она сказала мне: давай встретимся в таком-то месте, например во Франции, начнем снова жить вместе, и тебе сразу же станет лучше. Нет, она предлагала прямо противоположное: «Как только ты поправишься, мы это обсудим!» Сколько мне понадобится времени, чтобы поправиться? Год? Два года? Десять лет? Я был убежден, что вдали от нее, от нашей дочери не смогу поправиться никогда.

Мир вокруг меня потускнел.

Уверен ли я сегодня, что правильно понял эту фразу? Да, абсолютно уверен. Но теперь я лучше понимаю мотивы Клары. Мои письма напугали ее. Прежде чем встречаться со мной, прежде чем решиться жить со мной и вместе растить нашу дочь, она хотела убедиться в здравости моего рассудка.

Да, теперь я ее понимаю, но тогда был очень сердит на нее. Мне казалось, что меня предали. Возникло такое чувство, будто она вырвала руку в тот самый момент, когда я боролся изо всех сил, чтобы не уйти под воду с головой. И это вызвало наихудшую из возможных реакций: вместо того чтобы медленно скользить к пропасти, я просто ринулся в нее.

В то время у меня одна навязчивая идея сменяла другую — это был в некотором смысле мой образ мышления или, скорее, образ бытия. Очередной навязчивой идеей стало желание непременно увидеться с Кларой и объясниться с ней начистоту.

Я был полон решимости. Ни войны, ни границ в моем сознании уже не существовало, все препятствия испарились бесследно. Я собрал чемодан, спустился вниз. Очевидно, кто-то увидел меня и предупредил моего брата, ибо тот бросился за мной и, догнав уже у самых дверей, спросил:

— Куда ты?

— Я еду в Хайфу. Мне нужно поговорить с женой.

— Ты прав, это лучшее, что можно сделать. Присядь, я вызову машину, которая тебя отвезет!

Я с достоинством уселся. На стул у входной двери. Держась очень прямо, поставив чемодан между ног, словно в вокзальном зале ожидания. Внезапно дверь распахнулась. Четверо мужчин в белых халатах навалились на меня, прижали, скрутили, расстегнули брючный ремень. Укол в ягодицу, и я потерял сознание. Последнее, что осталось у меня в памяти, это старый садовник и его жена — оба они плакали. Помню также, что звал на помощь сестру. Ее здесь уже давно не было, но я этого не понимал. Она уехала в Египет через неделю после смерти отца. Ей нельзя было больше оставаться вдали от мужа и детей. Будь она в Бейруте, мой брат, наверное, не посмел бы так со мной поступить.

Хотя в то время он уже делал все, что ему заблагорассудится. В глазах окружающих наше семейное гнездо превратилось в его дом. Известие о моем безумии распространилось, полагаю, по всему городу и по всей стране. Быстрее, чем когда-то рассказы о моих подвигах во время Сопротивления. Селиму не составило никакого труда получить свидетельство о моей недееспособности и объявить себя моим опекуном, что позволило ему распоряжаться моей долей наследства.

Он, позор нашей семьи, мой опекун!

Он, который без череды амнистий сидел бы в тюрьме за контрабанду и соучастие в убийстве, мой опекун!

Вот к чему мы оба пришли!

Вот чем стал отныне благородный дом Кетабдара!

* * *

Так в возрасте двадцати девяти лет я оказался в лечебнице, которую называли Клиникой у Новой дороги. Да, психушка, но с претензиями на высокий уровень обслуживания — для богатых сумасшедших. Проснувшись, я увидел чистые стены, белую металлическую дверь со стеклянным прямоугольником внутри. Над моей кроватью стоял сильный запах камфары. У меня ничего не болело. Я даже чувствовал некоторое умиротворение — несомненно, вследствие вколотых мне транквилизаторов. Однако когда я захотел приподняться, то обнаружил, что привязан. Я открыл рот, чтобы закричать, но тут дверь отворилась.

Вошел человек в белой блузе и сразу же принялся снимать мои путы. Он уверял, будто я очень беспокойно вел себя ночью и меня пришлось зафиксировать на постели, чтобы я не упал. Очевидная ложь, но я был настроен отнюдь не воинственно и спросил вежливо, можно ли мне выйти из комнаты.

— Да, — сказал он, — только сначала выпейте кофе.

Отныне это превратилось в рутину. Сразу же после пробуждения я обязан был — под пристальным взором служителя — проглотить чашку так называемого кофе, вкус которого сильно отдавал лекарствами. После этого весь день — вплоть до следующего утра — я был спокоен, как труп. У меня не было никаких желаний, никаких вспышек раздражения. Все во мне цепенело, затихало. Я медленно говорил, это сохранилось у меня до сих пор, как вы, наверное, заметили, — но в Клинике я говорил еще медленнее. Я медленно ходил. Медленно поглощал — ложка за ложкой — безвкусные супы. Без единого протестующего слова.

Я так и не узнал, какие вещества подмешивали в кофе. Позднее я задавался вопросом, не испытывали ли на мне и других пациентах нашего заведения некое хитроумное средство сделать людей абсолютно послушными и покорными чужой воле — мечта всех тиранов. Несомненно, там присутствовал в больших количествах бром, а также целый букет наркотических препаратов… Но я, возможно, фантазирую. Клиника доктора Давваба была прежде всего коммерческим предприятием. Два десятка умалишенных, чьим богатым семьям претила мысль, что их несчастные близкие окажутся под одним кровом с бедняками.

Давваб? Нет, это не был человек в блузе, которого я увидел при пробуждении. Тот был всего лишь санитаром. Давваб был директором, владыкой этого скорбного заведения. Он пригласил меня в свой кабинет только через десять дней. Десять дней, вы понимаете? Меня подвергают насильственной госпитализации и держат десять дней без всякого осмотра! Такова была его метода. Он постоянно наблюдал за нами издали, но сам показывался очень редко. По его приказу над обширным залом, куда нас «выпускали» на день, была устроена небольшая комната. Он сидел там в темноте, спрятав глаза за толстыми круглыми очками, словно в театральной ложе.

Скажу вам сразу же, что считаю этого человека шарлатаном. Не думайте, что мои слова продиктованы озлоблением. Разумеется, злобы во мне достаточно, и я имею на нее полное право, ибо этот прохвост вкупе с несколькими другими сломали мою жизнь! Но я сужу о нем, отбросив слепое чувство мести и опираясь на обретенную ясность рассудка. Я назвал его шарлатаном, потому что в его так называемой клинике никто не пытался меня вылечить. Ни меня, ни остальных больных.

Это он-то врач? И Клиника у Новой дороги — больница? Скорее загон для скота. А санитары и доктора — укротители. Мы же — не столько пациенты, сколько плененные звери в оковах. С ядрами, хоть и не железными, хоть и не привязанными к ногам, — нет, с крохотными таблетками красивых пастельных тонов, которые тем не менее были самыми настоящими ядрами, ядрами для мозгов, ядрами для души, способными сдавливать и растирать их до крови!

Я так и не могу с полной уверенностью сказать, какими мотивами руководствовался этот тип. Конечно, для него были важны деньги — но не только. И не только потребность наслаждаться чужим несчастьем. Власть, быть может, жажда господствовать. Он пользовался влиянием в многочисленных состоятельных семьях, которые обращались к нему, чтобы избавиться от постылого несчастья.

В Клинике он вел себя как сатрап в своих владениях. Ему достаточно было пройтись по коридору, чтобы у персонала и пациентов перехватывало дыхание от ужаса. И он не нуждался в словах, чтобы принудить нас выполнять свои приказы.

Он был убежден, что создал передовую больницу — маяк для всего остального мира. Подход его был простым: оберегать своих больных от любых потрясений. Изгонялось все, что могло бы вызвать эмоциональный всплеск или пробудить даже подобие дружеских связей. Никакие новости не должны были просачиваться извне. Разве что запоздалые и смягченные. Никакой переписки, никаких телефонных звонков, никакого радио — особенно радио. Персоналу было запрещено упоминать при нас о каких бы то ни было недавних событиях. Равным образом никаких отпусков и никаких визитов — последние допускались очень редко. Если у больного сохранялись какие-то привязанности, их стремились подавить, а не удовлетворить.

Томился ли я там? Ни в коей мере. Человек томится, когда не может получить те радости, к которым стремится. Давваб убивал зло в зародыше, освобождая нас от любых устремлений. Днями напролет мы играли в карты или в триктрак. Слушая спокойную музыку. Спокойная музыка везде, во всех комнатах, даже по ночам. Кроме того, мы могли читать. Но только не свежие журналы или новые книги. Давваб приобрел старую библиотеку: несколько десятков сочинений на арабском и французском, а также старая коллекция переплетенных журналов. Я прочел все без исключения, некоторые вещи — по два, три и даже четыре раза…

Чем мы еще занимались? Ничем особенным. Прогулки? Несколько шагов по саду, время от времени, всегда недалеко и под бдительным присмотром… И однако я должен признать, что довольно быстро — при помощи утреннего «кофе» — привык к подобному режиму.

Вижу, ваши глаза расширились от ужаса. Не обманывайте себя! В таком существовании есть своя прелесть. Несомненно, бывают лучшие условия, но можно легко представить себе и куда более худшие. Для миллионов живых существ это был бы почти рай. Конечно, если задаешься вопросом, что происходит с твоей жизнью, то бунт неизбежен. Однако в Клинике мы подобными вопросами не задавались. Впрочем, много ли во всем мире найдется людей, которые задали бы себе этот вопрос хотя бы раз в жизни?

Что касается меня, я находился в таком смятенном состоянии духа, что эта новая жизнь сама по себе не могла привести меня к бунту. Я избавился от своих демонов, от навязчивых мыслей, от эмоционального напряжения, от жалостливых взглядов других людей. Да, я свыкся с режимом Клиники, я позволил себе впасть в оцепенение — с радостью, которую, говорят, испытывают те, кто засыпает в снегу, чтобы больше не проснуться. И я тоже мог бы больше не проснуться.

Внешний мир пугал меня и внушал мне отвращение.

Внешний мир принадлежал теперь моему брату!

Было время, когда я считал, что мир этот принадлежит мне. Битва с нацизмом. Послевоенные надежды. Толпы слушателей, приходивших на мои лекции. Проходимцы сидели в тюрьме. А я прижимал к своему невинному сердцу женщину, о которой мечтал. Для меня тогда, казалось, не было ничего невозможного.

Теперь это время было далеко. Снаружи процветай мой брат.

Я сказал «снаружи». Это был жаргон нашей лечебницы. Мир «снаружи» был загадочным, мы говорили о нем не столько с сожалением, сколько со страхом. Неужели я тоже? Да, в определенном смысле и я тоже: не одни только другие пациенты боялись пропасть во внешнем мире. Я говорю «в определенном смысле», поскольку нужно знать, о каком из моих «я» идет речь! Об Оссиане? О Баку? Тот человек, который находился в Клинике, сохранял свое «я» лишь частично. В ясном уме и памяти никогда бы я не принял решения покориться.

Вместе с тем ваше удивление мне понятно. Это правда, что я почти не сопротивлялся. И, смотря с высоты пережитого, знаю почему. Все запуталось в моей жизни. Я чувствовал, что не смогу продолжать учебу. После блестящего начала я так и не сумел обрести прежнее умение сосредоточиться, равно как и прежний энтузиазм. Мне исполнилось тридцать лет, а я все еще был не в силах оторваться от своего прошлого в погоне за несбыточным будущим. Едва ощутив первые признаки помешательства, я понял, что уже никогда не смогу стать врачом. Я старался не думать об этом, но поражение исподволь подтачивало меня.

Что касается Клары, то я знал, что не сумею ее вернуть, пока не обрету спокойствие духа — нечто вроде безмятежности в оценках и в поведении. Это также подавляло мою склонность к мятежу, мешало мне начать отчаянную борьбу. Все в моей жизни складывалось плохо, но я был убежден, что она станет еще хуже, если мне вздумается проявить упрямство.

Добавлю, наконец, что даже в том случае, если бы я заколебался в выборе между покорностью и бунтом, чашу весов склонили бы те лекарства, которые мне давали ежедневно.

И я смирился с преждевременной старостью. Стал очень терпелив. Время шло. Сколько все это продлится? Точный срок я не мог назвать. Несколько месяцев? Несколько лет? Все было неопределенно. Но и тогда я предчувствовал, что мое заточение не будет вечным. Я чего-то ждал. Какого-то знака, скажем так. Чтобы не сказать чуда. Все это было очень смутно, но та часть моего «я», которая еще оставалась живой, продолжала в это верить.

И чудо произошло. Или, чтобы выразиться точнее, чудо медленно подготовило для себя почву. В основном без моего ведома. Долгое время я о нем не подозревал. Быть может, потому, что спасение пришло вовсе не оттуда, откуда я его ждал.

Вечер субботы

— Начиная с завтрашнего дня мы больше не сможем встречаться, — предупредил меня Оссиан, когда я вернулся в гостиницу в субботу, после сиесты.

— А если вы не успеете закончить рассказ?

— Сегодня вечером я расскажу вам все, что успею, мы будем бодрствовать, сколько сможем. Если же что-то останется недоговоренным, значит, так тому и быть…

— Быть может, в другой раз?

— Не будем терять времени, — сказал он, — я постараюсь не слишком тянуть…

Однажды брат приехал за мной в лечебницу. Около полудня. Это был мой первый выход за четыре года. Да, я ни разу не покидал больницу с момента заключения туда. И посещали меня весьма редко. Селим появлялся раз в год, чтобы спросить, все ли у меня хорошо. Я отвечал «да», и он тут же уезжал обратно.

С сестрой я виделся несколько чаще. Она привыкла проводить лето на Ливанской Горе, спасаясь от египетской жары, и, пользуясь случаем, заезжала ко мне — дважды или трижды за сезон. Думаю, в эти дни мне давали удвоенную порцию одуряющих транквилизаторов. Потому что я тупо смотрел на нее, когда она тщетно пыталась завязать со мной разговор, расспросить, напомнить о прошлом — и слышала в ответ лишь мычание. Тогда она уходила, вытирая глаза.

Этот первый выход должен был стать для меня событием. Но я не испытывал ни радости, ни печали. Самое большее — был слегка заинтригован, да и то не слишком! Поскольку директор сказал мне об этом в последний момент, я не изменил своим привычным занятиям. Играл в карты, когда меня позвали. Уступив кому-то место за столом, я направился к дверям.

Шофер открыл передо мной дверцу большой черно-белой машины. Селим сидел на заднем сиденье. Был любезнее, чем обычно. Заявил, что устраивает в доме важный обед и хочет, чтобы я на нем присутствовал. Тут он в очередной раз солгал. Важный обед действительно имел место, однако Селим был не такой человек, чтобы сказать себе в приступе великодушия: «Почему бы не привезти сюда из психушки моего бедного брата…»

Истина заключалась в другом. Селим стал одним из самых видных коммерсантов в стране. Должен признать это, хотя и не без горечи… Прежний мелкий спекулянт был почти забыт. Другое занятие? Другой масштаб? Как бы там ни было, он ворочал миллионами, пересаживался с самолета на самолет, создал себе имя, обрел респектабельность.

Впрочем, это было видно по нашему дому. Новое богатство затмило старое. В саду, некогда одичавшем и заросшем, появились роскошные газоны, ради чего пришлось вырубить карликовые смоковницы, которые одухотворяли наш пейзаж, ибо родились, кажется, одновременно с камнями, — уцелело лишь несколько чахлых сосен.

В самом доме исчезла старая мебель, привезенная из Аданы. Ее сменили позолоченные кресла, формой напоминавшие жабу. Были убраны также и потертые ковры, сотканные полтора столетия назад. Лишь мою комнату не тронули. Никто не заходил туда — даже с целью смахнуть пыль. Но это не помешало мне растянуться на постели и задремать. Меня привели в изнеможение эти несколько минут в пути.

За мной пришли и разбудили при появлении первых гостей. Я не знал, кто приглашен. Не задал ни единого вопроса, а брат мне ничего не сказал — быть может, хотел сделать мне сюрприз. Гостей оказалось немного, но это были важные персоны. До такой степени, что мой брат счел нужным нанять дворецкого.

Первой появилась машина французского посла. С ним прибыл один из членов правительства. Да, это был Бертран! Вернее, тот человек, которого звали Бертраном во время Сопротивления.

Похоже, он часто обо мне осведомлялся. Написал Кларе, которая сообщила ему то немногое, что ей было известно. Затем послу. Тот произвел собственное расследование: выяснив, где и в каком состоянии я нахожусь, он посоветовал министру не встречаться со мной.

Но Бертран умел настоять на своем. Не желая обижать его, дипломат прибегнул к этой хитрости со званым обедом. Справедливо предположив, что мой брат, который жаждал почестей и уважения, не откажется от возможности усадить за свой стол французского министра. Однако появление в доме министра целиком зависело от моего присутствия. Было совершенно немыслимо, чтобы высокопоставленный государственный чиновник, находившийся с официальным визитом в чужой стране, принял приглашения частного лица — в особенности коммерсанта с сомнительным прошлым. Напротив, бывший руководитель ячейки Сопротивления имел полное право встретиться с товарищем по оружию. На время обеда дом Кетабдара вновь стал принадлежать мне.

Жалкий маскарад. Гнусная сделка. И главное, крайне унизительный для меня день, хотя в конечном счете он пошел мне на пользу.

Почему унизительный? Из-за несовпадения… Вы сейчас поймете.

Когда за мной приехали, я имел в своем активе, если можно так выразиться, четыре года принудительного спокойствия. Даже утром того дня меня заставили выпить неизбежный кофе. Последние часы перед выходом я провел с другими пациентами, держа карты в наполовину оцепеневших руках. Все мы вели одинаковый образ жизни — говорили, двигались в одном и том же ритме. Постороннему наблюдателю это могло бы напомнить замедленную съемку. Сцену патетическую или комичную. Для нас это было обычным существованием.

Тогда как в полдень я оказался за столом вместе с десятком людей, которые жили — в отличие от нас — в мире реальном. Среди них были работники посольства, главные редакторы двух газет, банкир… Все они говорили очень быстро, слишком быстро для меня, произносили имена, совершенно мне неизвестные: Паньмыньчжон[4], Маккарти, Мосаддык[5]… Комментировали события, о которых я никогда не слышал. Смеялись над вещами, мне совершенно непонятными. Бертран все время смотрел на меня. Сначала с радостью. Потом с удивлением. Потом с грустью. А я поглощал пишу, уткнувшись в свою тарелку.

Два или три раза он обращался ко мне. Времени мне хватало лишь на то, чтобы это заметить, понять смысл его слов, положить вилку, мысленно приготовить ответ… Но я не успевал даже рта раскрыть, как остальные гости, смущенные наступившим молчанием, переводили разговор на другое. Боже, какое унижение! Мне хотелось прямо там умереть!

Затем, ближе к концу обеда, я сделал попытку взять себя в руки. Напрягая все умственные силы, составил фразу и дал клятву произнести ее со всей возможной для меня быстротой. Я дожидался хоть какой-нибудь паузы в разговоре. Она так и не наступила. Или же я не сумел ею воспользоваться. Посол, уже поглядывая на часы, договаривался с Бертраном о следующей встрече.

Все поднялись из-за стола. Я же двигался в привычном мне ритме. Выйдя из гостиной, они подошли к входной двери. А я сумел только приподняться, тяжело опираясь о стол. Кто бы подумал, что мне еще нет тридцати трех лет!

Но вдруг Бертран, словно устыдившись, оборачивается. Возвращается ко мне, обнимает меня, прижимает к груди. И долго держит так. Словно давая мне время заговорить. Для меня это была возможность высказать ему все, что я не сумел произнести за столом, все, что кипело во мне, в моей груди, все, что рвалось из моего горла, с моих губ, — чтобы он наконец понял…

Я не сказал ничего. Ни единого слова. Выказал некоторое волнение, некоторое удивление, когда ко мне подошел он, а за ним и все остальные — я видел их за его плечом, они ждали. И я в очередной раз не смог разжать губы. Я прекрасно сознавал, как это важно, сознавал, что это, быть может, мой единственный шанс вернуться в мир живых. Но быть может, именно сознание, что ставка столь велика, и парализовало меня.

Итак, я оказался не способен заговорить, однако в последний момент сумел как-то ослабить мои невидимые путы… совсем немного — ровно настолько, чтобы совершить человеческий поступок. Удерживая руку Бертрана в своей, чтобы не дать ему уйти, я стал рыться в кармане в поисках фотографии. Снимка моей дочери, присланного мне Кларой. Да, именно эту фотографию новорожденной, похожей на всех новорожденных мира, я показал Бертрану, затем повернул ее, чтобы он мог прочесть имя — Надя. Он кивнул, потрепал меня по плечу, что-то пробормотал и вновь направился к выходу. В глазах его были печаль, жалость — и желание как можно быстрее расстаться со мной.

Понял ли он, что это был призыв о помощи? Нет, он ничего не понял. Если я хотел ему что-то сказать, то у меня было для этого время. Я мог бы сделать это скрытно, тогда как мой жест — вынуть из кармана старую фотографию и показать ее — отнюдь не был скрытным. Это я прочел в его глазах, когда он уходил, — только это и ничего больше. Если не считать грусти и жалости. Теперь я знаю, что по возвращении во Францию он написал Кларе — и это был почти приговор. Он сообщил ей, что несчастный Баку стал слабоумным и его просто нельзя узнать, что юноши, которого они оба знали, больше нет — Гаврош ячейки «Свобода!» перестал существовать. Что ей надо забыть его, подумать о том, как заново устроить свою жизнь. Он даже не счел нужным упомянуть о моем прощальном жесте. Зачем ей об этом знать, сказал он себе, пусть у нее останется воспоминание о полном жизни, любящем молодом человеке, а не об этом жалком, старообразном существе.

Сам же я, когда шофер моего брата вез меня обратно в лечебницу, чувствовал себя уничтоженным. Я упустил все благоприятные моменты. А Селим мог торжествовать. Кто теперь заподозрит его в том, что меня подвергли насильственному заточению? Он доказал свое чистосердечие, позволив мне свободно приехать, принять участие в обеде, побеседовать, если это можно так назвать, с приглашенными — причем даже приватно… Каждый имел возможность убедиться, сколь плачевно мое психическое состояние, а посему пребывание мое в специальном заведении вполне оправдано, равно как оправдана и законная опека, в силу которой он распоряжался моей частью наследства…

Благодаря этому обеду брат мой сумел отмыться и от другого грязного пятна, отнюдь не гипотетического, надолго прилипшего к нему: от старого обвинения в контрабанде, из-за которого он угодил в тюрьму. С помощью богатства ему уже удалось обрести некое подобие респектабельности, ведь респектабельность — дама продажная, вы, надеюсь, это понимаете… На сей раз реабилитация оказалась полной: если уж сами французы, осудившие его десять лет назад, согласились, чтобы их посол и министр их правительства отобедали с ним, значит, они убедились в его невиновности. Кто посмел бы это оспаривать?

Это застолье, которое должно было стать прелюдией к моему освобождению, превратилось в очередной этап возвышения моего брата. Думаю, многие тогда задавались вопросом, как из одного дома, из одного чрева могли появиться на свет столь замечательный человек и одновременно такое ничтожество, как я… Посвященные — те, кто знал о постигшей меня судьбе, — старались не упоминать обо мне в присутствии выдающейся особы, чья гордость, очевидно, страдала от подобного изъяна в семье, но большинство просто забыло о моем существовании. Меня уже похоронили — без слез и без молитв.

И не только чужие! Даже близкие! Сестра мои — и только она одна — могла бы что-то сделать для меня. Больше никто. Мой дед Нубар и моя бабушка умерли вскоре после приезда в Америку; сын их Арам, покинувший страну из-за пережитого унижения, не желал больше иметь дела со своей семьей или с тем, что от нее осталось.

Кто еще? Мои товарищи по Сопротивлению? Тем, кто был со мной знаком, Бертран, несомненно, сообщил, во что я превратился, — полагаю, они опечалились, но вскоре забыли. Можно ли их осуждать за это? К тому же я был не первым из числа молодых бойцов, которым суждено было без всякой видимой причины внезапно рухнуть на следующий день после победы. Война порой собирает запоздалую жатву!

Кто еще? Клара? Первое время она, как мне потом рассказали, присылала письма, которых я так никогда и не получил. Равным образом она связалась с моей сестрой, и та ответила, дав совет не искать встречи со мной. Почему? Иффет не хотела, чтобы жена увидела меня в том состоянии, в каком она сама видела меня во время своих летних визитов. Перемещаться между Хайфой и Бейрутом было теперь совершенно невозможно — только по фальшивым документам, преодолевая множество трудностей, вызывая подозрения как в глазах арабов, так и у властей Израиля… Моя сестра рассуждала так: допустим, Клара преодолеет все эти препятствия, оставив на время дочь или, что еще хуже, ввергнув ее в ту же авантюру, сумеет добраться до цели своего путешествия и увидит перед собой мычащее существо, с трудом передвигающее ноги, не способное ни разговаривать, ни что-либо чувствовать, — подобное зрелище, несомненно, навсегда отвратит от меня жену. Не лучше ли выждать, пока я не начну выказывать хоть какие-то проблески разума? Тогда, быть может, потрясение, вызванное встречей с Кларой и Надей, окажется благотворным.

В то время сестра еще надеялась на мое выздоровление. Однако с каждым визитом ко мне надежды эти таяли. И в один прекрасный день растаяли полностью. В худший момент, когда я действительно начал ждать ее. Но я не сержусь ни на нее, ни на Клару. Как могли они догадаться, что я стал пленником самого себя, погребенным заживо? Ведь о помощи я не просил.

Вечером того дня, когда состоялся злополучный обед, желая исправить свою ошибку и не веря уже в свою способность говорить, я сделал над собой усилие и написал на клочке бумаги самую простую фразу: «Хочу выйти отсюда и вернуться к нормальной жизни». Это была просьба о поддержке, и я жалел, что не смог передать ее Бертрану, но твердо намеревался сделать это, когда Иффет приедет навестить меня следующим летом. Бумажка, которую я хотел вложить в руку сестры, хранилась теперь в том кармашке, где лежала фотография Нади.

Я заставил себя написать эти слова не только из страха, что не сумею вспомнить их в нужный момент, — я боялся, что мое настроение изменится. Мне нужно было сберечь зародившееся в моей душе слабое подобие ярости, как люди, заблудившиеся в пустыне, пытаются одолеть жажду, собирая по каплям росинки, скопившиеся на листьях и лепестках. Ярость, негодование, поползновение к бунту — все это превратилось для меня в драгоценное вещество, необходимое для возрождения моего оцепеневшего чувства собственного достоинства.

* * *

Тем летом сестра моя не приехала отдыхать на Горе. И следующим летом тоже. Больше я никогда ее не видел.

Селим однажды сказал мне, что у нашего зятя Махмуда возникли неприятности с египетскими властями и его восемь месяцев продержали под стражей вместе с несколькими другими банкирами — смертельно оскорбленный и униженный, он решил эмигрировать как можно дальше от Ближнего Востока. В австралийский город Мельбурн.

Но я подозреваю, что дело было не только в этом. Иначе сестра навестила бы меня — хотя бы для того, чтобы проститься. Мне кажется, что мой брат с помощью какой-то махинации сумел отобрать у Иффет ее долю наследства. Доказательств у меня нет — только убеждение сердца. И кое-какие дошедшие до меня слухи. Однако не будем задерживаться на подобных мерзостях!

Быть может, сестра все же решилась бы на путешествие, если бы я хоть как-то показал, что способен оценить ее визит, — но стоило ли плыть из Австралии на корабле или лететь самолетом, чтобы вновь услышать мое мычание и уйти в слезах?

Как бы там ни было, больше она так и не появилась. А я продолжал ждать ее по мере приближения лета. Но с каждым годом все меньше верил, что она приедет. Последняя моя надежда рассыпалась в прах…

Если я все-таки выжил, то лишь потому, что нужно иметь волю не жить. У меня не было даже и такой воли. Даже воли или желания протянуть руку смерти. Похитить какую-нибудь склянку с лекарствами, подкрасться к лестнице, забраться на крышу, прыгнуть в пустоту… Дом был трехэтажным, но я мог бы разбиться, если бы мне хоть немного повезло…

Этого говорить не следовало бы. Удачей моей, напротив, было то, что у меня не оказалось сил покончить с собой, когда я счел последнюю надежду разбитой. Даже когда не видишь свет в конце туннеля, необходимо верить, что свет есть и когда-нибудь непременно появится перед тобой.

Некоторые терпят, потому что сохраняют веру в будущее. Другие — потому что им не хватает мужества покончить с собой. Конечно, нельзя не презирать трусость, однако она принадлежит к царству жизни. Это инструмент выживания — как и покорность.

Впрочем, я не вправе ссылаться только на трусость и покорность, как если бы именно они сохранили мне жизнь. Был еще Лобо. Один из пациентов клиники. Мы с ним часто болтали, и он стал моим другом — бесценным, единственным. Я еще вернусь к нему, ведь на протяжении многих лет он значил для меня гораздо больше, чем любой другой человек. Но сначала следует рассказать о том, как он убедил меня отказаться от смерти.

Мне было нелегко признаться в своей наклонности к самоубийству. Ибо в Клинике царила поразительная атмосфера детского доносительства! Я догадывался, что меня станут привязывать к постели каждую ночь, если только узнают о моем желании умереть. Но Лобо, наверное, сам заподозрил что-то и, желая побудить меня к признанию, однажды доверительно сказал мне, что ему много раз хотелось «со всем этим покончить». Когда же я поведал, что со мною дело обстоит так же, он стал увещевать меня как старший, ибо между нами было двадцать лет разницы в возрасте — и двадцать лет, проведенных в психушке:

— Ты должен смотреть на смерть, как на крайнее средство поддержки. Пойми, никто не сможет помешать тебе прибегнуть к нему, но именно потому, что оно в твоей власти, держи его про запас до самого конца. Предположим, ночью тебе приснился кошмарный сон. Если ты знаешь, что это всего лишь кошмар и достаточно слегка тряхнуть головой, чтобы избавиться от него, все становится более простым, более сносным, и в конечном счете ты даже получаешь удовольствие от того, что казалось тебе столь ужасным. Жизнь пугает тебя, делает тебе больно, самые близкие люди предстают в омерзительном обличье… Скажи себе, что это жизнь, скажи себе, что это игра, на которую дважды не приглашают, игра из радостей и страданий, верований и обмана, игра масок, сыграй ее до конца как актер или как наблюдатель, но лучше как наблюдатель, а выйти из нее ты всегда успеешь. Что до меня, то «средство поддержки» помогает мне жить. Именно потому, что оно в моем распоряжении, я им не воспользуюсь. Но если бы рука моя не лежала на рычаге потустороннего мира, я бы почувствовал себя в западне и ощутил желание как можно скорее вырваться из нее!

Лобо был болен не более, чем все прочие люди. Но у него имелись, как говорится, «специфические склонности», и семья — то ли надеясь «вылечить» его, то ли просто желая избежать скандала — предпочла заточить его в лечебницу. Он провел в различных заведениях такого рода почти всю свою взрослую жизнь — полагаю, наша Клиника была для него четвертой или пятой, — и ему пришлось пройти через самые тяжкие испытания. Один из врачей решил даже прибегнуть к лоботомии, чтобы «избавить его от дурных мыслей». Ему очень повезло, что в дело вмешалась мать — либо повинуясь инстинкту, либо в момент краткого просветления. Вследствие этой гнусной истории за ним укрепилась кличка Лобо, которой он наградил себя сам — думаю, в насмешку над врачами… На все окружающее, на свою жизнь, на свое прошлое он смотрел с бесконечным снисхождением.

В Клинике у него был особый статус. В его комнату поставили пианино: порой он — в домашних туфлях и с шелковым платком на шее — целыми днями сидел там, не вставая со своего табурета, наигрывал по памяти любимые мелодии или же болтал со мною. И, в отличие от всех остальных, он мог получать письма, звонить по телефону… Правда, сумасшедшим его никто и никогда не считал.

Именно он однажды сообщил мне, что в результате перестановок в правительстве — мой брат был назначен министром. Да, министром! Лобо понимал, что я буду этим неприятно поражен, ибо знал от меня во всех подробностях, каким проходимцем был Селим. Поэтому он удостоверился, что я успел выпить до дна свой утренний «кофе», и лишь затем оглушил меня этой новостью.

Я пребывал в полной прострации — больше, чем обычно, ибо прострация была тогда моим естественным состоянием. И Лобо утешил меня на свой манер:

— Ты не должен слишком уж удивляться этому, Оссиан. Помни, что у твоего брата всегда будет неоспоримое преимущество перед тобой.

— Что это за преимущество? — спросил я.

— Он брат бывшего участника Сопротивления, тогда как ты всего лишь брат бывшего контрабандиста.

Я рассмеялся. И горечь прошла.

Итак, в то время как брат мой процветал, наживая богатство и известность, я все глубже погружался в пропасть — с вечной улыбкой блаженного на устах… Годы шли, но я уже давно — слишком давно — потерял всякую надежду.

Как вдруг что-то зашевелилось. Некий служитель Провидения вытащил из запылившегося ящика папку моей жизни и вновь заглянул в нее — более благожелательным взглядом…

Орудием же Провидения стала моя дочь Надя. Которая совсем недавно приехала в Париж с целью поступить в университет.

Да, Надя. Я тоже помнил ее новорожденной, но ей было уже почти двадцать лет. Она подчинялась лишь своим многочисленным бунтарским порывам. Ей опротивел наш Левант, где одна война сменялась другой. И она жаждала поскорее вырваться оттуда.

Не в силах удержать при себе дочь и опасаясь отпускать ее одну, Клара взяла с нее обещание связаться с несколькими своими старыми друзьями из героической эпохи. Вот почему Надя встретилась с Бертраном. Полагаю, он уже не был министром, но оставался персоной влиятельной и, разумеется, одним из виднейших участников Сопротивления.

Оробев в присутствии столь выдающегося человека, который принимал ее в роскошной гостиной и разглядывал с легкой улыбкой, она забилась в кресло и сочла необходимым сразу же объяснить причину своего посещения. На самом деле Бертран пытался обнаружить в ее лице слившиеся воедино черты обоих родителей.

— Мама настаивала, чтобы я зашла к вам. Кажется, вы познакомились с ней во время войны…

— Стало быть, ты Надя. Надя Кетабдар. Конечно же, я знал твою мать и твоего отца тоже, они прекрасно проявили себя в период оккупации. Двое чудесных товарищей. Двое незабвенных друзей.

Бертран смущенно запнулся на словах «твоего отца». Это была словно вспышка тут же погасшей молнии. Он начал рассказывать обо мне. О нашей встрече в Монпелье, о наших спорах, нашей борьбе, наших страхах — и о подвигах Баку, неуловимого Баку. Надя слушала его, замерев. Кое-что она знала от матери, но было много такого, о чем ей было неведомо. Теперь она лучше представляла себе молодого человека, которому суждено было стать ее отцом.

Затем Бертран упомянул о моей болезни, о пребывании в лечебнице. Лишь тут на поверхность его сознания всплыла брошенная мною в море бутылка: он подробно описал моей дочери эпизод с фотографией, которую я вынул из кармана в конце того позорного обеда. Вплоть до сегодняшнего дня этот эпизод казался ему жалким и смешным — до такой степени, что он решил не говорить о нем Кларе и изгнал его из своей памяти, не желая хранить столь печальное воспоминание о друге… Так вот, этот эпизод внезапно обрел для него совершенно другое значение, ибо перед ним сидела девушка, которой только предстояло сделать первые шаги во взрослой жизни, а она уже была сиротой при живом отце.

Надя плакала. До сих пор я был лишь частью ее генеалогии — отныне я превратился в частицу ее плоти.

В этом послании, предназначенном ей и добравшемся до нее так поздно, она увидела последний взмах руки утопающего. Она спрашивала себя, во что я превратился и можно ли еще помочь мне вынырнуть из воды.

Когда она простилась с Бертраном, тот проводил ее опасливым взглядом. В ней ничего не осталось от прежнего подростка.

А я в этот послеобеденный час сидел за карточным столом, разыгрывая восемнадцатую партию за день в компании трех жуликоватых пациентов.

* * *

Этот больной человек, который носил у сердца, как талисман, ее собственную фотографию, — как могла она забыть о нем? Этот сумасшедший — нет, нет, не возражайте, к чему мне пугаться слов? — этот сумасшедший, который показал фотографию своему лучшему другу, словно это был образок с изображением святой! Новорожденная крошка, радость и спасение мира!

Моя дочь была в том возрасте, когда все порывы к идеалу, подвигу, мечте оказались способны слиться в одно, устремившись к этому молодому старцу в заключении.

— Ведь это же мой отец, — повторяла она подруге по комнате в университетском городке. — Не чужой человек, а отец, половина моих клеток от него, половина моей крови, цвет моих глаз, форма моего подбородка. Отец.

«Отец». Она смаковала это слово.

Тем более что этот отец, перестав быть сильным хищником-защитником, превратился в жалкого, загнанного, раненого, заброшенного зверька… И быть может, дочери его, которая в помощи уже не нуждается, суждено превратиться в мать-защитницу?

Надя думала обо мне со всей нежностью, присущей ее возрасту. Но грезы ее этим не ограничивались. Она искала способ добраться до меня, подать мне знак. В ответ — с опозданием на пятнадцать или шестнадцать лет — на тот знак, который подал ей я.

Найти отца, освободить его было отныне ее заветной мечтой.

Даже если он искалечен клиникой и лекарствами до такой степени, что стал неизлечим?

Этим вопросом она не задавалась. Спасительная слепота.

Сказала ли она об этом матери? Ни единого слова. На том жизненном этапе их отношения были далеки от совершенства. У Клары был властный характер и было прошлое, тогда как Надя стремилась пережить собственное приключение — пройти через свое сопротивление. Начав именно с той точки, где у матери опустились руки…

С Бертраном она также не поделилась — по крайней мере, сразу. Ей хотелось совершить все в одиночку. Это ее приключение, ее битва. Ее отец.

Впрочем, она правильно поступила, что утаила свой план. И Клара, и Бертран немедленно бы пресекли подобную авантюру в стиле Рокамболя.

Как я узнал позднее, она открылась только своей подруге по комнате в студенческом общежитии. Девушку эту звали Кристина, и она носила фамилию крупного парижского ювелира.

Кажется, Надя предложила ей совершить своеобразный подлог — перемену обличий. Девушки были похожи. Достаточно похожи, чтобы их нельзя было различить по фотографиям в паспорте. Прибегнув к хитрости, которой не устыдился бы Жак Липовые Бумаги, Кристина отправилась за новым паспортом и приложила к анкете фотографию Нади. Чиновник префектуры ничего не заподозрил. Отныне у моей дочери был паспорт на имя Кристины, но с собственной фотографией, поэтому она могла теперь пересекать любые границы — никто не догадался бы о ее настоящем имени, национальности и месте рождения. Что касается подруги, громогласно порвавшей со своей семьей, то ей очень нравилась мысль избавиться на время от давящей фамилии отца, превратившись в мусульманку и одновременно в еврейку.

Именно так, мусульманка и еврейка! Ведь я, ее отец, был мусульманином — хотя бы по документам, а ее мать еврейкой — хотя бы в теории. У нас религия передается по отцу, у евреев — по матери. Следовательно, Надя была мусульманкой в глазах мусульман и еврейкой в глазах евреев; в ее собственных глазах можно было выбирать между этими двумя религиями или отказаться от них — она предпочла взять обе одновременно… Да, обе одновременно, и еще многое другое. Она гордилась всеми своими предками — как завоевателями, так и беглецами из Центральной Азии, Анатолии, Украины, Аравии, Бессарабии, Армении, Баварии… У нее не было никакого желания делать выбор между разными каплями своей крови, частичками своей души!

Это происходило в шестьдесят восьмом году. Как мне говорили, это была бурная весна для французских студентов. Но Надя думала только об отъезде. В ненавистный ей Левант. Она получила визу, купила билет на самолет и заказала номер в гостинице — все это на имя своей подруги.

На следующий же день после своего приезда в Бейрут она берет такси и отправляется в Клинику у Новой дороги. У нее не было никакой возможности узнать, по-прежнему ли я нахожусь там, но она предполагала, что место моего заточения не изменилось.

Директор принимает ее в своем кабинете, и она называет фальшивое имя. Естественно, Давваб сразу же осведомляется, принадлежит ли она к прославленному роду ювелиров. Она отвечает «да» с должной небрежностью — без вызова, но и без неловкости. Как делала Кристина в тех случаях, когда ей задавали подобный вопрос.

— Кстати, — добавляет моя дочь, — отчасти в связи с семейными делами я и приехала. Дело это деликатное, но я предпочитаю сразу раскрыть карты. Одна из моих тетушек несколько лет назад жила в Ливане и слышала много хвалебных слов о вашем заведении. Она-то и посоветовала мне обратиться к вам. По поводу моего отца. Уже довольно давно у него появились проблемы… серьезные проблемы с психикой, он наблюдается у специалистов…

— У кого же именно?

Надя хорошо подготовилась к встрече: она называет несколько очень уважаемых имен. Одобрительно кивнув, директор просит ее продолжать.

— Мы думаем, что пребывание за границей пойдет отцу на пользу. Равно как и всей семье. Мы ведь люди известные, вы же понимаете, и репутация нашей фирмы страдает. Он и сам это сознает. Я с ним еще не говорила о том, чтобы поместить его сюда на лечение, однако уверена, что он возражать не будет, если лечебница ему понравится. Мне кажется, у вас есть все, что только можно пожелать: солнце, спокойный пейзаж, хорошее обслуживание. Я, можно сказать, приехала сюда на разведку… посмотреть, в какой обстановке он окажется. Прежде чем принять окончательное решение, вам, наверное, придется самому осмотреть его в Париже. Все расходы, разумеется, за наш счет…

Рыбка клюнула! Источая мед, доктор Давваб предлагает богатой наследнице пройтись по его образцовому заведению.

Он начинает с сада: небольшой ознакомительный тур, чтобы лучше почувствовать атмосферу. Вид на горы и на море — совсем близкое. Медицинское оборудование новенькое, как с иголочки, — ничего удивительного, ведь его используют очень редко. Затем палаты. Комната Лобо, который сидит за своим пианино. Потом большой зал с зелеными растениями, где пациенты, непривычные к такого рода посещениям, оставляют свои неизбежные карты и окружают гостью.

— Не бойтесь, — говорит ей Давваб, — они не сделают вам ничего дурного!

Надя согласно кивает. Она старается сохранить тот несколько высокомерный вид, который подобает важной особе, прибывшей осуществить тщательную инспекцию. Смотрит налево, направо, вверх, вниз, словно желая убедиться, что в углах этого слишком чистого зала не скопилась пыль. В сущности, легко можно понять, какие чувства ее обуревают, пока она обводит взглядом эту группу сумасшедших, стараясь угадать среди них отца, которого никогда не видела.

В тот день я не играл ни в карты, ни в шашки, ни в триктрак, ни во что-нибудь другое. Мы немного поболтали с Лобо, затем он сел за пианино, а я взял книгу и погрузился в чтение. Когда появилась гостья и началась вся эта суматоха, я не двинулся с места. Лишь поднял голову на мгновение. Чтобы увидеть незнакомку.

Наши взоры встретились. Кто такая эта юная девушка? У меня не было на сей счет никаких предположений. А она меня узнала. Я был похож на свои старые фотографии. Взгляд ее застыл. Мой тоже, но лишь потому, что я был заинтригован. И даже слегка задет тем, что эта чужестранка явилась разглядывать нас, словно рыбок в аквариуме.

Вероятно, на лице моем появилось соответствующее выражение, поскольку Давваб сказал со смешком, словно бы извиняясь:

— Мы помешали ему читать!

Одновременно он буравил меня уничтожающим взглядом. Затем добавил:

— Этот господин только и делает, что читает. С утра до вечера. Чтение — его страсть.

Это было не совсем верно, он слегка приукрасил положение дел — с явной целью повысить интеллектуальный престиж своей клиники.

— Если так, — говорит Надя, — я подарю ему книгу, которую только что прочла.

Открывая на ходу свою сумочку, она направляется ко мне.

— Не стоит труда, — отвечает директор.

Но она уже стоит рядом со мной. И я вижу, как она что-то сует в книгу, прежде чем протянуть ее мне.

Затем возвращается к Даввабу, и тот выдавливает из себя улыбку. Я же, по-прежнему крайне удивленный, машинально открываю книгу. Однако не успеваю рассмотреть даже заголовок. Вверху, в правом углу, над фамилией автора, написано карандашом имя владелицы. Надя К.

Я сразу встаю. Вглядываюсь в нее с необычной для себя пристальностью: только что в ее лице мне открылись черты, напоминающие Клару. В эту секунду я сознаю — без тени сомнения, — что там стоит моя дочь. И чувствую, что Давваб не знает, кто она. И иду к ней, обещая себе, что не выдам ее. Но она, увидев, что я двигаюсь, словно автомат, пугается. Понимает, что я узнал ее, и боится, как бы из-за меня не рухнул весь ее план.

Тут я подхожу к ней и показываю на книгу, говоря: «Спасибо!»

Она хватает протянутую ей руку, которую я начинаю встряхивать, повторяя: «Спасибо!», «Спасибо!», «Спасибо!» — не в силах остановиться.

— Ваш подарок его тронул, — переводит директор с нервным смешком.

Я притягиваю к себе Надю, чтобы поцеловать ее.

— Пожалуй, хватит уже, вы переходите все границы! — вопит этот тип.

Но Надя, с трудом сохраняя хладнокровие, бросает:

— Оставьте его, здесь нет ничего дурного!

Тогда я прижимаю ее к груди. На короткое мгновение. Я вдыхаю ее запах. Тут Давваб отстраняет меня.

А она, не желая провалить свою миссию из-за приступа чрезмерной чувствительности, говорит:

— Какой он трогательный, этот господин.

И добавляет — восхитительная наглость! — специально для доктора:

— Мой отец тоже обожает читать. Я расскажу ему, что здесь произошло. Уверена, что он подружится с этим пациентом.

На самом деле она больше всего боится, что меня накажут за подобное поведение и что Давваб отберет книгу… Поэтому она без колебаний заявила — я узнал об этом позднее, — что эта волнующая сцена лишила ее последних сомнений и она отныне твердо уверена, что ни в одной клинике ее отцу не будет так хорошо. Отцу-ювелиру, разумеется…

Давваб ликовал. А я был спасен — как и моя книга… И письмо, которое она вложила туда.

Впрочем, я постарался как можно быстрее спрятать его под одеждой. Зашел в туалет, и все. Потом оторвал первую страницу книги. Осторожность, осторожность… На конверте стояло мое имя, поскольку Надя, конечно же, не думала, что сумеет вручить мне письмо в собственные руки, — и предполагала, что сунет его какому-нибудь пациенту, внушающему доверие, в надежде, что тот мне передаст.

Что было в письме? Несколько слов, в которых я нуждался, чтобы вновь обрести вкус к жизни.

«Отец,

я та самая дочь, что родилась в твое отсутствие, та девочка, чью фотографию ты хранишь у сердца, но которая выросла вдали от тебя. Вдали? В действительности разделяют нас несколько километров дороги по великолепному побережью, где выросла проклятая граница — вместе с ненавистью и непониманием.

До моего рождения вам обоим, моей матери и тебе, пришлось бороться с войной и ненавистью. Та ненависть казалась всемогущей, но против нее поднялись люди, подобные тебе и ей, и они в конце концов одержали победу. Жизнь всегда находит свой путь — как река, свернувшая со своего русла, всегда пробивает себе другое.

Вы поднялись — мать, ты и все прочие, вы взяли себе боевые клички, чтобы обмануть судьбу. Конечно, моя битва не столь яркая, как ваша, но это моя битва, и я доведу ее до конца. Я тоже взяла боевую кличку, чтобы обойти препятствия. Чтобы прийти к тебе и сказать: «Помни, что за этими стенами у тебя есть дочь, для которой ты значишь больше, чем все остальное в мире, и она с нетерпением ждет долгожданной встречи с тобой».

Эти простые слова преобразили меня в то самое мгновение, когда я читал их. Они вернули мне достоинство мужчины и отца, а также желание жить. Я не хотел больше тянуть часы, отделяющие меня от завтрашнего дня без неожиданностей. Любовь ждала меня. Пусть для меня самого личность моя ценности не имеет, для Нади я сберегу ее и сделаю лучше. Дочь свою я любил, как подросток. Ради нее я отныне жаждал вернуть к жизни и к свободе Баку, некогда сумевшего вызвать и любовь, и восхищение, — ради нее я хотел вновь превратиться в такого отца, с которым ей не стыдно будет пройтись под руку.

* * *

Но одного моего желания примириться с жизнью было недостаточно. Предположим, какой-нибудь человек помышляет убить себя, но тут приходит дочь и берет его за руку со словами. «Отец, ты не хочешь этой жизни, но сохрани ее хотя бы ради меня!» — и он дает себе обещание отказаться от планов самоубийства. Со мною дело обстояло не так — все было куда сложнее. Конечно, я понимал, что со мной произошло, и был этим счастлив. Однако все это я различал как будто сквозь туманную дымку. Сквозь дымку своего затуманенного рассудка. Затуманенного и засоренного двадцатью годами заключения, двадцатью годами безумия — разумеется, навязанного мне, но все же с покорностью принятого. Двадцать лет отупляющих лекарств, которые я глотал каждое утро — и в больших количествах. Двадцать лет оцепеневшей воли! Двадцать лет замедленных, замороженных мыслей и речей.

Повторяю еще раз, дело было не только в том, чтобы отречься от смерти: оказаться на краю пропасти, затем — перед самым прыжком — отступить на шаг назад и судорожно вцепиться в протянутую теплую руку. Все было не так просто. Если использовать то же сравнение, я стоял на краю пропасти, но не на твердой почве, а на узком каменном карнизе — причем выпив перед этим бутылку виски. Недостаточно было принять решение отступить назад, ибо в моем состоянии я все равно мог бы упасть в пропасть, хотя верил бы, что иду к спасению. Сначала мне нужно было протрезветь, обрести ясный взор, четкость мыслей — лишь тогда я смогу понять, куда ведет каждый мой шаг…

Все это имело отношение ко мне. Однако дело было не только во мне. Были еще люди, подвергшие меня заточению. Мой брат, который не желал, чтобы я получил назад дом Кетабдара и свою долю наследства. И еще Давваб, поскольку для него я был одновременно источником доходов и инструментом влияния… Нужно было не пробудить в них подозрения, пока я находился в полной их власти. Мне следовало действовать крайне осторожно.

Вот, скажем, всего один пример — лекарства в утреннем кофе. Было очень важно избавиться от них, чтобы обрести прежнюю ясность ума. Это требовало хитрости, однако надзор не всегда бывал слишком строгим — имея толику желания и настойчивости, я мог бы добиться успеха. Но если бы я сразу прекратил принимать транквилизаторы, это неизбежно привело бы к катастрофе. Через двое суток моя нервозность достигла бы такой степени, что я выдал бы сам себя, — тогда доктор распорядился бы делать мне инъекции, и за мной стали бы очень пристально наблюдать.

Единственным разумным решение было медленно и постепенно сокращать дозу. Я заметил, что в утреннем «кофе» вкус лекарств ощущался сильнее при последних глотках из чашки. И выработал определенную технику: задерживал во рту опивки, которые потом сплевывал в туалетной комнате во время умывания. Через несколько недель мне стало лучше. По-прежнему оставаясь спокойным, я обрел более ясный рассудок. Я это чувствовал, когда читал, когда наблюдал за поведением других. Впечатление было странное. Мне казалось, будто я обменял свои изношенные чувства на новые, принадлежащие другому человеку. Или же получил в подарок какое-то дополнительное чувство.

Вернув способность чувствовать, я открыл одну интересную вещь: санитары имели обыкновение обмениваться в присутствии пациентов всякого рода комментариями — иногда чисто медицинского свойства, иногда такими, которые казались им саркастическими, причем говорили они очень быстро, пропуская и сокращая слова. Так вот, пребывая под воздействием дьявольских снадобий, я ровным счетом ничего не замечал, хотя все это произносилось у меня под носом. Теперь же, делая лишь небольшое усилие, я улавливал смысл. Порой я слышал нелепые клички, которыми они награждали своих подопечных, порой тревожные факты относительно здоровья какого-либо из пациентов и даже пари по поводу того, сколько он еще протянет, — на это я старался никак не реагировать.

Нет, никаких проектов я не вынашивал, что скрывать! Ничего похожего на план бегства. Я просто стремился обрести рассудок, хоть немного приблизиться к себе прежнему, чтобы суметь откликнуться, когда дочь позовет меня.

Да, еще вот что. Я начал делать упражнения на тренировку памяти. Это случилось за чтением — я все чаще проводил время за этим занятием. Однажды мне попался старый приключенческий роман, переведенный с польского: интрига была хорошо закручена, я хотел поскорее узнать продолжение и стал быстрее переворачивать страницы, но, внезапно подняв голову, поймал удивленный взгляд одной из санитарок. Я избавился от своей обычной медлительности, мои движения стали живыми, нервными, энергичными, что сразу заметила эта женщина. Она продолжала пристально смотреть на меня, словно желая окончательно убедиться, прежде чем рассказать об этом доктору. Тогда я заставил себя постепенно замедлить темп, для чего прочитывал некоторые абзацы по два раза. Именно тогда мне и пришла в голову мысль заучивать наизусть целые фразы. Не знаю, было ли это полезно для моего «психического обучения», — но это определенно помогло мне обрести веру в свои возможности.

Да, да, вы не ошиблись, эта особа собиралась донести на меня Даввабу только потому, что я читал в нормальном темпе!

В Клинике главенствовало убеждение, что все пациенты являются потенциально буйными и подвержены приступам ярости. Пока они «заторможены», никакой опасности нет. Любой же резкий жест, любой признак волнения воспринимался как прелюдия кризиса.

Итак, мне следовало соблюдать крайнюю осторожность в ожидании Нади или знака от нее.

Полагаю, что и моя дочь, со своей стороны, ничего так не желала, как освободить меня. Однако каким образом это сделать? Одно дело — проникнуть в мою тюрьму, чтобы увидеть меня, и совсем другое — устроить мой побег.

Она очень гордилась тем, что успешно исполнила свою миссию и обвела вокруг пальца директора Клиники. Что каким-то чудом сумела вручить мне письмо в собственные руки. И смогла поговорить со мной, прижаться ко мне, поцеловать меня. Она поцеловала меня так, как целуют чужого человека, хуже того, как нехотя целуют человека докучного, — но ведь для нас обоих это был первый поцелуй. Видите, я уже говорю о ней, как о возлюбленной! Я впервые поцеловал свою дочь — впервые за двадцать лет! Много недель спустя я все еще не мог опомниться от восторга! И даже сейчас, когда вновь переживаю эти мгновения…

Простите меня! На чем я остановился?

Ах да, я говорил о планах моей дочери… Итак, скажу, что визит ее ко мне оказался даже слишком успешным. Ибо она поверила, будто любое рискованное предприятие отныне ей по силам. В течение следующих недель она строила разные проекты. Неслыханно смелые! Планы похищения… Она пришла к выводу, что одной хитрости недостаточно и следует прибегнуть к другим средствам. Похищение, именно так! Моя бедная девочка слишком уж доверилась своему сердцу!

Она вновь отправляется к Бертрану — в надежде на его помощь. После своего возвращения она с ним еще не виделась, поэтому начала с того, что сообщила ему о своем набеге на Клинику и о встрече со мной. Он слушает ее с одобрением и даже с восторгом. В жестах моей дочери, в интонации ее голоса он узнает собственную юность, и юность Клары, и мою юность. Но когда она, ободренная этой явной симпатией, открывает ему свои новые планы, лицо его омрачается.

— То, что ты сделала до сих, служит к твоей чести, — говорит он. — Ты можешь этим гордиться, и сам я, как старый друг твоих родителей, против воли испытываю нечто вроде гордости за тебя. Однако будь осторожна! Твой рассказ об отце печальным образом напомнил мне о нашей с ним встрече. Я не был бы твоим другом, если бы в столь серьезном деле утаил от тебя свои истинные впечатления. Отец твой страдает слабоумием: он может выразить свои чувства ласковыми жестами и слезами, но на большее не способен. Он тебе что-нибудь сказал?

— Только «спасибо!». Но он и не мог сказать ничего другого, ведь за нами следил директор. Ему нельзя было выдавать себя!

— Это показалось тебе, ибо ты преданная дочь и юная девушка с романтическими представлениями о жизни. Истина же, увы, состоит в другом. Я видел твоего отца, я провел три часа рядом с ним, он знал, что может говорить, ничем не рискуя. Если бы он сказал мне: «Забери меня отсюда», то ушел бы вместе со мной и послом, причем его проходимец-брат ничего не смог бы сделать. Так нет же, Оссиан не сказал ничего — ни единого слова. А когда я, совсем отчаявшись, перед самым уходом, вернулся к нему, у него была масса времени, чтобы сказать мне все, что ему хотелось, мы с ним были одни. И он снова ничего не сказал. Только вынул твою фотографию из кармана. Ласковый и трогательный жест, но это жест слабоумного человека.

Когда я описывал эту сцену тебе, двадцатилетней девушке, которая никогда не видела своего отца, у меня слезы выступили на глазах, а ты, естественно, была взволнована в сотни раз больше, чем я. Ты проявила себя великолепно. Ты отправилась к нему, чтобы увидеть его, обнять, сказать, что не забыла о нем. Это замечательно. Я аплодирую. Ты оказалась достойной дочерью двух прекрасных товарищей. Но пришло время взглянуть правде в глаза. Повторяю, этот человек — слабоумный. Это печально, это в высшей степени несправедливо, но это реальность. Когда я в последний раз встретился с ним, он уже перестал быть самим собой. Мог выразить свои чувства только слезами и поцелуем, ничего больше. С тех пор прошло шестнадцать лет, все это время он находился в лечебнице, и состояние его вряд ли улучшилось.

Я не хочу даже и говорить об опасностях, подстерегающих тебя при осуществлении подобного плана. Тебя опасности не пугают — меня тоже. Но предположим, что задуманное тобой похищение состоялось, предположим, что тебе удалось вырвать отца из этой клиники, не подвергнув его риску быть схваченным и запертым на ключ. Я даже готов предположить, что через месяц он окажется здесь, вместе с нами, в этой квартире, в этом кресле… Что произойдет дальше? Ты скоро убедишься, в каком он состоянии, и сама вынуждена будешь вновь отправить его в лечебницу. Есть такие медицинские проблемы, проблемы психического и физиологического порядка, которые нельзя разрешить с помощью преданной дочери и друга. Ты вырвешь его из клиники, к которой он привык, где у него, должно быть, появились друзья, и все это лишь для того, чтобы завтра поместить его в другую, где к нему будут хуже относиться, где небо не такое голубое…

Дочь моя ушла от Бертрана в ярости. Дав себе клятву, что и на сей раз исполнит свою миссию одна. Но решимость ее была поколеблена. Слова, которые она услышала, запали ей в душу.

И в тот момент, когда я карабкался наверх, ухватившись за ее обещание не бросать меня, сама она — хотя, полагаю, еще не отдавая в этом отчета — уже отреклась. Там, где я находился, узнать об этом было невозможно. Я был убежден, что в один прекрасный день она вновь появится, и хотел подготовиться.

Я жил в ожидании Нади. В течение нескольких лет я каждую ночь спрашивал себя, засыпая, увижу ли ее утром — в каком обличье она прибудет, какие трудности преодолеет.

Но будущее, которого я ожидал, было уже в прошлом.

Нет, дочь моя так и не приехала, чтобы повидаться со мной. Я не сержусь на нее, зачем ей было приезжать вновь? Чтобы спасти меня? Она меня и без того спасла. Произнесла те слова, которые исцеляют. Я уже поднимался. Медленно карабкался по стене своей внутренней бездны. Сражался! Чтобы рассеять туман, обрести ясность рассудка, восстановить память, возродить желания, не страдая от жгучей потребности немедля исполнить их… Отныне это было мое сражение, и я вел его в одиночку.

Мне следовало действовать с удвоенным благоразумием. И постоянно наблюдать за товарищами по несчастью, чтобы успешнее подражать их привычкам и причудам. Ибо я с каждым днем все более убеждался, что между оцепеневшим и бодрствующим сознанием нет ничего, абсолютно ничего общего. Так, когда я говорил, менялись не только темп речи или интонация, но и сама манера выражаться становилась иной: пропадали бесследно растягивающие фразу вечные «гм», зато возникали вновь некоторые слова, которые забываются, если иссякают породившие их желания. Все — речь, взгляд, гримаса или ее отсутствие в момент поглощения пищи, — тысячи бесчисленных деталей отличают пациента, покорно проглотившего утром порцию одуряющих лекарств, от человека, дерзнувшего симулировать.

Несмотря на это, я не помышлял о бегстве — пока еще не помышлял. Отвоеванные мной ценности были слишком велики, чтобы рискнуть ими, поддавшись порыву нетерпения. Что мог бы я предпринять? Спрятаться в кузове грузовика, привозившего продукты? Перемахнуть через стену в попытке удрать от санитаров? Нет, мой шанс заключался не в этом.

Об уходе своем я думал каждый день. Покинуть психушку, оказаться подальше от нее, да, к этому я стремился. Но отвергал физическое усилие — не дано мне перешагнуть через барьер. Я ждал свою дочь…

Но ведь она так и не приехала, говорите вы? В вашем вопросе уже заключен ответ. Нет такого момента, когда отдаешь себе отчет, что никто к тебе не приедет. Когда страстно ждешь, столь же страстно веришь, что с каждым прожитым днем долгожданное мгновение приближается. Уже год прошел? Тем лучше, ей нужно было не меньше года, чтобы все подготовить… Два года прошло? Она вот-вот появится…

И потом, время в Клинике текло иначе, чем во внешнем мире. Никто не отмечал дни зарубками на стене, как в тюрьме. Все мы были помещены сюда навечно. Вечность состояла из одинаковых дней. К чему их считать?

Последняя ночь

Было уже около одиннадцати вечера, быть может, половина двенадцатого, мы проголодались, нам нужна была передышка, и тогда мы с Оссианом спустились вниз, чтобы поесть лукового супа в бистро, которое на ночь не закрывалось.

За едой, когда в разговоре наступила пауза, он вытащил из внутреннего кармана старую записную книжку красной кожи — тонкую и продолговатую, с позолоченной защелкой.

И протянул мне, чтобы я ее просмотры:

— Это то, что приходило мне в голову. Мои записи за последние дни пребывания в Клинике.

Я быстро перелистал страницы. В большинстве своем они оставались чистыми, другие же были усеяны фразами, расположенными как попало, без заголовка и знаков препинания. С его разрешения я приведу здесь некоторые строки.

«Двери рая с грохотом захлопнулись за моей спиной я не обернулся

От моих ног тянется тень моих ног по всей моей дороге до самой стены

Я иду по собственной тени под моими сомкнутыми веками словно кровавые корабли на дорогах Анатолии

Помню и красивый дом из песчаника с окнами миража

В ушах моих городской гул сладкий гул Вавилона

Некогда некогда у кромки пустыни в оазисе поглощенных песком народов

Некогда некогда врата неба некогда время нетерпения некогда будущее»

Мы вернулись затем в его гостиничный номер. Оба мы были измучены, но время поджимало, нужно было сделать последнее усилие.

— Мне осталось рассказать совсем немного, — сказал он, желая ободрить меня. — Я перехожу к семидесятым годам.

Во внешнем мире происходили теперь такие события, что их отзвуки стали доходить и до нас. Под отзвуками я имею в виду гул сражений. Разрывы, очереди, сирены «скорой помощи».

Это была еще не война. Только залпы, ее предвещавшие. Вспышки насилия, которые сопровождались все большим грохотом, раздававшимся все ближе и ближе. Во внешнем мире люди, быть может, понимали, что происходит, — мы же имели дело лишь с шумовым оформлением.

Однако этот грохот за сценой лишил нас покоя. Рассказывал ли я вам уже о пациенте, которого прозвали Сиккин? Кажется, нет. Полагаю, из всех моих товарищей по несчастью я упомянул одного лишь Лобо… Сиккин — его полная противоположность. Лобо был самым деликатным и самым безобидным существом в мире, порой у меня создавалось впечатление, будто он сам согласился на заточение, потому что его родные настаивали, а он просто не захотел с ними спорить — считал, что мир создан не для него или он сам не создан для мира, появился на свет слишком рано или слишком поздно, или не там, где следовало, или не так, как надо… короче, он безропотно оставил мир и не требовал от жизни ничего, кроме возможности время от времени посидеть за своим пианино.

С Сиккином дело обстояло совершенно иначе. Тот, прежде чем приземлиться в нашем заведении, проделал совсем другой, если можно так выразиться, «маршрут» — путь убийства. Однажды, вооружившись в приступе безумия ножом мясника, он помчался по улицам и успел ранить с десяток прохожих, в том числе одну женщину смертельно, пока его наконец не схватили. Адвокат ссылался на невменяемость подследственного, и это мнение возобладало. Он провел несколько месяцев в государственной психиатрической больнице, а затем семье удалось перевести его в образцовую клинику доктора Давваба. Иногда по дрожанию его губ можно было догадаться, что им владеет желание убивать. Но благодаря транквилизаторам — полагаю, он получал удвоенную дозу, — эти желания в нем дремали.

Я заговорил о нем потому, что именно в это время в его поведении появились тревожные признаки. Не буйство — с этим врачи вполне могли бы справиться, — а нечто вроде безмолвного ликования. Каждый раз, когда до нас доносились звуки стрельбы, на физиономии Сиккина появлялось радостное выражение, словно он получил весточку от сообщника с воли. Или словно внешний мир, долгое время обходившийся с ним несправедливо, признал наконец его заслуги. Он был высокого роста, с жесткими рыжими волосами, массивной шеей и выдающимся вперед подбородком. Руки у него также были мощными, и было страшно представить, как они сжимают нож. Не знаю, вызывала ли эта улыбка у остальных такую же тревогу, как у меня, но медицинский персонал, во всяком случае, следил за ним пристально, дожидаясь лишь первых симптомов кризиса, чтобы скрутить его. Однако он держался спокойно. Но продолжал улыбаться.

Когда бои усилились и подошли совсем близко к месту нашего заточения, Сиккин впал в состояние экстаза. Все прочие — безразлично, больные или санитары, — жили теперь в постоянном страхе, что Клиника будет захвачена. Это была настоящая крепость с крепкими высокими стенами и наблюдательными постами на крыше. Любой из двух находившихся по соседству армий она могла приглянуться в качестве бастиона или даже штаб-квартиры. Или соблазнить каких-нибудь вооруженных проходимцев на грабеж: в этом убежище для богатых психов, конечно, были собраны сокровища — на худой конец сгодился бы и какой-нибудь сундук с пожитками, которые можно продать… Чтобы избежать подобной опасности, Давваб платил главарям мелких окрестных банд «премию за покровительство».

Кажется, я уже говорил, что пациенты Клиники не слишком высоко ставили как «внешний мир», так и «внешних» людей. То, что происходило сейчас, лишь доказывало правоту подобных взглядов. Один только Сиккин радовался, тогда как в большинстве своем наши пациенты покачивали головой с понимающей усмешкой, словно желая сказать: «Я же знал, что этим все и закончится!»

Один я был в ужасе. По причине, о которой никто не догадывался, за исключением Лобо, ибо я ему открылся, и он тщетно пытался меня успокоить: я боялся, что Надя, узнав об этих событиях и опасаясь за мою жизнь, ринется спасать меня. Нет, я не хотел, чтобы она приезжала. Не хотел, чтобы она рисковала собой. Только не теперь — пусть сначала все войдет в привычную колею.

Сейчас мне известно, что она уже не была расположена к авантюрам подобного рода. Познакомившись не так давно с молодым человеком, она вышла за него замуж. А потом уехала с ним в Бразилию. В тот момент, когда я больше всего опасался безумной выходки с ее стороны, она была беременна и находилась на другом берегу Атлантического океана… Всего несколько дней назад я узнал, что она дала зарок назвать своего ребенка — будь то мальчик или девочка — Баку. Именно так она намеревалась хранить отныне память обо мне. Обо всем остальном — скачках и битвах в духе Рокамболя — больше не было и речи…

К великому счастью, ибо атмосфера вокруг лечебницы накалялась. Бойцы противоборствующих армий обзавелись еще более грохочущим вооружением, и мы уже не могли ни спать, ни есть, ни читать, ни играть в карты, как прежде: мы постоянно торчали у окон, испуская вопль при каждом разрыве снаряда и теряя остатки разума.

И в один прекрасный день вдруг исчез Давваб. Во время короткого затишья мы увидели, как он сел в машину и укатил. Полагаю, сотрудников своих он об этом известил, так как к вечеру того же дня весь медицинский персонал испарился бесследно. Что же касается нас, пациентов, то было решено ничего нам не говорить. Нет, ни единого слова не было произнесено. Вероятно, все сочли, что перевозить нас в безопасное место слишком затруднительно, а сказать правду — опасно, ибо это могло бы вызвать непредсказуемую реакцию. И нас просто предоставили самим себе.

Когда мы это поняли, уже стемнело и стрельба возобновилась. Клиника не была захвачена лишь по одной причине: она находилась на ничейной земле между двумя враждующими сторонами. Они сражались с таким остервенением именно в надежде овладеть будущей крепостью раньше соперника. Ближайшие дни обещали быть страшными. Страшной была и перспектива завтрашнего дня, который пройдет без зловещего снадобья. Зловещего, но, увы, необходимого: я не решался представить себе, что может случиться, когда пациенты, внезапно лишенные транквилизаторов, начнут один за другим впадать в буйство.

* * *

Всю свою жизнь я буду вспоминать о той ночи. Мы сидели на некоем подобии балкона с колоннами, на втором этаже. Обычно это место предназначалось для медицинского персонала, но я устроился там вместе с Лобо, а остальные потянулись за нами, притащив свои стулья.

Мы погружались в темноту, над нами пролетали трассирующие пули, оставляя зеленые, потом красные, потом снова желтые и зеленые следы, которые мы провожали взглядом. Время от времени что-то вспыхивало, мелькали молнии, и тут же раздавались взрывы. Я не мог отвести глаз от ликующей физиономии Сиккина, боясь думать о том, в какое чудовище он превратится завтра — без лекарств.

Мы просидели так всю ночь. Обычно за нами приходили, чтобы отвести на ужин, затем мы еще немного бодрствовали, а потом каждого из нас препровождали в палату и тушили свет. Поскольку теперь не было никого, кто сказал бы нам, что делать, мы не делали ничего. Просто сидели. Мы могли бы сидеть так целую вечность — без еды, без сна, без движения.

Потом солнце вновь показалось из-за горы. С наступлением рассвета затихли не только молнии, но и звуки. На несколько коротких минут воцарилось спокойствие. Какое грандиозное зрелище! Одним взглядом можно было обнять все холмы, деревни, далекие города и побережье — а море на заре отливало легкой, бледноватой лазурью. Вероятно, повсюду имелись разрушенные дома, трупы на улицах, грязные знамена на баррикадах… ничего этого нельзя было разглядеть без бинокля. Мирное, безбрежное пространство. Синева, зелень и даже щебетанье птиц.

Внезапная очередь. Затем другая. И еще одна. Сейчас снова начнется. Я встал со своего стула. Громко произнес:

— Я ухожу.

Никто не обратил на это внимания. Улыбка Сиккина стала чуть шире. Я повернулся к Лобо, вопрошая его взглядом. Тогда он тоже поднялся со словами:

— Удачи тебе!

Отвернулся от меня и вышел. Через несколько секунд он уже играл на пианино Варшавский концерт. Разрывы снарядов звучали все громче, но им не удавалось заглушить музыку — они служили для нее аккомпанементом.

Я зашел в свою комнату и собрал кое-какие вещи. Ни чемодана, ни саквояжа — лишь то, что поместилось в карманы. Кое-какие бумаги, немного денег, записная книжка, лекарства — и больше ничего. Так я покинул лечебницу.

Да, пешком. Оказавшись за главными воротами, двинулся по кромке дороги, прямо перед собой, по направлению к столице. Добрых пятнадцать километров. В нормальное время никому не пришло бы в голову проделать их пешком. Но в то утро не было ничего нормального. Ни во мне, ни в моем пути, ни в людях, ни в обстоятельствах. Я шел вперед. В своем темпе. Не торопясь, но и не останавливаясь. Ничего не слыша и не видя. Я шел, устремив взор на кончики своих ботинок и на дорожные булыжники. Один. Само собой, ни пешеходов, ни машин не было. Даже в деревнях люди либо прятались, либо еще спали.

Мой путь проходил мимо отцовского дома. Или того, что от него осталось. Войдя внутрь, я обошел его и снова вышел…

— Минуточку!

(Я долго колебался перед тем, как открыть эту скобку. Я дал себе слово оставить моего героя на сцене одного — вместе с теми персонажами, о которых он вспоминал. Но мне кажется, что я провалил бы свою роль, если бы до самого конца умолчал о следующем факте: в начале нашей беседы, в четверг, когда Оссиан впервые назвал имя своего брата, я вздрогнул, вспомнив, как недавно прочел в одной газетной заметке, что некто Селим Кетабдар — коммерсант, очень недолго занимавший пост министра в пятидесятых годах, — был найден мертвым в развалинах своего дома, расположенного на холме совсем близко от Бейрута и ставшего объектом вооруженных столкновений.

Несколько раз мне хотелось сообщить об этом моему собеседнику, но я одергивал себя, чтобы дать ему возможность самому подойти к этому по ходу своего рассказа и не принуждать его забегать вперед. Мне было любопытно узнать, в какой момент, какими словами опишет он судьбу родного дома, а также своего ненавистного брата — и имелась ли какая-нибудь связь между их одновременной гибелью и его отъездом из страны.

Повествование его достигло той тонки, когда он должен был об этом заговорить. Я тайком наблюдал за ним. Однако он лишь бегло упомянул о своем посещении родного дома. Слишком бегло. И уже готовился следовать дальше. Мне пришлось прервать его:

— Минуточку!

Я чувствовал себя не в своей тарелке — такого еще не было за три или четыре дня, проведенных в его обществе. Мне не хотелось ни форсировать ход событий, ни мешать его рассказу — хотелось, напротив, чтобы речь его текла в некотором роде по собственному руслу… Тем не менее я не мог примириться с безбрежностью подобного умолчания, время нас подгоняло.

И я спросил его:

— Каким вы нашли свой дом?

— В руинах. Стены не рухнули, но почернели от огня и были усеяны дырами…

— Вы не стали там долго задерживаться?

— Нет. Я обошел его, собрал ключи и ушел…

— Какие ключи?

— Все ключи. Смотрите!

Он вынул из чемодана старый школьный ранец и вывалил его содержимое на постель. Должно быть, там было пять десятков — да каких пять десятков? — сотня, две сотни ключей, которые он разбросал по одеялу, одни в связке, другие отдельно — некоторые роскошные, сделанные на старинный манер, кованые и словно бы резные… Он собрал ключи от шкафов, сундуков, ящиков, внутренних дверей, ворот; не забыл и те, что с незапамятных времен ржавели в цинковых коробках… По правде говоря, мне было непонятно, что подвигло его собрать их и взять с собой в путешествие, тогда как для него необходимость этого «спасения» не вызывала сомнений, и я предпочел не вступать с ним в спор.

Но в голове моей теснились вопросы: почему, черт возьми, он не рассказывает мне о своем брате? Увидел ли он его уже мертвым, в крови, или же умирающим — невыносимое зрелище, которое он силится изгнать из памяти в силу своей чрезмерной деликатности? Быть может, он еще не знает о том, что произошло? Или же… но возможно ли это?

Такое предположение кажется гнусным, однако я не умолчу о нем, дабы быть честным по отношению к рассказанной истории, ибо в уме моем мелькнула эта мысль: возможно ли, что сидящий передо мной человек во время короткого визита в разрушенный отцовский дом своей рукой совершил братоубийство?

Я пристально вглядываюсь в него, не испытывая никакой робости. Смотрю в его ясные глаза, на его праздные руки, на лицо старого ребенка, на безмятежный яркий рот… Он нисколько не похож на человека, которого мучат угрызения совести, и еще меньше — на человека, способного на хладнокровное убийство. Сколько бы я ни разглядывал его, я вижу только прямоту и честность. Ничего подозрительного, разве что — для крайне предубежденного наблюдателя — легкое подрагивание лицевых мышц, едва заметный внутренний тик; и еще — временами — странно отсутствующий взгляд, который я не сразу заметил; но все это с легкостью можно было объяснить пережитым им мученическим крестным путем…

Нет, не следует подозревать Авеля в убийстве Каина! Я быстро изгнал из своей головы эти мрачные мысли. Все склоняет меня к убеждению, что он так и не узнал о судьбе своего брата — никто ему об этом не сообщил, а газет он, конечно же, не читал.

Я приказываю себе: не будем больше говорить об этом! Надеюсь, он не заметил моего волнения, я не простил бы себе, если бы мы закончили на этой мерзкой ноте…

Но все же — просто для очистки совести — я задаю последний вопрос:

— В доме никого не было?

— Никого. Я продолжил свой путь.)

На подступах к столице стало более оживленно. Я добрался до шумного, но спокойного предместья — спокойного, во всяком случае, в то утро. Один таксист согласился подвезти меня к французскому посольству. Там я назвал имя Бертрана. Это был мой сезам. Двери открылись. Колесики машины завертелись. На следующий день я оказался в Париже. Мне повезло. Мой друг собирался лететь в Японию на три недели. Он отложил свое путешествие на двое суток, чтобы повидаться со мной.

Мы встретились. Должен сказать, ему было немного стыдно. Стыдно от того, что он счел меня погибшим, и особенно от того, что написал об этом другим — даже Кларе… Но можно ли его упрекать в этом? Казалось, все свидетельствовало о том, что вылечить меня нельзя. Как бы там ни было, сейчас я уже ни на кого не сержусь.

С Бертраном мы провели целый день — за беседой, как в былые времена. Он должен был лететь ночным рейсом, мы старались как можно лучше использовать оставшиеся часы. Он рассказал мне о Наде, о ее планах, о своих разговорах с ней, о ее замужестве, о ее ребенке…

Потом решил рассказать мне о Кларе. Я прервал его. У меня не было никакого желания выяснять, как она жила в мое отсутствие. Полагаю, в двадцать восемь лет она не могла просто ждать и плакать. У меня не было желания выслушивать неизбежные в этом случае объяснения. Фамилии, даты, имена… Когда-то мы любили друг друга и расстались не по своей вине. У меня уже нет времени, чтобы оглядываться назад.

Я только попросил Бертрана дать мне адрес моей жены. Я написал ей. Письмо заняло у меня весь день. Я рассказал ей обо всем, что со мной случилось и как я жил все эти годы. Как рухнул в пропасть и поднялся — благодаря Наде.

Под конец я назначил ей свидание.

Нет, она мне не ответила, я не оставил адреса, по которому можно было бы ответить.

Я мог бы ей позвонить, это правда. Но в разговоре по телефону я бы слишком разволновался: от звонков я отвык, а после всего, что ей наговорили относительно моего психического состояния, она могла бы принять мое волнение за нечто другое…

Равным образом я не хотел, чтобы она отвечала мне слишком быстро. У меня нет уверенности в том, что я способен правильно расслышать ее ответ — не важно, утвердительный или отрицательный.

И я просто назначил ей свидание. На день как можно более близкий — но так, чтобы она успела подготовиться… если захочет прийти.

Я спрашивал себя, какой день и какое место выбрать. И решение пришло само собой — совершенно очевидное. Нужно просто повторить наше первое свидание. 20 июня, в полдень, набережная Орлож. Между двумя башенками.

Да, 20 июня будет завтра.

Ведь пришла же она тогда, почему бы ей не прийти сейчас? Вы в это не верите?

Воскресенье

Мы расстались на заре. Обменявшись рукопожатием — теплым, признательным с той и с другой стороны, но без всякого помышления о новой встрече. И без того вопроса, к которому я готовился: какие у меня намерения относительно этих заметок, которыми заполнены шесть исписанных торопливым почерком блокнотов? Я бы ответил, что сам еще не знаю, — разве можно было предвидеть, что история его двадцать лет будет дремать под этими дерматиновыми обложками? Но он ничего не спросил. Думаю, у него появилась привычка разбрасывать жизнь свою по дороге, никогда не останавливаясь, чтобы подобрать ее.

Заметил ли он, что в моем последнем взгляде, брошенном на него, мелькнула тревога? Заподозрил ли он мою хитрость? Полагаю, он был уже слишком поглощен предстоящим свиданием, чтобы уделить мне хоть малую толику своего внимания. Я оказался у него на пути в тот день, когда часы тянулись невыносимо медленно. Я заполнил пустоту, быть может, утолил также не осознанное им самим желание запечатлеть свое существование на бумаге. Теперь ему хотелось, чтобы я оставил его одного. И я вышел из гостиничного номера.

Я не гордился тем, что собирался сделать, — но и не стыдился этого. Я просто должен был это сделать, вот и все. За несколько минут до полудня я пришел на место его свидания. Однако позицию занял не на набережной Орлож, а напротив, на другом берегу Сены, на втором этаже кафе. Мог ли я поступить иначе? Это явилось закономерным итогом предшествующих дней. Мне хотелось узнать, существует ли на самом деле эта женщина, как она выглядит, придет ли на свидание и что это будет за свидание после двадцати восьми лет разлуки.

Я сказал, что не гордился и не стыдился? Нет, за одну вещь мне было немного стыдно — я взял с собой бинокль. Без него было не обойтись. Не знаю, что говорят гиды по поводу ширины реки в этом месте, но я достаточно часто прогуливался по набережной, чтобы убедиться, как непросто что-либо разглядеть на другом берегу. Если человек ходит взад-вперед, если точно известно, что он там должен быть и у него знакомый тебе силуэт, седая голова, склоненная набок шея — тогда узнать его еще можно. Но как увидеть выражение лица, нетерпеливый взгляд, беспокойные движения рук? И догадаться, что в одной из них он сжимает нечто похожее на букетик запоздалых ландышей…

На моих часах полдень, и я тревожусь. Пусть бы уж она пришла, и тогда, быть может, начнется новая жизнь. Конечно, прошло много лет, но время — это иллюзия. Прошлое — будь то часы или дни, недели или десятилетия — равняется лишь горсточке пепла, тогда как в грядущем — даже если ему суждено длиться вечно — каждая секунда имеет ценность. Пусть Клара придет, и их история, прервавшаяся на мгновение, пойдет дальше своим путем.

А если она не придет? Именно такая вероятность меня тревожила. Оссиан жил только этим свиданием: да задал ли он себе хоть раз вопрос, что будет делать, если в назначенный час она не придет?

Я начинал сомневаться в истинных причинах, которые заставили его выбрать для свидания подобное место. Этот парапет, этот столь близкий мост, эта река, за истекшие столетия поглотившая столько отчаянных упований…

На часах моих три минуты первого. Каждый раз, когда я подношу к глазам бинокль и всматриваюсь в даль, молодая пара за соседним столиком начинает возмущенно перешептываться. Не знаю, что они себе вообразили. Мои дела их совершенно не касаются, но из-за них я чувствую себя не в своей тарелке. А на другом берегу мой Оссиан выказывает признаки нетерпения. Так мне, по крайней мере, представляется издали: он уже дважды или трижды повернулся на каблуках, потом склонился над рекой, где проходит прогулочный трамвайчик. Похоже, туристы на палубе делают ему какие-то знаки. Он не отвечает и отворачивается. Я больше не вижу его лица. Мне кажется, что плечи у него поникли.

Я оставляю на столике деньги за кофе и выхожу. Иду очень быстро. Наверное, ему не понравится мое появление, наверное, он откажется от привычной любезности и крикнет, чтобы я не совался больше в его жизнь. Это не меняет того факта, что в этом городе — вплоть до нового распоряжения — я его единственный друг или, по крайней мере, единственный человек, которому его судьба не безразлична.

Ступив на мост Шанж, я бросаю взгляд сначала на него (он по-прежнему стоит неподвижно), а затем на часы. Девять минут первого. Я ускоряю шаг.

Дойдя до середины моста, я вдруг замираю. Стараюсь не дышать. Рядом с ним возникает женщина. Маленькая, седоволосая, в строгом платье, но лицо смеющееся, и глаза уже закрыты. Он по-прежнему смотрит вниз, прислонившись спиной к парапету, не видит ее. Она подходит ближе. Наверное, что-то прошептала. Ибо Оссиан поднимает голову. И руки его также поднимаются — медленно, словно крылья птицы, которая давно отвыкла летать.

Вот они уже обнялись. Совершенно одинаково и одновременно покачивая головой, будто желая устыдить разлучившую их судьбу.

Яростно прижимаются друг к другу. Думаю, они еще ничего не успели сказать — и что они плачут. Я чувствую, как дрожат мои собственные губы.

Потом они слегка отстраняются, не отпуская друг друга. Их руки сплетены, но улыбки больше нет. Как видно, Клара пустилась в долгое объяснение. Оссиан слушает, склонившись вперед, приоткрыв рот. О чем она говорит? Быть может, рассказывает, как жила без него. Быть может, рассуждает о совместном будущем. Но быть может, с тысячью предосторожностей готовит его к тому, что любовь уже невозможна.

Уйдут ли они вдвоем, рука об руку, или же разойдутся каждый в свою сторону? У меня искушение подождать, мне так хочется узнать. Но нет, довольно, мне нужно уходить.

Многие из проходящих мимо пар останавливаются и смотрят на них с интересом и умилением. А я не хочу разглядывать их так, как это делают они. Ведь я не просто прохожий.

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Амин Маалуф родился в 1949 году в маленькой горной деревушке недалеко от Бейрута. Отец будущего писателя, журналист по профессии, привил сыну любовь к литературе, и юный Амин с удовольствием читал романы Диккенса, Дюма и Марка Твена.

В 1971 году Маалуф — начинающий журналист, он работает в ливанской газете «День», пишет на международные темы. В течение пяти лет он объездил более шестидесяти стран и стал свидетелем важнейших событий, происходивших в мире в то время.

В 1975 году начинается война в Ливане. У Маалуфа — двое детей и беременная жена; страшась за судьбу своих близких, он решает эмигрировать во Францию. Позже Маалуф неоднократно заявлял, что, если бы не война, он бы никогда не покинул родину.

Во Франции Маалуф начинает писать прозу. Его всегда влекла к себе история. В 1983 году появляется эссе «Крестовые походы глазами арабов», а в 1986 году выходит первый роман писателя — «Леон-Африканец», об известном путешественнике XVI века. В 1984 году Маалуф получает премию Союза издателей Франции за роман «Самарканд», посвященный жизни Омара Хайяма. Писатель много и активно работает: в 1991 году публикует новый роман — «Сады света» о пророке Мани, основателе манихейства, а в 1992 году — роман «Первый век после Беатрис».

В 1993 году Маалуф получает Гонкуровскую премию за роман «Скала Таниос».

В 1996 году выходит роман «Врата Леванта», в котором Маалуф призывает людей к миру, к поиску согласия, невзирая на все религиозные и этнические различия.

Романы Маалуфа пользуются популярностью во многих странах. Теперь и российским читателям предоставляется возможность познакомиться с творчеством этого писателя.

Примечания

1

Ливанская Гора (фр.).

2

Морская звезда (лат.).

3

Отец болен (англ.).

4

Место, где проходили переговоры между участниками Корейской войны (1951).

5

Мосаддык, Мохаммед (1880–1967) — премьер-министр Ирана.

Content

Амин Маалуф
Врата Леванта

Утро четверга

Вечер четверга

Утро пятницы

Вечер пятницы

Утро субботы

Вечер субботы

Последняя ночь

Воскресенье

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Примечания