Виктор Смирнов

ПОРТРЕТ

Портрет шофера, лучшая работа художника Жоры Ленко, исчез бесследно. Портрет прочили на всесоюзную выставку, но он исчез. Меньше всех был опечален сам художник, потому что…

Однако давайте начнем по порядку. Прежде всего я должен представить Шору. Этот парень приехал в Сибирь с молодежным эшелоном строителей и немало удивил город Иркутск, впервые появившись на его улицах.

Найдите старинную гравюру, изображающую английского моряка, материализуйте его бесплотный облик, суньте моряку в нагрудный карман пару кистей и штихелей, дайте ему в руки деревянный чемодан необъятных размеров, набитый холстами, грунтованным картоном, красками, и перед вами предстанет Жора Ленко, приверженец романтизма в искусстве, поклонник Рериха, Кента и Чюрлениса. Долговязый, рыжебородый, с неизменной трубкой во рту, Жора бродил по городским окраинам, и его светло-голубые глаза мечтателя отражали сибирское небо.

В прошлом году зимой Жора собрался ехать на Байкал и уговорил меня поехать вместе с ним. Он сказал, что если человек по-настоящему дорожит отпуском, он должен ехать только на Байкал. И еще он сказал, что подыщет интересный маршрутик.

Легкие пути не устраивали Жору. В нем жил неукротимый дух скитальчества. Он долго мучал карту, тыкая в нее острие карандаша. Наконец Жора решил, что нет на Байкале лучшего места, чем остров Ольхон.

Зимой добраться до Ольхона не так-то просто. Нам предстояло проехать около ста километров по Якутскому тракту, еще столько же по зимнику, через болотца и ключи, к таежному селу Еланцы, а от села начиналась ледовая дорога до Ольхона, через все Малое море.

Мы выехали ранним морозным утром. До Еланцов, к счастью, нашелся попутный грузовик. В село мы приехали, когда взошла луна. Сопки блестели тусклым столовым серебром. Ставни домов были закрыты наглухо. Сельский уют таился за деревянными шторами. Где-то монотонно стучал движок.

Трудно привыкнуть к сибирским расстояниям, заброшенности отдаленных деревень, простору тайги, равнодушной и холодной, как океан. Черт знает куда нас занесло! Казалось, сделаешь еще шаг и наткнешься, как тот монах из школьного учебника географии, на грань, отделявшую небо от земли.

— Какой простор! — сказал Жора. — Чувствуешь, как перестал биться пульс времени?

Жоре ответил дробный стук движка. Но художник не обратил внимания на это. Он не замечал деталей, которые мешали ему воспринимать мир. А мир в его картинах всегда был диким и пустынным.

Мы пошли к центру села. Там, раскачиваясь на ветру, как акробат на трапеции, болтался фонарь. Жора шел впереди, согнувшись под тяжестью деревянного чемодана, без которого он не мог отправиться ни в одну поездку. Две тени бежали вслед за Жорой: желтая, мятущаяся — от фонаря, и лунная, голубая и спокойная.

Хозяйка гостиницы сказала:

— Мест нет.

Мы вошли в теплый коридор, пахнущий сапожным кремом, и уселись на полу. Жора зарядил трубку. Он курил особого рода табак, который называл тринитротолуолом. Название вы могли забыть, но запах — никогда. Хозяйка выглянула в коридор и опросила, кто зажег тряпку.

Мне вовсе не улыбалась перспектива провести ночь в коридоре, вдыхая аромат сапожного крема и самосада. В шестидесяти километрах от нас, как сказочный замок, лежал среди льдов скалистый Ольхон, над которым дули частые ветры. Я позвал хозяйку и спросил, ходят ли но вечерам на Ольхон машины.

— Потемну-то? — спросила хозяйка. — Другой и днем не поедет.

— Что ж так? — интеллигентно спросил Жора, посасывая трубку.

— Ветра ныне дуют. С Малого моря льдину унесло.

С рыбаками. Сказывают, рыбаки спаслись, лошадь утонула.

— Любопытно, — сказал Шора, встрепенувшись. Близость опасности действовала на него возбуждающе.

— Может, Кешка еще поедет, — сказала хозяйка, поразмыслив. — Кешка-бензовозник. Если не обломался дорогой, так поедет.

— Что ж, он и ночью поедет? — спросил Шора.

— Кешка-то? — сказала хозяйка. — А что ему! Он такой… — Она задумалась, вороша запас определений, но для Кешки не нашлось стандарта. — Он такой охальник непутевый! Необстоятельный, не то что другие.

Это была не очень лестная характеристика, но в голосе хозяйки, несомненно, звучала гордость. Видно, в душе она считала, что Кешка своей непутевостью украшает солидную и обстоятельную шоферскую братию. Я хотел было поинтересоваться у Жоры, в какой полынье он рассчитывает оказаться вместе с Кешкой, но тут послышалось голубиное воркование мотора. Откуда-то с сопок шла машина, и, видно, шла ходко. Через несколько минут завизжал снег под заторможенными колесами.

Набухшая дверь распахнулась от одного удара, и морозная ночь плюнула в нас плотным облаком пара. Парень в ватнике и толстых стеганых брюках показался вслед за облаком. У него было скуластое и дерзкое лицо цвета бронзы. Несмотря на тяжелые ватные доспехи, каждое его движение выдавало танцора и гуляку. Дурачась, он обнял пышную хозяйку, и та забарабанила розовыми кулаками по крепким плечам.

— С морозу-то хорошо! — сказал парень. — Вроде к печке приложился.

Выпустив из рук хозяйку, полную притворного негодования, парень завопил на всю гостиницу:

— Эй, на Ольхон дураков нету?

Шора машинально откликнулся:

— Мы.

Парень засмеялся, открыв крупные чудесные зубы. Такие зубы изображают на рекламах зубной пасты. Но не думаю, что шофер был хоть чем-нибудь обязан ей.

— А я думал, нет дураков, — сказал он. — С калымом, значит, едем. По рублю собьетесь?

Я сразу понял, что Кешка никогда не был и не будет калымщиком. Не потому, что он явно дешевил. Настоящий калымщик никогда не требует денег вперед. Матерый калымщик скажет, что ему очень приятно заиметь таких попутчиков. А о деньгах он напомнит в пустынной части дороги. Там как-то не хочется торговаться. Да, этот шофер явно не походил на человека, думающего о деньгах.

Шора, брезгливо оттопырив губу, протянул два рубля. Кешка небрежно смял бумажки и сунул их в карман своих широченных брюк.

— Повезло вам, земляки, — сказал он. — Я человек легкий, разговорный. Дорога дальняя — томиться не будете. Ну… — Он сбил шапку с затылка на лоб, подмигнул нам и сгреб хозяйку гостиницы так, что та охнула и снова пустила в ход кулаки. Очевидно, это была Кешкина манера встречаться и прощаться с женщинами.

Мы вышли во двор. Машина источала тепло и густой запах бензина. Чемодан не удалось втолкнуть в кабину, и Шора, не доверяя ответственную работу шоферу, сам привязал его к борту цистерны. Шора считал себя большим специалистом по части вязания узлов — двойных, морских и прочих. Я на всякий случай толкнул чемодан. Удивительно, но он держался.

Мы залезли в кабину. Она показалась нам очень уютной. Заворчал стартер, и машина тронулась. Потом поехала. Потом понеслась. Кешка, видно, хорошо знал дорогу.

Звездное небо лежало на серебряных сопках. Чужие миры уставились на нас безучастными глазами вечности. Луна за дымкой была чуть видна. В утлую жестяную кабину проникла дикая поэзия сибирской ночи. Шора запел. Кешка понял Шору по-своему.

— В кабине чего не петь, — сказал он и показал на дыру в днище, где малиново светился раскаленный коллектор. — Специально для публики прорубил — греться. Вот денег соберу, приемник поставлю.

Мы спускались с сопки. Машина тяжело прыгала по каменным осыпям. Сквозь гул мотора доносилось кандальное позвякивание цепи заземления. Фары с трудом пробивались сквозь темноту.

— Сейчас и Байкал, — сказал Кешка. — Там, знаешь, горячие ключи. Подо льдом. Главное, правильно съехать. Полынью-то, ее видать по сивому дыму.

— А ночью? — спросил Шора.

— Ночью по нюху ездию.

— Ну, а бывает так, что проваливаются?

Шажда опасности клокотала в Шоре.

— Бывает, — сказал Кеша и рассмеялся. — Шофер всегда выпрыгивает. У шофера, видишь, нерв не спит, а пассажир сонной дури хватит, разомлеет…

— Так что не спи, Шора, — сказал я.

— Капитан сходит последним, — возразил Шора.

Кешка принял это на свой счет.

— А я и не сойду, — сказал он. — Как можно свою шкуру спасти, а чужую загубить?

Он сказал это очень просто. И я впервые почувствовал, что этому непутевому бензовознику можно довериться перед лицом долгой и тревожной ночи.

Машину подбросило, раздался треск. Лучи фар скользили по зеленоватой гладкой поверхности. Белесая паутина трещин покрывала лед. Треск стоял непрерывный. Казалось, бензовоз катит по грецким орехам. Трещины веерами расползались из-под колес.

— Пресный лед, — успокоил нас Кеша. — Играет.

Я не видел колеи. Мы скользили по льду осторожно, как бригантина в шхерах. Этакая пузатая бригантина, наполненная вонючим этилированным топливом. Теперь Кешка стал лоцманом. Он вел свой корабль по звездам. Где-то внизу, за нами, в ледяном аквариуме плыли разбуженные светом рыбы. Рыбы и мы — вот и все живое вокруг, на десятки километров.

Поднялся ветер. Луна куда-то исчезла. Ветер бил в цистерну, как в парус. В кабине похолодало. Лампадный свет приборов мягко ложился на скуластое лицо Кеши. Где-то далеко пронесся тяжелый гул: сдвигались под ветром льды.

— Разговаривает Байкал, — сказал Кешка и толкнул Жору: — Как, душа сосульками обросла, нет?

— Нет, — ответил Жора.

— Вот и ладно.

— Ты здешний, Кеша? — спросил я.

— Здешний. Я еще вот таким, — Кеша оторвал руку от руля, — Малое море объездил. На коньках. А когда в холостом звании был, работал на мэрэсэ, возле Еланцов, и гулял тут с одной, с Ольхона. Она на том, я на этом берегу. Вечерком прикрутишь коньки и чесанешь на Ольхон. Этак пятьдесят километров. А утром на работу. Солнышко на льду встречал — красота! Ездил, считай, две зимы, а потом надоела мне такая история.

— Бросил?

— Ездить бросил. Женился. По сей день удивляюсь, как она меня такого взяла. Она, знаешь, какая? Красивая! Во, торос пошел!

Кеша притормозил, но бензовоз катился вперед, как неловкий конькобежец, не знающий, как остановиться. Впереди заискрились обломки льда. Не дожидаясь, пока скользящая машина ударится в торос, Кеша включил сцепление, и мы вползли на ледяную кашу. Послышался звон. Машина переваливалась с боку на бок. Потом пошел чистый лед.

— Да, удивляюсь, — сказал Кеша. — Из меня какой, можно сказать, красавец мужчина? Уши — как пельмени, о прочем не говорю. А она первая девка на Ольхоне. Может, думаешь, я шофер классный? Не, шофер я зеленый. Начальник сколько раз с меня шкуру спущал. А чего с меня шкуру спущать? Нужна она кому? Другой мою шкуру и за деньги не возымет. Как дурной рейс, тяжелый, так меня назначают. Потому что безотказный. Вот послали меня: надо, мол, срочно привезти бензин. А кто должен был ехать? Егоров. А кто поехал? Кешка… Тьфу, черт!

Резкий удар ветра сорвал ватный чехол с радиатора и теперь играл им, как флагом. Кешка открыл дверцу и выскочил на лед, держась за крыло. Ветер ворвался в кабину и выгнал последние остатки тепла. На зубах захрустел песок. Дула сарма. Мы находились напротив устья реки Сармы, по имени которой и назвали этот не очень-то приятный ветерок. Байкальская природа, любящая эффекты, установила где-то в этом устье хороший вентилятор. Она включала его в самые неподходящие минуты.

И Жора и я слышали кое-что о сарме. Это была самая острая колючка на байкальской розе ветров. Сарма подкрадывается неслышно и одним ударом топит баркас где-нибудь в ста метрах от берега. Петляя по ущелью, она, как наждаком, стачивает скалы и несет рыжую пыль на Ольхон.

Кешка долго боролся с ватным чехлом, заразившимся яростью сармы.

— Ну и ветер, — сказал он, вползая в кабину. — Без ножа не выходи — унесет!

Он нажал стартер, и мотор ответил надсадным кашлем, точно сарма проникла в его железные легкие. Кешка произнес в адрес двигателя несколько великолепных по яркости и своеобразию слов, и двигатель завелся. Колеса вхолостую завертелись на льду. Наконец машина тронулась. Мы проехали еще два или три километра под бешеными ударами ветра. Тьма стала особенно густой, вязкой. Температура воды в двигателе падала. Бригантина выходила из повиновения.

Крепкие руки Кешки впились в штурвал. Лоцман вел корабль вслепую: ни колеи, ни берегов не было видно. Через несколько минут снова сорвало чехол. Кешка, кряхтя, полез из кабины. На этот раз единоборство выиграла сарма. Чехол, затрепетав, как птица, сорвался с мотора и улетел в ночь. Кешка вернулся мрачный и долго утирал нос рукавом.

— Ну и ветер! — сказал он. — Прижимает к машине.

Сарма свистела в стеклах кабины. Кешка снова заработал стартером. Двигатель ответил ласковым ворчанием и затих. Мы не сразу поняли значение этой тишины.

Но Кешка знал, в чем дело. С минуту он прислушивался к потрескиванию остывающего мотора.

— Карбюратор, — сказал Кешка, и это прозвучало как заклинание.

Он посопел немного носом и добавил:

— Поплавок небось прохудился. Говорил я этому Егорову…

И он высказал все, что думал о Егорове. Но легче ему от этого не стало. Нам тоже. Кешка выключил свет, чтобы экономить энергию аккумулятора. Исчезло уютное мерцание приборов. Тьма забралась в кабину и уселась четвертым пассажиром. От такого соседства нам стало очень холодно.

Я попробовал сориентироваться. Где-то по правую руку, в двадцати километрах, был Ольхон. Безлюдный берег — скалы, песок, горбатые сосенки. Слева за полосой льда — сопки, откуда неслась сарма. Под колесами машины за ледяной покрышкой стыла вода.

— Что-нибудь серьезное? — спросил Жора.

— Ерунда, — сказал Кешка. — Поплавок прохудился. Замылить, и порядок.

— Вот и хорошо, — вздохнул Жора.

Кеша нагнулся и заткнул дыру в днище тряпкой.

— Хорошо-то хорошо, а ночевать придется. Счас воду спущу.

— Как ночевать? — спросил Жора.

— Работа шоферская не всякому личит, — загадочно ответил Кеша. — Характер нужен сходный. Терпение нужно.

— А еще деньги брал… — сказал Жора в сердцах. — Шофер!

— Деньги я на приемник собираю, — сказал Кеша спокойно. — На культурные цели. Счас знаешь как хорошо бы музыку послушать!

— Еще бы! — сказал Жора.

Кеша молча извлекал из-за спинки сиденья какие-то тряпки. Я почувствовал теплое прикосновение меха.

— Ноги укутайте, — сказал шофер. — А то чахотку схватите.

По спокойному тону Кешки я понял, что положение серьезное. В кабине недолго было и замерзнуть. Помощи ждать не приходилось. Ледовая дорога будет пуста до света.

— Починить трудно? — спросил я.

Я задал этот вопрос для Жоры. Он, кажется, не совсем понимал, что произошло. Ремонт был ерундовый, но Кешка не мог копаться в моторе на таком ветру… Бензин в соединении с ветром и морозом дает страшную смесь. Кожа, обезжиренная бензином, на морозе да еще при прикосновении к металлу слезает с руки, ну, словно перчатка. Ни один шофер не полез бы сейчас в карбюратор.

— Поморожусь я, — сказал Кешка. — И вас не довезу.

— Никто еще не ночевал под сармой, — сказал я Жоре, стараясь задеть его за самые чувствительные струны.

— Да мне-то что! — сказал Жора. — Пойду чемодан посмотрю.

— Стой! — крикнул Кешка. Но дверца уже захлопнулась, и Жора исчез. Я выглянул. Было очень темно.

— Жорка!

Сарма ответила мощным гулом. Я, не раздумывая, выпрыгнул из кабины. Меня толкнуло в бок, ь спину, и я заскользил, стараясь удержать равновесие, по льду.

— Ножом цепляйся! — донесся до меня голос Кешки.

Я упал на бок, но ветер продолжал катить меня, как соломенный куль. Ветер был холоден и резиново-упруг. Он раздувал полушубок парусом. Тесемка ушанки хлестала по губам. Я попробовал встать, но ветер не давал даже приподняться. И я все скользил, скользил на боку. Пальцы лихорадочно шарили в карманах. Бумаги, одни бумаги, как у порядочного канцеляриста. И никакого холодного оружия. Машина исчезла в темноте. Ногти царапали лед, но меня несло. Куда? До первой трещины?

Я мягко ударился в сугроб. Здесь, видно, стояла торчком льдина, и вокруг нее намело снегу. Я приподнялся и крикнул. Сарма забила мне рот снегом и песком. Лицо сжали ледяные пальцы. Только тут я вспомнил, что оставил рукавицы в кабине. Я сунул ладони в рукава и лег ничком.

Час-полтора я, пожалуй, выдержу. Глупо, очень глупо получилось. Хуже не придумаешь. Кешка ничем не может помочь. Без машины он не отыщет меня. Да и зачем ему выбираться из кабины? Разве мне легче будет, если и он заляжет где-нибудь у сугроба?

Я приподнял голову. Глаза слезились под ветром. Вдали вспыхнуло желтое пятно. Фары. Кешка мигал нам. Жаль, что никто из нас не знал морзянку. Но все равно я понял Кешку. Он хотел сказать, чтобы мы не падали духом. Иначе зачем бы он мигал? Наверно, он что-то там придумал. Наверно.

До машины было метров четыреста. Может, больше. Трудно было определить расстояние в этой снежной сумятице. Попробуй проползи! Отрываться от спасительного сугроба не хотелось.

Но нельзя же было так лежать, чувствуя щекотку сармы за воротником. Говорят, что человек, попадая в такой переплет, начинает вспоминать. Чепуха! Было не до воспоминаний. И о смерти тоже не думалось. Там, в четырехстах метрах, сидел в кабине Кешка, необстоятельный парень с Ольхона. В таких, как Кешка, верят. Он не растеряется. Он что-нибудь придумает. Но Жора…

— Жорка! — завопил я в темноту.

Сарма превратила мой крик в шепот и унесла куда-то среди воя и свиста.

Жорка. Он лежит, долговязый и беспомощный. Ему ничего не стоило заблудиться даже в городе. Каково же ему на этом бескрайном ледяном поле? В ночи?

В кармане у него штихеля, острые, как скальпель хирурга. Жорка увлекался гравюрой и всегда таскал с собой штихеля. Он резал ими тугие листы линолеума. Он сопел, складывал губы трубочкой и ковырял неподатливые листы. Он сможет, цепляясь штихелями за лед, доползти до машины. Если догадается.

Неподалеку раздался треск. Будто кто-то сломал о колено доску. Лед подо мной дрогнул. Ветер сдвигал и крошил поля.

Я выбросил вперед руку и попробовал вцепиться в лед обломанными ногтями. Подтянул по-пластунски ногу. Прополз метр. Потом еще метр. Пальцы уже не хотели слушаться. Их свело. Сарма снова откатила меня к сугробу.

Хорошо, что встретился этот сугроб.

Тогда я решил атаковать в лобовую. Уперся ногами в снег. Сжался, оттолкнулся и бросился, согнувшись, вперед.

Наверно, мы находились как раз против устья реки. Здесь дул кинжальный ветер, мощный и резкий. Я словно наткнулся на стенку. Подошвы меховых сапог заскользили по льду. Несколько секунд я бежал на месте. Потом меня снова бродило на сугроб.

Глаза были засыпаны снегом и песком.

Я осторожно переполз через сугроб и залег за ним. Здесь не так дуло. Спрятал руки в полушубке, но они плохо отогревались. Лежать и ждать? Замерзнешь. Попробовать докатиться до берега Ольхона? На пути могут встретиться трещина, разводье.

Теперь ты будешь знать, что такое сарма. Надолго запомнится тебе ночевка на Малом море. Должен когда-то кончиться этот ветер. Он дует недолго и скоро теряет силу. Еще бы! Так расходовать энергию!

Важно продержаться эти часы. Потом сарма уступит, ей надоест. Ну, подумаешь — сарма! Что ж, ты хотел прожить жизнь и не побывать в переделках? Тоже сибиряк. Вот Кешка — тот, наверно, всякое видал. Через Малое море бегал на свиданье.

Сарма свистела, перелетая через сугроб. Лед непрерывно трещал. Страшно захотелось спать. Лучше ползти. Ползти и скатываться назад.

И тут я увидел тень. Это была моя тень. Она лежала на льду, длинная и трепещущая. Я не сразу понял, что произошло. Тень. Ну, подумаешь, тень!

Но откуда ей взяться в темноте?

Я повернул лицо навстречу свистящей сарме и увидел свет. Два ярких глаза двигались ко мне. Я вскочил и заорал. Тут же ноги разъехались на льду.

Кешка. Неужели Кешка? Он заметил меня. Он ехал прямо на сугроб. Зашипели пневматические тормоза. Кешка заехал с подветренной стороны, чтобы меня не унесло опять. Он открыл дверцу. Ветер втолкнул меня в кабину. Я перелез через Кешку и уткнулся носом в бороду Жоры. Борода кольнула меня иглами сосулек. Жорка дышал часто и тяжело. Сумеречный свет приборов лежал на мужественном лице «английского моряка». Брови у Жоры были белесыми от инея.

Что-то холодное коснулось моих губ.

— Сглотни, — сказал Кешка.

Я поймал горлышко бутылки и сделал несколько глотков. В бутылке был чистый спирт.

Машина медленно ехала вдоль трещины. В трещине плескалась черная вода. Значит, я лежал в нескольких шагах от разводья.

— Как ты здесь? — спросил я Жору.

— Он подобрал, — сказал Жора, кивая на шофера. — Только что.

— А штихеля? Штихеля?

— Какие штихеля? — спросил Жора. — При чем здесь штихеля?

Кешка объехал трещину и погнал. Он ехал очень быстро, навалясь грудью на руль. Он обхватывал руль локтями. Кисти рук беспомощно свисали вниз. Незачем было спрашивать его, как он отремонтировал машину.

— Поверти-ка баранку, — сказал Кешка, отрываясь от руля.

Я судорожно вцепился в черный ребристый обод. Пальцы гнулись плохо, но гнулись. Мне никогда не приходилось водить машину. Тем более груженый бензовоз. Кешка выжимал из мотора все, что он мог дать. Ледяная дорога влетала под буфер.

— Правее бери, — сказал Кешка. — Осторожнее. Вот так.

— Как руки? — спросил я.

— Известно как. Кожа на моторе.

Глубокие тени лежали на лице Кешки. Это я видел углом глаза. Кешка морщился, вглядываясь вперед.

— И зачем мне нужен был этот чемодан? — сказал Жора. — Все равно унесло.

— Ладно, не переживай, — сказал Кешка. — Чемодан так чемодан.

Мы подпрыгнули на каком-то торосе. Руль вырвался из моих рук, и я едва успел поймать его. Что-то треснуло под колесами. Бензовоз снова катился по гладкому льду. Впереди, как маяк, засветился огонь.

— Хужир, — сказал Кешка.

— Тебе надо сразу в больницу, — сказал я ему.

— У меня дома больница, — сказал Кешка. — Жена — сестра медицинская.

Огни перемигивались в морозной ночи. Небо высветлело. Чистые звезды взошли над островом. Кешка бросал короткие приказания.

Мне надо было бы сказать ему что-нибудь хорошее. Очень хорошее! Но никакие слова не шли на ум. Да и зачем они, слова? Важно то, что мы думаем о человеке, а не то, что говорим о нем. Банальная истина.

— Вам больно? — участливо спросил Жора.

Кешка фыркнул.

— Вот подсунули машину, — сказал он. — Старый примус. Крути направо! — крикнул он и, выбрав удачный момент, локтем передвинул рычаг скоростей. Мотор взвыл, и мы понеслись по ледяной крошке.

Впереди в свете фар, как декорация, вырос берег. Он оброс льдом последнего осеннего прибоя.

— Левее. Еще левей. Ну, левей же… Вот лопух! — командовал Кешка. — Вот так.

Мы взлетели на песчаный вязкий пригорок. Какие-то длинные бревенчатые амбары, бани, старые потемневшие дома, собака, шмыгнувшая у самых колес. Кешка нажал на тормоз, Жора сушу лея носам в стекло, мотор заглох.

— Доехали, — сказал Кешка и ногой вышиб дверцу. Он неловко соскочил. Руки у него висели, как перешибленные.

— Закурить дайте, — сказал он хрипло.

Я сунул ему в зубы папиросу и поднес спичку. Лоб Кешки блестел от пота. Ветер дул над островом, нес песок, но здесь у сармы уже не было силы.

— Вот приключение, — сказал Кешка. — Целый роман. Художникам очень даже интересно.

Ветер срывал искры с папиросы. Кешкин чуб выбился из-под шапки. Лихой чуб танцора и гуляки. Я взял Кешку за плечи, подвел к радиатору, где ярко горели подфарники. Кешка спрятал руки за спину.

— Покажи руки! Ну, будет, покажи!

Кешка отрицательно замотал головой.

— Жора, — сказал я, — пойди и разбуди врача.

— Сейчас, — поспешно сказал Жора. — Сейчас. И на кой черт мне сдался этот чемодан, скажи пожалуйста?

Как и следовало ожидать, Жора разбудил весь поселок в поисках врача. Врач жил на окраине, а Жора стучался в каждую дверь, пока не наткнулся на дом, который был нам нужен. Кешку положили в больницу, а нас отвели в гостиницу.

Утром Шоре принесли чемодан с красками, подрамниками и холстами. Шоферы нашли чемодан на краю трещины. Рыбы так и не полакомились масляными красками Шоры.

Мы долго стояли на берегу и смотрели на ту сторону Малого моря. Ясность воздуха здесь была поразительной. Долина Сармы рисовалась голубым треугольником, врезавшимся в бледно-коричневый гребень сопок. Было очень тихо. Казалось, не было ни этой тяжелой ночи, ни пережитого страха, ни ураганного ветра.

Потом Шора отправился в больницу рисовать Кешку. Он хотел подарить шоферу его портрет. По-моему, Шора никогда не работал с таким азартом. Он вернулся в гостиницу поздним вечером. Портрет был готов наполовину, и Шора хотел закончить его на следующий день. Я был очень рад увлечению Шоры. По-моему, в его картинах всегда не хватало человека. Скалы, вечные снега и сияющие льды… Скалы были красивы, величественны, надменны, но безлюдны и поэтому слишком холодны.

Кешка первым вошел в романтическую страну, созданную впоследствии Шорой. Вошел не сказочным великаном, не витязем, не прекрасным Бовой-королевичем. Он вошел Кешкой, с его нагловатой усмешечкой, бойким чубом и хитро прищуренными дерзкими глазами.

На следующее утро мы с Шорой вместе отправились в больницу. Я нес чемодан, как верный оруженосец. В чемодане лежал неоконченный портрет. Нас встретил врач. Это был очень молодой человек с румяным лицом и неожиданно черной бородой. Чувствовалось, что он недавно в Сибири.

— Удрал ваш шофер, — сказал врач, артистически развел руками и даже слегка присел. — Сел на машину и удрал. Второй год здесь работаю, а до сих пор не могу привыкнуть к здешнему пациенту.

В коридоре у окна стояла красивая девушка в белом халате. Она смотрела на ослепительный лед Малого моря и думала о чем-то своем. Шора толкнул меня в бок и сказал:

— Его жена.

И я подумал, что, наверное, эта девушка здорово любит своего шофера, который бегал к ней за пятьдесят километров на коньках. «И очень хорошо, — подумал я, — что такая тихая и красивая девчонка любит такого непутевого парня и недисциплинированного водителя».

Вскоре мы уехали обратно в Иркутск. Шора окончил портрет, и портрет получился лучше, чем если бы Шора писал с натуры. Ведь бывает и так. Критики, которые ходили в гости к Шоре, в один голос расхвалили портрет. Я не верю критикам, когда они единодушны, но на этот раз, кажется, они были правы. Потом мы с Шорой сели и написали письмо на Ольхон, Кешке. Мы просили его приехать и забрать портрет. Через десять дней пришел ответ. Незнакомые люди писали, что Кешка уехал куда-то на стройку, и его жена уехала вместе с ним.

Область у нас большая, и затеряться в ней легко. Но случилось так, что мы еще раз услышали о Кешке…

Прошло несколько месяцев. Портрет побывал на областной выставке, и его прочили на всесоюзную, а это была большая честь для Жоры. Вот тогда-то и вышел номер молодежной газеты с большой фотографией Кешки. Фотограф, видно, не отличался большой изобретательностью. На снимке Кешка стоял у крыла машины, неловко вытянувшись, как армейский повар перед генералом. Кешка вовсю старался придать лицу каменное выражение, и это ему почти удалось, если бы не глаза — живые, хитрые, насмешливые глаза первого танцора и непутевого водителя. В заметке под фотографией корреспондент рассказывал, как Кешка с риском для жизни провез по горной дороге взрывчатку, которая очень нужна была стройке. На следующий день Жора отправил Кешке портрет, а членам жюри заявил, что его лучшая работа исчезла бесследно. Члены жюри были опечалены, а я решил, что теперь обязан написать о том, как появился на свет портрет Кешки шофера.

Content

Виктор Смирнов
ПОРТРЕТ