ЛИКВИДАТОР

Повесть

"Forwarned is Forarmed" - "Кто предупрежден, тот вооружен"

Разъяснение словаря: Те, кто осведомлены

о надвигающейся опасности, лучше подготовлены

ко встрече с ней, чем те, кто о ней ничего не подозревает

(E. D. Hirsch, Jr., et al. "The New Dictionary

of Cultural Literacy", 3rd Edition, Boston, 2002)

ПРОЛОГ

Несколько раз в последние годы я был очень близок к тому, чтобы написать о моей работе ликвидатором (право слово, не хочется продолжать громоздким разъяснением "...последствий аварии..." и т.д., а, наверное, надо бы...). Время стирает ёмкость короткого слова. Я садился к компьютеру. Но каждый раз, когда я открывал новый файл, каждый раз, когда я писал слово "Чернобыль", упрямая память сбоила. Я слишком хорошо помнил запахи зоны и станции, я опять ощущал кожей иссушающую радиоактивную пыль промплощадки, я снова истекал потом неизвестности на "объекте Пикалова", я вновь метался по крыше третьего блока... Мозг отказывался сотрудничать. Я сдавался.

На ЧАЭС у меня была небольшая записная книжка, в которой я держал данные об уровнях радиации на разных объектах, где работал и списки команд по дням. Те, кто ходил из 25-й бригады с командой на Станцию в лето 86-го, знают: текучка была такой, что редко когда удавалось признать по фамилии - не в лицо, которое по большей части ты видел в "Лепестке" или в баночном респираторе, но по фамилии в реестре - признать человека, с которым ты работал вчера, позавчера, три дня назад.

Книжка осталась в зоне. Не хотелось тащить с собой лишние рентгены... ни в строчках, ни в пыли между страницами.

Теперь я очень жалею, что не забрал ее с собой, на "гражданку".

Потому что я могу восстановить в памяти географические названия, технические термины, слэнг. Но забываются-то по большей части имена, о чем сожалею несказанно. Восстановить их становится все труднее.

Несколько лет тому я попробовал было ткнуться в Интернет, поискать что-либо написанное о ликвидаторах лета 86-го на ЧАЭС. Нашел много всякого, но, к сожалению, больше документального характера, иногда рупорно-триумфального, что-то вроде "Из летописи боевого пути в\ч "ХХХХХ". Встречались и воспоминания, но они носили по большей части эпизодический характер. Выдержки из книг Сергея Мирного и Михаила Биденко, пожалуй, наиболее точно и полно передают атмосферу Чернобыля 86-го.

Двадцать лет - долгое время. Я все же переборол себя и решил написать о моем Чернобыле.

Мне есть что рассказать. Я сделал двадцать три ходки на ЧАЭС. Начиная с шестого августа 86-го, я работал на Станции с командами численностью от десяти до двадцати пяти бойцов в течение пятнадцати дней подряд. Если эта информация вам ничего не говорит, спросите о том, что это значит, у других ребят-ликвидаторов... Сам лишь скажу, что в моей жизни ни до, ни после того я никогда не испытывал моральных, эмоциональных и физических перегрузок подобной амплитуды и насыщенности. Волей фортуны и командования я был "воткнут" во все самые горячие точки ЧАЭС августа 86-го. Я постараюсь описать все, что еще удерживается памятью. Видел я много, но повторяться и освещать саму историю ЛПА не буду: ее знают многие - по книгам, статьям, Интернету.

Эта повесть - не мемуары лихого мачо-ликвидатора. Часто выходит, что автор воспоминаний преследует цель либо заключить себя в рамки портрета героя (мученика, святого, и пр.), либо возвысить острием пера свое ущемленное самолюбие, либо попытаться привлечь к себе внимание (в лучшем варианте привлечь внимание к проблеме), и т. д.

Пару лет назад окольными путями дошла весть о том, что к двадцатилетию аварии на ЧАЭС меня вроде бы представляли к какой-то топ-награде Украины, не то ордену, не то медали... Странное ощущение, как-будто речь шла о ком-то другом. Мне не нужно ничего этого. Моя жизнь сложилась. Плохо ли, хорошо ли, и насколько в этом сыграл свою роль мой Чернобыль - неважно, но по-моему, сложилась. Мне не нужно от неньки-Украины ни почета, ни денег, ни признания.

Поэтому я не стану писать стандартные мемуары.

Я попробую восстановить в памяти и отобразить на бумаге эмоции и мироощущения обычного человека, по собственной воле выдернутого из кокона иллюзий и мира наносных ценностей Союза образца 1986-го и шарахнутого мордой о столб ядерной катастрофы. Если это вам интересно - читайте дальше.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ "Сварщик зварює метал"

30 апреля 1986 г.

Дальние Озера, Днепр

Вовик прищуривает правый глаз. Сизый дым от "Примы" выедает мозги, но он мужественно старается докурить 'до ногтя'. Надо экономить, впереди еще два дня. Курева у нас не много.

Вовик лежит на боку у костра и цитирует избранное, "вірш голови колгоспу "Вірний шлях" Миколи Iвановича Паська" на животрепещущую тему о необходимости обеспечения спецмолоком лиц, работающих с газовой сваркой:

Сварщик зварює метал.

Втома нападає,

Бо йому той вредний газ

В лёгкі попадає.

Треба випить молока

Дві літри одразу,

Щоб очистить легкі всі

Од вредного газу!

Вовик утверждает, что это придумано не им, а было действительно прислано на Киевское радио несколько недель тому, но мы с Димой в этом сомневаемся.

Мы выбрались на рыбалку на Дальние Озера. Никого, кроме нас троих, на расстоянии пушечного выстрела. Природа. Чистая родниковая вода. Хороший клев. Достаточное количество закуски и того, к чему она прилагается. Впереди длинный первомайский выходной - "что еще нужно джигиту, чтобы спокойно встретить старость?"

Я передергиваю плечами. Холодает. Перед закатом мы искупались в протоке и сейчас греемся у костра. Вода в протоке темная, с едва уловимым привкусом тины и холоднющая до зуболома. Природа в этих местах всегда удивляла первозданной нетронутостью. Но в нашем государстве такое - непорядок; неча площадям гулять! Скрипнуло державное перо, и вот в пределах двух десятков километров отсюда воздвигнут форпост отечественной химпромышленности, Днепродзержинское ПО "Азот"... и уж где-то совсем рядом, выше по течению, находятся отстойники и могильники химических отходов форпоста.

Мы - химики. Ежедневная работа с ядами, мутагенами и прочей прелестью загрубляет планку восприимчивости химика к проблемам окружающей среды. Примерно так же, как хирург в отделении "скорой помощи" со временем перестает содрогаться при виде берцовой кости, торчащей сквозь мякоть из открытого перелома. Но когда химик-синтетик попадает в такую вот пасторальную благодать, что-то шевелится в его зачерствевшей душе.

Вспоминается история с "органическими отходами" нашей кафедры, которые раньше находили тихую пристань в сливной яме во дворе института, рядом с навечно усохшим фонтаном. В один прекрасный день орлы из отдела техники безопасности института, очнувшись, круто взялись за эту самую безопасность; маятник качнулся, и вот уже мы с Вовиком лихо катим на грузовике из АХЧ, затаренном бутылями с крепким коктейлем из разномастных химикатов... Шефская помощь - великое дело: "Азот" великодушно позволил нам опорожниться в своих золотаревых закромах. Скажу одно: апокалиптическая картина гор из дымящихся твердых отходов, ненавязчиво окружающих "отстойник" жидких сливов размером с добрый сельский пуруд, на берегу которого прел каркас дохлой лошади, запомнилась мне навсегда. Заблукавшая сивка наивно решила утолить жажду. А может, цыгане отвели ее в это проклятое место, как масаи в Африке заботливо сопровождают старого больного слона на вечное успокоение на слоновьем кладбище?

Каждый раз, когда мы с Вовиком вспоминаем эту поездку на свалку, история выглядит все более гротескной, все новые и новые фантасмагоричные предположения о судьбе бедняжки лошади высказываются шокированной аудиторией. В данном случае наша аудитория - Дима, который слышал эту историю много раз и уже "истощил фонтан".

Мы переключаемся на "мао-дацзыбао" - крылатые изречения доцента Кузьменко, чье косноязычие рождало легенды у студентов, восхищавшихся его неординарной речью. Вовик блистает перлами доцентской мудрости, имитируя не только голос, но и выражение лица автора. "Кратость - вежливость королей", - он важно раздувает щеки, делая упор на слове "кратость". Выражение: "Чего ты расселся, как король Бурбос на Канарейских островах?!" - одна из последних жемчужин коллекции. Мы некоторое время упражняемся в поисках этимологии этого выражения. "Канарейские" явно замещает "Канарские", "Бурбос" может происходить от "Бурбон", но вот "расселся"...

Мы быстро выдыхаемся.

Разговор иссякает сам по себе. Костер изредка постреливает сырой веткой. От протоки все ощутимее тянет холодом. Комарье затягивает свою вечную песню, но у нас наготове мощное подспорье, "самогонный" ДЭТА, синтезированный Димой. Репеллент щедро размазывается по "частям тела".

Чай вскипел.

По-моему, Дима был первым, кто обратил внимание на неестественно быстро понижающийся уровень воды в протоке. Он пошел проверить донки, но вернулся почти сразу и сказал:

- Мужики, вода ушла...

Мы переглядываемся. Многим жителям Днепропетровска известно, что это означает: перекрыт сброс воды на Днепродзержинской плотине. Такое случалось и раньше, нечасто, но бывало. Главным образом тогда, когда один из славных гигантов тяжелой индустрии застенчиво сбрасывал что-то в реку, от чего Днепр разом покрывался слоем дохлой рыбы, а жизнерадостно переливающася на солнце синтетическая пена сменяла зеленую ряску на поверхности воды.

Солнце садится в кровавой пене облаков. Наша непонятная тревога усиливается пропорционально сгущающейся темноте. Уровень воды упал уже более чем на метр. Корни растущих близко к берегу берез, раньше скрытые под водой, черными змеями хищно тянутся к нам по обрыву.

Я верчу настройку ВЭФа. Наши станции молотят традиционную предпразничную ерундятину. В какой-то момент далекий голос на одном из скандинавских языков - то ли шведском, то ли норвежском - впервые отчетливо произносит слово: 'Чернобыль'.

Вечер скомкан. Мы укладываемся спать, предполагая самое плохое.

Чернобыльская действительность впервые прорезывается в рейсовом автобусе на пути домой: из разговора двух бабуль я узнаю, что на станции 'вышла авария с пожаром'. Двое погибло.

Меры приняты вовремя, населению угрозы нет.

Май-июль 1986 г.

Днепропетровск

Как мы жили в те невероятно знойные месяцы лета 86-го?

Слухами и надеждами.

В начале мая, когда уже состоялся парад на Крещатике, когда по дорогам Киевщины прокатилась разноцветная волна пелатона Велогонки мира, когда уже вывезли многострадальные семьи атомщиков из Припяти (и в том числе семью моего двоюродного брата Саши, электрика с ЧАЭС - его младший сын Ваня сильно пострадал от переоблучения), когда Киев стоял перед лицом тотальной эвакуации, - поползли слухи, один страшнее другого. Мы работали в учреждении, по роду деятельности связанному со штабом ГО области и республики, и наши под/полковники с военной кафедры знали безусловно больше, чем фильтровалось с верхов в СМИ. С "военки" и просачивалось понемногу то самое, что порождало кошмарное ощущение бессилия и обреченности. Отсутствие информации, помноженное на существенно больший, чем у простых смертных, уровень знаний об опасности радиоактивного заражения (пусть даже и в теоретическом объеме) приводило наших коллег и студентов в Институте в состояние шока. Вот наиболее запомнившиеся слухи и реалии тех дней.

В Киеве - повальное бегство, как во времена войны. За билет на поезд - куда угодно, лишь бы долой из города - дают до тысячи рублей. На вокзале и в аэропортах - кордоны солдат с собаками. Матери буквально вкидывают своих детей в отходящие поезда, лишь бы увезти их из радиоактивного города. К столице стягиваются войска на случай бунтов.

Создалась реальная угроза прорыва радиоактивных веществ в Днепр (поэтому, собственно, и была полностью закрыта плотина в Днепродзержинске). Необходимо запасаться питьевой водой, в максимально допустимых размерах, поскольку со дня на день закроют все три заборные станции города. Закроют на неизвестный срок.

Надо принимать иодид калия - на случай, если радиоактивное облако накроет город, и радиоактивный иод начнет накапливаться в щитовидке.

Восьмого мая выступил Минздрав Украины Романенко. Им рекомендованы необходимые профилактические меры: мытье рук, ежедневная влажная уборка квартиры, протирание обуви, закрытые форточки. Ровным счетом ничего об истинном состянии радиологической обстановки в Киеве и республике - его доклад был тщательно причесан в Политбюро ЦК КПУ. Между тем на рынках города народ стихийно бойкотирует ранние овощи и фрукты, продаваемые с машин с киевскими областными номерами.

Горбачев впервые выступил по телевидению 15 мая. Гласность получает еще один, и солидный, пинок под зад: на фоне откатанных фраз о полном контроле ситуации, о роли Политбюро, о героизме советских людей - ни слова об истинном масштабе катастрофы, о том, чего ждать людям от происходящего в Чернобыле. Заканчивает генсек агитикой о проблеме мировых ядерных арсеналов, хранящих потенциал в тысячи и тысячи раз страшнее Чернобыльской аварии.

В эти дни паника как результат инормационного голода достигла апогея. Слухи утверждают, что реактор продолжает гореть, что сотни людей облучены насмерть... Поступают первые сообщения от непосредственных ликвидаторов - через телефонные звонки, через чудом прорвавшиеся письма, через родственников. Новости не настолько страшны, как слухи, но все равно пугающе расходятся с ТВ и газетами.

Улицы города исправно поливаются по утрам, особенно в центральной и нагорной частях, где живет начальство. Как назло, раннее лето делает Днепропетровск неотразимо красивым, и его свежеумытые проспекты еще больше усиливают тоску неведения. Странным образом в голове крутится параллель с июнем 41-го, но я гоню эту мысль.

Двое полковников с нашей военной кафедры были первыми призваны "на специальные сборы". В Институте все уже примерно представляли, какого рода сборы их ожидают. Но реальность, как оказалось, была далеко впереди предположений.

После выступления Горбачева информации стало больше.

Первые телевизионные кадры со станции я увидел где-то в конце мая-начале июня. Ничего существенного, какая-то машина, какие-то войсковые в странном обмундировании копошатся около нее; все это на фоне стены большого промздания. Гладкие фразы о высоком моральном духе в войсках. После этого пошли кадры о фестивале искусств "Киевская весна". Уральский народный хор после успешного выступления на фестивале гастролирует в расположении армейских частей, задействованных в ликвидации (участники тех многострадальных "гастролей" в течение многих лет безуспешно пытались добиться признания статуса пострадавших от аварии).

В конце мая начали "забривать в партизаны", то есть призывать солдат- и офицеров-запасников на специальные учебные сборы. Поскольку ДХТИ был единственным в республике специализированным ВУЗом с войсковой химической подготовкой, все с тревогой ожидали, что наших потянут сразу. По каким-то туманным соображениям (это я понял позднее, уже будучи в Чернобыле) первая волна призыва широкой сетью прошла по Харькову и Донбассу. Днепропетровск в основной его "переподготовочной" массе не трогали до осени. Тем не менее, первым из штатских в Институте был призван Ваня Кондрашов.

Вторым оказался я.

В общем, я сдался сам.

До сих пор я не могу объяснить сам себе, что же явилось тем последним толчком, который послал меня навстречу Чернобылю.

В один из июньских вечеров в программе "Время" показали короткий репортаж о работе ИМР, инженерных машин разграждения, на Промплощадке. Мой покойной памяти отец, в те времена еще довольно крепкого здоровья отставник, вспомнил свое боевое танкистское прошлое, и, подхваченный угаром патриотической волны, двинул в райвоенкомат. Естественно, ему было отказано: возраст не тот. Пробурчав что-то вроде "Ни хрена они там не понимают...", он с затеей расстался, но его бравый выпад каким-то образом зацепил меня. Я вспомнил рассказ таксиста, подвозившего меня пару дней назад. Один водила из их гаража уже вернулся назад из Чернобыля, где был "в командировке" (в водителях уже тогда была острая нехватка, и засватывали всех, у кого были профессиональные водительские права и кому было тридцать лет и более), весь в волдырях и с белокровием. Он ругал радиацию на чем свет стоит и утверждал, что если неделю беспросыпно алкать, то можно выработать своего рода иммунитет к облучению, а иначе - хана...

И мне подумалось, что как ни убого нас учили на "военке" премудростям защиты от оружия массового поражения, как ни издевались приятели-острословы над косноязычием полковников, часть несложных войсковых познаний о воздействии радиации на человека, о "порядке и методах индивидуальной и групповой защиты от ядерной угрозы" (во, слова какие припомнились!) все же осела где-то глубоко в мозгу. По меньшей мере, эта часть не давала мне повода для беспричинного, панического страха, как у того таксиста. Я помнил коэффициенты поглощения проникающей радиации для различных материалов - брони, цемента, освинцованного стекла. Я помнил старый добрый ДП-5А с его зловещим поддиапазоном до 200 р/ч - если бы я знал тогда, что вскоре мне придется пользоваться этим поддиапазоном, и еще как часто...

Я помнил многие вещи. Как говорили раньше, я был кое-как подкован в этих вопросах. Лучше, чем многие, кого принудительно загребли на спец-сборы. Это давало мнимую уверенность в том, что черт не так страшен, а также рождало некое бравое ощущение потенциальной полезности. Знания, как оказалось, были малопригодны, но на момент похода в военкомат я был полон сознания собственной значимости и благородного желания помочь стране и облучающемуся личному составу участников спец-сборов.

Где-то совсем неподалеку от этой филантропической идеи в мозгу также витала идиотская уверенность в том, что "пронесет", "вывезет", и надежда на вечное наше "авось".

В общем, в начале июня я добровольно пришел в военкомат. Как у секретоносителя со степенью, у меня была бронь от сборов в Чернобыле. Позже, когда в 87-88 годах наступила проблема с кадрами офицеров-запасников, хватали всех без разбора, но шел 86-ой, страна все еще была милостива к своим остепененным сыновьям.

Молодой капитан в дежурке райвоенкомата, не поняв сначала, сказал - мол, нечего волноваться, меня не призывают и не будут призывать. Но когда я повторил, что хочу ехать по своей воле, он посмотрел на меня, как на умалишенного, и указал на дверь кабинета, где усталый майор, вытащив мою карточку учета, без выражения сказал:

- На кой х.. ты туда прешься, шо тебе дома не сидится?

Крыть было нечем.

Так же невыразительно он сказал, что повестка придет по почте, с ней надо будет снова прийти сюда, получить предписание, проездные документы, и - вперед.

Моя карточка перекочевала в новенькую папку с завязками. Дело было сделано. Буквально. Последующие за этим дни ожидания были наполнены болезненным выискиванием хоть каких-то новостей о конкретном месте сборов, о том, чем занимаются на станции 'партизаны', об их быте... Мать интересовало главным образом последнее. Однако я, хлебнув однажды из войскового "сборового" котелка, радужных иллюзий на этот счет не питал.

Но ничего нового об участниках спецсборов ни в прессе, ни по ТВ не сообщалось. В нынешние дни в моей голове часто вертится мысль, которая наверняка приходила на ум многим: если бы Интернет и система сотовой связи были бы так же развиты в 86-м, как развиты они теперь - насколько по-другому повернулась бы судьба Чернобыля и сотен тысяч людей, в чьи жизни он вторгся тем летом?

А пока в июле 86-го медленно завершались мои последние дочернобыльские недели. В Институте уже закончилось дипломирование. Жизнь впала в тот сонливо-расслабленный летний распорядок, когда преподаватели скрылись в отпусках до сентября, аспиранты перешли на вольный график работы, а научные сотрудники, особенно женская половина НИСа, проводили больше времени на Лагерном рынке (благо, он был сразу за воротами Института), запасаясь овощами и фруктами и подозрительно вычисляя мышины с полесскими номерными знаками. Моя личная жизнь, в то лето запутанная до предела, оказалась отодвинутой на второй план; Лора, моя будущая жена, безусловно, была обеспокоена моим предстоящим отъездом, но, будучи женщиной стойкой, виду не подавала и поддерживала меня, как могла.

Повестка пришла, как всегда, неожиданно, когда я уже стал сомневаться, вызовут ли меня вообще. Я где-то даже успел успокоиться.

На куцем листке бумаги бледным шрифтом военкоматовской пишмашинки было отпечатано стандартное: "...призван для участия в специальных учебных сборах сроком до шести месяцев... явиться в райвоенкомат для получения документов...".

29-30 июля 1986 г.

Днепропетровск-Белая Церковь

Чувствуя неожиданную легкость в ногах, я пришел в институт "сказать последнее прости". Отдел кадров в лице тов. Дурнова напутствовал меня традиционно-теплым пожеланием "не подкачать". Бухгалтерия сердобольно проводила меня взглядами - если бы милые бухгалтерши знали тогда, сколько мороки мы, чернобыльцы, доставим им по возвращению, думаю, они не отпускали бы нас туда ни за какие коврижки.

На кафедре все застыло в янтаре летнего зноя. В лаборатории, укутанной тяжелыми шторами на окнах - и от нещадно жгущего солнца, и от потенциально радиоактивного воздуха - подпотолочными пластами висел сигаретный дым. Вовик и Дима смотрели на меня странно. Несколько недель назад, когда я сказал им о том, что ходил в военкомат проситься, они, по-моему, посчитали, что я пошутил. Но теперь бумага с бледными угрожающими буквами под копирку произвела на них должное впечатление. Высоцкий хрипел из забрызганного растворителями магнитофона на Вовиковом столе. СЮВ, как звался наш завкафедрой, был в отпуске, поэтому дверь в лабу на замок не закрывали, да и время было уже к вечеру. Мы пили "отвальную", закусывая сезонными дарами Минагропрома. Спирт на кафедре еще водился. На душе было подозрительно спокойно; я знал, что родная армия уже распростерла мозолистую длань над моей головой, и как бы там ни было, а на последующие несколько недель или месяцев моя участь была предрешена. Мужики, похоже, так не считали, потому что усиленно говорили на нейтральные темы: о том, что колхоза для студентов в этом году, скорее всего, не будет, о рыбалке, о последних сплетнях из ректората - хозрасчетные деньги, госбюджет, и прочий треп...

Всю весомость происходящего я осознал на следующий день, когда, после убийственно короткой медкомиссии из четырех врачей и примерно получаса времени, вышел из стен райвоенкомата и прочел предписание.

"...Убыть в расположение в/ч номер ХХ979... на должность зам. начальника расчетно-аналитической станции... на смену ст. лейтенанту Ходыреву А. И..."

Бумага была выполнена в типографском варианте. Это означало, что тираж ее должен был быть ну уж никак не менее нескольких тысяч экземпляров. Может, десятков тысяч. Армия по пустякам не раскидывалась. Если сказано - призывать на спецсборы, - значца, будем призывать по большому счету.

Зам. начальника РАСТ... Перед глазами возникает станция: "Урал" с прицепом, приборы, рация, донесения, расчеты, дозконтроль, разведка местности. На "военке" мы тренировались на такой, так что общее представление о станции я имел. Какую конкретно работу РАСТ выполнял на ЧАЭС, я, естественно, не знал, и опасался поначалу попасть впросак, но "не боги пасут поросей", в соответствии с летучим выражением легендарного доцента. Кроме того, я был морально готов к экстренному обучению по традиционному армейскому принципу: "Не умеешь - научим, не хочешь - заставим!".Смущало одно: насколько я помнил, должность была капитанской, я же был "страшным лейтенантом", старлеем. Но сменять я должен был тоже старлея, и это меня успокаивало.

Сборы были недолгими. Вечером того же дня, напоследок жадно втягивая ноздрями запахи гражданской жизни, я уже стоял на перроне вокзала, ожидая отправления киевского поезда. Лора проводила меня лишь до дверей вокзала; мы заранее решили, что сцены вроде "уходит милый мой в солдаты" не будет.

Со мной в купе ехали еще двое "партизан". Четвертый из нашей команды к отправлению не явился; ушлая часть населения старалась косить на все, что угодно, лишь бы отмыкаться от поездки в Чернобыль.

Попутчики оказались водителями. Они методично надирались водкой, заглушая тревогу перед неопределенностью. Я курил одну сигарету за другой, отгоняя невеселые мысли об оставленных личных проблемах и стараясь представить себе, как выглядит А. И. Ходырев, насколько ловко он управляется с обработкой данных на РАСТ. После того, как плексигласовая карта местности, вертикально укрепленная в столе прицепа РАСТа, неожиданно расцвела мультяшными ядерными взрывами, я понял, что засыпаю. Остаток ночи старлей Ходырев долго и настойчиво пояснял мне принципы методики расчета доз облучения личного состава при прохождении моторизованной колонны через эпицентр ядерного взрыва, перемежая свои разъяснения цитированием прилипчивого стиха: "Сварщик зварює метал. Втома нападає..."

...Я проснулся от толчка в плечо:

- Белая Церковь... Стоянка - десять минут, подъем...

Поезд пришел рано, едва рассвело. Мы выясняем, как можно добраться до 'перевалки', воинской части где-то на окраине Белой Церкви, где нам предстоит переодеться и сдать на хранение гражданку.

Оказалось, что автобус туда ходит раз в три часа, начиная с 11 утра. Нас радушно накормили яичницей с колбасой в вокзальном ресторане, узнав, что мы едем 'на войну' - так многие местные жители прилегающих к Чернобылю районов называли катастрофу. Мои попутчики призывно грюкают бутылкой о стакан, но по такой рани пить мне не хочется, и я ограничиваюсь холодным чаем.

Время тянулось планерной резиной. Курить надоело, тыняться из угла в угол надоело, а более всего надоела неопределенность. Автобус подъехал всего лишь на полчаса позже обещанных 11-ти. Когда наконец мы десантировались из автобуса у КПП 'перевалки', яичница из утреннего ресторана упрямо набивалась в компанию к чему-нибудь более существенному - борщу, котлетам, картошечке...

Проверив документы, дежурный направил нас в каптерку, стоящую отдельно, за забором части, и по виду напоминающую место лишения свободы - трехэтажное здание с зарешеченными окнами. Армия, как и всегда, блюла кастовость: мои попутчики отправились на третий этаж, а я - на первый.

Мне выдали полевую офицерскую форму (куртка навыпуск и брюки - почему-то совершенно отстойные по виду галифе - в придачу к ней) с фуражкой-котелком, бушлат, вещмешок, сапоги (не хром, но кирза), ремень, пару белья, портянки, и прочий немудреный армейский атрибут. Я отправил то немногое, что приготовил с собой для ЧАЭС, в вещмешок, и, затолкав гражданку в свою сумку, сдал ее на хранение. Толстый прапор с опухшим лицом, сопя, каллиграфическим почерком внес меня в прошнурованный реестр.

В плохо освещенном, душном, зарешеченном помещении каптерки, среди распиханных по полкам сотен чемоданов, сумок, и, что мне особенно врезалось в память, нескольких свернутых в узел стеганых восточных халатов, я чувствовал себя вполне готовым к этапированию в Сибирь.

Стало чуть легче, когда солнце ласково мазнуло меня по щеке на улице. Я вернулся к КПП, где мне было наказано прибыть в казарму ХХ роты и ждать там "до особого". В казарме, кроме осовевшего от неподвижности дневального, никого не было. Потоптавшись на входе, я зашел внутрь и уселся на табуретку в Ленкомнате, не рискнув нарушить тишину большой казармы с рядами двухъярусных коек. В приоткрытое окно предательски неслышно вливалась июльская жара, замешанная на чирикании десятков воробьев с огромного тополя по соседству. Полуразборчивый командирский голос распекал подчиненного где-то в отдалении, не скупясь на упоминание его мамы. Ощущение принадлежности к апофеозной армейской машине стало настолько реальным, что мурашки стадом пробежали по загривку.

Состояние было упадочным. ЧАЭС, РАСТ, А. И. Ходырев были где-то далеко, и в их реальность не верилось, а верилось в тяжелый запах казармы, в отжимания от пола, в тяжеловесность старшинского ума, в политинформации в курилке, в дедовщину... Ремень мял бока. Сапоги казались несуразно огромными и источали ядреный запах дегтя. Куртка была безнадежно свободной в воротнике - моя шея, болтаясь, тщетно пыталась найти воротниковые берега. Есть хотелось неимоверно, и голод еще более усилился, когда я услышал за окном рев солдатских глоток, повествующих о дождях и плачущей девчонке. Высунувшись наружу, я увидел взвод, бодро топающий к зданию рядом, скорее всего, к столовой - веников у них я не видел, а куда еще ходит строем солдат, если не в баню и не на пищеблок? Задавив ощущение голода, я доблестно решил ждать этого самого "до особого".

Вечность спустя в комнату вставился помдеж по части, глянул на меня критическим оком, хмыкнул, и, сжалившись, сказал, что я могу пойти поесть, так как отправка будет только поздно вечером: помимо мелких команд, прибывающих со всей республики, ждут спецпоезд откуда-то издалека, и уже потом всех посадят на машины и колонной повезут в бригаду.

Так я впервые узнал, что направляюсь в расположение достославной 25-той бригады химической защиты, задействованной на дозиметрической разведке, дезактивации техники и территории ЧАЭС, а также на сборе и захоронении радиоактивных отходов.

Помдеж также сказал, что до бригады около трех часов езды, так что прибудем мы туда заполночь, поэтому после обеда я могу перекемарить в казарме на койке.

Обед в столовой был отмечен неимоверным количеством мух и традиционным гороховым пюре. Так как перспектива ужина на горизонте не маячила, я заправился впрок.

Мухи и армия являются трогательно-неразделимыми синонимами. Я обдмывал эту концепцию, запивая пюре подозрительно мутным компотом.

Оставшееся время было заполнено прибытием все новых и новых "партизан". Вскоре казарма была набита до отказа, а спецпоезд еще не прибыл. Воздух постепенно наполнился традиционной смесью запахов еды, разгоряченных тел, кирзы... мне показалось, что старая, крашенная-перекрашенная казарма наконец-то расслабилась, заполучив в свое нутро добротную людскую начинку, без которой ей было сиротливо и неуютно.

Я все же задремал. Смех, анекдоты, мат слились в монотонный гул, вязко опутавший уставший от ожидания мозг. Меня разбудил шум моторов за окнами. Наконец-то пришла колонна машин со спецпоезда. Привезли "партизан" из России, как скоро выяснили мы, выстроившись неровными шеренгами на полуосвещенном плацу. Было около десяти вечера. Какой-то медноголосый начальник наскоро "поставил задачу", и вот мы уже катим навстречу "чумовому атому", как сказал кто-то в машине. Сосед толкает меня в бок, предлагая отхлебнуть из бутылки. Подозревая, что содержимое в ней - не лимонад, я делаю небольшой разведочный глоток, и сивушные пары самогонки с лёту ударяют в голову. Закуска немудреная - кусок хлеба и головка чеснока (последний надолго станет лучшим другом ликвидатора; посылка из дому, содержащая несколько головок, а то и вязку, чеснока, была хорошим подспорьем в "дезактивации" организма). Едкий дым наполняет кузов. Многие курят, невзирая на строгий наказ медноголосого перед отъездом.

Дурман самогонки в сочетании с сигаретным дымом и долгой ездой затылком вперед производит не лучшее впечатление на мой желудок. Тошнота неизвестности подкатывает волнами, но я гоню ее прочь, стараясь вспоминать "гражданку" - свою работу, кафедру, то, что я "варил", то есть синтезировал, в лаборатории перед самым отъездом, вспоминаю наших мужиков. "Сварщик зварює метал..."

...Машина сбрасывает скорость, переваливает через небольшой бугор, и через несколько мгновений замирает. Мотор заглушен. Команда за тентом: "К машине!" Все выпрыгивают в кромешную темноту, изредка освещаемую фарами проезжающих машин. Мы снова находимся на такой же посыпанной гравием площадке, но уже на огромной территории, по краю которой едва виднеется высокий лес. Никто не спешит строить или строиться; растерянные, мы ошалело крутим головами, пытаясь разглядеть хоть что-то в окружающей непроглядной тьме.

Из ниоткуда рядом с нами возникает нечто, облаченное в белые одежды, белую же обувь. Голос призрака едва пробивается сквозь белое полотенце, плотно облегающее лицо:

- Мужики, прикрывай рот и нос чем можешь, не хватайте радиацию зазря!

Многие поспешно достают платки, запасные портянки, полотенца, повязывая их на лицо.

Я с подозрением силюсь рассмотреть белый призрак. Из-под полотенца раздается сдавленный смех: - Лохи, добро пожаловать в Чапаевскую бригаду!

Чей-то голос отчетливо и строго сказал:

- Кобец, харэ замену пугать, а то будешь у меня в бригаде на фоне до зимы сидеть!

Призрак быстро растаял в темноте.

Я посмотрел на часы.

Час двадцать ночи. 31 июля 1986 года.

Мой Чернобыль начался.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ "Кто предупрежден..."

31 июля 1986 г.

"Первоочередной задачей являлась очистка территории вблизи разрушенного блока от высокоактивных частей активной зоны, выброшенных из реактора,

их сбор, транспортировка и захоронение. Уже в мае 1986 г. на территории промплощадки, благодаря удалению наиболее активных фрагментов,

уровни МЭД гамма-излучения удалось снизить в 10-20 раз и подготовить более широкий фронт работ."

Из официального сайта, посвященного закрытию ЧАЭС

ЧАЭС, первая ходка

Я просыпаюсь от топота ног за стеной палатки. Солнце вычертило крест от оконного переплета на моей груди, прикрытой белой простыней. Возникшие ассоциации живо подбрасывают меня с постели, и с непривычки я больно врезаюсь головой в раму верхней койки.

Палатка пуста.

Моя койка стоит сразу у входа, справа, когда пройдешь короткий тамбур. Саша Ходырев определил меня на это место; ночами все еще бывает жарко, а место с краю дает доступ к небольшому окну. Еще одна привилегия офицера: койка надо мной не занимается. Плюс к этому персональная тумбочка. И табурет. На табурете - моя форма. Рядом, намотанные на голенища сапог, сохнут портянки.

Ночью Саша привел меня сюда, полуживого от усталости и впечатлений дня, посветил фонариком, пока я расстелил постель "На ней спали только пару раз", лаконично сказал он... но мне было все равно, лишь бы побыстрее отрубиться. В палатке волнами разливался молодецкий храп, раздававшийся явно не из одной пары легких; обычно я не засыпаю под такие увертюры, но после спонтанного инструктажа-накачки в штабе батальона (инструктировали Саша и еще один офицер, Игорь, начальник РАСТ и формально мой непосредственный начальник) до подъема оставалось всего около трех часов, и я просто провалился в сон, забыв о храпунах.

Ходырев был высоким, худощавым, с коротко остриженными волосами. Сутуловатый, малоулыбчивый. Впрочем, Игорь тоже не походил на весельчака. На них обоих, на Саше и Игоре, лежала печать предельной усталости, граничащей с апатией.

"Инструктаж" заключался в том, что они оба, и Игорь и Саша, по очереди вываливали на меня кучу информации: пока один говорил, второй отдыхал. Бессистемность и обилие сведений пугали и обессиливали. Насколько мало я знал о всех "что, как, когда и где", я осознал сразу же, в первые же минуты. Их рассказ, густо приправленный слэнгом, пока что вызывал только тоскливое ощущение моей собственной ограниченности, граничащей с никчемностью. Я робко осведомился о том, когда же я увижу РАСТ. Игорь молча встал и вышел на свежий воздух, а Ходырев загадочно сказал:

- Никуда он не денется. Как рассветет, так и увидишь. - И махнул рукой куда-то в сторону.

Мы сидели в штабной палатке, кокетливо обшитой изнутри белой бязью. Батальон химической разведки 25-й бригады химзащиты располагался с самого краю лагеря. Штаб батальона стоял в третьем, последнем, ряду жилых палаток, за ним громадился пищеблок, а еще дальше, за колючкой автопарка, темнели мыльницы БРДМ-2рх и еще какие-то машины, среди которых по идее была и РАСТ. После перипетий дня я едва ворочал мозгами от усталости, а они сыпали и сыпали на меня все эти бесконечные "разрешенная дневная доза", "гнездовой замер фона", "отсидка"... Потом еще были колоритные "Молдаванский КПП", "Лелевское ПуСО", и куча местных географических названий - Дитятки, Копачи, Чистогаловка, Ораное... Ближе к трем ночи они устали и прекратили пытку. Узнав, что я не ужинал, Саша принес банку тушенки, пол-буханки серого хлеба и бутылку минеральной воды. Я ел с ножа и думал, как мало надо человеку для счастья.

...Ходырев заглядывает внутрь палатки:

- Пошли на завтрак! Ты, кстати, уже умылся? Нет?

Он достает из кармана... три пары носок, самых обыкновенных, нитяных, еще с фабричными этикетками:

- Забудь про портянки. На станции перематываться некогда, носки более удобны, да и раздают их там тысячами...

Наскоро умывшись, я также наскоро завтракаю в офицерской столовой. Вечная пшенка с рыбными консервами, но хорошими ("Сайра!" - гордо сказали мне на раздатке), хлеб, масло и довольно приличный кусок голландского сыра.

Мы с Ходыревым идем на оперативку в штаб батальона.

- Идешь моим дублером в сегодняшнюю ходку, - говорит Саша на ходу. - Мой последний выезд; я свою дозу выбрал. Помни главное: везде, где будем на станции, иди за мной шаг в шаг, не отставай.

После оперативки соберем бойцов и идем на отправку.

В штабе - несколько офицеров за оструганным дощатым столом на козлах. Среди них я различаю двух кадровых; остальные - партизаны, в основном лейтенанты. Я вдруг вспоминаю, что не нацепил звездочки на погоны.

Невысокий крепыш-капитан с цепкими глазами резким голосом называет, по всей видимости, маршруты разведки и номера экипажей БРДМ. Саша шепчет: "Капитан Завитаев, начштаба"... Завитаев поворачивается в нашу сторону:

- Ходырев, тебе команда в 15 человек, сегодня на ХОЯТ.

Я смотрю на Сашу - на куда-куда?! Но он глазом не ведет, и до меня доходит, что это не мат.

- На разводе вас подберет гражданский, из УС-605, дальше поставит задачу на месте, но, скорее всего, сегодня - вывоз грунта. Чей дозиметрист сегодня на станцию - первая рота? Вторая? Ну что вы, сами не можете разобраться, мать вашу, командиры хреновы? - Он грозно обводит всех чапаевским взглядом.

- Трщ каптан, мой сегодня едет, старший сержант Звягинцев, первая рота... - Поднимается рука слева от Завитаева. Тот мягчает:

- Сдайте Ходыреву списки на станцию. Вроде все. Больные есть? Замена? Он впервые обращается ко мне:

- Ты новенький? Ходырева меняешь? Как фамилия? Белов, Бе... Беляков, что ли?

Он несколько мгновений изучающе смотрит на меня.

Я не физиономист, но всегда верил и продолжаю верить в то, что твои взаимоотношения с человеком во многом определяются первым контактом глазами. Ну вот, здесь я, похоже, впечатления не произвел.

- Смотри, не обо...сь поначалу. Поедешь с Ходыревым, он тебе все покажет, впитывай как от мамаши, потом сопли утирать будет некому- завтра он уедет.

В команде - бойцы в возрасте. Звягинцев, дозиметрист, озабоченно ковыряется в дэпэшке, ДП-5А.

- Батарея подсела, - он сжимает губы. - Новых нету. Зампотех который день обещает. Вот загнется совсем, когда на станции будем - что тогда?

Прибор, похоже, бывалый. Штанга зонда перетянута изолентой, замок с футляра сорван с мясом. Мне нечего ему ответить, я лишь сочувственно качаю головой.

Перейти трассу в районе расположения бригады оказывается проблемой. Поток машин всех мастей и калибров такой, что нужно буквально уворачиваться от "миксеров"-бетоновозов, бортовых машин, спец-техники, легковушек. Трасса переасфальтирована многократно, обочина без устали поливается водой из АРСов. Мы пользуемся тем, что из ворот нашего автопарка на трассу в сторону станции вытягивается цепочка БРДМов, и проскакиваем перед ведущим броником.

Жара продолжает усиливаться. Пока мы прячемся в вожделенной тени одной из полдюжины машин, плавящихся под солнцем на отправке, Саша говорит о чем-то с надутым от важности капитаном. До меня долетает отрывками: "...какого х...", "...последний раз...", "...на могильник давно пора...".

Похоже, что-то не сложилось. Саша в сердцах козыряет и идет к старому ЗИЛку. Наш, что ли?

Подойдя, я слышу загадочную фразу, которую он бросает водителю, ждущему в кабине: "Когда назад поедем, мимо молдаван объезд найти сможешь?" Следует утвердительный кивок. Саша командует посадку бойцам, и вот мы уже на пути к станции. Василий, водитель, меланхолично насвистывает что-то сквозь зубы. Я стиснут в кабине между ним и Ходыревым. Саша временами ругается сквозь зубы. Налицо проблема, но я не хочу приставать с расспросами - когда надо будет, он объяснит.

Василий переключает скорость, больно стукая меня рукояткой по ноге. Мы притормаживаем. Впереди на трассе - КПП. Ворота-рогатки перекрывают дорогу, но в сторону станции движение почти не замедляется. Рядом с воротами - выгоревшая на солнце палатка. Милиция, военные в основном сконцентрированы на другой стороне. Милиционеры с автоматами, в респираторах Р-2. Дозиметрист, тоже в респираторе, проверяет дэпэшкой уровень радиации на колесах остановившегося грузовика. За ним выстроилась разномастная очередь из "миксеров", автобусов, легковых авто, БРДМов. В обе стороны от КПП в лес уходит колючка, вывешенная на покосившихся деревянных столбах в человеческий рост.

Мы в 30-километровой зоне.

Я представлял себе ограждение и охрану зоны более фундаментальными. А тут... Палатка, где, видимо, милиционеры и дозиметристы прячутся от непогоды, несерьезного вида ворота, да и само заграждение из одного слоя колючей проволоки.

Через несколько минут в бесконечной череде леса по правой стороне открывается большая площадка, предназначение которой становится мне ясным сразу же, как только я вижу троих химиков-дезактиваторов в ОЗК и противогазах, моющих щетками грузовик. Пара АРСов рядом натужно гудит моторами. Пункт спецобработки, ПуСО. Саша говорит мне, указывая на площадку:

- ПуСО-3. Дальше будут еще два, Залесское и Лелев.

До того на военке мы "разворачивали" АРСы, "дезактивировали" технику, но все это носило опереточно-условный характер. Сейчас у меня не было и тени сомнений в серьезности происходящего. Морока с ПуСО-3 в том, что дозконтроль находится на выезде из 30-километровой зоны, и если, как пояснил Василий, у твоей машины на колесах более 5 мР/ч, то тебя завернут на мойку, и надо будет возвращаться в Дитятки. Это сильно смахивало на детские настольные игры: попал на скользкую ступеньку - возвращайся на три хода назад.

- А эта холера, - Василий со злостью бьет кулаком по баранке, - насосалась столько, что фонит на заднем мосту до 80-100 миллирентген, даром что у нее краски на раме уже в помине нет, выдраена пескоструем до металла!

У меня отвисла челюсть.

- Машин не хватает. До зарезу. Если после трех обработок на ПуСО - с пескоструем, с дезрастворами - у машины более пяти миллирентген на выезде из зоны, теоретически ее надо загонять на площадку отстоя. Я на одном отстое пожарные машины видел, может быть, те самые, с первой ночи в апреле... - Саша хмурится. - Ну вот, они отправят машину на отстой, а мне с бойцами после на попутках в бригаду добираться. Люди попадаются разные, многие попутчиков не берут, опасаются, что шмотки пыльные, набрались радиации. Мы на той неделе голосовали часа полтора, пока менты не подобрали, на автобусе. А свои, армейские, ни одна сволочь не остановилась. Потом еще нахлобучку получил... Зампотех настучал комбату, что я оставил машину - вот и соображай после этого, как поступать: по закону, дозеры на КПП правы, но у комбата своя правда - завтра людей снова надо везти, а на чем?

Я подавленно молчу.

- Знаешь, какой номер у этой машины? ММ 00-02, "мечта могильника-02"... - Василий невесело улыбается.

Я гляжу в окно на пейзаж, который на долгие дни станет для меня родным. Полесские деревни. Странным кажется полное отсутствие людей. Двери, окна многих домов заколочены.

Фруктовые деревья вдоль дороги густо (рясно, как говорят на Украине) покрыты чудовищного размера яблоками, грушами, сливами - ветки буквально ломятся под весом плодов. Малые радиационные поля сильно стимулируют рост клеток, у плодов в том числе. Лужи от постоянного щедрого полива на обочинах не пересыхают даже в 30-градусную жару. Они перемежаются плакатами: "Заражено - радиационная опасность!".

Саша достает из противогазной сумки небольшой пакет, по виду что-то вроде перевязочного:

- Респиратор, называется 'Лепесток', гражданский. Видел такой?

Видеть видел, но не надевал. Он показывает мне, как им пользоваться - ничего мудреного. Зажим на носу неудобен, но с ним маска прилегает плотнее. Дышать становится тяжелее. Ходырев подбадривает:

- Ничего, привыкнешь. Первая заповедь на станции - не снимать "Лепесток", разве что в крайних случаях.

Василий вынимает из кармана зеленый поролоновый респиратор Р-2. Саша неодобрительно косится на него. Я понимаю, почему. 'Лепесток' - разовый, использовал-выбросил, а поролоновый хорошо отсеивает радиоактивную пыль, но также хорошо и держит ее в наружном слое. Карман - не лучшее место для хранения такой вещи, и Саша напоминает об этом водителю.

Развилка на Ямполь. Движение влево по шоссе, в сторону станции, значительно интенсивнее. Мы движемся все медленнее. Саша озабоченно смотрит на часы. Как он объяснил, развод на станции проводится возле второй очереди ЧАЭС, 5 и 6 блоков, которые уже были почти готовы к пуску, когда случилась авария. Туда свозят живую силу и приданную технику, солидная часть которой уже за пределы станции не выезжает - сильно заражена. На развод также приходят "душеприказчики" - представители гражданских организаций, вовлеченных в ликвидацию, и выдают фронт работ командам, которые приписаны к ним на сегодня. Принцип двоевластия был бичом системы: с одной стороны, команда и ее старший должны подчиняться указаниям военного начальства, с другой стороны, гражданские часто вносили вводные "строго поперек" тому, что говорили командиры, и наоборот... Мы сворачиваем на промплощадку второй очереди. Впереди - циклопические цементные градирни 5 и 6 блоков. Смена в сборе: команды выстроены по периметру, сзади запаркована техника. Пока Саша идет докладываться, мы тоже присоединяемся к "параду". На солнце лицо под лепестком быстро стало мокрым - не то от пота, не то от учащенного дыхания. Я жалею о том, что не снял бязевую пододевочную рубаху; по телу ползут струйки пота, щедро сдабриваемые ощущением близкой опасности. Станция отсюда едва видна. Бросается в глаза полосатая вентиляционная труба на крыше разрушенного реакторного отсека.

Площадка постепенно пустеет. Команды одна за другой отправляются на станцию. Саша не спеша возвращается назад. Оказывается, наш гражданский заказчик пока не объявился. Ждем. Прошло минут десять. Наши бойцы недовольны, но пока не высказывают этого открыто. Я спрашиваю у Саши:

- Часто так случается?

- Бывает... - Угрюмо отвечает он.

Еще несколько минут спустя он срывается с места и бежит к кучке начальников, похоже, уже готовых свалить. Следует короткий диалог на повышенных оборотах, правда торжествует, и мы наконец-то едем к станции - нам разрешили дожидаться заказчика на месте.

Последующее отложилось в памяти в виде пачки фотографий, перелистываемых нетерпеливыми пальцами - настолько схематично и дискретно воспринималась возбужденным мозгом станционная действительность.

Длинное здание энергоблоков сразу бросается в глаза своей монументальностью. Серебристо-воздушная паутина проводов открытых распределительных устройств, ОРУ, блестят на солнце вдалеке. Последний поворот направо. Мы переезжаем через неширокий канал с водой. Движение в обе стороны по-прежнему очень насыщенное. Количество спец-техники впечатляет. Я впервые вижу "миксеры" на КрАЗах с усеченной кабиной - только для водителя. Она укрыта листовой броней, с маленькими освинцованными оконцами. Несколько огромных зеркал заднего обзора установлены на радиаторе, двери и переднем бампере. Машина смотрится диковато.

Судя по небольшому бюсту Ленина, установленному напротив въезда, мы попали на центральную площадь, и здание перед нами - управление ЧАЭС. Влево от него уходит единое длинное здание энергоблоков, с километр, не меньше. Наша машина ныряет за главный корпус, ловко увернувшись от сдающего задом и почти воткнувшегося в нас КрАЗа со щелками-бойницами вместо окон.

- Сука слепая, - шипит Василий.

Мы во внутреннем дворе. Василий и Саша разочарованы. Путь влево, вдоль 1-го и 2-го блоков, перегорожен бетонными блоками-надолбами. Их поставили недавно, говорит Ходырев; раньше можно было проскочить чуть ли не до самого административно-бытового комплекса (АБК) ?2, где нам нужно переодеться в "грязное" (в радиоактивном смысле) сменное обмундирование, используемое для работ на станции.

Теперь блоки преграждают путь. Мы выгружаемся за главным корпусом.

Василий быстро отваливает; буквы ММ 00-02 на заднем борту ЗИЛа покачиваются на прощание. Мы идем пешком, практически бежим, до АБК-2.

Пот ест глаза. Сердце выпрыгивает из груди. Сознание невидимой, неосязаемой опасности угнетает. Немного приободряет то, что вокруг много людей, уверенных, занятых делом. Саша тоже спокоен. Сбавляет напряжение и "технологический шум", звук работающих моторов, доносящийся одновременно из разных мест. Он сливается в неразборчивый, но привычно-обнадеживающий звуковой фон. Звягинцев сноровисто налаживает дэпэшку и снимает показания на ходу. Саша и Игорь предупредили, что радиационное поле на промплощадке ЧАЭС непредсказуемо меняется в зависимости от места, времени, и направления ветра. Дозер монотонно говорит:

- Тридцать миллирентген ... Пятьдесят... Сто... Полрентгена...

Все, не сговариваясь, переходят на бег. Подгонять никого не надо.

Бетонно-серого цвета здания разной формы и, очевидно, предназначения, то идело попадаются по пути. Мы часто пробегаем под технологическими переходами, транспортерными коридорами. В тамбурах и вестибюлях многих зданий сидят и стоят люди, военные и гражданские. Многие курят, сняв респираторы. Саша поясняет на ходу:

- Отсидка. В здании фон меньше минимум в 10-20 раз, меньше пыли. Есть возможность отдохнуть, перекурить.

Я вижу, что перед каждым входом установлены невысокие корыта из нержавейки, снабженные проточной водой. Каждый, входящий в здание, ополаскивает сапоги в корыте, смывая пыль. Лихо... А куда девается зараженная вода?

Где-то неподалеку в небе, пока невидимый, работает тяжелый вертолет - свистящий звук лопастей постепенно перекрывает остальные звуки. Мы огибаем два одинаковых гребня 1-го и 2-го энергоблоков, выступающих из общего здания - они окрашены в темный цвет и легко распознаваемы издалека. Справа останкинской башней вздымается громадная бетонная труба. Солнце периодически показывается из-за зданий. Я обнаруживаю, что не могу смотреть не то чтобы на солнце, но даже в его сторону - глаза моментально начинают слезиться.

(Позже я пойму, что это один из нескольких выверенных практикой индикаторов воздействия радиации на организм. Обычно такая реакция наступает на небольших фонах).

Повернув за 2-й блок, мы упираемся в многоэтажный куб АБК-2.

Ходырев командует:

- Одеть сменку, собраться в вестибюле через десять минут.

Мы бегом поднимаемся на 5-й этаж, закрепленный за нашей бригадой.

Тяжелый запах уставшего мужицкого тела бьет в нос. К нему примешиваются резковатые запахи дезинфекции, ненадеванного текстиля, табачный дым.

На этаже негде яблоку упасть. Ходырев терпеливо проталкивается сквозь толпу, ведя меня за собой, пробиваясь в сторону окон. Там стоят металлические шкафы в два уровня, рядом - скамейки. Шум бегущей воды, пар, сырость дают знать о близости душевой.

Саша находит два свободных шкафа пососедству. В в них висит одежда, в которой я сразу узнал одиозное импрегнированное обмундирование. Эта пошлая разработка какого-то сталинского НИИ долгое время была на вооружении армии как патентованное средство для защиты от ОМП. Мы буквально плавились в нем на послеинститутских сборах, потому что воздуха оно не пропускало совсем. Его можно легко распознать по странно-сладковатому запаху пропитывающего состава, но в здешней крепкой смеси ароматов он практически неуловим.

- Одевай, - говорит Ходырев. - Не забудь рубаху под низ, иначе кожа будет зудеть.

Я вижу, как голый мужик, выйдя из душевой, извлекает из полиэтиленовых мешков у стены трусы, рубаху и носки. Саша кивает мне на мешки:

- Кое-что простирано в станционной прачечной, там, где наши РАСТовцы работают с Игорем, но в основном все новое. Одевайся. После смены сбросишь все использованное на расфасовку, вон там, - он показывает на несколько мешков с желтыми ярлыками у входа. - Оставь свои сапоги в шкафу, не надо их пылить лишний раз. В том углу стоит мешок с кирзой, она пользованая-перепользованая, но дозеры ее проверяют регулярно, должна быть 'чистая'. Одень две пары носок, возьми сапоги на размер больше, ногам будет легче. Поторопись...

Сам он уже одет. Пропитка, дополненная полотняным шлемом, на манер монтажного, прикрывающим голову и шею, сильно меняет его вид. Я стараюсь привыкнуть к несгибаемости гимнастерки и галифе, щедро пропитанных спец-составом. Пока получается плохо.

В вестибюле по-прежнему толкучка. Бойцы ждут нас, сгрудившись у лестницы, подальше от окон. Узнать их в спецухе почти невозможно, тем более, что видел-то я их всего несколько минут в курилке перед отправкой. Ориентируюсь по дозеру: синяя изолента на приборе у Звягинцева заметна издалека. Ходырев пересчитывает людей, дает команду на выход.

Мы двигаемся в темпе. Солнце моментально пропекает спину, голова преет в шлеме. Но я понимаю: это тот самый вариант, когда пар костей не ломит.

Пробегаем под какой-то эстакадой. Воспользовавшись тем, что нахожусь в ее тени, оборачиваюсь назад и задираю голову. Вот она, та самая полосатая труба на разделе 3-го и 4-го блоков. Я буквально обливаюсь потом. Страхом это назвать, наверное, можно, но добавляется еще что-то необычное, как пузырьки кессонной болезни, вскипающие в крови... Лихорадочное возбуждение... Вата в ногах...

Ходырев тянет меня за рукав:

- Чего ты уставился, погнали! - Он выдергивает меня на солнце, и я жмурюсь, как вурдалак, от резкой боли в глазах.

- Не пялься зря! - Отфыркиваясь под лепестком, Саша наставляет меня на ходу:

- Будет время, раздобудь где-нибудь очки. Сетчатка глаза может повредиться легче легкого, мне гражданские из Курчатовского института говорили. Бета-частицы удержатся даже пластмассой, поэтому любые очки сойдут. Звягинцев, не туда! Вправо, вдоль той стенки, и бегом, бегом! - Он оставляет меня и бросается догонять команду, которая, сгрудившись вокруг дозера, как цыплята вокруг наседки, ушла вперед.

Я бегу за ними, хлябая сапогами; мои легкие явно не дружат с лепестком-респиратором. Следуют несколько минут гонки под палящим солнцем по местности, с которой словно гигантским скальпелем содрали шкуру-землю. Мешанина из выкорчеванных, хаотически спутанных и брошенных как попало трубопроводов, шлангов, кабелей мешает бежать по прямой, и мы мчимся зигзагами, словно под обстрелом.

Небольшое двухэтажное здание. Стеклянный коридор ведет из него куда-то в другое здание по соседству. Мы в изнеможении опускаемся на ступеньки, ведущие наверх. Звягинцев щелкает дэпэшкой:

- Двадцать миллирентген...

Сдергиваются ненавистные респираторы, трясущиеся руки вытаскивают сигареты. Ходырев спрашивает дозера:

- Сколько было по максимуму, пока бежали?

- Пять рентген...

- Семечки, ребята! Накопили не больше пол-рентгена на нос, а были почти под самой "четверкой", - Саша явно старается ободрить бойцов. - Психовать нечего, работать будем по-умному, я ручаюсь, больше установленных двух рентген никто не получит.

Я тихо спрашиваю:

- Ты уверен, что мы пришли, куда надо? - И тут же жалею об этом. Не глядя мне в глаза, Ходырев говорит:

- Это здание - управление строительством ЧАЭС. Кабинет начальника, Кизимы Валерия Трофимовича, находится в том крыле. Там на полу куча его визиток, возьми одну на сувенир...

Помолчав, он продолжает:

- Если заказчик не придет через двадцать минут, двигаем назад.

Команда облегченно выдохнула.

Мне неловко. Ухожу в застекленный переход, прикуриваю сигарету. Сердце не успокаивается. Адреналин с готовностью отзывается на сигналы перевозбужденного мозга, радостно бухая в артериях. На полу возле окна лежит дохлая бабочка. Потом еще одна, еще, и еще...

Целый сонм, не меньше сотни, маленьких желтых капустниц, захваченных врасплох непонятной смертью, нахожу я на подоконнике. Неужели от радиации? А говорят, насекомые ей не подвластны...

Я поднимаю глаза.

Мертвые бабочки на подоконнике отражаются в стекле, сквозь которое я гляжу прямо на распанаханное нутро 4-го блока.

Все, что я видел до этого момента на станции, выглядело неповрежденным, пусть даже заброшенно-грязным, но целым. Но здесь...

Я до сих пор вижу это во снах, снова и снова.

Здание было натурально разворочено "прицельным бомбометанием" с воздуха... Торчащие покореженные ребра металлоконструкций, обвешанные соплями свисающих до земли парашютных строп, которыми связывались гроздья контейнеров с бором и пучки свинцовых самокруток. Потеки грязи и копоти на уцелевших стенах. Тонны искрошенных остатков стен и перекрытий на земле и на крыше прилегающего здания (ВСРО, вспомогательные системы реакторного отделения - СБ). Полосатая вентиляционная труба на крыше блока, совем рядом с провалом взорвавшегося реактора, выглядит до несуразности нарядно.

Полное отсутствие людей в поле зрения нервирует. Кажется, что воздух, до предела наполненный невидимым, неощутимым мощнейшим излучением, исходящим от разрушенного четвертого блока, вибрируя, искажает воспринимаемое изображение.

Несколько секунд я завороженно смотрю на реактор. Ощущение звериной опасности, владевшее мной ещё не так давно, угасает. Пропорции и значимость увиденного полностью подавляют чувства. Всё, что приходит в голову для описания моих ощущений в тот момент, звучит пошло.

Я вижу поразительную картину.

На расстоянии нескольких сотен, а может, и десятков метров по прямой от разрушенного реактора, на абсолютно открытом, ничем незащищенном пространстве, работал сварщик.

Искры газосварки фонтанами брызгали в стороны. Он работал сноровисто, методично, профессионально, периодически поднимая щиток, проверяя качество. Мне даже показалось, что он насвистывал.

Вовиковы стихи всплывают неожиданно: "Сварщик зварює метал..."

За его спиной, кашляя тысячами рентген, грозно возвышался радиоактивный монстр. Но сварщик тем не менее спокойно делал свое дело.

И совсем неожиданно, глядя на него, я тоже успокоился.

Впервые за сегодняшний день я загнал свой адреналин в угол.

...Я подобрал визитку В. Т. Кизимы в том кабинете. Так же, как и в Припяти, все в нем кричало о скоротечной, драматической эвакуации. Хозяин оставил все как есть... может, поздним вечером, накануне того утра, когда ему сказали: туда больше нельзя. Открытая папка с докладом на столе, стопки документов, коммутатор, телефоны, карты, чертежи, мебель - все было просто оставлено, брошено. Надолго, если не навсегда.

Визитка стала талисманом в течение последующих сорока дней моего Чернобыля.

Заказчик так и не пришел. Мы вернулись на размывку в АБК-2, выкупались, долго ждали Василия с его "ММ". Он отоварился где-то возле столовой ЧАЭС ящиком минеральной воды, которую мы выхлебали почти в момент. Радиация изводит жаждой, пить хочется без остановки, как в те далекие детские дни летнего футбола, когда ты пьешь и пьешь холодную воду из-под крана в школьном подвале - и не можешь оторваться.

К моему прискорбию, у меня увели сапоги из шкафа.

Положение исправил дежурный дозер на АБК. Пожалев новичка, он жестом фокусника достал из одного из шкафов пару новых офицерских ботинок - рант, наборной каблук, все чин-чинарем. "Я собi ще дiстану", - великодушно сказал он.

Ботинки пришлись по размеру, но смотрелись слегка кичливо в паре с моими галифеобразными брюками. Ходырев сказал, что в этой паре я похожу на Паниковского, поэтому по приезду в бригаду Василий снабдил меня "от щирого серця" слегка поношенной парой брюк прямого, для-ботиночного, покроя. Я проходил в них до конца своего срока. Равно как и в тех ботинках, приобретенных в первую ходку.

Опыт учит. С той поры я оставлял их в кабине машины, имея также подменную обувь, чтобы дотопать до АБК. Для этой цели здорово подходили белые парусиновые боты, обувь, используемая сменой в машзалах станции; я безусловно выглядел нелепо... но по крайней мере, такая сложная схема переобувания гарантировала меньше шансов нацеплять лишних рентгенов на повседневную обувь.

На обратном пути обычно сволочное, по определению Василия, молдаванское КПП неожиданно смилостивилось и выпустило нас из зоны, закрыв глаза на гадючую засвеченную ММ 00-02.

Сашу не пилили за происшедшее. Более того, особист бригады предложил Саше заложить заказчика, написать докладную о случившемся.

Я не сомневался, что он откажется.

Утром следующего дня, когда я в кошмаре сна вновь и вновь заглядывал в разверзнутое нутро реактора, которое насвистывающий сварщик уверенно "сшивал" газовым резаком, а потом, утирая пот со лба, пил спец-молоко, ст. лейтенант А. И. Ходырев убыл из расположения.

"Втома нападає..."

Проснувшись, я обнаружил рядом на табуретке блок "Честерфилда" и клочок бумаги, на котором Ходырев крупно написал:

"БЕРЕГИ ЗДОРОВЬЕ!"

5 августа 1986 г.

"...Для вручения высокой награды в бригаду прибыла делегация ЦК Компартии Украины. Воины-химики торжественно поклялись,

что будут с честью нести знамя Родины, продолжая своим каждодневным ударным трудом вносить весомую лепту

в ликвидацию последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Торжественным маршем прошли по плацу колонны

батальонов химразведки, спецобработки и других подразделений бригады, многие из которых сразу же

отправились на выполнение правительственного задания на ЧАЭС..."

Из газеты "За нашу Советскую Родину", август 1986 г.

С. Ораное, ХХ бригада химзащиты

- Добрейшее утро, сэр, - я церемонно отвешиваю поклон.

- Как почивали, сэр? - отвечает Андрей, он же Дрюня, галантно повязывая вафельное полотенце на шею. Вместо сапог он обут в кеды; бушлат накинут прямо на голый торс. Его глаза за толстыми затемненными линзами очков едва расклеены - достает открывшаяся язва желудка и бессонница.

- Спасибо, сэр, нехило. Дворецкий, скотина эдакая, повечеру опять надрался и забыл выгулять собак...

Мы чинно направляемся к умывальнику.

Человека, не искушенного в армейском быту, в лагерной действительности всегда поражает обилие зеленого цвета всех оттенков: палатки, деловито снующие войсковые, одетые в полевую форму, техника, плюс к этому лес на заднем плане, трава...

Умывальник сподоблен без премудростей. К цистерне, снятой с АРСа, приторочены трубы-отводы с кранами над деревянными лоханками-стоками. По шестнадцать штук с каждой стороны. По энному количеству умывающихся душ на каженный, извините, сосок. Типичный армейский бытовой уклад. От стоячих луж под стоками пахнет смесью туалетного мыла и зубной пасты. Запах, глубоко укоренившийся в памяти еще со времен пионер-лагерей. Скоро линейка, доклады старшему пионервожатому, завтрак с обязательной манной кашей... Скептицизм ест глаза вместе с хлоркой. Медики здесь явно перестраховываются, опасаясь инфекций, и щедро насыпают ее в любую емкость с водой.

Я бреюсь, с сожалением обозревая в кусочке зеркала, закрепленного в опорном столбе, вздувшиеся струпья солнечных ожогов на ушах. Не лучше обстоит дело и с шеей.

Идет пятый день моего Чернобыля.

Мысли о гражданской жизни, об институте, о работе, о химии (химии?!) не вызывают ничего, кроме тупого недоумения. Я стараюсь пореже смотреть на маленькую фотографию Лоры, спрятанную в кошельке. Слишком много эмоций связано с этим фото.

Армейское искусство нивелирования индивидуальностей берет свое. Я вновь постиг секрет мастерства скоростного подшивания свежего подворотничка, а также лытания (укрывания) от начальства и отдания чести в движении. Я легко вспомнил традиционные армейские шутки-прибаутки типа: "Вы в карауле или кто? Вы часовой или где?", "Эй, вы трое, идите оба сюда, я тебе говорю!", и так далее. Вся эта нехитрая армейская лавочка для запасников-переростков все больше напоминала мне послевузовские сборы, для которых у каждого из нас, носителей синего диплома, "есть в сердце уголок".

Я тщательно намыливаю щеки во второй раз.

Дрюня теряет терпение.

- Я пошел есть. Сегодня праздник у девчат, сегодня будут плавленые сырки.

- Угум, - отвечаю я. - Надеюсь, имеются в виду не завонявшиеся носки. Надкуси парочку для меня, а то снова не достанется.

Черт с ними, с сырками. Мне спешить некуда.

По непонятным причинам, отцы-командиры держат меня на приколе. На станцию не отправляют, но зато уже дважды за четыре дня сделали меня дежурным по батальону. Совершенно дурацкая и кабальная миссия, как единогласно порешили мы с Дрюней и лейтенантом Серегой Ивановым, помначштаба разведбата. Дискуссия имела место вчера вечером все в той же штабной палатке, Серегиной вотчине.

- В общем, так, - пояснял тезка-Иванов, - разведроты своих офицеров посылать на станцию не будут. Им и так не хватает народу на разведку. Ни водителей, ни командиров экипажа, свежих, с замены, не было почти неделю. Те, у кого доза выбрана или близка к выборке, ехать не могут. Остаются такие, как ты и Игорь, пришей-пристебайщики из придаточных взводов, а вас не так много, человека четыре-пять... Минус Игорь, завязан на прачечной. Из всех оставшихся ты - свежачок. Вот и прикинь, по идее тебя уже должны были запрячь по самые... сам знаешь. Твое время на подходе, пошлют-пошлют, никуда не денешься.

Я согласен.

Но торчать в бригаде невмоготу. Первая ходка вспоминается уже почти как нечто киношное, случившееся не со мной. Напряжение, риск, азарт, явственно ощущаемые на станции, здесь, в бригаде, неосязаемы. Зато вполне реальны построения, прохождения с песней, суматошные приготовления к приезду высокой правительственной делегации: покраска всего, что красится, помывка всего, что моется... Если посмотреть со стороны, то жизнь в бригаде кипит. Только характер этого кипения явно наносной, неестественный, как и все, что связано в моем воображении со сборами для 'партизан'. Нас позарез надо чем-то подгрузить, чтобы не сидели без дела. Ну, по крайней мере, по такому сценарию работает командирская логика.

Вчера после утреннего построения бригаду гоняли по плацу три раза. Подготовка к прохождению торжественным маршем пред светлыми очами делегации. Ходили мы неважно. Нас погнали бы, наверное, еще и еще, но какому-то бедолаге из 1-го батальона спецобработки стало плохо на щедром утреннем солнце, и он хлопнулся в обморок, аккуратно раскроив при этом подбородок об асфальт.

Палатки разведбата разбиты ближе всех к трассе. Это сделано с умыслом, поскольку из автопарка чаще других выезжает наша техника, БРДМ-броники и борты на станцию. Ответвление, ведущее с трассы в бригаду, разграничивает разведбат и штаб бригады. Из штаба через наш батальон без конца курсируют "чины", поскольку за нами находится офицерская столовая и четыре офицерских же туалета на, пардон, одно отхожее место.

История с постройкой индивидуальных гальюнов в бригаде имела определенные социальные последствия. Я позволю себе слегка развить эту тему.

Публичность отправления естественных потребностей всегда была одним из наиболее мощных рычагов уничтожения человеческой индивидуальности в армии.

Я перечитал это и подумал, что написал с вывертом, но главное, правильно. В самом деле, если ты такая цаца, что стесняешься при своем же товарище погадить, почти что на брудершафт, как же тебе с ним в разведку идти?! Вот и строили - и сейчас, наверное, строят - сортиры на 10, 20, а то и 50 посадочных мест. В лучшем случае с перегородками. В худшем, как у нас в бригаде, просто с прорубленными "очками". Эти самые отверстия во избежание распространения заразы истово посыпались хлорной известью, что автоматически сводило концентрацию кислорода к полуобморочному уровню. Поэтому в туалете особо не задерживались, разве что была, извините, особая нужда. В довершение ко всему под крышей вдоль прохода были привешены лампочки ватт этак в двести. Очень радостное мерприятие после заката солнца получалось. Люди мнимые, с определенными комплексами, да и просто стеснительные испытывали характерный шок. В один прекрасный день начальство, по-видимому, застеснялось, и приказало выстроить для себя отдельные кабинки. К ним сразу же потянулась муравьиная цепочка штабных, к неописуемой досаде наших разведбатовцев, поскольку конца этим культпоходам не было... Досадовали же мои соратники вот по какой причине. В батальоне еще до меня был выработан своего рода "флотский шик" - пренебрежение к форме, своеобразный немой протест против закоснелости начальства, которое никак не желало считаться со спецификой нашей жизни и работы и упрямо старалось загнать нас в рамки рутинных "партизанских" сборов. Мой начальник Игорь, например, пользуясь тем, что он ежедневно вывозил команду на прачечную, по приезду со станции ходил по батальону в белом костюме, шапочке и ботах оператора машзала. Разведка, та вообще старалась по возвращению с задания сразу же сбросить форму. Часто можно было видеть на офицерах странное сочетание армейских брюк и домашних тапочек без задников, или футболки "Сочи-85" с белыми штанами оператора. На то она и разведка, чтобы манкировать правилами...

Лафа закончилась после разрезания красной ленточки на новых гальюнах. Частые хождения посторонних начальников через наш батальон привели к неминуемому грустному итогу. Какому-то чину из штаба, может быть, даже самому комбригу, не приглянулись тапочки на ногах торопливо козырнувшего ему разведчика. Разнос был спорым.

На вечерней летучке комбат, с багровым от злости лицом, прогудел:

- Шоб ни одного заср...ца без формы снаружи палаток я не видел! Не армия, а пансионат, туда вас растуда... Б...дей скоро водить станут!

Мы переглянулись.

Кто-то за спиной тихо скзал:

- Было бы клево...

Торжественный день вручения бригаде Почетного Знамени ЦК КПУ приближался с неумолимостью тайфуна. Как всегда в таких ситуациях, начальство серьезно дрейфило, и старалось всеми способами успокоить себя, раздавая полубезумные наряды и задания по наведению порядка. Те, кто ходил в разведку или на станцию, естественно, от этого дурдома освобождались. Доставалось тем, кто сидел.

Например, мне.

После завтрака я с двумя солдатами был занаряжен нарезать дерн в лесу и накрывать им "периметр палаток", как выразился комбат. Определенная логика в этом задании была, поскольку пыль бесперестанно кочевала по территории бригады, не улучшая общего радиационного фона. Хотя я абсолютно точно знал, что начальство, отдавшее приказ, наверняка руководствовалось соображениями эстетики, а не радиационной защиты.

Пока бойцы неспешно дефилировали с носилками туда-обратно, я резал лопатой жирный дерн на опушке леса и уныло упражнялся в математике. Установленный средний фон в расположении бригады - 30 миллирентген в час. Это учитывается при вычислении общенакопленной дозы для каждого из нас. Значит, для того, чтобы набрать положенные 25 рентген, сидючи в бригаде, мне потребуется (за вычетом 1,75 рентген, начисленных в первую ходку) ровно 775 дней...

Я сбросил куртку, оставшись в майке. Даже в тени деревьев жара не дает покоя. Дрюня авторитетно заявил, что за последние три недели в 30-километровой зоне не упало ни капли дождя: Госгидромет распыляет с самолетов раствор иодида серебра, предотвращая формирование дождевых облаков. Звучит красиво, но я все-таки сомневаюсь в эффективности. Реалии же остаются реалиями. Сильные проливные дожди могут привести к резкому подъему уровня подпочвенных вод, которые в Полесье и без того очень близки к поверхности. Как следствие, радионуклиды, осевшие на почве и смытые дождями, могут прорваться в Припять и Днепр, а там и в Черное море...

Мои носильщики принесли бутылку минеральной воды. Теплая, соленющая "Миргородская" все же кое-как утоляет жажду. Обед не за горами. Я ловлю себя на том, что мыслю категориями отбывающего срок: "А в зоне сейчас ужин, макароны дают!" Тошно.

Видя мое настроение, бойцы тоже не рвут пупы. Мы проковырялись до обеда, не спеша поели. В таком же вялом темпе продолжили после обеда и, к моему удивлению, закончили отбортовку до пяти вечера. У меня была еще масса времени до ужина, и я пошел в автолавку.

Приезд автолавки был одним из немногих развлечений, доступных брату-партизану в те дни. Ассортимент вещей и продуктов в ней не поддавался нормальной логике и уже поэтому заслуживал досконального изучения. Напрашивались аналогии с коробейниками, а также с европейцами в процессе оживленного натурального обмена с папуасами. Наверное, какой-то высокий военторговский начальник сжалился над нами, присылая дефицитный даже на гражданке товар: халву и соки, конфеты и китайские фонарики (последние были очень в ходу, поскольку генератор после захода солнца периодически отрубался, и тогда в бригаде властвовала чернильная темнота), импортные лезвия и сигареты - последние были особенно востребованы, поскольку к нам попадали практически все болгарские, включая БТ, и даже "Честерфилд", подаренный мне Сашей. "Пепси-кола" тоже привозилась, но в ограниченных количествах, и ее разбирали в момент.

Прикупив батареек к фонарику, я иду ужинать.

По пути с легким флером грусти обозреваю РАСТ за колючкой автопарка, покоящийся на спущенных шинах. Наивно было предполагать, что кто-то будет использовать принципы и методику расчета доз прямого ядерного удара для прогнозирования радиационных полей, образованных выпадением радиоактивных осадков после взрыва станции. Пятнистость и полосатость - две функции, присущие этим полям.

"Як та пантэра", говаривали на ЧАЭС.

Ужин был украшен дискуссией о том, светятся ли ночью сильно радиоактивные куски ТВЭЛов на крыше третьего реактора или нет. Мнения разделились, и отсутствие мяса в меню ужина отошло на задний план. Дрюня, приехав с маршрута, рассказал, что на Янове, железнодорожной станции, на запасных путях стоит самый обычный с виду грузовой вагон. На его стенке есть пятно размером с два-три квадратных метра, которое стабильно "светит" 50 рентген в час, хоть дозиметры на нем поверяй.

Мы успели перекурить до вечерней оперативки, на которой комбат обыденным голосом сообщил, что завтра я с командой в десять человек еду на "объект Пикалова".

Звучало таинственно и грозно.

Я уснул под слаженный храп РАСТовцев, которых я пока не успел толком узнать; они ежедневно упирались на санпропускнике ЧАЭС, приезжая уже в потемках, к самому ужину. Игорь сказал, что большинство из них - донбасские шахтеры. Судя по храпу, шахтари обладали легкими солидного объема.

6 августа 1986 г.

"...Работы по очистке территории проводили круглосуточно сменными экипажами общей численностью до 6 тыс. человек... В целях снижения

уровня радиоактивного загрязнения почвы был осуществлен сбор фрагментов ядерного топлива... ...а на территории промплощадки -

снятие слоя загрязненного грунта, засыпка территории щебнем и ее бетонирование. ...Толщина покрытия составляла в отдельных

местах до 8 м. Территория, вплотную прилегающая к 4-му энергоблоку, была засыпана щебнем, песком, сухой бетонной смесью,

были также выставлены объемные опалубочные блоки... По состоянию на 10 августа 1986г. было ...вывезено 25 тыс.куб.м

грунта, территория площадью 187 тыс.кв.м покрыта железобетонными плитами."

Из официального сайта, посвященного закрытию ЧАЭС

ЧАЭС, 2-я ходка

...За высокими, толстыми стеклами "отсидки" видна серая бетонная стена "тройки", третьего энергоблока. Рядом с ней, местами совсем вплотную, навороченные бульдозерами кучи грунта, вперемежку с кусками бетона, пронизанного арматурой, и прочим мусором. Сюда сгребали срезанную с территории промплощадки землю и все, что на ней находилось, включая куски разрушенного корпуса взорвавшегося реактора и части его "начинки".

Объект Пикалова.

От отсидки до ИМРа на гусеничном ходу, с ковшовым экскаватором вместо танковой башни, - около ста метров по прямой. ИМР заглушен. Водителя нет. Агрегат тускло поблескивает на солнце синими освинцованными оконцами. Рядом с ним на земле - несколько хаотически разбросанных металлических контейнеров, наподобие обычного мусорного бака, с крышкой на петлях. Их сбросил КамАЗ-самосвал. Мы пришли в отсидку около часа назад - какой-то маленький подсобный цех, их было предостаточно на территории промплощадки, и в период активной работы по очистке и дезактивации территории они были очень кстати.

Задача нашей команды, как пояснил капитан-сапер, работающий с ИМР и забравший нас с развода, - подготовить контейнеры к вывозу:

1. Пробежать от отсидки до места погрузки, выставить контейнер вертикально под погрузку и откинуть крышку. 2. Отсидеться, пока экскаватор наполнит контейнер грунтом. 3. Вернуться, закрыть крышку и зафиксировать ее куском проволоки, чтобы не откидывалась при транспортировке. 4. Если грунт мешает закрыть контейнер - счистить излишек лопатой. 5. Когда наполнятся все контейнеры, саперы подгонят автокран и машину для погрузки, надо будет поработать стропальщиками, обычное "вира-майна". Водители ИМР также будут работать посменно, но поскольку броня существенно ослабляет фон, их смена будет в несколько раз длиннее.

Он все так и перечислял - первое, второе, третье... Просто.

При условии, что ты работаешь с обычной землей, а не с высокорадиоактивными отходами.

До начала работы дозер прошелся по кучам, обмерял фон на шести точках - от десяти до пятнадцати рентген в час. Разрешенная разовая доза - два рентгена. По максимуму, можно работать не больше восьми минут на нос, посчитал я, но потом сделал поправку на остальное время пребывания на станции - отход, помывку, отъезд, во время которых доза прибавляется - и загрубил до пяти минут.

Нас одиннадцать человек. Значит, общее время работы - около часу. Работаем.

Прибежал водитель ИМРа, пулей влетел через верхний люк в машину, захлопнул крышку. Заурчал мотор.

Я послал первого бойца, сделав засечку времени. Он сноровисто поставил контейнер, отбросил крышку, посигналил водителю рукой - можно грузить.

Подготовка контейнера заняла всего лишь сорок секунд. Боец вернулся, тяжело дыша от возбуждения. Поразительно, как много пота выделяет человек под влиянием страха. Его пропитка темнела пятнами пота под руками, на спине, груди... Тем не менее, сдернув лепесток, он не смог сдержать улыбки:

- Х..ня война, можно работать!

Это сразу сняло напряжение.

Грунт представляет собой смесь красноватой глины и песка. Строительный мусор - обломки бетонных плит, битый кирпич, шифер, трубы - мешает ИМРу работать быстрее, его ковш-захват не справляется с большими кусками, иногда роняя их обратно на землю. Но сапер-водитель работает классно, моментами виртуозно. Хуже приходится нам, потому что временами мусор торчит из контейнера, мешая накинуть крышку. Тогда приходится хватать его руками, "защищенными" обычными строительными рукавицами, и вытаскивать обратно, откидывая в сторону. Эти негабариты будут позднее вывозить на бортах.

Когда все контейнеры, около дюжины, были заполнены, саперы подогнали автокран и КамАЗ. Водитель ИМР пошел сменяться, а нам теперь нужно цеплять контейнеры за приваренные проушины с тем, чтобы крановщик мог перенести их на борт. Затем вскарабкаться на борт и отцепить тали от контейнера. Опять же, звучит примитивно просто, но надо было видеть, с какой предельной концентрацией работали люди. Опасность неосязаема, это здорово бьет по нервам.

...Смена идет к концу, народ втянулся и успокоился. Мы затарили уже два борта по десятку контейнеров, и команда предвкушает скорый шабаш. Меня немного тревожит то, что наша подмена не появляется - на погрузку пошел мой пред-предпоследний боец, что отмеряло около десяти минут до конца нашей смены, а от АБК-2 в сторону нашей отсидки никто не спешил.

Наблюдая за работой команды, я думал, что страх перед радиацией, перед облучением в наших условиях вызван не только самой возможностью облучения, но в большей степени неизвестностью - откуда, сколько, как долго? Физик-ядерщик, к примеру, знает, что кусок урана представляет существенную угрозу для его здоровья, но вместе с тем он прекрасно осведомлен о пределах этой угрозы, равно как и о том, как от нее защищаться. Мой боец ковыряется в контейнере с мусором, который "светит" десять-пятнадцать ренгтен, и через минуту вытаскивает оттуда почти голой рукой кусок ТВЭЛа - о котором, он, кстати, не знает ни хрена, в том числе откуда этот ТВЭЛ тут взялся и сколько он излучает - и может задержать его в руке несколько секунд, совсем не понимая, что его смерть - в этом куске. В то же время он трясется от страха, вытягивая из мусора какую-нибудь безобидную железяку, считая, что уж она-то светит будь здоров...

Я закуриваю "Честерфилд". Странное ощущение. Привкус у сигарет на повышенном фоне другой. Наверное, виной тому наличие больших доз адреналина в организме. Не уверен, что это так, но другого объяснения у меня нет. Кроме того, я уже начал привыкать к легкому, едва ощутимому, щекотанию в легких, стоило лишь провести несколько секунд на фоне меньше рентгена в час. Такое ощущение, будто кто-то слегка дотрагивается к альвеолам птичьим пером. Я замечал такое раньше, во время прохождения флюорографии. Еще в первую ходку я усвоил, что малые поля -1-2 р/ч - сильно обостряют реакцию глаз на яркий свет. Я говорил об этом с мужиками из батальона за ужином, никто из них ничего подобного не испытывает. Но мне врать не к чему, что есть - то есть. Ходячий дозиметр, сказал Дрюня. Лестно и как-то не по себе.

ИМР, замерший возле стены "тройки", выглядит игрушечным - огромное здание, объединяющее 3 и 4 блоки, грозно нависает над объектом Пикалова безоконными слепыми стенами. Размеры свороченных под здание гор грунта впечатляют. Кажется, что кто-то огромный вдавил оба энергоблока в землю, выдавив при этом грунт, словно пасту из гигантского тюбика.

Высоко над четверкой висит грузовик МИ-26, поливая разрушенный реактор дезраствором из огромного бака на конце трала. Свистящий звук восьми лопастей, рассекающих воздух, слышен даже сквозь стекло отсидки. Полив производится ежедневно, но говорят, что толк от этого невелик - картина радиационных полей вокруг четверки, и особенно в непосредственной близости от него, сильно варьируется, временами совершенно непредсказуемо, даже в течение дня. Реактор "газит" микровыбросами, по нескольку раз в сутки, потому что ядерная реакция внутри него - даже под тоннами свинца, доломита, бора и песка - все равно продолжается и будет продолжаться еще много лет... Придумали было использовать звуковое оповещение - если общий фон на промплощадке прыгает вверх, подавать сирену ГО в моменты очередного микровыброса, но потом отказались от этой затеи. Нечего панику сеять, людей зря от работы отвлекать.

По дороге на станцию я впервые увидел, как работает японский канавокопатель, по-моему, "Комацу". На коротком, бульдожьего вида, гусеничном тягаче укреплена мощная телескопическая "рука" с петлевой лентой на конце, унизанной небольшими ковшами, на манер роторного экскаватора. "Рука" раскладывается на впечатляющую длину, вернее, глубину, до 30 метров, как осведомленно заявил мой водитель, когда мы притормозили, чтобы понаблюдать за чудом западной техники. УС-605 спешит окольцевать всю станцию по периметру на такую глубину с тем, чтобы соорудить в грунте водонепроницаемую стену до начала осенних ливней. Тогда шансы прорыва зараженных стоков в подпочвенные воды будут сведены к минимуму. А пока Госгидромет исправно держал территорию 30-километровой зоны в сухости, рассеивая облака распыленным иодидом серебра.

...Мой последний "командо" вернулся. Подмены нет. Я отправляю своих на АБК, договорившись, что мы выедем в бригаду через час. Сбор - у главного корпуса. Обычно после смены дозер должен сдать схему фонов на рабочем месте в Опергруппу на станции, но сегодня я решаю сделать это сам. О бункере в подвале главного корпуса, где находилась в то время Опергруппа, рассказывали странные вещи. Хочу увидеть сам.

Я проскакиваю до саперной отсидки на одном дыхании - надо сказать им, что мы пошабашили. Капитан меланхолично заявляет: пофиг, он тоже не будет передерживать своих; нет грузчиков в поддержку, ну и не надо, они сворачиваются. Проблема решается просто. В последний момент, как в кино, появляется обильно вспотевший прапор и говорит, что его команда прибыла для работы на объекте Пикалова. Они опоздали из-за поломки машины по дороге на станцию. Саперы раздосадованно галдят, они явно не прочь завязать на сегодня, но делать нечего...

Помывка в АБК-2 приносит мне минутное облегчение, поскольку на выходе из корпуса солнце исправно принимается за прогрев моего распаренного душем тела. Путь назад, в главный корпус, узнаваем по главным ориентирам - трубе, гребням второго и первого блоков. Не скажу, что я уже освоился, но неприятное чувство психологического прессинга, испытанное в первую ходку, сегодня существенно слабее. Я выхватываю из традиционно-заводского пейзажа новые, незамеченные раньше, детали. Колет глаза обилие хлама, от непонятно откуда взявшихся деревянных помидорных ящиков до заброшенных машин - в том, что они брошены, и давно, сомневаться не приходится, они все "разуты". Часть дороги устлана железобетонными плитами, уложенными неровно, в спешке. Тем не менее швы между ними тщательно заделаны раствором. Ближе к главному корпусу плит становится больше, они покрывают почти всю площадку за главным корпусом, внутри станции.

Навстречу спешит мужик, по виду явный "науковец", с лепестком, комически прилепленным поверх густейшей лопатообразной бороды. Респиратор едва прикрывает нос и рот, и борода, по всей видимости, выполняет роль дополнительного фильтра... Бородач, тем не менее, пребывает в хорошем расположении духа, тихо мурлыкая "Всё могут короли". В ответ на мой взгляд он вызывающе стаскивает лепесток на подбородок, обнажив шайтанскую свою бороду, покрытую белыми нитями фильтрационного материала, и закуривает на ходу. Я успеваю разглядеть на пластике пропуска название Курчатовского института. Понятно, откуда ухарство, эти с чертом в обнимку спят...

На центральной площади полно запаркованных машин всех видов, от легковушек до БРДМов. Смотрю на часы. У меня еще минут двадцать-двадцать пять до отъезда, надо поторопиться - не хотелось бы, чтобы из-за меня мужики парились на солнце в ожидании.

Вход в подвал ничем не примечателен. Спускаюсь ниже, прохожу через пару выкрашенных суриком металлических дверей, типичных для бомбоубежищ шестидесятых. В нашем институте такое и сейчас содержится в полном боевом, Областной штаб ГО и все прочее... Тускло светят лампочки в тяжелых проволочных плафонах, тенями вдоль стен скользят люди, голоса приглушены, слышатся словно сквозь вату. После очередной пары задраиваемых дверей вхожу в большую комнату, размеры которой оценить трудно из-за полумрака. В нос резко бьет запах пота, перемешанный с чем-то химическим - дезраствор? Формалин? Где-то рядом шумит вентиляция-приточка. Очень влажно, циркуляция воздуха почти не ощущается, мешают деревянные двухэтажные нары в несколько рядов. На них спят люди; я знаю, ребята говорили мне об этом - здесь расквартированы наиболее востребуемые кадры УС-605, крановщики, экскаваторщики, сварщики, те, кто всегда нарасхват, те, кто уже (по образному выражению Игоря) самостоятельно светится по ночам от постоянного переоблучения, поэтому им свет не нужен... Наверное, где-то здесь был и тот сварщик, которого я видел в первый выезд.

Отдельные нары завешены простынями. Под края у многих подоткнуты сохнущие портянки, белье. Негромко жужжит электробритва. Мужик с неправдоподобно белым, упырьего вида лицом, сидит на нижних нарах, монотонно раскачиваясь вправо-влево. Увидев меня, он прекращает качаться и извиняющимся тоном говорит:

- Сон потерял, разницу между днем и ночью уже не определяю, живу только от смены к смене. Число какое сегодня?

- Шестое августа, - я протягиваю ему сигареты. Он тут же жадно закуривает, не скрываясь:

- По барабану... Все тут шмалят. Все равно воздух тут поганый, я вот нюх почти потерял, хлорка или что там они пользуют для дезинфекции...

Он моргает слезящимися глазами. Я спрашиваю:

- У тебя сколько в сумме?

- По бумагам, - с сарказмом говорит он, - около двадцати.

- Значит, еще пять, и все? - уточняю я.

- Слышь, ты давай, мужик, двигай, куда пришел... - Внезапно озляется упырь. И уже вдогонку слышу: - Для нас ваши лимиты не писаны, нас держат, как рабов...

Не знаю, врал ли он или нет. В бригаде говорят, что эти сменяются редко...

После пары поворотов между нарами прохожу еще один тамбур. Свет становится ярче. На очередной двери - надпись "Группа дозконтроля", и ниже от руки на листе писчей бумаги: "Входи, садись, пей чай, заткнись!".

Два стола с разложенными картами. Карты и эскизы на стенах пестрят карандашными отметками, многократно стиравшимися и переписанными поверху. У одного из столов сидят двое гражданских. Сильная настольная лампа выхватывает круг на карте, на которой они сосредоточенно выводят что-то карандашами. У другого стола седой подполковник в сером комбинезоне с шеей, обмотанной бинтом, склонился над телефоном. Я нерешительно останавливаюсь в дверях.

- Ты когда п..деть перестанешь, Варфоломеев, - обыденно-скучно говорит "подпол", глядя на меня цепкими серыми глазами. - Вчера сколько было? Сто пятьдесят? А позавчера? Тоже сто пятьдесят? Так откуда у тебя, твою дивизию, сегодня триста получилось? Что значит на колесах натаскали? Кто в твой медвежий угол поедет?

Он кивает мне головой на стул в углу. Я скромно присаживаюсь на край. Интересно...

- В общем, так. Я заказываю тебе на завтра команды в две смены из расчета сто пятьдесят миллирентген, а не триста, потому что если завтра фон упадет, то народу делать будет не хрен, только хватать лишнюю дозу... Дальше. У тебя есть еще одна точка со стационарным радиометром на стыке с Назаренко, так ты скажи своему дозиметристу, чтобы не филонил, он знает, что я имею в виду - от него второй день по этой точке нет данных, понял? С меня требуют ежедневную сводку по всем двадцати восьми приборам, ты мне эти данные вынь да положь, ясно? Отбой!

Он берет карандаш и помечает что-то на карте, разостланной на столе; ее углы придавлены обычными пол-литровыми банками с каким-то черным порошком, в котором я с изумлением узнаю... Полимерный адсорбент!

Моя кафедра работала с одним ящичным предприятием в течение нескольких лет, совершенствуя и переусовершенствуя эти адсорбенты под разные химические нужды - я прекрасно знал, как выглядят такие полимерные носители...

Подпол говорит, кивая на банки:

- Вот, медики приволокли, говорят, будет выводить радионуклиды. По столовой ложке в день, и будет вытаскивать и стронций, и технеций. Дерни ложку, лейтенант! Наши его водкой запивают, а то на сухую он, гад, в горло не лезет...

Я отзываюсь:

- Алкоголь не поможет, сделает только хуже...

- Ты откуда взялся, грамотный такой? - Он щурится.

- Я знаю, как работает эта штука, товарищ подполковник, ну, по крайней мере, теоретически... Я химик... В общем, запивать надо водой, и принимать натощак, чтобы был максимальный доступ к стенкам желудка и кишечника... - Последнее - уже чистый импровиз, но по крайней мере, логичный.

- Водку пьешь? - Подозрительно смотрит подпол. Чуть было не вырвалось киношное: "Да кто же ее, проклятую, не пьет?!" - но ответилось индифферентно:

- По обстоятельствам...

- Ну и правильно, - неожиданно мягчает он. -Тут многие отвязываются на полную, прикрываясь всякими резонами, которых здесь долго искать не надо... Ты чего залез в нашу нору?

Я отдаю ему схему замеров. Подпол подходит с ней к карте. Лицо его мрачнеет.

- Ну вот, видишь, как и предполагалось, едрена корень... Несколько недель эрозии сильно занижают фон на поверхности, а стоит копнуть глубже, где лежит грунт еще с первых дней, вот тут и гаплык! Сколько нам еще с этим грунтом головной боли будет...

Он поднимает голову:

- Давно в бригаде?- И сочувственно качает головой, узнав, что я только во второй раз на станции. - Под тройкой где отсиживались, в КСМ? А саперы - в одиннадцатой столовой? Правильно... Ты правило "два-четыре" знаешь?

Что-то вспоминается с военки, но не точно. Он объясняет мне, что при удалении от источника излучения в два раза уровень радиации падает в четыре раза.

- Намотай на ус, химик, пригодится. Ладно, двигай додому. Получится - свидимся еще...

...Упыря на нарах уже не было. Чудное место, мужики были правы.

Я ухожу из подвала со странным чувством привыкания к станции. Чем больше я ее узнавал, тем меньше я ее боялся.

Выходя на улицу, зажмуриваюсь. Снова больно глядеть на солнце, игриво ласкающее лысину бюста Ильича перед входом. К сожалению, очки в нашей автолавке не продаются - на мой запрос прапор угрюмо заметил: "Ага, и еще купальничек впридачу завернуть?".

Несколько минут с увлечением наблюдаю, как формируется пробка на площади, образованная слоноподобным бронированным КрАЗом-миксером, двумя БРДМами и несколькими бортами. Какой-то солдат, стоя сзади за миксером, знаками подсказывает маневры водителю. У КрАЗа одиннадцать зеркал, установленных по периметру кабины, в которые водитель наблюдает за подсказкой. Но все равно видимость в его кабине плохая - бойницы освинцованных окон совсем крошечные. Нередки случаи, когда при сдаче назад такие КрАЗы давили людей, не попадавших в обзор зеркал...

Пробка рассасывается. Я вижу подъезжающий ЗИЛ-131 с моим водилой, и почти сразу же с АБК приходит команда. Все в сборе.

Домой.

Второй выезд закончен.

КПП Копачей проскакиваем, как по маслу. В отличие от пресловутой "мечты могильника", этот ЗИЛ еще не успел набрать "вторички", ни на резину, ни на металл. Да и пропускная норма у Копачевских существенно выше, тридцать или пятьдесят миллирентген, но главное, что ребята здесь хорошие, с пониманием. Я вижу в зеркало, как КППшный дозер машет нам рукой - можно ехать.

Лелевский ПуСО тоже проезжаем без задержки. В Чернобыль не едем, объезжаем вправо через Залесье. Дорога хуже, но движение свободнее. Я здорово проголодался; уже половина третьего, удивительно, как быстро прошел день. Столовая, наверное, закроется до того, как мы вернемся. Плевать, возьму сухпай.

Возбуждение постепенно отпускает. Водитель понимающе молчит, и я задремываю под монотонное поскрипывание пружин сиденья...

...Вечером в бригадном клубе, устроенном под открытым небом и состоящем из нескольких десятков скамеек и сцены с полотняным экраном, показывали "Скарамуша". Безбожно поцарапанная копия без конца рвется. Я не выдерживаю и ухожу в штаб разведбата, который с некоторых пор после десяти вечера превращается в "офицерское собрание".

У входа курят тезка-Иванов и Игорь, который со скучным выражением лица оповестил меня о том, что ночью ему приезжает замена. Некто Федорчак.

Мне грустно. Игорь был для меня всезнающим, всепомогающим жрецом станции, который делился со мной ее секретами.

Шахтеры как следует надрались на проводах. Я попрощался с Игорем еще до полуночи и уснул почти сразу, не обращая внимания на гульню в палатке.

Завтра мне снова на станцию, на этот раз - на крышу тройки. Все делают круглые глаза, когда я говорю об этом. Дрюня говорит, что крыша - "самое то" на ЧАЭС. Поживем - увидим.

...Утром на тумбочке я обнаруживаю солнцезащитные очки - подарок Игоря. Слегка ортодоксальной формы, они тем не менее имели широкие и темные стекла, хорошо прикрывая глаза.

Я надевал их в каждую следующую ходку, не обращая внимания на наезды отцов-командиров, жаждущих лицезреть мои глаза в момент раздолбона. Отмазка была железной - врачи рекомендовали одевать очки для защиты глаз от излучения в непосредственной близости....... И т.д., и т.п..

Я унаследовал их от жреца ЧАЭС.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ...Тот вооружен

7 августа 1986 г.

"...Взрывы привели к полному разрушению реактора и его активной зоны, систем охлаждения, а также здания реакторного зала. На крышу машинного зала (третьего энергоблока - СБ), на территорию вокруг АЭС были выброшены железобетонные и металлоконструкции, графитовые блоки и их куски. Из жерла реактора поднимался столб продуктов горения в несколько сотен метров высотой, и мощный поток газовой радиоактивности."

"... куски арматуры, графита сбрасывали руками с крыши машинного зала..."

Из сайта "Черная метка в истории человечества"

ЧАЭС, третья ходка

...Спины в пропитках перед моим лицом монументальны, как у скульптур сталинских времен. Мы синхронно подымаемся на пару ступенек вверх по лестнице и снова застываем. Кто-то тянет носом:

- Ну, бля, газанул...

Очередь отзывается смехом. Однако шутки и подколки быстро угасают, как, наверное, погаснет и зажженная в этой атмосфере спичка. Курить не разрешается. Впрочем, с этим мало кто считается, судя по устойчивому табачному духу.

Воздух недвижим. Жарко. Душно.

Отметка "14".

Ждать, по всей видимости, нужно еще часа три...

Каждая ходка на станцию - событие. Ходка на крышу третьего энергоблока - апофеоз всего, что я видел на ЧАЭС.

Оба энергоблока - третий и четвертый - конструктивно находятся в одном здании, под единой крышей. При желании можно подняться на крышу "тройки", расположенной на высоте более 70 метров, поплутать немного по переходам с уровня на уровень, затем, ориентируясь на полосатую трубу-этажерку, подойти к развалу и даже заглянуть в жерло "четверки".

Это при желании.

Мы часто спорили: сможет ли подобный смельчак самостоятельно спуститься вниз. Может, и смог бы. Первые пожарные смогли. Те, кто уже умер.

Крыша была многопрофильной - в нескольких местах, для того чтобы добраться до верхних площадок, надо было карабкаться по пожарным лестницам. Коварство и непредсказуемость радиационного поля, постоянно меняющегося из-за "выхлопов" из разрушенного реактора, делали работу на крыше стрессовой и непопулярной среди ликвидаторов. Самые высокие радиационные поля (местами до нескольких тысяч рентген) были зарегистрированы на крыше. В мою первую ходку гражданские опробовали один из роботов, купленных за сумасшедшие деньги на Западе, для "беспилотной" очистки крыши. Я видел на экране монитора, установленного в импровизированной отсидке - чердачном капонире крыши - то, что передавала телекамера, установленная на роботе. Некоторое время он исправно елозил по крыше, потом перестал слушаться дистанционного управления, а через несколько минут изображение крыши на экране монитора сменилось "снежком". Высокая репутация телеметрии, произведенной компанией "Телефункен", оказалась недостаточной для уровня радиационных полей крыши...

Одним из факторов, сильно усложняющих качественную и быструю очистку крыши "тройки", было то, что большое количество разрушенных при взрыве ТВЭЛов, графита и твердых кусков топлива упало на крышу "тройки" в местах, покрытых (в нарушение строительных норм для такого рода зданий) толстым слоем обычного битума. При пожаре этот слой расплавился от нагрева, и высокорадиоактивные твердые куски втянулись в жидкий битум, как в трясину.

Потом битум затвердел. Никаких следов от "утонувших" кусков на поверхности не осталось. Находить их приходилось, как трюфели - почти по нюху. Дозеры отмечали выявленные места утонувших твердых остатков вешками.

Когда я увидел эту картину в первый раз, параллельно с инструктажем гражданского "выводящего", - "Сталкер" Стругацких живо пришел на ум. (Ходить только туда, где отмечено. Если сомневаешься - брось гайку, подожди - не пропадет, не исчезнет ли...) Ощущение нереальности, киношности происходящего не прошло даже после третьей, пятой ходки. Стоило только взглянуть на экипировку, которую мы надевали: помимо "пропитки" и шлема, на туловище накидывались своеобразные "латы" из свинца - две тонкие плиты, связанные проволокой и прикрывающие грудь и пах спереди, спину и... гм-м-м... ниже спины - сзади. Лицо защищалось пыленепроницаемыми очками и тяжелым "баночным" респиратором РПГ-67. В первую ходку мы надевали также и бахилы от ОЗК, которыми пользовались, как и респиратором, по очереди - на всех не хватало. На руки надевали рукавицы. Передвигаться в таком "наряде" было уже само по себе непростым делом, а уж работать в нем...

На стене отсидки-капонира нарисован кирпичом и мелом трехмерный план крыши, выполненный на высоком - без иронии - художественном уровне. Выпускающий гражданский, плотный светловолосый мужик лет пятидесяти - то ли из Курчатовского, то ли из Минатомэнерго, - спокойно и внятно ставит задачу. Я иду первым из моей команды. Сознательным героизмом тут не пахнет, просто хочется поскорее покончить с этим проклятым ожиданием неизвестного. Примерно как в приемной дантиста. Сидишь-сидишь, нервничаешь; все блатняки лезут без очереди, а тебя все не зовут, и хочется уже только одного - выдрать проклятый зуб, и чем скорее, тем лучше.

...Для того, чтобы понять, до какой степени "заведена" психика человека, впервые занаряженного для работы на крыше, представьте себе следующую картину.

Вообразите лестницу в подъезде двадцатипятиэтажного дома. Это проход, ведущий в надстройку-капонир (и далее на крышу "тройки"), находящийся где-то на высоте 70 метров. На площадках написаны красной краской номера уровней-этажей. Только дверей и окон на площадках нет. Тускло светят лампочки дежурного освещения. Вентиляция воздуха практически отсутствует. Духота. Полумрак.

На всех пятидесяти пролетах лестницы и площадках между ними стоит живая очередь "партизан". Сплошная масса. Лицо в затылок, плечо к плечу. Шириной в два человека. Движение минимальное - в зависимости от того, как быстро "оборачиваются" наверху, на крыше (больше одного-двух одновременно из капонира-отсидки на крышу не выпускают). Монотонное, покорное движение вверх. После работы, занимающей несколько минут, не больше, временами менее минуты, счастливчики скатываются вниз кубарем, расталкивая нервно потеющих в очереди.

Я имел вдоволь времени для арифметических упражнений в первую ходку. Получалось, что в очереди томилось - даже по самым скромным подсчетам - порядка шестисот человек.

Идиотизм мероприятия усугублялся тем, что всех нас сгоняли на работу на крыше к началу смены, то-есть, к восьми утра. И если ты был более удачлив, или более расчетлив, и попадал на уровни выше 20-го до начала работы, то это означало - через пол-часа, максимум час, ты уже "отстреляешься". А если нет...

В первую ходку мы попали в хвост очереди.

ЖДАТЬ ПРИШЛОСЬ ПОЧТИ ПЯТЬ ЧАСОВ.

...Кровь гулко стучит в висках, слова выпускающего с трудом пробиваются сквозь завесу адреналина.

Вот оно. Самое-самое.

Из того, что он говорит, усваивается минимум - общее время пребывания на отметке... Какой отметке - "Ж"?

МИНУТА. ШЕСТЬДЕСЯТ СЕКУНД.

Пять часов и одна минута.

Мне надо взобраться по лестнице на один уровень выше, обогнуть угол - смотреть на вешки! - потом... Черт, что же потом - надо ли подниматься еще на уровень вверх?.. Потом надо взять "ледоруб" - такая самодельная фигня в виде топора, приваренного к лому, что-то вроде того, чем коммунхозные работники рубят лед на тротуарах - и скалывать им битум, сколько успею. Потом собрать совковой лопатой сколотый битум и сбросить его вниз через ограду.

Звучит по-будничному просто.

Я осознаю, насколько это НЕПРОСТО, когда начинаю свой пробег до точки на уровне... "Ж"? Или это все-таки был "В"? Или "Н"? Он тыкал куда-то в ту сторону на плане, это точно... В общем, где-то там за углом должна быть пожарная лестница...

Х.., а не лестница. Ее тут отродясь не было.

Твою мать...

Я растерянно останавливаюсь. Хорошо еще, что меня не видно из капонира. Сердце дико стучит, от тяжести свинцовых накладок-плит подкашиваются ноги. Я вспоминаю, как мы "качались" перед соревнованиями, бегая по залу "челноком" с 20-килограммовыми блинами от штанги...

Ноги сами несут меня дальше, за еще один угол. Ф-ф-фу-у-х, да вот же эта лестница! Пот льет таким темпом, что кажется - хлюпает в сапогах. Окуляры очков запотели, трудно разглядеть мелкие детали.

После карабкания по лестнице даже мои, относительно тренированные, ноги строптиво отказываются нести погрузневшее за счет свинца тело вперед, к уровню... "Ж"? Да какая, в пень, разница? (Уже потом, по возвращению, мне подсказали, что там все размечено, и буквы нанесены, и стрелки указаны...).

Задача облегчается, когда я вижу маячущую впереди фигуру "партизана", которого я сменяю. Он уже подорвал, бросив на ходу лом, который чуть было не упал за перила...

Его лица не видать. Вид почти марсианский. Тяжелое, надрывное дыхание. "Лопата... Там..." - Глухо доносится из-под респиратора. Он машет рукой в сторону, на подкашивающихся ногах устремляясь к лестнице. Как он спускается - я уже не вижу. Подхватив лом, я стараюсь отколоть кусок от битума, который на солнце прогрелся до резинообразного состояния и упорно пружинит под ударами. Край скола неровный, часть битума все равно остается прилипшей к бетону перекрытия. Легкие идут взахлеб, руки истерично лупят ломом по черному покрытию. Я практически ничего не вижу - то ли стекла запотели, то ли в глазах пелена от напряжения. Наконец-то... Осколок битума отлетает от основной массы. Еще несколько взмахов, - ну же, сука, колись! - и я скалываю еще один кусок.

Мне кажется, что я физически ощущаю, как тянется время. Спустя вечность кто-то теребит мой рукав. Сменщик. Оглянувшись, я подхватываю совковую лопату и сбрасываю несколько кусков битума за ограду.

Дороги вниз я не помню. Помню, что едва не сломал шею, почти упав с лестницы. В капонире, вылив из респиратора пол-стакана пота, я срываю с себя "латы" и обессиленно приваливаюсь к стене.

Меня трясет в ознобе.

"Сварщик зварює метал ..."

Вовик косит цыганским глазом, щурясь от едкого дыма. Чай вскипел, и комары затягивают вечную свою песню...

- ...Лейтенант, бахилы! Снимай бахилы, слышь, лейтенант!

Я бессмысленно пялюсь в пряжку бойца, теребящего меня за плечо. Серп и молот в проеме звезды.

- Да лейтенант же, скидай бахилы... Вот бля, заклинило... - Я послушно стягиваю сапоги-чулки от ОЗК. Руки не слушаются, соскальзывая с резины застежек. Меня словно обложили ватой, как дорогую елочную игрушку.

Гражданский протягивает мне "Приму":

- На сегодня ты отстрелялся. Остынь чуток и дуй на АБК.

Мои бойцы, как галчата, торчат головами из проема двери, ведущей на лестницу. Глаза округлены до блюдечного размера. Выдавив из себя что-то ободряющее, я назначаю им "рандеву" после размывки на нижнем этаже АБК-2 и сыплюсь вниз.

На лестнице уже почти никого нет. На 20-м уровне я вижу последних невезучих, после чего только грохот моих каблуков нарушает сакральную тишину шахты-подъема. В полутьме мне мерещится нескончаемая цепь теней в пропитках, безропотно-медленно поднимающихся на заклание. От владельцев этих теней остался лишь тяжелый запах табачного дыма, пропитки и пота, круто замешанный на страхе.

Молох получил очередную порцию жертв.

Кто сказал, что путь в ад ведет ВНИЗ?!

13 августа 1986 г.

"...Долговременность стресса, хроническое воздействие малых доз внешнего и внутреннего облучения, отсутствие научных знаний о реальном влиянии комплекса факторов: радиационного, химического, психогенного и т.п. - на здоровье, недостаток информации и надежных средств защиты - все это предопределило перенапряжение сил и привело к ухудшению состояния здоровья участников ликвидации последствий аварии."

Из сайта "Чернобыль"

(Стопатом/Славутич/Киев)

ЧАЭС, девятая ходка

...Дождь лениво хлещет по моей спине. Козырек фуражки-конфедератки не может прикрыть сигарету от брызг, и она, зашипев, гаснет. Я чертыхаюсь. Руки замерзли на ветру, я держу их в кармане бушлата. Бушлат намок и давит на плечи, но все же это лучше, чем ничего, хоть какая-то защита от промозглого ливня.

Мы индифферентно стоим в нескольких метрах от автокрана, почти опрокинутого набок весом большой, два-на-восемь, бетонной плиты. Кран не донес плиту до места укладки, уронив ее на кучу грунта на обочине в момент, когда из-за слишком большого "выстрела" его правая сторона стала задираться в воздух.

Грейдер, разравнивающий подсыпку - щебень под плиты, чихнул сизым дымом и заглох. Щебень явно мелковат для размера луж, через которые нам приходилось укладывать плиты, но выбора не было - что дают, тем и работаем. Я с сожалением гляжу, как горка щебня засасывается жижей грязи - как-будто сахарный песок, тающий в воде...

...Уже неделю наши команды лезут из кожи вон, окольцовывая ЧАЭС охранным поясом - дорогой из бетонных плит, которую сразу же ограждают с обеих сторон колючкой. В бригаду пришел новый "барин" - сменился комбриг. Одним из первых его деяний, говаривали злые языки, был рапорт в Правительственную Комиссию о неудовлетворительном состоянии охраны ЧАЭС, результатом которого стало спешное, в три смены, возведение охранной зоны - бетонки в колючей проволоке, опоясывающей всю станцию вдоль существующей кольцевой дороги.

На прошлой неделе УС-506 закончил рыть суперглубокую канаву - 35 м! - по периметру станции, заполнив ее бентонитовой смесью. Угроза прорыва радионуклидов в подпочвенные воды была снята, и Госгидромет прекратил рассеивать дождевые облака над ЧАЭС. Почти двухмесячная иссушающая жара в районе ЧАЭС закончилась.

Сразу же, в соответствии со всеми законами статистики и подлости, пошел заунывный осенний дождь. Мне кажется, что он не прекращается уже несколько дней. Наверное, я не прав, но какое это имеет значение, в особенности в нашем нынешнем положении?

Мы проклинали работу на открытой всем ветрам Промплощадке. К середине августа фон на дальних подступах к "четверке" упал до 50-100 миллирентген в час, местами и того меньше, и это означало, что для набора отпущенных на ликвидаторскую душу 2 рентген в день надо было упираться на площадке полную смену, то-есть все 8 часов - и даже тогда тебе записывалось в карточку до полутора рентген, не больше.

А вот "вторички" при этом ты хватал на полную - с пылью, с грязью, с дождем... Маленькие подлые радиоизотопы, исправно фильтруемые из воздуха организмом, оседали в легких, накапливались в стенках желудка, почках, печени...

Мина замедленного действия - вот что такое "вторичка".

Кто знает, скольким из нас она уже икнулась, и скольким она еще отрыгнется?

Куда лучше работать на прямой - проникающей - радиации, например, на крыше "тройки". Тот самый мужик, выпускающий в мою первую ходку на крыше, работал с нами и во вторую; тогда он сказал мне:

- Люди боятся радиации хуже огня. Может, и правильно. Только вот проникающая радиация - "чистая"... Ну, просветило тебя на 30-40 рентген, отлежался, отъелся, кровь в порядок пришла - и снова вперед... Я пару раз получал по 50-70 рентген, может, и поболе - живу, как видишь. Самое хреновое - работать на радиоактивно зараженной местности, когда ты глотаешь или вдыхаешь радионуклиды, которые накапливаются в твоем организме, как в банке. Ты на крышу раз сходил, пару-тройку минут отработал - и чеши на мойку, чистый-блистый... А там, - он кивнул вниз, в сторону Промплощадки - глотаешь изотопы на дезактивации территории, и сидят они, голуби, у тебя в почках, легких или печенке, и светят себе потихоньку с периодом полураспада в сотни лет...

Хороший был мужик, толковый. Жаль, не помню его фамилии. Свириденко? Самойленко?..

Ходки на крышу добавили новую деталь к странной реакции моего организма на радиационные поля различной мощности. После каждой из шести ходок на крышу у меня с похвальным постоянством закладывало нос - так, что приходилось снимать лепесток, потому что дышать я мог только ртом. Через три-четыре часа после ходки насморк бесследно проходил: открывались клапаны в носу, проходила головная боль - и все.

Дрюня назвал это аллергией на супервысокие радиационные поля.

...Я пытаюсь прикурить новую сигарету. Не успев "растянуться", она тут же ломается в трясущихся мокрых руках. Першение в горле усиливается. Хреново. Простуда обеспечена.

Консилиум у "тела" автокрана состоит из четырех офицеров - двух проверяющих из штаба бригады (новый комбриг сделал подобные ежедневные проверки "на местах" обязоном. Кроме того, так штабные набирали себе рентгены на замену - естественно, на крышу они не совались...), какого-то капитана из Опергруппы, приехавшего на БРДМе вместе с ними - чекист? - и меня. Рядом робко прячет промокшую голову в воротник крановщик, уронивший плиту. Начальство дает ему хорошего раздолбая, поскольку грязь, обильно плеснувшая из-под оброненной плиты, забрызгала вылезающих из БРДМа чинов. За набором крутых и емких армейских пожеланий в адрес крановщика следует бессмысленная перепалка между чинами по поводу того, что делать с плитой. Я благоразумно молчу. Самым толковым из их "мозгового штурма" было предложение навалиться всем на повисший в воздухе край крана и "гойдануть" его вниз - авось опустится.

Моя команда, сгрудившаяся неподалеку - стропальщики и "щебенщики" - судя по их хмурым взглядам, такую идею явно не оценила. Чины взъерошились. У меня засосало под ложечкой. Быть буре. Сволочная плита в это время потихоньку сползала по откосу в громадную лужу, и натянутые стропы стрелы издавали неприятные стонущие звуки, увлекая кран за собой.

Кольцевая дорога вокруг станции - если разбитую, в рытвинах и промоинах, грунтовку все еще можно было называть дорогой - была в эти дождливые дни малонаселенной, все старались срезать напрямик через станцию, часто не осознавая, к каким последствиям это приведет. За нашу смену по ней проехало от силы три-четыре борта, если не считать тех, что привозили нам плиты и подвозили щебенку на подсыпку.

Словно в плохом кино, раздался шум мотора, и через минуту-две на кольцевой дороге появился еще один автокран. Почему бедолага-водитель выбрал объездную дорогу и куда он направлялся - до того обрадованным чинам дела не было; остановив его, они дружно, в три горла, стали напихивать ему, что от него потребуется.

Я не был строителем, но по моему скудному разумению выходило, что новый кран плиту тоже не потянет - несмотря на то, что он был более мощным, с телескопической стрелой.

Решение пришло неожиданно - рапределить нагрузку между обоими кранами. Чины, почесав репы, согласились на эксперимент.

Минут двадцать ущло на перепалки, ЦУ полканов, бессмысленную суету... Наконец, когда более мощный кран подхватил страдальца под край стрелы, тот выровнялся, и в итоге им вдвоем кое-как удалось плюхнуть злосчастную плиту на "подушку" щебенки.

В запаре мы и не заметили, как вышло время нашей смены. Обрадованные бойцы пошлепали по лужам на АБК-2. Я сказал им, чтобы меня не ждали - у меня было персональное приглашение "на баню" в АБК-1, где сервисовался гражданский состав ЧАЭС и чины из Опергруппы. Простому смертному "партизану" дорога туда была заказана, но меня зазвал мой новый начальник, командир РАСТа, чья прачечная располагалась в АБК-1.

"Некто Федорчак", приехавший на смену Игорю, оказался коренастым, круглолицым партизанским старлеем, почти моим ровесником, родом из Трускавца. Характер у него оказался покладистый. По профессии он тоже был химиком, работал в Северодонецке, "варил" индигоидные красители. Звали Федорчака Женей, или "Геныком", по-западноукраински. Генык быстро сошелся с шахтерами. Он занял койку рядом, и перед сном часто развлекал меня сочными байками из своей гражданской жизни, пересыпая рассказы междометием "О-о-от" - украинский аналог русского "вот" - что придавало его повествованиям характерный шарм. ("Я тогда йому и кажу, о-о-от, серная кислота прийшла из Березников, о-о-от, и сертификат у ней другой, о-о-от...")

...Генык одет в синий костюм, что-то вроде больничной пижамы, с традиционной белой шапочкой ядерщика на голове. "Жарко в прачечной. Хоть и переодеваемся в легкое, но все равно пот прошибает..." - говорит он, ведя меня по лестнице на третий этаж. Пересменка закончилась, и в здании пустынно. После почти восьми часов на дожде мое продрогшее тело отогревается. Наваливается усталость.

В бытовке никого нет. Я сбрасываю промокшие ватник, гимнастерку, рубаху и брюки. С трудом стаскиваю сапоги и носки. Ноги гудят. Генык снабжает меня куском туалетного мыла и - во буржуи! - вьетнамками. Я иду в душ.

Блаженство. Горячая вода. Обжигающие сильные струи. Ароматное - земляничное - мыло. Я чувствую себя сибаритом.

После душа наваливается голод. Пока я одеваюсь в чистое - здесь, на АБК-1, в ходу только белые или темно-синие робы и обрезанные по щиколотки белые же бахилы - Генык курит, выпуская дым в форточку.

- Пошли, перекусим в столовой, в мене зайвый талон есть. - Его радушие не имеет пределов. Партизанам не разрешалось есть в станционной столовой, но я знал от Игоря, что там кормили клево, повара были штатные, а значит, борщ был борщом, а не бурдой из подгнивающей капусты со слоем топленого жира на поверхности, как в родной бригаде.

Талон не понадобился. В пересменку в столовой было пусто, и нам навалили от сердца и борща, и гречневой каши, выдали по паре котлет. Малосольный огурец и два стакана яблочного сока были достойным украшением пира. Мне казалось, что так вкусно я не ел уже несколько лет. Бригадная жратва вспоминается с содроганием.

Дождь на какое-то время прекратился. После бани ощущение простуды прошло; "чистый" бушлат не помешал бы, но на АБК-1 их не держали, и я пододел три рубахи под белую фланелевую куртку атомщика. В ожидании попутного борта для меня мы выкурили по сигарете, стоя у центрального входа. Ветер лохматил на доске объявлений края записок, написанных от руки. Чаще всего встречались "Ищу...", "Разыскивается...", и варианты вроде "Толик Клебанов, нас переселили в Киев на ул. Гончарова, дом...", "Валя Г., найди меня в пионерлагере, корпус...". Очень часто встречалось слово "война" - так местные называли аварию и все, что происходит после нее. "Ищу Виктора Д., до ВОЙНЫ был механиком дизельной 3-го блока...".

Стена Чернобыльского плача.

Я передернул плечами. Стало не по себе.

Небо снова расквасилось дождем. Генык отправился в прачечную, а я, узнав, что грузившаяся в этот момент на площади команда едет в родную "Чапаевскую", напросился в попутчики.

В кабине я посажен у окна. Водитель и старший команды, молодой лейтер, уважительно поглядывают на белую униформу. Несмотря на пододетые рубахи, станционная роба не спасает от холода, и водила предусмотрительно включает печку. Елы-палы, я, наверное, для них уже "дед"... Я подумал, засыпая под монотонный шум дождя, что начинаю привыкать к станции, к дикому укладу моей жизни последних... дней? Недель? Месяцев? Кто считал...

Я притерся к ЧАЭС. Она больше не пугает меня; в какой-то неуловимый момент станция стала частью меня, и взамен я стал частью ее, как и сотни тысяч других, втянутых дрогнувшей рукой оператора "четверки" в нечто, равного чему не знала планета.

17 августа 1986 г.

"...Разработанные и внедренные химиками АН Украины (А.А.Чуйко, А.Чуприн, Л.И.Руденко и др.) эффективные методы дезактивации в первые месяцы после аварии позволили снизить концентрацию радиоактивных аэрозолей в развале 4-го энергоблока. Были разработаны химические препараты и методы пылеподавления и закрепления грунтов (В.П.Кухарь, В.В.Благоев, В.Г.Скляр и др.). Нашли практическое применение и методики очистки питьевой воды от радионуклидов, предложенные специалистами Института коллоидной химии и химии воды АН Украины (В.В.Гончарук и др.)."

Из сайта "Чернобыль"

(Стопатом/Славутич/Киев)

ЧАЭС, тринадцатая ходка

Шевчук ковырнул лопатой отслоившийся от бетона лапоть полимерной пленки. Размер оторвавшегося куска нас явно не впечатлил. Я с тоской окинул взглядом "фронт работы" - задний двор центрального корпуса, вымощенный бетонными плитами и покрытый поверху полимерным "пылезакрепляющим составом". Нам приказано очистить бетон от покрытия.

Идея, которая когда-то кому-то показалась гениальной, в итоге превратилась в головную боль - пленка легко сдиралась покрышками бортов и БТРов, снующих через промплощадку. Она постепенно отслаивалась лохмотьями-"языками", под которые набивалась радиоактивная пыль, носимая ветром по территории. В общем, хотели как лучше, а вышло как всегда.

К нашему разочарованию, пленка не хотела расставаться с бетоном так просто. Пятнадцать бойцов нашей команды уныло скребли плиты, а я в это время прикидывал, что можно сделать с приданной нам пожарной машиной. Как сказал ставящий задачу полкан из Опергруппы, после того, как покрытие будет снято, пожарники "взбрызнут" плиты, смыв пыль, накопившуюся под пленкой. Тебе бы лопату в руки сейчас, певун такой-растакой... В общем, ясно: мартышкин труд, вручную с задачей не справиться.

Старший пожарного расчета, словно прочитав мои мысли, сказал:

- Я могу надуться и смыть это фуфло, но воды в баке мало, а расход у машины большой - хватит минут на пять-семь, не больше...

- Давай попробуем. Все равно вручную долбаться медленнее. Сколько времени тебе надо, чтобы заправить цистерну? - Я прикидываю, где пожарные могут набрать воду, и ничего умнее пруда-накопителя в голову не приходит.

Пожарный сказал, что из накопителя они уже заливались, и не однажды. Проблема была в том, что на заправку уходило до получаса - помпа слабовата...

На круг с дорогой выходил почти час. Кисло.

Мы молча наблюдаем за тем, как бойцы, матерясь, скребут бетон. Радиоактивная пыль, поднятая лопатами, висит в воздухе, давит на нервы. Я почти физически представляю, как она проникает сквозь намокшие от дыхания волокна наших лепестков, оседает в легких...

Пожарка надсадно гудит разношенным мотором. Через пять минут работы брандсбойта всего лишь около трех квадратов бетона лишились "защитной" чешуи. Пока пожарные едут за водой, я посылаю своих в отсидку. Самому мне на случай внезапного появления начальства надо крутиться на "фронте"... На открытом месте сидеть неохота. Оглянувшись, я иду к разворованному до изумления "Уралу", брошенному в лихорадке первых дней метрах в пятидесяти от главкорпуса. Постепенно, после того как его "разули", с него сняли все, что могли снять с помощью отвертки, гаечного ключа и молотка. Я щелкаю дэпэшкой, взятой у дозера, промеряя уровень в кабине. Стекла были еще целы, и, к моему удивлению, в кабине было всего сорок-пятьдесят миллирентген.

Я устраиваюсь насколько можно удобнее на металле - сиденья сперли, наверное, раньше, чем резину - стягиваю лепесток и закуриваю. Усталость наваливается сразу. За последние несколько дней я здорово сдал физически, да и нервы стали ни к черту.

Сегодня утром, например, отвязался на комсомолисте из штаба. Когда мы уже были готовы отчаливать с развода, он властно помахал моему водителю, и открыв дверь с моей стороны, спросил с металлом в голосе:

- Товарищ старший лейтенант, сколько у вас в команде членов партии и комсомольцев?

Первой моей реакцией было: заржать. Но потом я понял - он не шутит. Я глянул на его чистенькую, с иголочки, форму, белоснежный подворотничок, блокнотик, ручечку наизготовку... Едреный корень, они там в штабе совсем от безделья ох...ли, что ли?!

- Слышь, штабной, ты что, с дуба упал? Не знаешь, как команды формируются? Я из тех, кто там, в кузове, в лицо знаю от силы двоих-троих, не то, что по фамилии, а уж тем более по партийной принадлежности... - В глазах побелело; я с наслаждением давал выход своему пару. - Хочешь, давай, садись к ним, проанкетируй, пока до станции доедем; а то, может, с нами пох...чишь немного на промплощадке? Говорят, сегодня там только двести миллирентген, работа долгая, вот и сойдешься с народом поближе, а?

Его глаза сузились от злости, но у меня уже весело кипело в крови, и, хлопнув дверью перед его носом, я скомандовал водиле:

- Поехали, не хрен время терять!

Ждала ли меня выволочка? Если даже он меня и заложит - что они мне сделают? Дальше Сибири не сошлют... Я почти забыл об этом утреннем инциденте. Надо было что-то придумывать с очисткой бетона от пленки.

Были бы у нас АРСы под рукой... Но у АРСа раздатки маломощные. Вот разве что... Его за водой гонять; пока пожарные пленку смывают, АРС подвозит новую порцию воды. Слить ее в цистерну пожарки не проблема... Пожалуй, можно попробовать. Вот только где того полкана найти, чтобы один-два АРСа у него выдавить?

Я выползаю из кабины "Урала". Ноги ломит, как при гриппе. Совсем раздрызг... Топаю в отсидку, сдаю команду дозеру, Шевчуку, и иду в главкорпус, искать утрешнего полкана.

Я наткнулся на него после недолгого блуждания по коридорам корпуса. Полкан оказался толковее, чем выглядел. Через час у нас уже была пара приданных АРСов из нашего же 1-го батальона спецобработки, и дело завертелось. Нам оставалось только сгребать в кучи мокрые пласты пленки и грузить ее в самосвал...

В конце смены я удовлетворенно оглядываю свежевымытую площадку. Пора закругляться, но в этот момент из-за угла главкорпуса показывается БРДМ со знакомым номером на броне... Комбат!

С неделю назад он ввел практику "кавалерийских наскоков" на ЧАЭС для кадровых офицеров батальона - им, как и штабу бригады, тоже надо было набирать дозу для выслуги, повышений в звании, зарплаты. Вот и ездили они то на станцию, то на "точки" замеров дозразведки... Не к черту в зубы, но близко к тому.

Комбат с трудом протиснулся сквозь люк БРДМа. Мешал объемистый пузец, искоренить который ему не удавалось даже здесь, в полевых условиях бригады. Наше начальство любило пригубить и загрызть.

По отечески погутарив со мной несколько минут (как и всегда, это выглядело примерно так: "Как дела - ничего - проблемы есть/нет/хорошо/доложишь детали на оперативке), он скрывается в недрах броника. Он побыл со мной меньше пяти минут; сколько же они там себе на самом деле записывали, никто не знал... Коммандос понимающе лыбятся.

Я решил не тащить бойцов на АБК на помывку, а вместо этого сэкономить время и быстрее вернуться в бригаду, чтобы успеть к "бане". Сегодня был банный день разведбата, первого и второго батальонов спецобработки. В силу специфики возвращения в бригаду - КПП, ПуСО и прочее - путь назад временами занимал несколько часов и был настолько выматывающим, что мытье на АБК шло насмарку - бойцы быстро взмокали под душным брезентом кузова.

Бригадная "баня" представляла собой душевую, устроенную в палатке-тенте. Тот, кто хоть раз был на полевых сборах, с содроганием вспомнит лужи под ногами, в которых плавают осклизлые деревянные решетки, запах болота, воду "комнатной" температуры...

Так же, как и на крыше, условие здесь было жестким: чтобы помыться более или менее по-человечески, надо было попасть в баню в первые полчаса-час после ее открытия. После этого лужи в душевой достигали тихоокеанских размеров, а холодная вода в трубах неумолимо вытесняла горячую.

Вариант "забить на АБК" был принят безоговорочно.

На обратном пути мы делаем небольшой крюк: мужики интересовались, начали ли уже строить саркофаг для разрушенного реактора. Не то, чтобы мы лезли на рожон, просто решили взглянуть издали. Не каждый из них видел "четверку" в реале.

...Монументальность двух огромных кранов, поставленных с обеих сторон реакторного здания, впечатляет. Новенькие, сияющие желтой краской, на внушительных гусеницах. Говорят, радиоуправляемые. Шевчук сказал, каждый стоит по пятнадцать миллионов "зеленых"... Их стрелы легко достигают уровня трубы-этажерки. Они будут укладывать перекрытия для крыши саркофага, перемещать опалубку для литья бетона в стены.

Я с изумлением рассматриваю ИМРы, выстроившиеся у основания "четверки". Они поставлены колонной, плотно прижимаясь одна к другой. Я вижу, что по бокам к ним уже приторочены темно-серые листы опалубки. Вот оно что...

Их поставили на вечный прикол в основание стены саркофага. Они послужат арматурой, упрочняющими элементами для его нижней части, которая несет наибольшую нагрузку.

Было нечто зловеще-завораживающее в этом последнем параде "засвеченной" до предела техники. Мы молча переглядываемся с водителем. Он нажимает на газ.

В течение всех моих последующих ходок на ЧАЭС - если мне доводилось бывать в пределах "четверки" - растущая стена саркофага неуклонно укрывала от взглядов разрушенный реактор. Насколько я правильно помню, последний раз я еще мог видеть парашютные стропы на стене разломанного реакторного отделения где-то в конце августа.

Неделей позже мы промучимся всю смену, занимаясь вывозом заброшенной автотехники с территории промплощадки. В компанию к "Уралу", в котором я отсиживался, добавятся скорая-РАФик, ЗИЛ-130, ПАЗик-автобус... Мы грузили их автокраном на борт-длинномер и отвозили на пока еще открытый могильник, где уже ржавели под монотонно накрапывающим осенним дождем десятки, а может, и сотни других автомобилей - от первых пожарных машин и скорых до "насосавшихся" радиации грузовиков, самосвалов, автобусов, кранов, "миксеров"...

С вывозом техники с промплощадки для бригады закончился этап уборки территории ЧАЭС - наиболее неблагодарный и "грязный" с позиции "вторички".

По дороге назад, чтобы не влипнуть на вредном молдаванском КПП, мы пытаемся срезать с трассы в объзд КПП, через лес. Однако все известные нашему водителю съезды уже перерыты траншеекопателем.

Извечная борьба снаряда и брони. Каждый день разъяренная Опергруппа посылает своих опричников перекапывать самовольные объезды, с тем, чтобы вся техника из зоны шла как и положено, через КПП и ПуСО. И так же упорно, каждый день смертельно уставшие команды, возвращающиеся назад со станции в бригаду на свеченных-пересвеченных машинах, пытаются слукавить, объехать КПП, чтобы не тратить время на бесполезную дезактивацию...

Водитель тихо ругается. Молдаване уже маячат на горизонте, когда он, отчаявшись, резко сворачивает вправо, почти перелетая через свежевырытую траншею... Я слышу мат в кузове, но мы уже прыгаем по кочкам лесной дороги, скрываясь в чаще. "Патруля не видел?" - спрашиваю я. "Вроде нет... За нами - никого", отвечает он. "Тормозни, проверю, как там в кузове", - прошу я.

Бойцы ворчат, но понимают, что по-другому нам в бригаду скоро не попасть. Я даю им пять минут на "орошение растительности". Шевчук щелкает дэпэшкой. Здесь чисто, несмотря на обилие хвойных деревьев, которые куда охотнее, чем лиственные, накапливают радионуклиды.

Я отхожу в сторону и закуриваю. В который раз меня одолевает бессильное отчаяние при виде обреченной природы. Сколько поколений пройдет, пока снова можно будет пить воду из этого ручья?

Вздрагиваю от неожиданности - тихо подошедший Шевчук вполголоса говорит мне: "Там, гляди, под раздвоенной сосной...". Я поворачиваю голову и вижу красавца-лося, застывшего под деревом. Может, ему повезет, ведь он уже довольно далеко от станции... Шевчук спугивает его, пытаясь отогнать в сторону границы зоны. Зачем, ведь через ограду ему не перебраться...

Все живое в зоне обречено.

...В тот вечер мы успели в аккурат к открытию бани. После душа, надев чистое белье и подарок Геныка - шикарный танкистский комбинезон, я уселся в нашей палатке на кровать и вытащил свой последний НЗ - пол-бутылки "Пшеничной". Бойцы притаранили мне "привет начпрода", сухпай: пол-кирпича черного хлеба, банку тушенки, кусок сыра, пачку печенья "Шахматное" и банку сгущенки. Под койкой у меня стоял едва початый ящик "Боржоми" - шахтари исправно обеспечивали меня минералкой. Кстати, неделю - или две? - назад всех офицеров перевели в отдельную, командирскую палатку. Мы с Геныком отказались - какая разница, где ночевать, а к нашей РАСТовской епархии мы уже как-то приросли. Начальство не настаивало, а шахтари, по-моему, зауважали нас еще больше.

Я выпил водки, неторопясь закусил тушенкой, выпил еще, закурил.

Водка не брала. Ну ни на чуть. Я встал и взгянул на себя в зеркало, укрепленное на спинке верхней койки. Из него на меня смотрел изможденный мужик с белесо-мучнистым лицом, черными кругами под глазами, тонкой шеей и коротким ежиком волос неопределенного цвета. На шее и на лбу, в местах, не прикрытых воротником или лепестком, темнели бурые пигментные пяна. От прошлого меня остались лишь усы, которые по странной прихоти то ли радиации, то ли пропиточного материала лепестка порыжели...

Гражданка казалась чем-то из другого измерения. Я с трудом вспомнил, как зовут моего завкафедрой.

Размеры вселенной сузились до границ зоны и территории бригады.

Полный п...ц. Прострация. Я сидел и бессмысленно пялился в стену.

Наверное, водка таки достала.

...Дрюня заскочил в палатку и растормошил меня, сказав, что надо идти фотографироваться на пропуск в Чернобыль.

- На кой он мне нужен, я в Чернобыль не ходок, - вяло аргументировал я.

- Ну, на память будет; мы все себе делаем. Я потом поеду с пленкой, отпечатаю, сделаю ламинаты с пропусками... Когда-никогда заедешь в Опергруппу в Чернобыле, хоть пожрешь как человек, - сказал Дрюня, предосудительно глянув на остатки моего пиршества на тумбочке. - Ты когда горячее ел в последний раз?

Я стал вспоминать. Может, на прошлой неделе?

- Вот заработаешь язву, как я... на кой хрен ты над собой издеваешься?

- Ага... Ты начштаба скажи, он мне путевку в пансионат выпишет... В Припять... - огрызаюсь я.

Мы чапаем в Ленкомнату. Серега фотографирует меня снаружи, на фоне палатки.

На следующий день Дрюня привез мне зеленый прямоугольник с бордовыми буквами: "Чернобыль" поверху.

Этот пропуск и теперь стоит у меня в кабинете, в рамке. На быстро выцветшей от радиации фотографии я выгляжу хуже, чем я выгляжу сейчас, став на семнадцать лет старше.

...Но главным было то, что в тот вечер, подумав про себя - хуже уже не будет, - я ошибался.

Прошло еще три дня, в течение которых мы упирались на станции, выгребая последний радиоактивный "навоз" с ЧАЭС.

По-моему, 18-го мы работали на ОРУ-330, открытых распределительных устройствах - сложной системе проводов и трансформаторов, что-то вроде подстанции, с которой электричество подавалось на ЛЭП и на которую "четверка" плюнула существенным количеством ядерной начинки реактора.

Весь день 19-го моя команда провозилась на расстановке блоков, преграждающих въезд со стороны главкорпуса во внутреннюю часть промплощадки - акция, которая запомнилась мне своей бессмысленностью из-за того, что каждые пять минут перед нами возникала очередная машина, которой во что бы то ни стало и именно сейчас нужно было проехать вовнутрь... По-моему, в одной из машин я увидел академика Легасова, но ручаться за это не могу. Каждый раз нам надо было с помощью автокрана убирать два блока с дороги, пропускать машину и ставить блоки назад... После пятого-шестого повтора прибежал опергрупповский полкан, по-видимому, наблюдавший за нашими упражнениями из окна главкорпуса, и с красными от натуги глазами стал орать, что "закрыть проезд тебе было приказано раз и навсегда!" Я смотрел на брызгающего слюной полкана и дивился своему пофигизму. После того, как он отвалил, из корпуса к нам вышел гражданский с грустным лицом и очень вежливо осведомился, по чьему распоряжению мы расставили заграждение. Я сослался на Опергруппу МО СССР. Он сказал: "Угум..." и ушел обратно, а еще через пару минут примчался все тот же полкан и велел нам убрать блоки с проезда, после чего валить на помывку... Чего у них там не вытанцовывалось - осталось тайной, но подобные разнотолки в мою бытность на ЧАЭС происходили часто.

Наконец, 20-го я выехал в третью, ночную, смену, когда мы прочесывали промплощадку, подбирая последний оставшийся мусор, который можно было погрузить на борт руками... В полумраке скудного ночного освещения площадки я наткнулся на нечто, занимающее особое место в моих воспоминаниях о Чернобыле.

Где-то в районе второго энергоблока я вышел на фундаментального вида теплицу, в которой рачительные - до войны... - хозяева ЧАЭС выращивали... розы. После аварии до них никому не стало дела, и под воздействием радиации розы покорно умерли. Они так и стояли на клумбах, когда я их нашел - с гордо поднятыми желтыми бутонами, которым никогда не суждено было распуститься, покоившимися на желтых же стеблях, покрытых желтыми же шипами...

Хлорофилл в розах был убит. Зеленого цвета в них не было.

Потрясенный символичностью увиденного, я долго стоял у теплицы.

...В ту ночь, вернувшись в бригаду, я застал бодрствующего тезку-Иванова в штабной палатке. Он здорово похудел за эти две с небольшим недели, пока я мотался на станцию. Мы сидели и курили одну сигарету за другой. Разговора не было, да мы в нем и не нуждались.

Спать я не хотел.

Есть я не хотел. Как-то совсем отстраненно я зафиксировал тот факт, что последней моей едой был сухпай под водку - почти три дня назад.

МНЕ ВСЕ БЫЛО ПО Х....

Я знал, что утром начштаба снова выпишет меня на ЧАЭС, но это меня уже не трахало. Я сжился со станцией, я знал ее насквозь, я был ее совершенным орудием, таким же, как и славные ее реакторы РБМК...

Нет эмоций. Нет усталости. Есть скотское послушание и тупая уверенность в том, что если мне прикажут завтра вылизывать крышу "тройки" языком, я не буду вдаваться в подробности. Полезу и сделаю. Стоп, не так. Сделаю это наиболее эффективным способом. Я - инструмент функционирования ЧАЭС.

Вспомнился Саша Ходырев.

Я стал им.

Я просидел в штабе, не переодеваясь, до подъема - зачем? Все равно через час-два снова двигать на станцию...

Первым меня увидел комбат. Наверное, выглядел я весьма плохо, поскольку даже в его шершавом, как кирза, армейском сердце чего-то зашевелилось. Он прогудел басом:

- Ты, того, не захворал? Нет? После завтрака возьмешь у Завитаева двух бойцов, поедешь в наряд на фрунзиновскую водокачку... Захватите паек на три дня, и шоб я твоей морды до двадцати двух ноль ноль двадцать третьего здесь не видел!

Я не поверил своим ушам. Посыл на водокачку был манной, тем самым курортом, о котором я говорил Дрюне. Предположительно, офицер и два солдата наряда должны были обеспечивать безопасность водокачки (откуда вся бригада брала воду) защищая ее от покушений агентов империализма. На деле, наряд просто отсыпался и отъедался в течение пары дней в палатке, пристроенной к полуразвалившемуся кирпичному зданию водокачки. Речка Тетерев была рядом, и тут же, под койками, хранились удочки...

Я зашел к Дрюне, испытывая что-то вроде легкого разочарования. У меня, как у ребенка, отняли любимую игрушку, без которой нарушалась комфортность существования. Странно было осознавать, насколько я прирос к станции, как-будто без меня там не справятся...

- Все просто, - философски заметил Дрюня в ответ на выраженное мной удивление случившимся чудом, - ночью прибыла куча замен, в том числе и четверо новых офицеров... Твое "дырозатыкание" закончилось. Слезай с коня, Чапай!

27 августа 1986 г.

Два ликвидатора, зайдя по пояс в воду, стирают в Припяти трусы.

Один, упустив их по течению, горько плачет.

- Ты шо, Мыкола? - спрашивает другой.

- Та ось, трусы уплыли...

- Ну, и х... с ними!

- Ото ж он с ними и поплыл...

Популярный Чернобыльский анекдот 86-го

ЧАЭС, девятнадцатая ходка

Я "забурел".

Нет, поймите меня правильно.

Не то, чтобы я стал заниматься дедовщиной, качать права.

Просто станционная мудрость лезет из меня, как булавки из Страшилы. Я вооружен ей до зубов. Это дает мне право - по крайней мере, моральное -натаскивать "молодых", в полном смысле этого слова.

Сегодня мы идем на крышу. Моя шестая ходка.

Со мной - двадцать человек команды и офицер-стажер. Он - не моя прямая замена. Я не знаю, что там разладилось в могучем механизме рай/обл/респ-военкоматов, но замены офицеров стали происходить крайне нерегулярно, чем и объяснялся мой "марафонский" заезд на станцию в течение пятнадцати дней подряд. Может, народ, напуганный увеличивающимся потоком негативной информации, стал больше "лытать" от дела, может, всех "легких" на подъем уже дернули, и теперь отлавливают "тяжелых"...

Стажера зовут Игорем. Он приехал из Днепра, и пару лет назад закончил тот же Институт, что и я.

Развод на площадке 5-6-го блоков был отменен давно, поэтому сразу же после "раздачи слонов" в бригаде мы рванули на станцию. Памятуя уроки прежних ходок на крышу, я стремился привезти команду на АБК как можно раньше. Водителя я не знал, но дважды ставить ему задачу не понадобилось, просек все сразу: доедем до семи тридцати утра - уедем со станции в десять...

Я поглядываю на Игоря и, наблюдая его реакцию, вспоминаю себя и Сашу Ходырева. Игорь сильно психует, глаза широко раскрыты, жадно впитывают окрестный пейзаж. Дорога на ЧАЭС сильно изменилась за эти недели. Деревни по обочинам все более и более ветшают без присмотра. Листва на деревьях еще лихорадочно зеленеет, но уже чувствуется приближение осени. Нескошенные зерновые полегли под частыми дождями. Лужи по разбитым обочинам не пересыхают, а по краям их проступают белесые пятна дезраствора, которым поливают шоссе. Игорь указывает мне на блестящую паутину антенн, развешанных на высоких тонких опорах - их видно за несколько километров от дороги:

- Это что?

- Чернобыль-2. Какая-то там сверхсекретная станция радионаблюдения и перехвата. Про нее у нас только слухи ходят... Вроде как закрыли ее уже. Ночью, в проблесковых огнях, выглядит совсем фантастично, еще увидишь...

На центральной площади ЧАЭС, как всегда, утренняя толкотня. Я вспоминаю, как еще дней десять назад на ней стояла непролазная грязь по колено. Теперь ее вычистили и припудрили; наверное, ждут кого-то из Москвы, а может, и из МАГАТЭ.

Мы выпрыгиваем из машины и бежим на АБК-2. Бойцам, как и водиле, не пришлось долго объяснять, почему мы торопимся, тем более, что я вижу среди них троих-четверых знакомцев.

Вид внутреннего двора ЧАЭС тоже здорово поменялся с момента моей первой ходки. На территории чисто, мусор вывезен, площадь выстлана бетонными плитами под самую стенку реакторного здания. Хаос первых месяцев, так остро ощущаемый в первые ходки, вытеснен планомерной, упорядоченной работой по подготовке первых двух блоков к запуску. Эксплуатационники возвращаются, заменяют ликвидаторов. Говорят, запуск ожидается, как всегда, к круглой дате - 7 ноября. Насколько это было реально, мы не знали, но делали все, что от нас требовали для достижения этой странной цели.

Включая очистку крыши "тройки".

Я был там уже пять раз, не считая сегодняшней ходки. Поскольку индивидуальная дозиметрия для нас по-прежнему была чем-то вроде чисто спортивного интереса (об этом ниже), а свои карточки учета накопления индивидуальных доз мы не видели до момента отправки домой, - в душу закрадывались тоскливые мысли о переоблучении. Конечно, никто не утверждал однозначно, что набрать 25 рентген - это безопасно, а вот все, что выше этого - кранты. Конечно, набранная мной суммарная доза колебалась в пределах "плюс-минус слон", и об истинных ее размерах оставалось только гадать. И уж конечно, никто не брался сравнивать шесть моих ходок на крышу с десятком дней, проведенных в радиоактивной пыли на уборке территории - сравнивать в плане суммарно набранной дозы и количества накопленных в теле радионуклидов... Поэтому каюсь - в этот раз быть героем мне уже не горело. В особенности после того, как узнал об эффективности очистки не понаслышке, а полазил по крыше сам... Начштаба вообще сказал мне прямо: "в дерьмо не суйся, ты - на подходе к максимуму, а стажеров у меня больше некому водить".

Вот тут я и почувствовал себя "дедом"...

(В плане дозиметрии у меня были и остаются претензии и к МО СССР, и к другим уважаемым, уже почившим в бозе организациям, ответственным за снабжение ликвидаторов. Трудно поверить в то, что практически до конца августа 86-го индивидуальные дозиметры для ликвидаторов (по крайней мере, в нашей бригаде) ограничивались алюминиевыми цилиндриками ДКП-50, теоретически рассчитанными на накопление доз облучения на уровнях от 2 до 50 рентген в час. К сожалению, технически они не были рассчитаны на накопление доз на меньших уровнях - все наши ходки на уборку территории, к примеру, пошли бы коту под хвост.

И пошли. Дозиметры исправно разряжались, теряя показания и наши драгоценные рентгены.

Через какое-то время мы от ДКП отказались.

Потом в бригаду стали приходить новые, сыровато выполненные, дозиметры, в основном "слепого" типа - такие, по которым ты сам визуально не мог определить накопленную дозу, она должна была считываться централизованно, с помощью прибора. Они основывались на разных принципах, но все обладали одним недостатком: аккуратность измерений не гарантировалась.

Первый раз я увидел эти новые "игрушки" на капитане-партизане, где-то в первой половине августа. Я пришел сполоснуться к умывальнику перед ужином, он умывался рядом. Его брюки и куртка были увешаны странной коллекцией из пластмассовых и алюминиевых дозиметров - разной формы и размеров, штук около восьми. Я поинтересовался, зачем ему столько разных? Он угрюмо глянул на меня и сказал:

- Ты что, про "кроликов" не слыхал?

"Кроликами" у нас называли две группы "партизан", каждая то ли по 25, то ли по 50 человек, которых занаряживали на одинаковые объекты и одинаковое время работы. Только вот одна группа получала дезактивирующие препараты, а другая - нет... То-есть, обе группы получали таблетки одинакового вида, но кто из них получал "пустышку" - они сами не знали. Их пихали в самые злачные места, изучая одновременно и воздействие разноуровневых полей на организм человека, и новые проворадиационные препараты. Рентгены "хватали" они здорово, и уже через пару недель обе группы тихо исчезли из бригады.

Чем закончился "эксперимент" - я не знаю.

Очень хотелось бы знать, сколько из них осталось в живых, как ни грубо и цинично это звучит.

С легкой подачи "кроликов" в бригаде началась эпидемия коллекционирования дозиметров, усиливаемая еще и тем, что наших гражданских коллег из Минэнерго и Института Курчатова щедро снабжали всякими новыми штуковинами... Дозиметры выменивали на дозиметры, на водку, на курево... Я по-прежнему носил ДКП-50, который "заело" где-то на двух рентгенах (даже после ходки на крышу где-то в середине августа волосок дозиметра не сдвинулся ни на йоту), и еще один "слепой" - уже не помню марки, который тоже был только для форсу, потому что прибора для чтения дозиметров такого вида у нас в разведбате не было...

Но я увлекся.)

...К моему огорчению, на АБК полным ходом переодевалось уже несколько десятков человек. Даже это было неплохо - попасть в первую сотню; но спортивный задор не унимается, и я тихо приказываю бойцам после переодевания собраться на втором этаже АБК.

У меня был дополнительный козырь - малоизвестный партизанам ход в реакторное здание через застекленный переход из АБК-2, закрытый с первых недель аварии. О нем мне рассказал один гражданский во время то ли третьей, то ли четвертой ходки на крышу.

...Несколько минут спустя мы быстро двигаемся по переходу в сторону "тройки", а затем через коридор в теле реакторного здания выходим на знакомую лестницу, ведущую на крышу здания дремлющего реактора-миллионника.

Топот наших сапог гулко отдается в перегонах лестницы. Уровень за уровнем мы поднимаемся наверх, не встречая конца очереди. Я доволен. Игорь, которому я сказал так же, как когда-то сказал мне Саша - "Иди за мной шаг в шаг" - исправно топает ниже меня.

Мы подходим почти к самому верху лестницы; впереди - от силы два десятка бойцов.

Кайф! Если все будет как обычно, максимум через час мы уже будем на помывке...

Но все обернулось немного иначе. Задержавшийся с утренней дезобработкой Ми-26 оглушительно молотил воздух пропеллером в нескольких десятках метров над трубой-этажеркой. Нужно было обождать какое-то время, как объяснили нам выпускающие - то ли пока спадет уровень, вызванный сбросом дез-состава (такой странный эффект также наблюдался при начинавшемся дожде, когда фон сначала резко прыгал вверх, а затем спадал под потоками дождя), то ли пока дез-состав снимет часть фона, добавившегося после очередного "хлопка" из развала "четверки"...

Так или иначе, мы подошли к выходу на крышу только через час с лишним.

Я помогаю Игорю надеть "латы", баночный респиратор. Говорить что-либо человеку в таком состоянии бесполезно, я помнил это по себе. Патетика патетикой, но кто-то из нас сравнил этот момент с ожиданием гильотинирования. Это утро Игорь запомнит надолго... Еще до выхода я вдалбливал ему: "Инструктаж выпускающего - твоя молитва. Можешь забыть свое имя, но все, что он будет говорить, ты должен помнить... Заблудишься на переходах крыши - нахватаешь лишнего!". Он кивал головой, как болванчик, но я сильно сомневаюсь, что он усвоил сказанное.

Угловато передвигаясь в непривычном снаряжении, он выскакивает на крышу, и я засекаю время. Сегодня уровни щадящие. Время на человека - до трех минут. Гражданские выпускающие тихо переговариваются о чем-то вполголоса. До меня доносится: "...чесотка задрала...", "...холодильник жалко, почти новый...".

Бегут секунды.

Игорь выскакивает из-за угла, как черт из коробочки; гражданский подпрыгивает от неожиданности. Сдирая респиратор, Игорь судорожно хватает воздух ртом. Это тоже знакомо... Следующим идет первый из нашей двадцатки бойцов. Я поставил в начале очереди тех троих, кто тут уже был. Особой тревоги у него на лице не прочитать, но резко вспотевшие лоб и виски говорят о взвинченном состянии психики, подхлестнутой радиацией. Он отправляется на крышу, а я слушаю захлебывающийся рассказ Игоря о том, что и как он делал в эти три минуты, казавшиеся ему вечностью.

Удостоверившись, что Игорь оклемался и в состоянии топать вниз, я спускаюсь вместе с ним, напомнив последнему в цепочке нашей команды о месте и времени сбора после смены. Лестница уже заполнена сотнями партизан. Многие с завистью глядят на нас.

- Как там, мужики? - Спрашивает кто-то.

- Нормально; главное - не перес...ть, дышать носом, - наставительно отвечает Игорь.

Я улыбаюсь.

Уже в душевой до меня доходит, что крышу я, пожалуй, больше не увижу.

Никаких эмоций осознание этого факта не вызвало.

1-8 сентября 1986 г.

КУРВА (пять основополагающих критериев выживаемости ликвидатора):

Качество (излучения - ионизирующее излучение "чище"и лучше, чем вторичная радиация от источников, поглощенных с водой, воздухом, продуктами)

Укрываемость (команды и себя)

Расстояние (от объекта излучения; правило два/четыре)

Время (облучения)

Активность (мониторинг радиационного фона на месте работы)

Свободная адаптация С. Б.

ЧАЭС, 1986 г.

С. Ораное, ХХ бригада химзащиты

Моя последняя, 23-я, ходка на ЧАЭС в памяти не отложилась. Это было 31-го августа; я помню только, что на обратном пути водитель почему-то решил объехать молдаван слева, через Каменку - Горностайполь, и мы долго носились по проселкам, прячась от патрулей и безуспешно пытаясь выспросить дорогу на Ораное у редких встречных водителей, которые путали нас еще больше. В конце концов мы оказались в Опачичах... К ужину мы опоздали, и злые бойцы отвязались на не менее злом водителе и на мне заодно.

Наверное, не запомнилась она потому, что я обсчитался и полагал, что меня пошлют еще раз.

Но меня больше не посылали. Через два дня Женьку Федорчака, Геныка, тоже посадили на прикол.

Нам оставалось только дожидаться замены.

Мы прокуковали в бригаде целых восемь дней...

Генык и я неспешно бредем по перелеску за автопарком.

Под ногами чавкают маслята. Их нити, кружа и переплетаясь, густо покрыли поляну. Устрашающего размера мухоморы зловеще мерцают светофорными шапками по контуру перелеска.

Мы не берем маслята из принципа. Мы охотимся за белыми грибами, на спор - кто больше соберет.

Радиация в малых дозах (как например, в пределах бригады...) благотворно сказывается на росте и качестве грибов. И уж конечно, такого количества отборных грибов я не видел - и, наверное, не увижу - никогда в своей жизни.

Полиэтиленовые пакеты быстро переполняются белыми. Мы собрали по полному пакету, пройдя меньше километра. Страшно жаль их выбрасывать, но есть их нельзя.

Хотя оставшиеся местные едят. Как едят и циклопических размеров картофель. Колорадский жук картофель этим летом не взял, и местные не нарадуются на картохины размеры и вкус.

Они также доят коров, с удовольствием поедающих сочнейшую траву, и ловят сомов, живущих в иле речек Тетерев и Припять.

В радиоактивном иле.

Но сельским до "войны" особого дела нет.

Зато им есть дело до огромного количества техники, - бесхозной и находящейся под присмотром - занятой в Чернобыле.

На прошлой неделе мы чуть не померли от хохота, когда зампотех поведал нам за завтраком сагу о злополучной "мечте могильника", машине ММ 00-02.

В одну из ночей ее уперли из автопарка. Угонщики руками вытолкали ее прямо через колючку ограды (вспомнилось, как цыгане обматывали тряпками копыта угоняемых лошадей), завели с ходу, и...

Машину обнаружила милиция где-то в Могилевской области.

Местным колхозникам, страдающим в период уборочной дефицитом бортов, очень приглянулась "шаровая", по их мнению, войсковая техника, и такие пропажи случались часто-густо. Угонщикам надо было бы обзавестись дозиметром, потому что бедная ММ 00-02 едва ли не светилась во тьме от переоблучения, на чем они и попались на КПП...

...Мы с Геныком алчно сглатываем слюну, но грибы все-таки оставляем.

Договорились на ничьей. Возвращаемся в батальон с ощущением собственной бесполезности. На станцию нас не пускают, мы почти "выездили" свои 25 рентген. Несчастные оставшиеся пол-рентгена мы теоретически можем выбрать за две недели ничегонеделания в бригаде.

Начальство нас тихо ненавидит.

С одной стороны, на станцию нас пихать уже нельзя. С другой стороны, будучи "дедами", мы имеем иммунитет от насобачивания на нас бригадной рутины, как-то, дежурства по батальону, работ по постройке зимних квартир (которые, кстати, развернулись полным ходом - если нас промаринуют еще с недели три дольше, мы имеем шанс в них перебраться...), и прочей волыни. Все, что остается дедам - слоняться без дела из угла в угол, ожидая замены.

А замены закончились.

Партизанский ручей сильно обмелел в конце августа, а в первую неделю сентября и вовсе иссох.

Генык и я остались в гордом одиночестве - остальных наших корешей, партизан-офицеров, включая почти всех знакомых разведчиков, поменяли. Уехал и Дрюня, сердечно распрощавшись со мной; ему надо было срочно ложиться в больницу... Уехал почти весь Харьков, и хотя новые ребята были ничуть не хуже, ощущение пустоты от этого не уменьшалось. Мы автоматически разыгрывали новичков в столовой классической Дрюниной хохмой: "Вчера видел ворону над "четверкой"... Летела летела, потом гляжу - х...як! Упала... Прямо в разлом реактора... На лету спалило!" (хотя "четверку", по разговорам, уже перекрыли сверху).

Вместо Геныка с шахтерами стал ездить Игорь. Мы подивились такой преемственности имен, ведь Женькиного предшественника тоже звали Игорем. Да и шахтеры постепенно сменялись, только Донбасс оставался Донбассом в составе нашего РАСТа.

Вечера коротались в неспешных беседах в штабной палатке. Разнообразие вносилось фильмами по средам и пятницам. Нам показали - на моей памяти, по второму разу - весь цикл "Анжелики", несколько фильмов Фюнеса и Ришара; все в ужасном состянии, но смотрибельные.

...Мне запомнилась просветительская беседа молодого майора-медика из санчасти. Как-то вечером в курилке мы разговорились о последствиях аварии, о влиянии радиационных полей Чернобыля на наше здоровье.

От него я впервые услышал леденящий кровь прогноз - по подсчетам какой-то там медико-статистической группы выходило, как совершенно буднично сказал он, что большинству ликвидаторов надо отмерить по 15-20 лет от 86-го года - и на том успокоиться.

Так и сказал. Дословно.

Я слегка припух от такого цинизма, но ничего ему не сказал.

Уже перед самым написанием повести, шерстя Интернет, я наткнулся на следующие строчки: "...Появление радиационно-индуцированных солидных раков предстоит ожидать для ликвидаторов в ближайшем будущем с максимумом интенсивности примерно через 25 лет после аварии на ЧАЭС".

Оп-па. Значит, 2011 год.

Но тогда в это еще не так верилось, вернее, не верилось совсем.

Хотя анализы крови, несмотря на все секретные постановления и приказы о завышении данных, даже в бригадном медсанбате для нас не были радужными. Да и чувствовали мы себя доведенными до ручки - истощенными, изношенными, с разболтанными нервами...

Ладно, отвлекся.

Итак, последняя наша неделя в бригаде была наполнена тоскливым ожиданием замены. Тоскливым потому, что с трудом верилось в то, что это произойдет.

После обеда 8-го сентября я лежал в палатке, бездумно пялясь в плетенку панцирной сетки над головой. Генык вошел в палатку и буднично сказал:

- Збырайся, замена нам приехала. О-о-от...

Дальнейшее вспоминается урывками.

Прощание с мужиками. Тезка-Иванов выдает нам военные билеты - со вставленными карточками учета, из которой я с изумлением узнаю, что по сегодняшнее число набрал ровно 25 рентген, и ни микрорентгеном более... - проездные документы и деньги. Мы обнимаемся напоследок. Из "стариков" он остается один...

Мы спешим; "газик" из третьего спецбата идет прямо в Киев...

Только вкинуться, сегодня к вечеру мы будем уже в Киеве!

...Улицы Киева выглядят также, какими я их помнил с "довоенной" поры. Мы останавливаемся у гастронома на окраине. Штабные из третьего батальона, подвозившие нас, затариваются водкой, а мы, попрощавшись, садимся на конечной остановке на трамвай. Едем в сторону центра. Начинает смеркаться. На перевалку в Белую Церковь мы сегодня, пожалуй, уже не успеем.

Надо было искать крышу для ночлега.

Генык концов в Киеве не имел. У меня на этот случай прорезывались два варианта. Первым был мой давний приятель по аспирантской общаге, который получил квартиру на проспекте Советской Украины и который всегда радушно принимал меня во время редких командировок в Киев. Вторым был двоюродный брат Саша, который после Припяти получил квартиру где-то на улице Бальзака, в квартале, где жили многие эксплуатационники ЧАЭС, переселенные из Припяти. Я знал адрес, но как туда добираться - не имел понятия.

Телефона ни у одного, ни у другого не было.

Мы решили бить наверняка и ехать к приятелю.

Только спустившись в метро, мы поняли, какую ошибку совершили, поперев в Киев в "партизанской" форме. На боку у нас висели одинаковые противогазные сумки, хранившие тот немудреный скарб, который мы решились забрать с собой. Остальное покоилось в бригаде в толстых полиэтиленовых мешках с желтым ярлыком, и будет при случае свезено на могильник.

Два подозрительных типа в полевой форме с противогазами... Вокруг нас был постоянный людской вакуум. Нас чурались, от нас отводили глаза. Мы сидели в почетном удалении от остальных пассажиров вагона.

То же самое было и в троллейбусе.

Мы пока не придавали этому значения - нам все было в диковинку, толпы нарядно одетых людей, городской транспорт, освещенные витрины магазинов... Я осознал, насколько одичал за эти сорок дней.

Моего приятеля не было дома. Потоптались немного возле подъезда. Одолевал голод. Вечные старушки внизу, тревожно отодвинувшись на край лавочки, отправили нас в ресторан в торгцентре, за две троллейбусные остановки.

Ресторан был полон. Метрдотель, брезгливо держась на расстоянии, посоветовал нам для начала сменить гардероб, вымыться, и уж потом беспокоиться о еде. Генык побелел лицом и двинулся на него, но я схватил его в охапку и вытащил на улицу...

Киев, который мы спасали, нас не принимал.

Мы были изгоями, прокаженными в этом городе.

Обида и усталость навалились одновременно.

Вкалывая на станции, мы наивно полагали, что наши благодарные соотечественники кинутся мыть нам ноги по возвращению домой. Пусть кто-нибудь скажет, что мы этого не заслужили!

В тот вечер наши иллюзии рассеялись.

В лучшем случае, нас игнорировали. В худшем - чурались, как тяжело больных инфекционной болезнью. Наши шмотки, мы сами в глазах окружающих нас людей были опасны... Это дал нам понять таксист, которого мы сооблазнили четвертной бумажкой. Сам он считал, что радиация - не грипп, и поэтому согласился свезти на Бальзака. Кстати, он был единственным из пяти или шести свободных такси, кто рискнул притормозить возле нас.

Улица располагалась на самом краю города. Как и во всех новостройках, дома не имели номеров. Ветер выл в проулках, гоня вечный левобережный песок. Было уже около пол-одиннадцатого. Мужик, выгуливающий овчарку, махнул нам рукой в один из внутренних дворов из унитарных шестнадцатиэтажек.

Дом был тот, квартира та - но двери никто не открыл.

Я понял, что Сашка, скорее всего, "вахтует" из Зеленого Мыса, а Люда и дети, наверное, уехали к родным в Бердянск. Спустившись вниз, мы стали держать военный совет.

Командировочный опыт утверждал, что искать место в гостиницах Киева, тем более ночью - гиблое дело. Но выбора у нас не было, и мы стали ловить хоть что-то двигающееся в сторону центра.

Было холодно и сыро. Две странные фигуры в полувоенной партизанской форме топали по шоссе направлению к Киеву, голосуя редким машинам. Нам повезло: "Жигуль", владельцем которого оказался бывший чаэсовец, довез нас прямо в центр. Его подружка, пьяноватая блондинка, помахала нам из заднего окна на прощание, когда мы, совершенно разбитые и продрогшие, десантировались у гостиницы "Красная Звезда". Расчет был прямой: куда еще податься двоим подопечным Минобороны, как не в подведомственную же Минобороне гостиницу?

Хотя в этом и было больше нахрапа, чем трезвомысления, концепция сработала, и через несколько минут, не веря своему счастью, мы уже смотрели из окна нашего совершенно шикарного двухкомнатного номера - дежурный администратор над нами просто сжалилась, взяв клятву, что мы освободим номер к семи утра - на площадь Дружбы Народов. Я обнаглел вконец и спросил у горничной на этаже, не будет ли у нее чаю. И здесь нам повезло, был и горячий сладкий чай, и безумно вкусные бутерброды с сухой колбасой и сыром... Мы отмыли последнюю чернобыльскую грязь в обжигающе горячем душе и уснули, как убитые.

Последний день моей эпопеи был тоже малопримечателен. Мы с Геныком добрались до перевалки, где все тот же мордатый прапор выдал нам наши пожитки. Крысы и мыши их не тронули, но вот в углу моей сумки поселилась плесень. Надев джинсы, я констатировал факт своего существенного похудания - ремень, застегнутый на последнюю дырку, едва держал их на торчащих костях бедер...

Киевский вокзал встретил нас патрулями, огромным контингентом совершенно разношерстных партизан, за которыми эти патрули охотились, гамом толпы и дикими очередями в кассы. Каким-то образом мы выбили себе билеты: я взял СВ (гулять так гулять!) в Днепр, а Женька - какой-то сложновариантный билет в Донбасс.

Наш последний совместный ужин прошел на славу. Мы забили столик в ресторане "Крещатик", поближе к кухне, и перепробовали почти все меню. Это, в сочетании с нашими скромными шмотками, неопровержимо убедило официантку в том, что мы недавно освободились из "зоны"...

Мы действительно были из зоны. Но не из той.

Мы заказали грибы в сметане, запеченные в глечике. Они были не чета нашим, оранским, но все равно вкусными до беспредела.

Бутылка водки сделала нас более великодушными к предательскому городу. Женька посадил меня в вагон - его поезд отправлялся позже, мы обнялись на прощание и пообещали писать друг другу.

Попутчика в купе у меня не было. Когда поезд тронулся, я обессиленно упал на постель. Что-то мокрое текло у меня по щекам, полуявь, полусон, полубред мотали меня по ЧАЭС, десятки, сотни лиц, знакомые и незнакомые, окружали меня, я задыхался от приторно-сладкого воздуха в подвале главкорпуса, я кромсал ненавистный битум на крыше, я полумертвой бабочкой бился в истерике у засохших роз в заброшенном парнике - и над всем этим возвышалась проклятая стена четверки, какой я запомнил ее с первого дня...

Станция с трудом отпускала меня.

Мой Чернобыль кончился.

ЭПИЛОГ

Очень хотелось написать традиционно: "Прошло ХХ лет. Я (сделал то-то, достиг того-то), но по-прежнему, когда на душе нет сна... " - и прочее стандартное дерьмо.

Не так.

Да, прошло семнадцать лет.

Да, за эти годы моя жизнь изменилась до неузнаваемости. Я сам изменился.

Я перебрался в другой мир. В тот, о котором, к моему глубочайшему сожалению, на моей бывшей Родине сложилось совершенно искаженное мнение, базирующееся на куче дурацкого целлулоида со львом, рыкающим из кольца.

Я научился ценить местный юмор, может быть, слегка грубоватый на изысканный вкус, но тем не менее очень похожий на наш. Я смирился с заскорузлостью здешних стандартов, которые основаны на четырех базовых вариациях вкусовых добавок - но благодаря тем же заскорузлым стандартам я могу с закрытыми глазами менять лампочки, водопроводные краны и замки (и резьба подойдет, и размер будет штатным, и болты - одинаковыми). Я перестал пространно рассказывать о своем состянии в ответ на вопрос "How are you?", убедившись в том, что это мало кого пилит, разве что ты уже drop dead... Я выучил правила другого спорта, по иронии называемого футболом, и вполне квалифицированно участвую в мини-тотализаторе со своими сослуживцами. Я регулярно плачу налоги, стригу траву, в меру соблюдаю скоростной режим (не более 10 миль в час сверх вывешенного предела), так же в меру хаю президента, жарю мясо на ББКью, пью водянистое местное пиво...

Я научился многому, как и сотни тысяч моих бывших сограждан, осевших далеко от рубиновых звезд на башнях.

Это - тема для отдельного разговора, Бог даст, когда-то доберусь до нее.

Мне повезло больше, чем моим ребятам из разведбата. Надеюсь, что повезло, потому что я живу в городе с, пожалуй, самым мощным во всем цивилизованном мире медицинским потенциалом. Не хочется думать, что может выйти как в том анекдоте: "Ну, и шо воно йому - помогло?!". Сдает понемногу сердце, растет, как чернобыльские грибы, давление, ерундят почки. Но об этом не хочу.

В свое время на неньке-Украине я получил свою долю оббиваний порогов, доказываний, что ты не рыжий, получений и переполучений удостоверений. Потом плюнул. Надоело. Подвернулся хороший случай, хорошие люди, хорошая работа. Уехал и забыл - об отторжении Киевом, о вывесках в маршрутках: "Только по одному льготнику!", об унизительном выбивании пайка и путевки в санаторий.

Очень редко снится мне теперь чернобыльский сварщик.

Время идет. Память зарастает небылью. Мне временами кажется, что произошло это не со мной, настолько странным выглядит теперь все, о чем я написал выше.

Удалось ли мне передать реальность Чернобыля 86-го глазами рядового ликвидатора - судить вам.

Content

ЛИКВИДАТОР
Повесть

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ "Сварщик зварює метал"

30 апреля 1986 г.

Май-июль 1986 г.

29-30 июля 1986 г.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ "Кто предупрежден..."

31 июля 1986 г.

5 августа 1986 г.

6 августа 1986 г.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ...Тот вооружен

7 августа 1986 г.

13 августа 1986 г.

17 августа 1986 г.

27 августа 1986 г.

1-8 сентября 1986 г.

ЭПИЛОГ