Первушин Антон Иванович

Ослепительный крик

Антон Первушин

Ослепительный крик

Марк был занят прослушиванием эфира и не заметил, как проснулся Кирилл. Очевидно, тот после пробуждения некоторое время молча лежал в своем пенале, готовился к разговору, потому что, обойдясь без предваряющих покашливаний и возни, громко спросил:

– Что ты делал в дни чумы?

Марк вздрогнул от неожиданности и покачал головой. Иногда его напарник казался гением бестактности. Но промолчать – выказать слабость, а мы, сильные люди, которые не поддаются сиюминутным темным эмоциям. Иначе нас здесь не было бы. Но лучше мы, чем кто-либо другой.

– Зачем тебе знать?

– А почему нет? – Кирилл наконец заворочался, но из пенала не вылез. – Осталось немного, а я и не знаю… Так, где ты был… тогда?

Марк скривился, наклонившись к пульту дальней связи. Но вместо осмысленных сигналов динамики выдавали только монотонный фоновый шум. Похоже, главная антенна накрылась окончательно. Прощания не будет. Чертов метеороид, откуда ты взялся?..

– Я был на геостационарной верфи. Третий узел, монтажный модуль «Водолей».

Кирилл хмыкнул с неопределенной интонацией.

– Да, ведь ты же из карантинных. Тогда ясно…

Марк оглянулся на пеналы, занимавшие добрую половину отсека. Ему с самого начала не понравился разговор, и он хотел увидеть лицо напарника, чтобы по мимике понять, зачем тот все затеял. Но Кирилл оставался в своем «логове».

– Что тебе… ясно?

– Три года в одном гробу, а ты ни разу ни словом. А ведь вроде все обговорили. И по кругу пошли…

Неизвестно, добивался этого Кирилл или нет, но на Марка нахлынули воспоминания. Яркие и болезненные – такие, что на душе похолодело и даже кончики пальцев затряслись. Словно вчера это было, а не пять лет назад, когда пришла «чума». Тесное помещение отдалилось, перед глазами замелькали блеклые картинки из прошлого. Плачущий Ваня Юсупов. Мертвые глаза Дика Спарроу за прозрачным забралом шлема. Тошнотворно медленное падение «Лагранжа». Рой обломков от разбитых вдрызг солнечных панелей. Яркая вспышка, а за ней – растущая черная клякса на месте космодрома Восточный.

Марк сглотнул без слюны и помотал головой, отгоняя старые кошмары.

– Тут не о чем говорить, – сказал он. – И нечего вспоминать. Сначала было отчаяние. Потом – злость. Каждый выживал, как мог, как умел. Хотя зачем выживать, никто не знал. Я тоже не знал, но все равно дрался. Так бы мы все друг друга и передушили – за кислородную шашку, за баллон воды, за банку консервов, за лишний фильтр… Ты ведь понимаешь, что такое лишний фильтр, когда транспорт больше не придет?.. Хорошо Монреаль взял дело в свои руки, всех построил и заставил работать.

– Монреаль? – переспросил Кирилл. – Канада?

– Джеффри Дилайл, – пояснил Марк. – Он придумал такие городские прозвища. Сказал, что наши звания, имена, статус ничего больше не значат. Сказал, что каждый из нас теперь уникален, что от каждого зависит будущее человечества, причем в самом прямом, а не в метафорическом смысле. Сказал, что если у нас получится, то каждый станет вроде эпического героя, о каждом будут слагать песни, легенды, саги… Поэтому мы не должны держаться за собственные имена, ведь представляем будущему всю планету, земную культуру в ее многообразии. Поэтому мы будем носить имена городов, в которых родились. В знак благодарности за рождение. И за жизнь. В память о земном человечестве…

– Ваш Дилайл был романтик.

– Нет, он был прагматик. Просто его прагматизм выше лишнего фильтра.

Кирилл наконец-то выбрался из спального пенала. Привычно оттолкнулся пятками от стенки, перелетел к пульту, ухватился за низкую спинку кресла, повернулся в воздухе и в одно движение с ловкостью заправского акробата примостился на сиденье. Марк посмотрел на него, хотя прекрасно знал, что именно увидит. Заросшее по брови лицо. Гипертрофированные отечные мешки под маслянисто блестящими глазами. Отвратительно зрелый фурункул на правой щеке. Кровоточащие губы. Голое, длинное и бледное тело дистрофика с зеленоватым оттенком, который придает ему экономное освещение. Грязноватые пластыри на локтях и коленях, скрывающие бытовые травмы, которые никогда не заживут, – у Марка были такие же. Большой пластырь на груди – напоминание о внекорабельном выходе, об отчаянной попытке спасти главную антенну и связь с Шеклтоном.

Марк подумал, что ненавидит этого человека, своего напарника. Но и любит одновременно. Наверное, только так и можно относиться к тому, с кем провел три года в «одном гробу» и с кем предстоит умереть. Ненависть-любовь. Как говорила фрау Мюнхен, «хасслибэ». В русском языке нет аналога этому слову. Хасслибэ…

– До транзита-ноль осталось пять часов шестнадцать минут, – будничным тоном сообщил Кирилл, глянув на пульт.

Он мог этого не говорить: Марк все отлично видел без подсказки. К сожалению.

– Да, – сказал Кирилл, – нелегко вам пришлось. Но я не знаю вашего Дилайла. Что с ним сталось?

– Он остался на буксире, – ответил Марк. – Топлива было в обрез. Переход на полярную орбиту… Но если бы не карантин, то, возможно, он долетел бы…

– Сожалею, – сказал Кирилл.

Он действительно сожалел – искренность своего напарника Марк опознавать давно научился. По совести, Кирилл не мог отвечать за решения главного администратора Йена Паркера и действия селенитов – напарник и сам оказался в безнадежной ситуации, застряв после «дней чумы» на полигоне в трехстах километрах от Шеклтона и пережив настоящую «робинзонаду». А если совсем начистоту, то ответственность за злоключения «карантинных» лежала только на Паркере. Тот не был ни романтиком, ни прагматиком – он оказался истериком. И когда все начало рушиться, повел себя соответствующе. Сначала запретил прилунение, пообещав при попытке сбить модуль ракетой, из-за чего позднее, когда разрешение все-таки было получено, Монреалю и Донецку пришлось пожертвовать собой ради остальных – ресурсы самодельного межпланетного корабля, собранного на живую нитку из уцелевших модулей геостационарной верфи, были на исходе. Затем Паркер своим приказом продержал «карантинных» три недели в посадочном модуле, не давая перейти на базу, – десять человек были заперты в помещении, рассчитанном на двух космонавтов. В итоге они потеряли еще троих, среди которых была и Марта, фрау Мюнхен, – отличный, кстати, специалист по вакуумной сварке. Стесненность, духота, обезвоживание, травмы при жесткой посадке – настоящий ад. Скорее всего никто не выжил бы вообще, но у администратора базы Шеклтон сдали нервы. Он переборщил с таблетками, впал в кому и умер еще через неделю, не приходя в сознание. Марк понимал, что нельзя радоваться смерти человека, особенно после «чумы», когда за любой жизнью стоит будущее человечества, но всегда благодарил судьбу за то, что Паркера не стало, – иначе сам убил бы его, взял бы грех на душу.

– Знаешь, – нарушил паузу Кирилл, – в молодости я часто думал о смерти. Впечатлительный был мальчик, с фантазиями. И думал, что хорошо бы точно знать, когда погибну… Да, я был уверен, что погибну, а не умру спокойно в постели, окруженный скорбящими родственниками. Вот хотелось знать дату смерти – до дня, до часа. Чтобы, значит, быть готовым. То есть завершить все дела, получить напоследок разные удовольствия и с достоинством принять смерть… Как видишь, нельзя о таком мечтать. Некоторые мечты сбываются до буквальности…

– Ты мог отказаться от участия в «Зове». Дело добровольное, – сказал Марк.

– Не мог! – Кирилл повысил голос. – Я уже пережил свою первую смерть. Что мне вторая? Но знаешь, о чем я мечтал после той первой своей смерти?..

– Нет, ты не говорил…

– Я мечтал, чтобы мир не умер вместе со мной. Даже не мечтал, а молил. Просил у Бога и у чертовой Вселенной, чтобы чума оказалась иллюзией, личным моим сумасшествием, бредовым сном или испытанием… Но на мольбу никто не откликнулся. Земля и взаправду умерла. Цивилизация погибла. Взаправду! И я понял тогда, почему так страстно мечтал о том, чтобы все оказалось иллюзией. Потому что собственную смерть можно принять, если твердо уверен: жизнь будет продолжаться и без тебя. Это немножко обидно сознавать, но это примиряет с неизбежностью. Дает надежду на бессмертие в памяти. А тут… Нет надежды… «Зов» дал мне такую надежду… Я не мог отказаться…

Кирилл замолчал, а потом спросил шепотом, едва слышно:

– Как считаешь, они поймут?

Когда-то Марк часто думал над этим вопросом. Так часто, что даже устал и приучился отбрасывать малейшие сомнения. Ведь сомнения мешали работе. Но теперь, когда до первого взрыва оставалось пять часов, вопрос прозвучал особенно остро. И на него нужно было дать ответ. Даже если в ответе скрыт самообман.

Цивилизация погибла. Взаправду, как сказал Кирилл. Погибель пришла внезапно и оттуда, откуда никто не ожидал. О возможности всемирной пандемии писали многие футурологи, но никто не мог предположить, что толчком к ней станут не боевые вирусы, сконструированные в секретных лабораториях, а совершенствующиеся год от года антибиотики. Начав их широкое применение, человечество подстегнуло эволюцию в микромире, и раньше или позже должна была народиться тварь, устойчивая к любым видам лекарств. Ею оказалась мутировавшая микобактерия, вызывающая милиарный туберкулез с повышенной вирулентностью. Ситуация осложнилась еще и тотальным распространением всевозможных иммунодефицитов, которые прямо называли «бичом двадцать первого века». Первые вспышки не вызвали серьезного беспокойства у эпидемиологов – им казалось, что они имеют дело со старым знакомцем, а посему успешно локализуют очаги и найдут средство борьбы. Однако болезнь распространялась молниеносно; вскоре ею были охвачены все развитые страны – началась настоящая «чума», убивавшая в день десятки тысяч человек. Высокая летальность вызвала панику, и тут появился какой-то безумный Орден красных полковников, взявший ответственность за распространение микобактерии на себя. Мнения ученых никто больше не слушал – явный враг предпочтительнее тайного; тем более что население России, геополитические интересы которой якобы отстаивали самозваные полковники, менее всего страдало от пандемии. В дело вмешались политики, и тут же разразилась глобальная война, прервавшая любые попытки остановить распространение болезни.

Гибель родного мира наблюдали с ближних и дальних орбит две сотни космонавтов – участники международного проекта «Прометей». Разумеется, они верили в лучшее и представить не могли, что «чума», даже самая страшная и опустошительная, обернется войной. Только когда полетели межконтинентальные ракеты, центры космического управления были уничтожены и начали один за другим отключаться спутники связи, жители орбит осознали, что отныне им придется рассчитывать только на себя. Может быть, где-то на Земле еще оставались небольшие анклавы уцелевших, наверняка кто-нибудь додумался до строительства городов-убежищ, изолированных от мира на случай катастрофического развития ситуации, – однако тем землянам, кто пережил «чуму» и войну, было не до космоса. Возвращаться космонавтам было некуда, и единственным местом, где теплилась какая-то разумная жизнь, вдруг стала Луна, точнее – база в кратере Шеклтон, рядом с лунным южным полюсом. Первыми это сообразили ребята с межорбитального корабля «Лагранж», но они пошли к Луне на авось, без подготовки и с перегрузом, в итоге не набрали необходимое приращение скорости и ухнули в гравитационный «колодец». Космос слезам не верит. Джеффри Дилайл на геостационарной верфи давил самодеятельность в зародыше, поэтому у «карантинных» и получилось лучше, чем у «Лагранжа», при аховых начальных условиях.

Когда в Шеклтоне немного оправились от потрясений, посчитали уцелевших, самоорганизовались, то стали думать, что делать дальше. В принципе, ресурсов лунной базы хватало надолго – она давно не напоминала россыпь детских кубиков-модулей, соединенных тонкой паутиной кабелей, разрослась, углубилась под грунт, обзавелась ядерной электростанцией и полями фотоэлектрических батарей, запустила небольшое, но полностью автономное производство. Но любому, самому оптимистично настроенному селениту было ясно, что без поддержки Земли база в кратере Шеклтон способна только выживать, но не развиваться и уж тем более как-то участвовать в деле возрождения человеческой расы. А Земля молчала – яркий бело-голубой шар вращался в черном небе, словно чужая и очень далекая планета.

Селениты придумывали проекты возвращения – один бредовее другого. Их выкладки разбивались о расчеты. С топливом проблем не было, однако эвакуационные корабли не проектировались под спуск в атмосфере и мягкую посадку – в лучшем случае они могли выйти на низкую околоземную орбиту и остаться там навсегда. Тут же появились смельчаки, желающие прыгнуть с орбиты в скафандре под парашютом, и эта ерундистика обсуждалась целый месяц. А потом Ваня Юсупов, не выдержав очередной утомительной дискуссии, бросил зло: «Куда вы собрались? К чуме в объятия?» – и на этом обсуждение проектов сошло на нет. В самом деле, какой смысл стремиться на Землю, если там только что прокатились пандемия и глобальная война? Что ждет там смельчаков, кроме смерти?..

Впрочем, столь деятельные люди, какими всегда были космонавты, не могут долго сидеть без идей. В какой-то момент вспомнили, зачем вообще был запущен «Прометей», благо остатки былой роскоши болтались прямо над головой и под масконовым влиянием грозили на эту голову раньше или позже свалиться.

«Прометей» был самым крупным космическим проектом в истории: почти пятнадцать лет на него работали двадцать шесть стран и полмиллиарда человек. Только чтобы начать строительство прототипа-демонстратора, понадобилось развернуть мощную инфраструктуру на ближних и дальних орбитах, возвести базу на Луне, сконструировать и запустить сотни космических аппаратов. Разумеется, у проекта была конкретная цель. Во втором десятилетии века, на пике очередного глобального экономического кризиса, рядом со звездой Толиман, более известной как Альфа Центавра, астрономы открыли планетную систему, и две из обнаруженных планет оказались земного типа. Они находились (невероятное везение!) в так называемом «поясе Златовласки» – в сравнительно небольшой зоне поблизости от родительского светила, где благодаря температурным условиям возможна жизнь. И вроде бы косвенные данные указывали на то, что жизнь там есть. Тут-то все и завертелось. Международный проект, поддержанный новым общественным интересом к космическим исследованиям, стал рычагом, с помощью которого удалось перевернуть мировую экономику и вытащить ее из кризисного болота. Но самое важное – «Прометей» был проектом созидающим и объединяющим. Казалось, праздник прогресса воцарился надолго, будет построен прототип-демонстратор межзвездного зонда, а за ним и сам зонд, и его строители вскоре увидят, как их огромное детище, чудесное соединение интеллекта и технологий, отправится сквозь бездну, став дерзким воплощением древней, как цивилизация, мечты. Только вместо «Прометея» пришла «чума»…

Кто же предложил сделать из готовых блоков прототипа термоядерную «лампу»? Может, тот же Ваня Юсупов, которого среди «карантинных» называли Томском? Или кто-то другой?.. Сейчас уже и не вспомнишь. Потому что идея «Зова» мгновенно заразила всех селенитов, каждый воспринял ее как свою собственную. Она стала для них смыслом жизни. И последней надеждой на лучший исход.

– Они там, у Толимана, поймут? – повторил Кирилл вопрос, заданный напарнику.

– Они умные, – ответил Марк медленно. – Должны понять… Они поймут. Даже если интерпретация будет какой-то другой, они догадаются, что у нас не все в порядке.

Прототип-демонстратор «Прометея» не был рассчитан на межзвездный перелет – на нем собирались отработать двигательную установку импульсного типа. Пятнадцать десятимегатонных термоядерных бомб, взорвавшись по очереди за электромагнитным толкателем, должны были разогнать прототип до скорости в полпроцента от световой. Планировалось, что прототип будет стартовать за орбитой Марса – для отправки его туда на Луне построили мощные мазеры, которые своим микроволновым излучением, направленным на специальные сбрасываемые отражатели, придали бы начальный импульс движения.

В проекте «Зов», за реализацию которого взялись селениты, термоядерные бомбы использовались не для разгона прототипа, а для последовательности взрывов, в которой сторонний наблюдатель мог бы распознать целенаправленную деятельность и некое послание. Сверхмощная лампа, сигнализирующая другим мирам. Старая концепция, предложенная в прошлом веке академиком Сахаровым. Может быть, жители планет, вращающихся у Альфы Центавра, увидят эти вспышки? Может быть, сумеют понять, что «братья по разуму» терпят бедствие? Может быть, захотят помочь? Может быть… Изложи кто-нибудь такую идею Марку лет пять назад, он рассмеялся бы автору в лицо, назвал бы «ненаучным фантастом». Но безумная жизнь порождает безумные надежды, а они особенно крепки, если дают силу жить в безумии.

Долго думали, какое послание составить для гипотетических инопланетян. Понятно было, что взрывы надо организовать за Плутоном или еще дальше, чтобы искусственные вспышки можно было выделить на фоне естественного солнечного света. Понятно было, что они не должны быть повторяющимися, ведь в монотонности мало информации. Понятно было, что в последовательности должна содержаться просьба о помощи. Но как соблюсти все эти условия, если бомб всего пятнадцать? Не посылать же классический «SOS» – вряд ли в Галактике знают азбуку Морзе…

Придумали, конечно. Хотя и спорили до хрипоты. А ведь все просто. Первый, самый мощный, взрыв из пяти бомб – сигнал, привлекающий внимание. После продолжительной паузы второй взрыв из двух бомб – начало послания. Третий взрыв из трех бомб – продолжение послания. Четвертый взрыв из четырех бомб – развитие послания. Пятый взрыв из одной бомбы – завершение послания. Такая последовательность скажет: в нашей системе зародилась жизнь, потом возник разум, он достиг высот, но ныне угасает. Другое прочтение – ищите нас на спутнике третьей планеты. Чтобы указать на Землю дополнительным образом, момент первого, привлекающего внимание, взрыва подбирался так, чтобы для инопланетного наблюдателя Солнце, Земля и вспышка находились на идеальной прямой. Разумеется, учитывалось и расположение планет Толимана, ведь параметры их орбит известны. Оставалось уповать, что через четыре года, когда термоядерный свет доберется до галактических соседей, там не испортится погода или что у них имеются орбитальные средства наблюдения, которые позволят зафиксировать первую вспышку и последующие.

Теоретически все могла сделать автоматика, причем элементарная. Прототип, разогнанный мазерами, долетает до окраины Солнечной системы – там блоки с бомбами расходятся под действием пружинных толкателей на приличное расстояние и в точно отмеренные моменты взрываются. Но если у вас есть всего одна попытка и второй никогда не будет, доверитесь ли вы автоматам? Решение послать на прототипе двух космонавтов, которые контролировали бы процесс и оперативно могли выступить ремонтниками, созрело не сразу и опять же вызвало ожесточенные споры. Однако стоило делу дойти до непосредственной подготовки старта, выяснилось, что возражений нет и любой готов отправиться в этот уникальный рейс без возможности вернуться. Лучшими из добровольцев признали на общем собрании Кирилла и Марка – есть повод для гордости, хотя и не слишком вдохновляющий, ведь за гордостью стоит неизбежная и точно рассчитанная смерть.

– Я вот думаю, – сказал Кирилл, глядя в сторону, – а если у них то же самое?

– У кого? – Марк встрепенулся.

– Там, у Толимана… Вдруг это бич любой высокоразвитой цивилизации? Мы ведь сами породили чуму. И не потому, что хотели. Просто за все нужно платить. И прежде всего за комфорт. За здоровое детство, за долгую жизнь. Природа – тварь хитрая, ее не проведешь, не обманешь.

– Ерунда! – решительно заявил Марк. – Нам не повезло. Слишком увлеклись антибиотиками. Сам знаешь, даже в гигиенические средства добавляли. Перестарались. Может, это вообще наша уникальная черта – мудрить с лекарствами, потому что слабые мы. Потому что отпечаток мора сохранился в генетической памяти. У них там все по-другому.

– Может, и по-другому, – согласился Кирилл, но без уверенности в голосе.

Они помолчали. И Марк решил добавить к сказанному – не столько для напарника, сколько для себя:

– Не сомневайся, дойдет наше послание. Его прочитают и расшифруют. И помогут нам… тем, кто остался… если смогут, конечно… Верю, что смогут.

– Жаль, выпить нечего, – отозвался Кирилл невпопад. – Самый повод, а мы сухие.

– Ну, извини. – Марк улыбнулся без веселости. – Мазевые антисептики надежнее. Тут не до развлечений.

Это было правдой. Обитаемый модуль для прототипа собирали из лунных эвакуационных кораблей – база Шеклтона отдавала все самое лучшее из запасов, порой невосполнимое, но космонавты должны были долететь до финиша и убедиться, что «Зов» сработал. Спирт был бы лишним на корабле, и никто не подумал о том моменте, когда блоки с термоядерными бомбами разойдутся, и двум смертникам останется только ждать, когда взорвется первый блок, который их уничтожит. И никто не подумал, что ожидание будет чудовищно томительным.

– Пойду, выйду, – сказал Марк. – Посмотрю на антенну. Вдруг получится что-то поправить.

– Я пытался, – сказал Кирилл мрачно. – У меня не получилось. Ты, что ли, ловчее?

– Тогда просто гляну на звезды. Давно их не видел. Так… уйти будет спокойнее.

Марк завозился, но Кирилл остановил его:

– Не ходи.

– Почему?

– Скафандры неисправны.

Марк вперился в напарника. Но тот продолжал смотреть в сторону, на настенную контрольную панель.

– Ты свихнулся?

– Нет… Я сам их…

Вспышка ярости была столь сильна, что затмила разум. Марк очнулся, только увидев, что Кирилл задыхается, даже не пытаясь разжать впившиеся в его горло пальцы. Отнял руки. Хасслибэ, сказала бы фрау Мюнхен. Ненависть-любовь. В русском языке нет аналога этому слову.

– Урод, – произнес Марк мертвенно. – Зачем?

Кирилл некоторое время не мог ответить: всхлипывал, булькал, сплевывал. Красная от крови слюна невесомыми пузырьками разлеталась по отсеку.

– Не хотел, чтоб ты знал… Не хотел…

– Говори. Иначе я убью тебя раньше, чем бабахнет первая.

– Тогда убей, – сказал Кирилл просто.

Марк минуту разглядывал напарника, потом, помогая себе руками, вернулся на место.

– Ты лишил меня звезд, – сказал он. – Поэтому должен сказать правду. Зачем ты это сделал? Зачем?!

Марк не ждал быстрого признания и уже соображал, как выбить его из напарника, но тот сломался.

– Их больше нет, – сказал Кирилл. – Никого нет. В Шеклтон пришла чума. Новый штамм. Мутация чего-то банального. Я тогда дежурил, ты спал. Я принял сообщение. И пошел наружу. Вытащил штекер главной антенны. Чуть не сорвался, там сложно. Потом все-таки доковылял. И рассказал тебе байку о метеороиде… Некого больше спасать, понимаешь? Мы последние… И скоро нас тоже не будет… Я думал, хоть ты умрешь в уверенности, что «Зов» был не зря… Мне-то теперь все равно… Ложь во благо…

– Дурак, – сказал Марк. – Не бывает лжи во благо. Что ты сделал со скафандрами?

– Схемы терморегуляции.

– Значит, минут десять у меня будет. – Марк начал выбираться из кресла. – Достаточно.

Он сам поражался своему спокойствию. Наверное, где-то внутри себя Марк давно догадался, что дело не в антенне и не в мифическом метеороиде. Принял, что его мир умер окончательно, что будущего не существует. Но три года – достаточный срок, чтобы свыкнуться с мыслью о собственной смерти. И даже с мыслью о всеобщей смерти.

– Не бросай меня, – попросил Кирилл жалобно. – Пожалуйста.

– Пойдем вместе. Не все мечты сбываются буквально.

Кирилл посмотрел снизу вверх, утер окровавленные губы, и в глазах его проступило понимание.

– Да… Ты прав… Я тоже… пойду…

Помогая друг другу, они надели скафандры, выбрались из шлюзовой камеры и встали, ухватившись за поручни. Марк смотрел на неисчислимую россыпь звезд Млечного Пути – на ровный манящий свет миллиардов миров, которые останутся недоступными.

Вселенная дала жизнь землянам, не спрашивая. И теперь отбирала, не спрашивая. Молчаливая. Беспощадная. Прекрасная.

Хасслибэ – это о Человеке и Вселенной.

«Не все мечты сбываются буквально, – подумал Марк, не замечая, как великолепная картина расплывается от слез. – Но главное мы сделали. Наш ослепительный крик пронесется по Галактике. Столетия, тысячелетия. Кто-то его увидит. Кто-то подумает о нас – хотя бы одно мгновение, которое стоит вечности. И в это мгновение он услышит. Мы жили! Мы любили! Мы ненавидели! Мы боролись! Нам не повезло. Пусть вам повезет…»

Content

Первушин Антон Иванович Ослепительный крик

Антон Первушин Ослепительный крик