Кора Бек

Эльнара. Путешествие за море

Долгий путь — короткие встречи

Вот уже добрый час Эльнара ворочалась на жестком соломенном матраце, пытаясь заснуть, но сон все не шел. Из-под истертой фланелевой обшивки матраца, имевшей когда-то, по видимости, сочный ярко-зеленый цвет, а ныне напоминавшей прошлогоднюю пожухлую траву, выбивалась грубая солома, которая больно впивалась в нежное девичье тело при малейшей попытке хоть немного повернуться. Эли старалась не двигаться и лежать только на одном боку. Но ее маленький желудок, четвертый день подряд не видевший ни крохи, временами вдруг так резко сжимался, что бедная девушка невольно сворачивалась улиткой, подтягивая коленки к самому подбородку, дабы хоть немного приглушить боль. Ей было холодно, голодно и одиноко в маленькой, неуютной и давно не беленой комнате старого глинобитного домика на окраине Измира. Портовый турецкий город встретил их с Султаном сегодня ранним утром, после того как пять с половиной месяцев назад они покинули свою, теперь уже такую далекую, родину — Хоршикское ханство.

* * *

Это был трудный путь. В последний день марта Эльнара и Султан, взяв только самое необходимое, съестные припасы да кошель серебра на непредвиденный случай, двинулись в путь, повесив огромный ржавый замок на покосившуюся входную дверь — скорее ради приличия, нежели из серьезных побуждений, ведь в доме не оставалось ничего хоть сколько-нибудь ценного. Они направились к самому большому караван-сараю города, расположенному неподалеку от главного базара Перистана, столицы Хоршикского ханства. Здесь всегда было очень многолюдно: ежедневно из этого места отправлялось по несколько караванов, груженных товарами хоршикских умельцев, мастерство которых высоко ценилось в самых разных уголках мира. Сюда же прибывали другие караваны со всего Востока. Их повозки были навьючены поистине неподъемными тюками с великолепными персидскими коврами и тщательно упакованными египетскими тканями на любой вкус; большими корзинами с посудой из тончайшего китайского фарфора и индийской керамики; бесформенными по виду мешками из толстой дерюги, внутри которых были маленькие аккуратные мешочки с душистым турецким табаком, ценившимся в обширном азиатском регионе на вес золота. День и ночь в караван-сарае кипела оживленная жизнь, наполненная разноязыким многоголосьем, человеческой суетой и величавым, неспешным движением верблюдов, метко прозванных однажды «кораблями пустыни».

Утро только зачиналось. Поеживаясь от прохлады и плотнее кутаясь в белую пуховую шаль, доставшуюся от покойной матери Султана, Эльнара присела под раскидистым кленом на низенькую деревянную скамейку в ожидании своего приятеля, — он отправился выяснить, когда и куда направится со двора первый караван. Вдруг ее сердце взволнованно забилось: недалеко от ворот она увидела добротную арбу, запряженную парой крепких упитанных лошадок, впереди которой, рассеянно перебирая руками вожжи, с безрадостным потухшим взглядом сидел ее отец Пехлибей. Накинутая на исхудавшие плечи белая телогрейка подчеркивала бледность его лица и сутулость осанки. При виде родного человека Эли почувствовала себя маленькой девочкой, которой так не хватает родительской ласки и поддержки. Только сейчас она вдруг с ужасом поняла, сколько времени прошло с тех пор, как она покинула отчий дом. Только сейчас ощутила, как сильно стосковалась по отцу, заменившему ей в раннем детстве мать, и увидела, как сильно изменился он под влиянием злой воли Черной колдуньи. Ей захотелось броситься к нему на грудь и сказать, что она очень-очень любит его.

С трудом переводя дыхание от внезапного волнения, Эли поднялась со скамейки, но едва сделала один шаг, как рядом с отцом неожиданно появилась Айша-Биби. Переваливаясь, как утка, она подошла к арбе и тяжело плюхнулась на перину, которой поверх соломы было застелено дно телеги. За то время, что Эли не видела ее, мачеха еще больше располнела, обрюзгла и постарела. Одетая в коричневый камзол и платье из темно-зеленого бархата, она была похожа на отвратительную жабу, которая непонятно каким образом затесалась среди людей, оставив топкое болото, где для нее было бы самое подходящее место. Эльнару даже передернуло от отвращения, а в следующий миг сердце пронзила острая боль — арба медленно тронулась и стала удаляться.

Несколько мгновений девушка стояла в растерянности, не зная, как поступить, потом бросилась следом, смахивая с ресниц слезы. Она бежала до ворот караван-сарая, пока телега не свернула в направлении главного базара столицы.

Айша-Биби продолжала поиски падчерицы до сих пор. Нежные ладошки Эльнары сжались в маленькие кулачки, и в дивных раскосых глазах сверкнул огонь мести. «Придет время, и я вернусь в Хоршикское ханство, чтобы сразиться с Черной колдуньей, отнявшей волю и память моего отца, — поклялась себе девушка. — Тогда и колдунье, и Айша-Биби придется ответить за все свои злодеяния. Они еще вспомнят это имя — Эльнара!»

Тем временем возвратился довольный Султан. Он сообщил, что сейчас готовится к отправке караван, который держит путь в направлении города солнца — Бухары. Султан даже договорился с караванщиками, чтобы те взяли их с собой.

— Но почему мы должны отправиться именно в Бухару? — поинтересовалась Эльнара. — Не лучше ли нам сначала разузнать, в какие места держат путь другие караваны, ведь их здесь немало? Да и Софи рассказывала, что Бухара хоть и красивый город, но чересчур жаркий.

— В городе солнца, Принцесса, много солнца не бывает, — горячо возразил Султан. — Ведь не зря Бухару называют жемчужиной Востока, а порой даже земным воплощением рая! Я уверен, Принцесса, этот город принесет нам счастье!

— А когда ж ты там успел побывать, Султан? — удивилась Эли. — Помнится, ты говорил, что никогда никуда не выезжал из Перистана.

— Я не был в Бухаре, Принцесса, — был вынужден признаться приятель, но тут же добавил, — однако это еще ничего не значит! Я весьма обстоятельно поговорил с караванщиками, и, знаешь, они оказались славными ребятами — так обрадовались, когда я предложил научить их игре в кости! И совсем не огорчились, что проиграли мне одну золотую и три серебряные монетки! Так вот, после их рассказа о Бухаре я просто влюбился в этот город и даже не сомневаюсь, что тебе он тоже понравится! Ты только представь себе: там почти круглый год лето, а зима похожа на нашу позднюю весну. Местные рынки переполнены всевозможными фруктами: аппетитные яблоки и сладкие персики лежат чуть ли не под ногами. А в чайхане подают такой вкусный плов с изюмом, что от него невозможно оторваться! Ах, как я люблю плов! Разве может быть на свете еда лучше плова?!

Однако фрукты и плов, ожидающие их в городе солнца, не произвели на Эли никакого впечатления, и Султан заметил это:

— Ну скажи, Принцесса, разве ты не устала от лютых морозов, весенней слякоти и осенних ветров, что сопровождают жизнь хоршиков от рождения до самой смерти? Ты только посмотри, что творится у нас под ногами! Через считанные дни, когда солнце как следует прогреет землю, вся эта глина, жуткими комьями прилипающая сейчас к нашим сапогам, превратится в ужасную мерзкую жижу. А засохнет она в лучшем случае через месяц, когда мы будем находиться — да поможет нам Аллах! — на полпути от города мечты, где всегда тепло, сухо и сытно. Но если все же тебе, Принцесса, там что-то не понравится, мы отправимся в другие места! Ведь мир — он очень большой!

Последний довод Султана пришелся по душе Эльнаре больше всего, ведь, как и отец, она с юных лет мечтала о путешествиях, поэтому уже спустя несколько часов их путь лежал из Перистана в Бухару.

В родных краях им предстояло проехать через множество крупных и мелких селений, через город Тазар, прославившийся своими мастерами-ювелирами, а также город оружейников Тускар, за которым заканчивалась граница Хоршикского ханства и начиналась Великая Степь. В Тазар они прибыли спустя три дня. Здесь караван в преддверии долгого трудного пути решил остановиться на ночь, но поскольку на дворе еще было светло, Эльнара с Султаном отправились прогуляться до ближайшей кондитерской лавки. Набрав несколько кульков разных сладостей, они направились к выходу, но на пороге девушку неожиданно остановил какой-то грузный мужчина средних лет. Его буравящий взгляд Эли заметила еще тогда, когда стояла в очереди. Султан, взявший на себя роль защитника Эльнары, встрепенулся, но незнакомец весьма учтиво обратился к его спутнице:

— Награди Аллах тебя долгими годами здравия, сестренка. Я вижу, ты торопишься, и мне совсем не хочется тебя беспокоить, но, прошу тебя, ответь только на один мой вопрос?

Его лицо показалось Эльнаре смутно знакомым. За последнее время ей пришлось повидать немало людей, поэтому припомнить имя мужчины оказалось непросто. Она лишь вопросительно посмотрела на него.

— Так ты не против? — искренне обрадовался незнакомец и сразу же спросил. — Скажи, нет ли у тебя брата по имени Али?

Этим именем Эльнара называлась первое время после своего побега из отчего дома, когда, пытаясь скрыть свое истинное лицо, маскировалась под юношу. Услышав его, девушка сначала вздрогнула, а потом вдруг узнала в незнакомце хозяина ювелирной мастерской — Аруна, который предлагал «красавчику Али» различные драгоценности и свое покровительство в обмен на любовь.

— Нет, и никогда не было, — пытаясь скрыть улыбку, ответила Эли.

— Пожалуйста, подумай хорошо, попытайся вспомнить, — Арун умел быть настойчивым. — Ты же знаешь сама, сестренка, у любого хоршика обычно столько родни, что порой не сразу-то и разберешь, о ком именно идет речь. Может, он тебе не родной брат, а сводный или двоюродный… — толстяк заискивающе улыбнулся. — Ты так сильно похожа на него, сестренка, что, если тебя одеть в мужское платье, будешь просто вылитый Али! Да и возраста вы примерно одного… Вспомни, прошу тебя!

— Вы что ж проход-то загородили, как будто для разговора другого места не найти? — раздалось из глубины лавки сразу несколько недовольных голосов.

Арун, мнивший себя одним из почтенных жителей Тазара, хотел было возмутиться подобным тоном обращения, но, опасаясь потерять из вида Эльнару, засуетился и двинулся к выходу, непрестанно оглядываясь. На улице он оттащил девушку с Султаном в сторону, дабы им никто не мог более помешать.

— Кстати, как зовут-то тебя, сестренка? — спохватился толстяк.

Чтобы лишний раз не создавать новых недоразумений или сложностей, Эльнара назвалась своим уменьшительным именем «Эли».

— Вот видишь, у вас даже имена похожи! — обрадовался Арун и опять принялся за свое. — Ну, вспомни, пожалуйста. Вы так сильно с Али похожи, что это не может быть просто совпадением.

— А зачем он тебе? — осторожно спросила девушка, понимая, что от Аруна не так-то легко избавиться.

— Так, стало быть, ты его все же знаешь, коли интересуешься, зачем он мне нужен! — торжествующим тоном провозгласил Арун и, приняв небрежный вид, ответил. — Да видишь ли, Эли, несколько лет тому назад Али работал у меня. Ах да, я забыл представиться: почтенный житель славного Тазара, владелец ювелирной мастерской, имеющей честь обслуживать нашего светлейшего повелителя — самого хана Тани, да продлит всемогущий Аллах его дни! Мое имя — Арун. Так вот, работал у меня Али подмастерьем. Я на него нарадоваться не мог: такой красивый, прилежный, добрый мальчик, — от одного только взгляда на него у меня на душе становилось теплее. Красавчик — каких поискать! Все было хорошо, мы с ним, можно сказать, сдружились. А потом вдруг он пропал — может, весточку какую из дома получил, или еще что стряслось. В общем, ушел однажды Али и не вернулся, а поскольку милый мальчик не сообщил мне, что уходит, я остался должен ему кой-каких деньжат за работу. Ну а я же, как человек честный и благородный, с тех пор не могу найти себе покоя — очень не люблю долгов. Да, признаться, и сердце у меня болеть начинает при мысли, что мой бедный мальчик, быть может, где-то ходит, испытывая нужду и голод, а ко мне обратиться стесняется, или гордость не позволяет. Но всемогущий Аллах услышал мои молитвы и послал мне тебя, Эли. Ты ведь поможешь мне найти его, правда?

Слушая Аруна, Эльнара просто диву давалась богатому воображению этого хитреца. Ей так хотелось разоблачить плута, но тогда он узнал бы то, что знать ему совсем не следовало. Особенно сейчас, когда она торопится поскорее покинуть Хоршикское ханство, где у нее накопилось столько врагов. Обдумывая свой ответ, девушка неопределенно улыбнулась. Арун засуетился пуще прежнего: полез в один свой карман, потом — в другой… Круглый лоб его вспотел от напряжения, и на какой-то миг Эли даже стало жаль его. Наконец, в третьем кармане он нашел то, что так усиленно искал.

— Поверь, Эли, я все понимаю. Возможно, тебе, юному доверчивому созданию, старшие запретили распространяться о месте жительства вашей семьи. Это неудивительно — сейчас столько обманщиков и воров развелось, что и не знаешь, кому можно доверять, а кому — нет, — проникновенным тоном заговорил толстяк. — Я вовсе не настаиваю, дорогая Эли, чтоб ты мне сообщила, где я могу найти Али. Мы можем поступить гораздо проще. Милый Али — такой скромный юноша, что из скромности или из ложной гордости, которая так часто встречается у молодых, может не откликнуться на мое искреннее предложение… Поэтому я прошу тебя, милая девочка, сообщи ему, что в главном караван-сарае Тазара его ждет добрая весточка. Пусть он заглянет туда, а уж все остальное — моя забота. Самое главное, чтобы Али пришел. Поверь моему честному слову, Эли, твой брат не пожалеет об этом, я очень хочу ему добра. И еще, сестренка, я хочу отблагодарить тебя заранее за все твои хлопоты. Прими мой скромный дар, — с этими словами владелец ювелирной мастерской протянул Эльнаре красную бархатную коробочку. Девушка с любопытством открыла ее и увидела внутри целый ювелирный набор поистине великолепной работы: оправленные в золото рубиновые браслет, серьги, перстень и тонкие монисты, что хоршикские девушки так любят вплетать в свои косы. В лучах заходящего солнца прекрасные драгоценности переливались таинственным светом, от которого в душе возникал трепет восхищения.

Эли замерла от восторга, а ее приятель, взяв в свои руки коробочку, повертел ее, поцокал языком и недоверчиво спросил:

— Что, камни-то настоящие?

У бедного Аруна вытянулось лицо, из чего Султан сделал правильный вывод, тут же заулыбался и бойко затараторил:

— Да ты больно-то не серчай, друг. Я ж так спросил, для порядка. Да-да, думаешь, я за свои двадцать пять лет не научился отличать благородных людей от мошенников? У тебя ж твои честные намерения, брат, на лице написаны. Да и чего огорчаться-то? Для тебя что важно? Найти Али, верно? Все остальное, как говорится, — мелочи жизни. Не переживай, все будет как в сказке! Найдем мы тебе твоего Али, да и не только его: за такую-то красоту можно еще кого-нибудь найти в придачу, тогда у тебя будет целых два Али. Здорово?!

— Но мне только один нужен, — почему-то шепотом произнес обескураженный Арун, глядя с истинно торгашеской тоской на один из многочисленных карманов коричневого жакета Султана, в котором исчезла только что подаренная красная бархатная коробочка. — Мне один Али нужен, вот ее брат, — он указал пальцем на Эльнару, явно пребывавшую в замешательстве.

— Вот его-то мы тебе и найдем, — тут же откликнулся Султан, которого вдруг охватило столь благостное расположение духа, что он готов был подарить этому тазарскому чудаку все на свете. — Не переживай, брат, так и скажем негоднику при встрече: «А ну-ка, дуй быстрее в Тазар, там тебя с нетерпением ожидает один из благороднейших людей нашего ханства!»

— Умоляю вас не называть моего имени, вы можете все испортить! — у толстяка Аруна от волнения вспотело лицо. — Понимаете, Али — такой скромный и чувствительный юноша, он может не откликнуться на такое предложение… Тут другой подход нужен. Вы, главное, отправьте его в Тазар, а уж я после этого еще раз вас отблагодарю, самым достойным образом. Уверяю, вы не пожалеете о нашей встрече!

— Да я и так уже не жалею! — беззаботно заявил Султан и чуть более озабоченным тоном прибавил: — Ну, бывай, друг, жди в гости Али, может, и мы когда-нибудь к тебе заглянем. Теперь же, не обессудь, нам пора идти, скоро ворота караван-сарая запрут, как бы не остаться нам ночью на улице.

Оставив Аруна в сильнейшем душевном волнении близ кондитерской лавки, Эли с Султаном поспешно зашагали к караван-сараю. По дороге приятель, довольно поглаживая карман с заветной коробочкой, спросил девушку:

— Надеюсь, Принцесса, этот твой Али живет не слишком далеко от здешних мест? Обещание-то, конечно, вроде как надо выполнить, но только и от каравана лучше надолго не отставать, а то потом не догоним. Суток хватит? Что ты так странно на меня смотришь? Ну, пусть будет двое суток, больше — никак нельзя. Ох и любопытно мне, Принцесса, посмотреть на этого Али! Уж что в нем такого необыкновенного, что ради него люди золотом разбрасываются? Кто б ради меня паршивую овцу предложил? Ну что ж, поговорим, побеседуем с парнем! Может, секретом поделится. А я взамен научу его своей игре… Ой, кто это?!

Сумерки незаметно сгустились, и опешивший от неожиданности Султан вдруг увидел рядом с собой вместо Эльнары красивого молодого человека. Точнее, его лицо, поскольку разглядеть фигуру мешала темнота. На голове у незнакомца была белая чалма, безусое лицо с нежным овалом подчеркивало юный возраст, а в красивых раскосых глазах горел лукавый огонек. Юноша был разительно похож на Эли.

— О Аллах, что за наваждение?! Ничего не понимаю! Где моя Принцесса? Она ведь только что шла рядом со мной! Али, ты ведь — Али, верно? Скажи, ты не видел Принцессу? О, горе мне! Я обещал защищать ее от всех невзгод и врагов, а сам не доглядел ее.

— Султан, брат мой, не плачь! Я и есть Эли! Прости, кажется, я неудачно пошутила, — неожиданно произнес Али голосом Эльнары.

Девушка ловко размотала чалму, которую до того хранила в котомке вместе с другими вещами, и встряхнула головой. Длинные косы упали ей на грудь. Она ласково улыбнулась:

— Понимаешь, Султан, нет на свете никакого Али, похожего на меня как две капли воды. Это все я. Просто в свое время, когда мне нужно было добраться из Архота до Перистана, я переоделась в молодого человека и взяла себе это имя. Почти целый год я жила как Али, а потом снова стала Эльнарой. Как раз тогда через Тазар и проходила. Правда, никаким подмастерьем у Аруна я не работала, мы с ним и беседовали-то недолго — какой-нибудь час, другой, — а он, видишь, запомнил, уж не знаю почему. Да это все неважно. Плохо, что мы драгоценности взяли, ведь обещание свое все равно выполнить не сможем.

— Ну и напугала же ты меня, Принцесса! — приятель наконец пришел в себя. — Ты не думай, я испугался не незнакомца, а того, что потерял тебя, болтун неугомонный! Надо было по сторонам смотреть, а не языком молоть! Сам во всем виноват!

— Ты очень хороший, Султан! И не надо на себя наговаривать!

— Это ты, Принцесса, очень хорошая и добрая, прощаешь мне все ошибки и глупости. А по поводу драгоценностей — не переживай. Я так понял, у Аруна их видимо-невидимо, а нам с тобой в дороге золото не помешает.

— Но мы должны были отказаться от него!

— Разве у нас была такая возможность, Принцесса? Ты же видела, Арун всучил нам эту коробку чуть ли не насильно… Впрочем, он ничего, по большому счету, не потерял: мы будем молиться за его здоровье и благополучие, как только подвернется возможность. Я знаю только один грех на свете, Принцесса: быть голодным, — все остальное, поверь мне, дело поправимое!

Все меньше и меньше оставалось до границ Хоршикского ханства. Скрывались за горизонтом его многочисленные селения, утопающие в садах, большие и малые города, негласно состязающиеся между собой в архитектурном величии, богатстве казны и искусстве ремесел. А впереди открывалась Великая Степь — величавая и бесконечная, как ночное небо над головой. Гордая и неприступная, словно острые скалы, она по прихоти природы охраняла южные границы ханства от набегов недобрых соседей из желтой страны и, словно любимая матушка, родная до боли, была готова защитить своих детей — степных путников.

Дальнейший путь каравана в Бухару пролегал через один из древнейших и прекраснейших городов Азии — Туркестан. Этот город — легенда с богатейшей историей и восхитительными мечетями, изящные купола которых, казалось, парили в небесах. Его чистые, зеленые и удивительно благопристойные улицы были наполнены строгой красотой и особым духом, который чувствовался даже в кирпичной кладке древних стен, повидавших немало чего на своем долгом веку. Он присутствовал и в проемах низких маленьких окон, взиравших на мир всезнающим взглядом, и в воздухе, напоенном ароматом седой древности. Туркестан настолько поразил чувствительную душу Эльнары, что она предложила своему другу прервать путешествие и остановиться в этом благословенном краю, где сама собой очищается душа и проясняется разум, где постигаются гармония и смысл человеческой жизни. Однако Султан по-прежнему жаждал увидеть Бухару, и Эли, как истинной представительнице мудрого Востока, не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

Бухара встретила путешественников немилосердной жарой. Высокое солнце, которое почему-то казалось здесь белым, палило так сильно, что от его обжигающего дыхания не спасала даже ночь. Да и днем в тени было невозможно находиться без движения хоть сколько-нибудь долго: тонкая подошва летней обуви мгновенно становилась невыносимо горячей, будто ноги нечаянно попали на раскаленную сковороду. Противный липкий пот без конца струился по всему телу, вызывая непреодолимое желание залезть по самую шею в какую-нибудь бочку с прохладной водой и провести там остаток своих дней, дабы сохранить в этом адском пекле здравый ум и физические силы.

Лето в этих местах выдалось на редкость засушливое. К несказанной досаде Султана, который соблазнился на рассказы караванщиков о Бухаре, их щедрые обещания оправдались только в одном: в городе солнца было действительно много солнца. Пожалуй, даже слишком много. А вот изобилия фруктов, которым славились узбекские рынки, Эльнаре с Султаном увидеть не пришлось — год выдался неурожайным. Знаменитый сладкий плов с изюмом, так долго дразнивший воображение Султана, предпочитающего вкусную пищу прочим удовольствиям жизни, оказался слишком сладким. Так что человеку, непривыкшему к здешней кухне, есть его было весьма сложно. В общем, все оказалось не то и не так.

Бедняга Султан повесил нос. Он уже не хотел ничего, кроме благодатного проливного дождя, который на его любимой далекой родине порой шел по нескольку дней кряду, размывая дороги и превращая землю в жуткое месиво. Нынче эти картины вызывали в его измученной душе только умиление, но никак не досаду. Поглощенный своей мечтой, Султан даже не замечал завораживающей красоты древнего города и добросердечного нрава его кротких, трудолюбивых жителей. Уж так он был устроен — стоит загореться какой-нибудь идеей, ни о чем другом уже и подумать не может. Каждую ночь он засыпал с надеждой на перемену погоды, а проснувшись, едва не скрежетал зубами, когда видел, как могучее светило, словно насмехаясь над бедным хоршиком, вновь беззаботно блистает на безнадежно ясном небосклоне.

Конечно, Султан давно бы оставил этот чудовищный город, если б его спутница проявила малейшую слабость, весьма простительную для женщины, и попросила об этом небольшом одолжении. Но хрупкая девушка стоически переносила все невзгоды, связанные с пребыванием в краю палящего солнца. В душе приятель поражался ее терпению и силе духа, но объяснял себе это миниатюрностью сложения Принцессы, не ведающей о страданиях людей с солидным весом, тем более в условиях этой одурманивающей жары. Стоило Эли однажды немного занедужить, как Султан, донельзя обрадованный подвернувшейся возможностью достойно выйти из щекотливого положения, тут же предложил покинуть Бухару и отправиться в поисках счастья в Персию.

— Куда угодно, только не в Персию! — взволнованно воскликнула Эльнара. Этой осенью у ее деда Сатара, из-за которого в числе прочих она покинула родные места, заканчивается срок службы в Хоршикском ханстве, после чего он намеревался вернуться к себе на родину.

— Ты не хочешь попасть в страну сказки? — искренне огорчился приятель. — Жаль, я слышал, тамошним сладостям цены нет, они просто тают во рту, да и фрукты там, в отличие от Бухары, никогда не переводятся. Принцесса, я уверен, Персия тебе очень понравится!

Однако Эли, погруженная в свои невеселые воспоминания, молчала и будто не слышала своего приятеля.

— Быть может, нам стоит отправиться в Османскую империю, Принцесса? — выдвинул Султан очередное предложение. — Один мой знакомый когда-то сказывал мне, что там готовят отличный кебаб. Мол, кто-кто, а уж турки в этом деле толк знают и мяса не жалеют.

— Ты что-то сказал, Султан, про Османскую империю? — очнулась девушка от своих дум.

— Я говорю, Принцесса, что хоть турки по натуре — звери, а не люди, но ведь нам с ними хлеб не есть, кров не делить, так что жить в их стране можно. Да и, помнится, еще моя покойная матушка говаривала, будто есть в Османской империи с незапамятных времен одно зажиточное селение, где живут только хоршики. Когда-то наши земляки проходили через те места с завоевательным походом в глубь Азии и возвращаться обратно не пожелали. Так что мы могли бы примкнуть к ним. На чужбине-то, чтоб не пропасть, всегда лучше своих держаться. Правда, Принцесса, ты и так за мной как за каменной стеной, но все же на первых порах поддержка не помешает, пока мы там осмотримся да поймем, что к чему, верно?

Как выяснилось, ближайший путь в Османскую империю проходил через Персию. У Эли при этом известии слегка кольнуло сердце, но, успокоив себя мыслью, что до осени ее деда в тех краях все равно не будет, она вместе с другом отправилась в дорогу. Утомительным и далеко не безопасным оказался для Султана и его Принцессы переход через пустынные песчаные барханы, но все тяготы путешествия быстро забылись, когда их встретил персидский город Мешхед — тихий, немного сонный, но такой уютный и красивый после тоскливого однообразия и нещадного зноя пустыни. К тому времени запасы денег и провизии у путешественников подошли к концу. Оставив Эльнару в маленьком караван-сарае на окраине города, Султан отправился попытать счастья на местном базаре. Удача улыбнулась ему: всего за несколько дней, играя в любимую игру — метание костей, — которая приносила ловкому хоршику не только удовольствие, но и кое какой доход, Султан сумел набрать почти полкошеля серебряных монет. Он счел это добрым знаком свыше и решил продолжать хотя бы до тех пор, пока не наполнит свой кошель до самого края, разводя прижимистых персов на золото, а то и на драгоценности.

Однажды вечером, вернувшись в караван-сарай после очередной успешной вылазки на рынок, довольный собой и окружающим миром, Султан обнаружил Эли спешно упаковывающей их нехитрый скарб. Он даже не успел открыть рот, дабы узнать, что все это значит, как она уже тянула его к выходу. Словно воры, подданные хана Тани покидали гостеприимный Мешхед, стараясь как можно реже попадаться на глаза народу, расходящемуся по домам в преддверии наступающей ночи.

— Ради Аллаха, Принцесса, объясни, что произошло? — взмолился Султан, когда очертания города за их спинами слились с темнотой.

— Ты дорожишь, Султан, своим языком? — обескуражила Эли приятеля неожиданным вопросом. — Так вот, я тоже не хотела бы остаться без него. Сложно будет разговаривать, понимаешь?

— О чем это ты, Принцесса? — Султан от удивления остановился, немного поразмышлял, а потом бросился догонять свою спутницу, стремительно направлявшуюся в сторону гор, где всегда находили спасение неспокойные или чересчур самостоятельные умы. — Я понял, Принцесса! В Персии хоршиков оказалось больше, чем мы могли себе представить, да? Ты встретила Фаруха?

— И не только его, — тяжело вздохнула Эльнара. — Сегодня, друг мой, я решила немного прогуляться по городу, который в скором времени мы с тобой собирались покинуть. Мне хотелось, чтобы он остался в моей памяти как место, где мы смогли восстановить свои силы и как-то веселее взглянуть на жизнь с тех пор, как оставили нашу родину. Я проходила мимо одного роскошного дворца и вдруг увидела двух мужчин, которые вели беседу у дверей. Не поняла: то ли они собирались зайти в дом, то ли, наоборот, выходили из него, — но дело не в этом. Лицо одного из них мне показалось очень знакомым. Внимательнее приглядевшись, я поняла, что не ошиблась. Хотя, пожалуй, сердце узнало его раньше, чем глаза, — так кольнуло! Это был Фарух. Человек, который с ним разговаривал, стоял вполоборота ко мне, но спустя мгновение я узнала и его. Это был мой дед Сатар. Не представляю себе, каким образом они вдруг оказались в Персии и что их связывает друг с другом, но я ничуть не сомневаюсь в том, что это были именно они. К тому же мне показалось, будто Фарух узнал меня: на какое-то мгновение мы встретились взглядами, я тут же накинула на лицо покрывало и поспешила уйти прочь. Хотя, конечно, этого недостаточно. Я знаю, Фарух не сможет спокойно дышать, пока мы оба живы. Он очень гордится своим происхождением и не может допустить, чтоб на его имя упала даже малейшая тень. Наверное, он ненавидит меня за то, что я знаю его тайну, а все остальное, что связывало нас прежде, не имеет для него никакого значения… Я хочу жить, Султан! Просто жить…

— Ты будешь жить, Принцесса! — твердо ответил взволнованный друг. — И будешь жить очень счастливо. Поверь моим словам и ничего не бойся, Я сумею защитить тебя!

К исходу десятого дня уставшие путники прибыли в город Тебриз — теперь до границы с Османской империей оставалось рукой подать. Султан предложил Эльнаре провести здесь ночь, чтобы на следующий день со свежими силами вновь пуститься в дорогу. Ни один из них не имел ни малейшего понятия о том, где в чужой и довольно густозаселенной стране искать селение хоршиков, точное название которого они даже и не знали. Однако Османская империя сулила безопасность, а это было сейчас важнее всего.

Переступая порог тебризского караван-сарая, путники ни сном ни духом не ведали, что одна случайная встреча здесь не просто изменит их планы, а повлияет на ход всей дальнейшей жизни. После ужина они вышли во двор и увидели хозяина караван-сарая, переминавшегося с ноги на ногу в явном нетерпении поскорее улизнуть от наседавшего на него маленького человека, который, отчаянно жестикулируя, упорно пытался ему что-то втолковать на гремучей смеси арабского, турецкого, латинского и еще одного, неизвестного Эли языка. Владелец караван-сарая Мурад заискивающе улыбался, часто кивал головой, прикладывая правую руку к груди, но, по всей видимости, ничегошеньки не понимал. Незнакомец выглядел весьма диковинно для здешних мест. На нем был приталенный ярко-голубой атласный жакет, доходивший ему до колен, а под ним — еще один жакет покороче, с глубоким округлым вырезом, из которого виднелась белоснежная сорочка, отделанная пышными кружевами и рюшами. Худые икры, выглядывающие из-под узких коротких рейтуз, обтягивали плотные белые чулки. Волосы у незнакомца были чересчур длинные для мужчины, они были белого цвета и завивались на концах. Иностранец тараторил без умолку, размахивая руками, словно крыльями, приседал, бегал вокруг растерянного Мурада, но ничего не мог добиться. Его голубые глаза метали громы и молнии, тонкие ноздри небольшого узкого носа хищно раздувались, а сухие бледно-розовые губы недобро кривились, обещая бедному персу сотни всевозможных несчастий.

— Простите, господин, может быть, я смогу вам чем-то помочь? — обратилась Эли к разъяренному мужчине.

— Мадемуазель говорит на латыни? — в его голубых глазах сверкнуло радостное оживление.

— Да, немного, — скромно ответила девушка. Она обучалась латинскому языку во время своего проживания в доме Черной колдуньи и добилась в этой науке неплохих успехов.

— Сударыня, мне послал вас сам Господь Бог! Позвольте представиться: профессор словесности мсье Моро из столицы доблестной Франции, города Парижа.

— Эльнара, уроженка Хоршикского ханства.

— Ты вы подданная хана Тани? — еще более обрадовался мужчина. — Какое удивительное совпадение! Я как раз направляюсь в сторону вашей родины. Надеюсь, мое общество вас не слишком обременит, мадемуазель Эльнара?

— Вынуждена вас немного огорчить, господин Моро, но я двигаюсь в обратном направлении. Вместе с моим другом Султаном мы держим путь в Османскую империю.

— Я рад за вас, сударыня, что в наше неспокойное время вы путешествуете не одна, хотя, безусловно, сожалею, что нам не по пути, — галантно заметил чужеземец, после чего объяснил Эли причину своего волнения: — Умоляю вас, мадемуазель Эльнара, скажите этому бестолковому человеку, — Моро небрежно кивнул головой в сторону хозяина караван-сарая, почтительно замершего в нескольких шагах, — что я на дух не переношу баранину, которой он пытается меня накормить сегодня уже второй раз. Ну никак он не желает понять, что я ем только дичь, и оттого морит меня голодом. А поскольку на этом проклятом постоялом дворе я буду вынужден провести еще не один день в ожидании нужного каравана, боюсь, ожидающий меня с большим нетерпением хан Тани не увидит меня в добром здравии. (Кстати, я направляюсь к нему по личному приглашению, дабы написать подробную летопись истории Хоршикского ханства.) И немудрено: такого обращения с собой не выдержал бы и Геракл. Надеюсь, вы согласны со мной?

Как только хозяин караван-сарая Мурад понял, что именно от него требуется, он немедленно бросился на птичий двор, чтобы лично отобрать самую упитанную курицу для чужеземца, который, судя по его пламенной речи, имел отношение к великому хоршикскому владыке — хану Тани. Эли тем временем продолжила общение с занимательным иностранцем.

— Бывали ли вы когда-нибудь во Франции, сударыня? Нет?! Ах, жалость! Но, я надеюсь, слышали о ней? — профессор словесности говорил весьма быстро. — Тогда, я думаю, вы согласитесь со мной, что Франция — это великая страна? Уверяю вас, мадемуазель Эльнара, я говорю это не потому, что являюсь подданным французского короля, а потому, что мне есть с чем сравнивать. Я бывал в разных концах света, сударыня, но страны лучше Франции не встречал. Вы не представляете себе, мадемуазель Эльнара, какая у нас красивая и разнообразная природа, какой замечательный ландшафт, какой прекрасный мягкий климат! Такое впечатление, что великую Францию Господь Бог наделил всем самым лучшим, что только есть на земле. Надеюсь, вы разделяете мое мнение, сударыня?

— Простите, сударь, но я не могу судить о стране, которую не видела, — улыбнулась девушка.

— Ах да, я совсем забыл об этом! — неожиданно перешел француз на довольно сносный арабский. — Тогда скажу только одно: такая красивая женщина, как вы, должна обязательно жить в Париже — французы, как никакая другая нация, умеют ценить красоту!

— А что такое Парижу? — вмешался в разговор Султан.

— Какое святотатство — коверкать название самого прекрасного города земли! — вспыхнул профессор словесности. — Запомните, сударь, не Парижу, а Париж! Так называется столица Франции.

— Я и говорю — Парижу, — с готовностью повторил Султан, после чего задал вопрос, обычно интересовавший его более всего, о какой бы стране ни заходила речь. — А хорошо ли у вас готовят плов?

— О каком плове вы ведете речь, сударь? — чуть не поперхнулся господин Моро. — Что это такое?

— Вы не знаете, что такое плов? — глаза Султана округлились настолько, что стали похожи на два блюдца. — Как же вы тогда, господин, собираетесь описывать историю великого Хоршикского ханства? Вам обязательно нужно сначала отведать плов — это коронное блюдо Востока, которое готовится из баранины, риса, овощей и пряностей. Это самая вкусная еда на свете! Такая, что оторваться невозможно! Я один могу съесть целый казан плова!

— Сколько можно повторять, я не выношу баранины! — вскричал возмущенный до глубины души французский профессор. — А на рис, милейший, после посещения Японии несколько лет тому назад, и вовсе смотреть не могу! Благородные люди должны есть дичь!

— Вы имеете в виду курицу? — полюбопытствовал Султан. — Но какой же плов может быть из курицы? В ней так мало мяса!

— Я имею в виду дичь! — закатил глаза господин Моро. — Сколько можно повторять, французы не едят плов, французы любят дичь! — профессор чуть приподнял плечи и замахал руками. — Понимаете, сударь, дичь?! Которая летает! Фазаны, перепела, куропатки… Рекомендую, сударь, попробовать: очень вкусная и полезная пища.

— Я не знаю, что такое фазаны, господин, — печально ответил Султан, — но мне очень понравилось это слово! Оно похоже на наше «казан» — ну, это такой большой котел, где готовится плов. И «Парижу» тоже понравилось, там должно быть красиво…

— Что я знаю точно, фазаны готовятся не в казанах, — едко заметил господин Моро. — А слово «Париж», на мой взгляд, звучит все же лучше, чем «Парижу». Однако наш спор бесплоден, сударь, до тех пор, пока вы своими глазами не увидите Францию. Булонский лес, Нотрдам де Пари, Лувр, Гревская площадь, Бастилия… Это все Франция — прекрасная, противоречивая, но, в любом случае, великая страна.

— Бастилия!.. — мечтательно повторил Султан еще одно понравившееся ему слово. — А как туда попасть, господин?

— Я вижу, мне удалось вас заинтересовать! — обрадовался профессор. — Насколько мне известно, сударь, вы держите путь в Османскую империю? Так вот, в турецком портовом городе Измир нередко можно встретить французские торговые суда. Только вам нужно поторопиться, скоро наступят холода, и тогда путешествие в прекрасную страну Францию покажется не таким приятным, каким оно может быть в хорошую погоду и на хорошем корабле. Признаться, даже немного завидую вам. Будь такая возможность, я с большим удовольствием показал бы вам лично, друзья мои, все достопримечательности славного города Парижа! Но поскольку обязан сдержать обещание, данное мною хану Тани, путь мой лежит в прямо противоположном направлении. Скажу одно: если Персию, где мы сейчас находимся, на Востоке называют «страной сказки», то Францию на Западе именуют «страной любви». Согласитесь, друзья мои, в такой стране невозможно жить плохо? Надеюсь, друзья мои, вы обязательно там побываете.

С этими словами господин Моро удалился на ужин, а загоревшийся новой идеей Султан принялся горячо убеждать Эли в том, что настоящее счастье ждет их только «в Парижу», на что Эльнара ответила:

— Что нас ждет в далекой Франции — известно одному Аллаху, но я всегда мечтала посмотреть мир, так что… Почему бы нам не отправиться в Париж? Ведь мы свободны как ветер!

Почти месяц пришлось потратить хоршикским путникам на что, чтобы добраться из Тебриза в Измир. Это был сложный путь, который не только отнял много сил, но и лишил всех прежних сбережений: и в Персии, и в Османской империи жизнь оказалась значительно дороже в сравнении с теми странами, где доводилось останавливаться раньше. Деньги таяли как снег, а в игре Султану с некоторых пор перестало везти. Однажды, загрустив по этому случаю, он нехотя признался Эли, что никак не может найти в здешних краях особого масла, которым прежде смазывал свои игральные кости, чтоб они лучше ложились при игре. В Измир Эльнара с Султаном прибыли едва держась на ногах от усталости и голода. Две последние серебряные монетки им пришлось отдать за маленькую комнатушку в старом глинобитном домике на окраине города. Как следует выспавшись, Султан отправился на свой промысел.

На корабле

Эльнаре снились лепешки, что продавались у входа на главный базар Перистана, и дразнящий запах свежей выпечки, разносящийся на всю округу. Круглые пышные лепешки аппетитно-золотистого цвета просто таяли во рту и всегда пользовались большим спросом на столичном рынке, который, казалось, было сложно чем-то удивить. Лепешками торговал кругленький, низенький и очень опрятный узбек по имени Юсуп, в любое время года одетый в полосатый халат и тюбетейку. Он хорошо знал своих постоянных покупателей, и, если они опаздывали к началу его торговли, он обязательно оставлял для них вкусный товар в отдельной корзинке, укутав несколькими слоями льняной ткани, дабы сохранить тепло и свежесть выпечки. Из-за этих лепешек Эли каждый день ходила на главный базар, чтоб не подвести доброго Юсупа да порадовать себя и Султана замечательной вкуснятиной.

Аппетитный запах щекотал ноздри и был настолько явственным, что Эльнара открыла глаза и вдруг увидела перед собой большую желтую, похожую на солнце, лепешку. Решив, что от голода у нее начались галлюцинации, бедная девушка с легким стоном откинулась на постель. Но тут услышала знакомый голос:

— Проснись, Принцесса! Нам с тобой давно пора подкрепиться, — у изголовья сидел улыбающийся Султан с самой что ни на есть настоящей лепешкой в руках. — Ты только представь себе, Принцесса, от этих пронырливых узбеков просто спасу нет! На измирском рынке я нашел такие же вкусные лепешки, какие были у нас в Перистане. Даже торговал ими такой же узбек, как наш Юсуп, в полосатом халате и тюбетейке, только роста высокого и худой очень. Я хотел расспросить его, не приходится ли он братом Юсупу, но там шла такая бойкая торговля, что невозможно было словом перекинуться, поэтому я поспешил к тебе. Ну же, вставай, родная, у нас вновь есть вкусная еда, а значит, все хорошо.

Эли глазам своим не поверила: круглый низенький столик, застеленный белой скатеркой, которую предусмотрительно захватил из дому хозяйственный Султан, весь был заставлен разнообразными блюдами. Из глубокой глиняной чашки еще шел пар от хорошо прожаренного кебаба, другая чашка была доверху наполнена пловом, в небольшом глиняном горшочке белела густая сметана. На маленьких плоских тарелках были разложены аппетитные лепешки, хрустящее сладкое печенье, халва, хурма и еще куча всевозможных сладостей. «У нас сегодня праздник живота!» — важно объявил Султан, и Эльнара по-детски захлопала в ладошки. Наконец-то ее приятелю повезло в игре, и весь свой выигрыш он потратил на еду — как ни крути, а все ж думать на сытый желудок гораздо веселее.

За трапезой Султан сообщил Эли, что им несказанно повезло, поскольку завтра во второй половине дня из порта Измира отплывает во Францию торговое судно под названием «Марсель». И если они хотят на него попасть, то следует поторопиться, чтобы прибыть в порт ранним утром и заранее договориться с капитаном о поездке.

— Но у нас сейчас нет денег, чтобы оплатить дорогу! — воскликнула Эльнара, еще не успев прийти в себя после долгого и утомительного путешествия.

— Принцесса, ты забыла о подарке, что преподнес нам почтенный житель города Тазара перед тем, как мы покинули нашу любимую родину, — важно произнес Султан, после чего запустил руку в один из многочисленных карманов своего коричневого жакета и с видом волшебника вынул небольшую коробочку, обшитую красным бархатом. — Я думаю, этих драгоценностей будет достаточно.

— Да, возможно. Они не просто дорогие, но очень красивые, — рассеянно ответила девушка и задумчиво добавила. — Не кажется ли тебе, Султан, что мы всегда успеем отправиться в путешествие за море? Пусть мы находимся не дома, но все-таки на Востоке, где нас с людьми объединяет одна вера, где во многом схожи язык и обычаи, где чувствуешь себя спокойнее и увереннее. Ведь на Западе нас никто не ждет.

— Да и здесь-то в нас не шибко нуждаются, — невозмутимо парировал приятель, а потом горячо заговорил: — Я не узнаю тебя, Принцесса! Ты всегда мечтала посмотреть мир, а теперь, когда у нас появилась такая возможность, начинаешь сомневаться, правильно мы поступаем или нет. Думаю, ты просто устала, но любая усталость рано или поздно проходит, а нам нельзя мешкать, ведь следующий корабль до Франции отправится не раньше чем через месяц. А тогда на море похолодает — и дорога вряд ли доставит удовольствие. Все будет хорошо, Принцесса, поверь мне! Впереди нас ждет счастье!

Рано утром Эли с Султаном уже были в порту. На всякий случай они захватили с собой все вещи, оставив во временном пристанище только провизию. Утро выдалось туманное, пасмурное и на редкость ветреное для сентября. Эльнара осталась сторожить их котомки, а Султан отправился выяснять, когда прибудет нужный корабль. Вернулся приятель очень быстро.

— Ты не поверишь, Принцесса, — взволнованно заговорил он, — но удача продолжает сопутствовать нам, — а это значит, что мы поступаем правильно, отправляясь во Францию. Сейчас готовится к отплытию судно, на котором написано «Марсель», так мне сказал проходивший мимо бродяга. Получается, что если бы мы пришли сюда после полудня, то наверняка опоздали бы.

— Ты уже говорил с капитаном, Султан? Он согласен взять нас на свой корабль?

— Нет, Принцесса, я не стал тратить время на его поиски, а сразу бросился за тобой. Нам нужно поторопиться. Да поможет нам Аллах в наших благих намерениях!

У причала действительно стояло судно под названием «Марсель»: небольшой корабль серо-коричневого цвета, выглядевший весьма-таки скромно, если не сказать — невзрачно, для торгового судна великой Франции. На берегу суетились моряки, которые, по всей видимости, собирались снять корабль с якоря. За их работой наблюдал невысокий человек, европеец, время от времени отдававший команды громким суровым голосом. Он был одет в короткий кожаный жакет, потертый и истрескавшийся настолько, что разобрать его первоначальный цвет было сложно. Белая рубаха и черные кожаные штаны, залатанные на коленках грубым сукном, подчеркивали его худощавость, и из-за этого мужчина выглядел еще ниже ростом, чем, наверное, был в действительности. Его лицо, испещренное множеством глубоких морщин, обрамляли длинные седые волосы, которые развевались на ветру, подобно парусам. Человек курил трубку и был как будто чем-то озабочен. Немного оробевшие при виде столь необычной картины, Эли с Султаном подошли к нему.

— Сударь, — обратилась Эльнара на латыни к суровому незнакомцу, — не могли бы вы нам помочь? Нам нужен капитан «Марселя».

Мужчина медленно повернул голову в их сторону. Его тонкие обветренные губы почему-то все время немного подергивались, а небольшие карие глаза устремились на Эли таким цепким и холодным взглядом, что ей сразу стало не по себе.

— Зачем он вам понадобился? — в голосе европейца звучала настороженность и даже, быть может, какая-то враждебность.

— Нам нужно попасть во Францию, — чуть запинаясь, ответила девушка.

— У вас есть деньги, чтоб оплатить дорогу? — его настороженность сменилась насмешкой.

— Да, есть! — с вызовом произнесла Эльнара, возмущенная тоном этого мрачного человека. — Только я не пойму, сударь, какое вам до этого дело? Не имеете желания нам помочь — так и скажите. Мы и без вашей помощи найдем капитана.

— Без моей помощи вам не обойтись, — чертов незнакомец сохранял полное спокойствие и невозмутимость, — потому что я и есть капитан «Марселя».

У девушки округлились глаза: Эли считала, что капитан корабля должен выглядеть как-то иначе.

— Да, мадемуазель, — покачиваясь на носках, по-прежнему насмешливым тоном сказал мужчина, — перед вами капитан Люрук собственной персоной. Вас что-то смутило, или мне показалось?

— Вам это показалось, сударь, — с досадой ответила Эльнара. — Так вы возьмете нас на свой корабль?

— Если мы сойдемся в цене, сударыня, — Люрук явно наслаждался своим положением.

— Султан, достань коробочку, — обратилась Эли к приятелю, а затем язвительно произнесла: Надеюсь, это вас устроит?

При виде драгоценностей у капитана заблестели глаза, и уже более миролюбивым тоном он сказал:

— Ну, коли ничего другого, как я вижу, вы предложить не можете, так и быть, возьму то, что есть. Быстрее поднимайтесь на палубу, мы не можем больше задерживаться в этом порту.

— Принцесса, все наши съестные припасы остались в доме, — вскричал Султан, когда Эли сообщила ему, что им нужно подняться на корабль. — Скажи капитану, пусть немного подождет, я быстренько сбегаю туда-обратно, иначе мы пропадем в пути.

— Не пропадете, — сухо ответил Люрук на просьбу девушки, — вы же будете среди людей, а с ними всегда можно договориться.

Переглянувшись меж собой, Эли с Султаном направились к судну, даже спиной ощущая цепкий холодный взгляд капитана.

— Я смотрю, капитан, ты времени на берегу зря не терял, — раздался с палубы ироничный грубый голос. — «Живой» товар повезем? Надеюсь, девица-то хороша?

Эльнара не сразу поняла его громкую, быструю речь, но что-то ее насторожило — и она замешкалась на сходнях.

— Это мой помощник Шактуа, не пугайтесь его, мадемуазель, — успокаивающим тоном сказал Люрук. — Он большой любитель вина, шуток и женщин, а в целом неплохой человек.

Тот, кого назвали Шактуа, оказался здоровым мужчиной с багровым мясистым лицом, бычьей шеей, огромными кулаками и кривыми толстыми ногами. Его нижняя губа отвисала, обнажая болезненные десны и кривые желтые зубы. А когда он улыбался, она отвисала еще больше, уродуя и без того некрасивое лицо. При виде красивой девушки помощник капитана разулыбался и широко шагнул ей навстречу. Бесцеремонно взяв Эли за подбородок, он сказал:

— А ты, детка, очень даже неплоха! Я буду у тебя вторым после капитана, — Шактуа отвратительно расхохотался.

От неожиданности Эли вздрогнула, а потом дала наглецу звонкую пощечину. А вторую ему залепил Султан, растерявшийся поначалу от того, что не понимал языка, на котором говорили капитан и его помощник. Водянистые серо-голубые глаза Шактуа округлились от удивления, а в следующий миг он взревел от ярости и схватил Султана за грудки.

— Эй, приятель, по-моему, ты хочешь узнать вкус морской воды? Ты напьешься ее вдоволь, как только отойдем от берега! Обещаю тебе, но это будет чуть попозже, а сейчас…

— А сейчас ты оставишь его в покое, Шактуа, — спокойным тоном приказал капитан. — И не только сейчас, и не только его. Я обещал этим ребятам доставить их во Францию, они оплатили дорогу, так что держись от них подальше.

— Ты обещал?! — Шактуа убрал руки от Султана. — Люрук, мы с тобой столько лет вместе, так что лучше бы ты не смешил меня по поводу своих обещаний. Я знаю, чего они стоят.

— У меня такое впечатление, Шактуа, что испить морской воды торопишься ты, а не кто-нибудь другой, — в голосе Люрука зазвучали угрожающие нотки.

— Капитан, я просто хотел сказать…

— Тебе незачем говорить, когда есть я, — Люрук повернулся к Эли. — Проходите, сударыня, и присаживайтесь на скамейку. С непривычки у вас наверняка начнется морская болезнь, так что будьте готовы к маленьким неприятностям.

К удивлению путешественников, других пассажиров на борту корабля не оказалось. Команда «Марселя» состояла примерно из двадцати человек, причем все они выглядели довольно странно: одеты были неряшливо, формы у них не было, разговаривали между собой громко и грубо, нередко хватались за нож… Но стоило на палубе появиться Люруку, как все разом замолкали и судорожно принимались за работу. Своего капитана они за глаза называли Морским дьяволом и боялись его до жути. Шактуа недолюбливали, но слушались беспрекословно, зная, что он скор на расправу. Занятые своими делами, они поначалу даже не обратили внимания на пассажиров. Собственно, этих грубых и угрюмых людей вообще мало что волновало, кроме возможности поесть, поспать, а при возможности — от души принять на грудь.

Как и предсказывал Люрук, уже к вечеру первого дня у Эли и Султана началась морская болезнь. Целыми днями они лежали в крохотном закутке, выделенном специально для них, на тощих жестких матрацах, не в силах приподнять голову. Обоих мутило так сильно, что, казалось, легче умереть, чем так мучиться. На десятый день болезнь отпустила так же внезапно, как и началась. Бледные и исхудавшие путешественники выбрались на палубу. Высоко в небе светило яркое солнце, голубое безбрежное море радовало глаз своим потрясающим величием, — однако что-то в окружающем мире изменилось. Прошло какое-то время, прежде чем Эльнара с Султаном осознали, что корабль не плывет, а стоит на одном месте. Обеспокоенная девушка бросилась к капитану и на вопрос: «Что случилось?» — получила короткий ответ: «Штиль, сударыня».

Отсутствие ветра обернулось для хоршикских путешественников еще большими неприятностями, чем морская болезнь. На них обратили внимание умиравшие от безделья члены команды «Марселя». Едва Эли с Султаном пришли в себя, они оба почувствовали голод, однако все съестные припасы остались в Измире. Эли, привыкшей обходиться малым, хоть и с трудом, но удавалось отгонять от себя мысли о еде, а на ее друга нельзя было смотреть без слез: он не просто осунулся, а стал как будто бы меньше и тише, ни на что не жаловался и почти ничего не говорил. Ведь для Султана даже непродолжительное отсутствие еды было подобно смерти: в пище он привык находить удовольствие и утешение одновременно.

Эльнара бросилась за помощью к Люруку. Выслушав ее, он задал лишь один вопрос: «Сударыня, у вас есть деньги, чтобы заплатить за еду?» Когда же девушка напомнила, как перед посадкой капитан заверил их в том, что на корабле они не пропадут, Люрук сухо произнес: «Я не обещал, сударыня, вас кормить, я только сказал, что рядом с вами будут люди, а они не дадут пропасть с голоду. Так что обращайтесь к ним, у меня есть заботы поважнее».

Тогда девушка подошла к одному из моряков, турку по национальности, которого звали Хамит. Товарищи по команде называли его коротко: Хам. Тот внимательно выслушал Эли, сочувственно покачивая головой, а потом предложил полмешочка крупы и десяток бобов в обмен на одну ночь с ним. В дивных глазах гордой дочери степей вспыхнул огонь едва сдерживаемой ярости: «Я вижу, твои друзья попали в самую точку, когда прозвали тебя Хамом. Другого имени ты просто не заслуживаешь». Моряк покраснел от злости, но поднять руку на девушку побоялся — как-никак в день отплытия из-за нее влетело от капитана самому Шактуа.

Все еще не теряя надежды, Эльнара обратилась к другому моряку, настоящее имя которого было Пьер, но все звали его Лопухом из-за больших оттопыривающихся ушей, густо заросших рыжими волосами. Долговязый Пьер после обеда ковырял в зубах, нарочно оттягивая время перед тем, как приступить к неприятному для него делу — мытью палубы. Способная к языкам, Эли уже научилась немного изъясняться по-французски, а потому при помощи отдельных слов и жестов она попыталась объяснить моряку суть своей просьбы. Почесав затылок, Лопух заявил: «Сегодня моя очередь драить эту поганую палубу, но ты, детка, можешь выполнить эту маленькую работенку за меня, а я пока подумаю, что тебе дать». Однако стоило девушке взять в руки швабру, как моряк вдруг подбежал и выхватил ее из девичьих рук: «Я передумал, красотка. Уборка — дело нехитрое, я и сам уж как-нибудь справлюсь, а вот в чем действительно есть нужда, так это в женской ласке. Ублажишь меня как следует, а за мной — не заржавеет, я — парень щедрый». Оскалив щербатый рот в довольной ухмылке, он протянул к Эли волосатые длинные руки с обгрызенными ногтями. Остальные члены команды, собравшиеся за спиной девушки, дружно загоготали: уж они-то хорошо знали, что у Лопуха зимой снега не допросишься. Эльнара резко обернулась и увидела ощупывавшие ее сальные взгляды. Всем было интересно, чем закончится эта пикантная сцена. Каждый из моряков уже мысленно держал в своих объятиях молоденькую красотку, почти не сомневаясь, что из-за куска хлеба для умирающего от голода товарища она пойдет на все. Холодно взглянув в маленькие свиные глазки Пьера, Эли поманила его пальчиком к себе. Заподозрив какой-то подвох, Лопух неуверенно улыбнулся, но, не желая позориться перед товарищами, двинулся вперед. Не успел он сделать и двух шагов к девушке, как вдруг споткнулся о ведро, которое сам же и приготовил для мытья палубы. Раздался громкий грубый хохот, теперь изнывавшие от безделья моряки смеялись над Лопухом: хоть и маленькое, но все ж развлечение среди череды унылых однообразных дней. Промокший, да еще оцарапавший при падении лицо и руки, Пьер с грозным видом поднялся, но в этот момент вся команда разбежалась с криком: «По местам, Морской дьявол идет!»

Обессилевшая Эльнара побрела на другой конец корабля и почти у самой кормы увидела моряка, который стирал в старой лохани свои вещи. Это был англичанин по имени Том — спокойный молчаливый человек недюжинной силы, но на редкость низкого роста, за что моряки его прозвали Коротышкой. В отличие от остальных членов команды «Марселя», Том был, пожалуй, единственным, кто имел более или менее человеческий вид. Эли решила попытать счастья еще раз. В ответ на просьбу девушки моряк молча кивнул головой и взглядом указал на лохань. Обрадованная Эльнара засучила рукава и проворно взялась за дело. Но не прошло и нескольких минут, как Том вернулся обратно и без церемоний заявил, что ему не нравится, как она стирает, а потому решил обойтись своими силами. При этих словах англичанин старательно отводил взгляд в сторону, и Эли догадалась, что сговорившиеся между собой моряки пытаются сломить ее. Без слов она направилась вниз, в отведенную им с Султаном каморку. Вдруг сзади раздался знакомый хриплый голос:

— Сударыня, я так понимаю, вы нуждаетесь в помощи? Почему бы вам не обратиться ко мне? Ведь все мы ходим под Богом: сегодня я вам помогу, а завтра, глядишь, и вы мне чем-нибудь подсобите? — серо-голубые глаза Шактуа выражали сочувствие и готовность прийти на помощь.

— Нам с другом нужна хоть какая-нибудь пища, но у нас нет денег, чтобы заплатить за нее, — нерешительно произнесла Эльнара, а потом добавила. — Я могу, сударь, для вас что-либо постирать или заштопать, дабы не оставаться в долгу.

— О каком долге, мадемуазель, вы ведете речь? — Шактуа улыбнулся и сделал широкий жест. — Я всегда рад помочь людям! Проходите и выбирайте все, что вам нужно.

Помощник капитана посторонился, пропуская девушку вперед себя в небольшую каморку, до потолка заставленную коробками, корзинами и мешками. По всей видимости, это была кладовая. На глазах растроганной Эли заблестели слезы благодарности. Вдруг на ее плечо упала широкая мужская потная ладонь — так неожиданно, что она вздрогнула. Резким движением Шактуа развернул хрупкую девушку лицом к себе и, не дав опомниться, грубо надавил на плечи, отчего Эльнара упала перед ним на колени. Одной рукой он схватил ее за волосы и оттянул голову немного назад, а другой быстро спустил с себя штаны:

— С Шактуа все бабы всегда расплачиваются только одним способом. Бери глубже, маленькая потаскуха.

Перед испуганным лицом Эльнары, запрокинутым наверх, нависло его огромное мужское естество грязного безжизненного цвета, густо заросшее светлыми волосами и воняющее самым отвратительным образом. А в следующий миг моряк издал разъяренный вопль:

— Ах ты, мерзкая поганая тварь! Ты над кем вздумала издеваться, грязная сука? Сейчас я тебе покажу!

Ситуация казалась поистине безвыходной. Эли хотела укусить Шактуа за его грязную плоть, как бы омерзительна она ей ни была, но истощенный голодом организм хрупкой девушки умудрился выдавить из себя рвотные массы. И вместо того, чтобы испытать долгожданное удовольствие, помощник капитана впал в дикое бешенство. Содрогаясь от злости и отвращения, он хватал ртом воздух при виде своего поникшего полового органа, залитого мутной желтоватой жидкостью.

— Шактуа, ты забыл, что я приказал не трогать девчонку? — раздался позади железный голос Люрука. — По-моему, стоит немного освежить твою память.

А в следующее мгновение помощник капитана в своем неприглядном виде полетел в дальний угол кладовой. Его жирный зад при падении оголился еще больше, и капитан с силой и нескрываемым удовольствием пнул его, оставив отпечаток своего пыльного сапога. Сверху на Шактуа посыпались коробки и корзины, завалившие его по самую шею. Холодно взглянув на девушку, испуганную и растерявшуюся от быстрой смены картин, Люрук, не говоря ни слова, вышвырнул ее из кладовой. Немного пошатываясь от голода и пережитого ужаса, Эльнара пошла в свою каморку. Вышла она только на следующий день, чтобы предложить морякам свое жемчужное ожерелье в обмен на пищу. При виде красивого украшения, ярко сверкавшего на солнце, у некоторых членов команды «Марселя» заблестели глаза, но нарушить общий заговор никто не рискнул. На море по-прежнему царил штиль. И теперь уже не только Султан, но и Эли с трудом держалась на ногах.

Прошло еще два дня. Положив голову спящего Султана себе на колени, Эльнара дремала в своей каморке, как вдруг с палубы послышались ужасающие стоны. В них была такая нечеловеческая боль, что девушка мгновенно откликнулась чувством сострадания и, позабыв о собственных невзгодах, поднялась наверх. На палубе она увидела моряка Тома, двумя руками державшегося за правую щеку. Он сидел на полу, подтянув колени к подбородку, и, раскачиваясь из стороны в сторону, громко стонал. Вся команда «Марселя» столпилась вокруг своего товарища и с любопытством смотрела на него. В руках одного матроса Эли заметила щипцы для сахара. Пробившись сквозь толпу, она спросила:

— Что болит у Тома?

— Тебе-то что за дело? — в глазах моряка, стоявшего ближе всех к больному, сверкнула нахальная усмешка. — Такие лапочки, как ты, должны только ноги раздвигать да молчать в тряпочку, пока их не спросят. Не видишь, что ли, болен человек, а тут ты со своими дурацкими вопросами. Если хочешь помочь, говори прямо, а не разводи канитель.

— Я вижу, что Том болен, — у Эльнары не было сил, чтобы ответить на оскорбление. — Я спрашиваю, что с ним?

— Зуб у него болит, — вмешался в разговор сидевший на корточках пожилой моряк. — Мы ему предлагаем вырвать его щипцами, а он ни в какую. Странный человек, ведь ни черта, ни бога не боится, а стоило заболеть какому-то несчастному зубу, так все мужество словно ветром сдуло, — чудак, ей-богу!

При этих словах Том бешено завращал своими круглыми зелеными глазами, потряс перед лицом обидчика крепким кулаком, но из-за адской боли ничего ответить на его слова не смог.

— Том, ты хочешь, чтобы тебе полегчало? — нарочито медленным тоном спросила девушка, дабы больной понял смысл ее слов.

Бедняга затряс головой, по-прежнему не отнимая рук от распухшей щеки.

— Я могу тебе помочь, — сказала Эльнара, — но ты, Том, должен будешь оплатить мои хлопоты. Имей в виду, деньги мне не нужны. Только пища, чтобы спасти моего умирающего от голода друга. Тебе сейчас плохо, но ему во сто крат хуже. Ты согласен на это условие?

— Да! — моряк почти кричал от боли.

Девушка уверенно направилась в сторону кладовой, на ходу пояснив:

— Мне понадобится для лечения чеснок и еще кое-какие травы. Пусть кто-нибудь покажет, где они находятся.

Желающих оказать добрую услугу нашлось более чем достаточно, хотя на самом деле все хотели посмотреть, что собирается делать эта азиатка, без тени сомнения заявившая, что сумеет помочь Тому. Среди них Эли краем глаза заметила Хамита с Пьером. Разведя огонь, девушка принялась готовить Целебное снадобье. Мелко нарубив большим ножом чеснок и травы, она сложила их в котелок, залила кипятком и подвесила посудину на крюк прямо над пламенем. Как только смесь закипела, Эльнара остудила ее, тщательно процедила через тонкую тряпицу и отнесла настой больному моряку. Сама же спустилась в каморку к едва живому приятелю.

Прошло чуть больше двух часов. На пороге показался Том. Судя по его благодарной улыбке, он чувствовал себя гораздо лучше. В руках у него был мешок, доверху наполненный всевозможными продуктами.

— Премного тебе благодарен, сестра. Еще недавно я был самым несчастным человеком на свете, а теперь вряд ли кто найдется счастливее меня, — моряк широко улыбнулся, а потом шутливым тоном спросил: — А ты случаем не колдунья, сестренка? Мужики сказывали, что, когда ты готовила свой чудесный отвар, в твоих глазах сверкали красные дьявольские огоньки, да еще и бормотала что-то на чужом наречии.

— Я не колдунья, — кротко улыбнулась Эльнара. — В нашем роду было много целителей, и кое-какие секреты этого дела перешли мне по наследству. Ну а в глазах, наверное, отражался огонь, горевший под жаровней. Чтобы настой скорее подействовал, я прочитала молитву на арабском языке. Вот, собственно, и все, — никаких чудес, а тем более колдовства, не было и в помине. Я очень рада, Том, что ты поправился.

Еще раз поблагодарив свою спасительницу, моряк вышел. Разобрав мешок со съестными припасами, Эли разбудила друга и принялась осторожно кормить его, а после впервые за много дней поела сама. Уже на второй день Султан немного окреп и поднялся на ноги, а на третий — совершил небольшую прогулку по кораблю. Когда он вернулся, на его лице читалось сильное волнение.

— Что-то я никак не могу взять в толк, Принцесса, для какого груза предназначен наш корабль? Помнится, капитан Люрук в самом начале пути говорил, что «Марсель» занимается перевозкой материй с Востока на Запад, — однако никаких тюков с тканями или хотя бы каких-нибудь мешков я в трюмах не обнаружил. Все они забиты длинными и тяжелыми деревянными ящиками. Я попытался было заглянуть в них, но крышки намертво приколочены большими гвоздями. Странно все это, Принцесса. Скажи сама, зачем материю перевозить в ящиках? Ох, не нравится мне эта история…

Не успел Султан поделиться своими сомнениями с Эли, как в каморке появился Том. Он тоже выглядел не на шутку взволнованным. Приложив палец к губам, моряк шепотом заговорил:

— Беда, сестренка! Я только что слышал разговор команды на палубе. Сами знаете, ребята, проклятый штиль намертво пригвоздил нас к морю, уже слишком долго ветра нет — вот мужики и заволновались, говорят, будто ты, сестренка, навела порчу на «Марсель». Хам с Лопухом в один голос твердят, что ты — колдунья, и требуют от Шактуа идти к Морскому дьяволу и добиваться, чтоб тебя спустили в море — дескать, это ты наслала на нас штиль. Я, конечно, им не поверил, но кто ж меня слушать станет? Во Франции с ведьмами не церемонятся, если что почуют — тут же отправляют на костер. Было б что другое, я б помог… Ну, морду бы набил каждому, на кого б ты пальцем указала, сестра, — а тут дело такое…

— Да какая же я ведьма?! — вскричала побледневшая Эли. — Они что, все с ума посходили?

— Не знаю, сестренка, но ты меня здорово выручила. И теперь я вернул тебе свой долг. Подумайте меж собой, ребята, может, что путное и надумаете. Да хранит вас Господь! — озираясь по сторонам, Том выскользнул из каморки. Эли с Султаном остались наедине с этим ужасным известием.

— Я хочу жить, Султан! — простонала девушка, потрясенная столь неожиданным поворотом событий, и, залившись слезами, рухнула на матрац. Немного успокоившись, отрешенным тоном она сказала:

— Надеюсь, тебя, мой друг, эти звери не тронут? — и вдруг в глазах Эльнары загорелся огонек надежды: — А может быть, попытаемся сбежать? От кого я только не убегала в своей жизни, Султан, и до сих пор мне это удавалось…

— А куда бежать, Принцесса? — печально ответил друг. — Вокруг нас море, а в нем наверняка водятся кровожадные акулы.

Султан замолчал, горестно опустив голову, но вдруг, озаренный мыслью, резко вскинул ее так, что в шее даже хрустнули позвонки. Явно что-то задумав, он с твердой решимостью попросил у Эли свиток с завещанием ее деда и решительно направился к выходу. Из капитанской каюты раздавались громкие голоса — Люрук с Шактуа о чем-то горячо спорили. Набрав побольше воздуха в легкие, Султан переступил порог каюты. Моряки разом замолчали, а капитан устремил на непрошеного гостя недобрый взгляд.

— Кто-нибудь из вас умеет читать по-арабски? — гордо спросил отважный хоршик, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения перед бывалыми морскими волками, для которых человеческая жизнь не значила ровным счетом ничего.

— Да зачем нам дался твой арабский? Или ты, пигмей, почуяв что-то своей поганой задницей, надумал оставить нам с Люруком завещание? Быть может, у тебя есть золото, много золота? — Шактуа отвратительно расхохотался. Ему было очень смешно, ведь он не умел читать даже по-французски.

— Дело у меня к тебе важное, капитан, — Султан замолчал, многозначительно поглядывая в сторону Шактуа.

Люрук молча повернулся к своему помощнику. Тот, мгновенно сникнув, без всяких вопросов попятился к выходу. Капитан «Марселя» сложил руки на груди и прищурил глаза.

— У меня не было возможности прийти к тебе раньше, капитан, — доверительным тоном заговорил Султан. — Я болел, долго и сильно болел, думал — не выживу, но Аллаху было угодно…

— К делу, — тонкие губы Люрука, как обычно, немного подергивались.

— На берегу я не успел сообщить тебе, капитан, что мы с Принцессой отправляемся в Парижу с очень важной миссией, — хитрый хоршик сделал паузу.

— В Парижу? — губы капитана задергались еще сильнее, что случалось всякий раз, когда его пробирало на смех.

— В Парижу, — невозмутимо ответил Султан, с удовольствием повторяя слово, которое ему так сильно понравилось в беседе с профессором Моро. — Так вот, капитан, мы — не простые путники. Принцесса, которую ты все время называешь «сударыней», является внучкой знатного персидского вельможи, который отправился с важным поручением к самому французскому королю, но, к сожалению, во время пребывания в Парижу внезапно сильно захворал. Господин Сатар — поверьте моему слову, один из богатейших людей Персии — отправил гонца из Франции в Хоршикское ханство с завещанием для своей единственной наследницы. Но Принцесса, благородная душа, больше жизни любящая своего доброго деда, — при этих словах Султан даже выдавил из своих лукавых глаз несколько слезинок, — захотела проститься с ним и поспешила в чужие края. Господин Сатар уже извещен о том, что она находится в пути, и с нетерпением ждет свою наследницу.

— Что-то по вашему ободранному виду не скажешь, что в Парижу, любезный, — сыронизировал Люрук, — вас ждет богатый старикан.

— Клянусь Аллахом! — вскричал вошедший в роль Султан. — Ты не видел нас, капитан, в самом начале нашего пути. Нас с Принцессой сопровождал такой большой и богатый караван, что он, простите мне мою дерзость, не уместился бы на этом корабле! Но в дороге на нас напали разбойники! С большим трудом мне удалось спасти Принцессу и добраться с ней до Измира. Я говорю чистейшую правду, тут все написано! — в руках хоршика появился свиток, перевязанный парчовой лентой.

Бросив беглый взгляд на дорогую душистую бумагу и затейливую печать, Люрук велел позвать в каюту Хамита — единственного, кто мог бы разобрать арабское письмо. Не шибко владевший грамотой Хам, спотыкаясь на каждом слове, принялся читать, но поскольку текст завещания начинался и едва ли не наполовину состоял из перечисления заслуг представителей рода Каиров, капитан и его моряк решили, что речь идет о самом персидском падишахе, дочерью которого являлась эта красивая молодая девчонка. А ведь час тому назад они собирались сбросить ее за борт корабля! Их замечательная догадка подтверждалась еще тем, что сопровождавший девицу толстяк все время называл ее Принцессой. Когда же началась самая интересная часть завещания, где подробно перечислялись многочисленные обширные угодья, роскошные дворцы, сундуки с золотом и драгоценностями, завещанные Сатаром его внучке, у Люрука заблестели глаза. Даже не дослушав текст до конца, он отослал Хамита прочь и обратился к Султану нарочито равнодушным тоном:

— И для чего ж ты все это мне рассказал? Ну, повезло в жизни кому-то, а при чем тут я?

— Господин Сатар — очень щедрый и благородный человек, — не моргнув глазом, соврал хоршик. Султан даже не представлял себе, как выглядит этот самый Сатар, не говоря уже о большем. — Он очень беспокоится за здоровье и жизнь своей единственной наследницы, отважившейся на такое далекое путешествие, и будет весьма признателен тому, кто доставит ее во дворец в целости и сохранности.

— А где живет в Париже ваш богатый старикан? — спросил Люрук, хитро прищурившись. Услышав коварный вопрос, бедный Султан аж вспотел, не зная, что ответить.

— Он живет… — Султан улыбался, растягивая время, как вдруг его осенило: — Господин Сатар живет в Бастилии!

— В Бастилии? — небольшие карие глаза Люрука увеличились чуть ли не вдвое. — Ты шутишь, любезный?

— Не шучу, — приятель Эли, довольный своей находчивостью, продолжал безмятежно улыбаться и еще раз уверенно повторил: — Господин Сатар живет в Бастилии.

Из беседы с профессором Моро Султан хорошо запомнил два слова, связанные с Францией, которые ему очень понравились, — Парижу и Бастилия.

— Ах да, кажется, я понял, что ты хотел сказать, милейший, — обветренные губы капитана задергались в улыбке. — Ваш старикан, по всей видимости, живет на улице Шаксиле, что в районе Бастилии. Приезжающие в Париж богатые чужестранцы имеют странную привычку селиться именно там.

Султан не успел опровергнуть эти слова, как в дверь каюты просунулась черная взлохмаченная голова Хамита:

— Капитан, Лопух с Томом схватились на палубе, дерутся на ножах — и никто не может их разнять.

Люрук поспешил наверх, а хитрый хоршик отправился к Эли.

С того самого дня Эльнара с Султаном заметили, что отношение команды «Марселя» к ним сильно изменилось. Благодаря длинному языку Хамита, на корабле не осталось никого, кто не слышал бы любопытную новость. Правда, сам Хамит, как и его ближайший друг Пьер, старались держаться подальше от наследницы падишаха Персии и ее товарища. Но в отношении других моряков к пассажирам появилось значительно больше уважения, они даже старались не отпускать привычные бранные словечки в присутствии особы голубых кровей. К тому же на море наконец-то закончился штиль, и стосковавшийся по попутному ветру «Марсель» весело устремился вперед, что привело в хорошее расположение духа самого Люрука. В один из дней, к искреннему изумлению Эльнары, капитан лично подошел к ней и вернул красную бархатную коробочку с драгоценностями, заявив, что ее общество на корабле дороже всяких драгоценностей. Султан долго не хотел признаваться подруге в своей шалости, но после широкого жеста Люрука был вынужден объяснить причину удивительных перемен в поведении моряков и сурового Морского дьявола.

— Но что мы скажем им, когда корабль прибудет во Францию? — вскричала потрясенная Эльнара.

Султан лишь философски заметил:

— До Франции, Принцесса, нужно еще доплыть. Да и потом… От Марселя, куда прибывает судно, до Парижу — путь совсем не близкий. Что-нибудь да придумаем, ведь, главное, мы оба с тобой живы и сыты.

После пережитых потрясений с этим доводом сложно было не согласиться.

Время любить

До прибытия в Марсель оставалось не больше двух дней, когда расслабившиеся моряки уговорили капитана по случаю удачного путешествия поставить бочонок-другой крепкого ирландского вина, закупленного во время недолгой остановки на острове Сицилия. Ко всеобщему удовольствию, Люрук, в течение последней недели пребывавший в хорошем расположении духа, легко согласился. Моряки вошли в раж и вместо двух бочонков вина подняли из трюма на палубу целых пять, но капитанского гнева это не вызвало. Веселье было в самом разгаре, когда опьяневший Хамит спустился в каморку Эльнары и Султана, не пожелавших принимать участие в пьяном разгуле. В руках турок держал две деревянные кружки с вином. Молча сунув одну из них Султану, все свое внимание Хам переключил на девушку.

— Сестра, я знаю, что глубоко виноват перед тобой, и прошу тебя простить меня, — при этих словах из его больших черных глаз выкатились две слезинки. — Мы с тобой одной веры, сестра, и, если ты не простишь меня, не будет мне в этой жизни покоя. Сам не знаю, как получилось… Наверное, бес меня попутал так оскорбить тебя грязным предложением. Я потом опомнился, да постыдился прийти к тебе. Скоро прибудем в Марсель и, наверное, никогда уж не свидимся, а на душе у меня — тяжкий камень, что я, правоверный мусульманин, оставил по себе такую плохую память.

Хамит еще ниже опустил голову. С детских лет отец учил Эльнару, что искреннее раскаяние в содеянном искупает если не все, то многие человеческие грехи, и это признание моряка ее очень растрогало. В свою очередь, она постаралась ободрить его:

— Наверное, нет на свете человека, Хамит, кто не совершал бы в своей жизни ошибок, но далеко не все способны осознать их и искренне покаяться. Наверное, в море всегда нужно быть готовым к любым опасностям, поэтому оно сделало тебя таким суровым. И все же нельзя терять свое лицо, ведь люди относятся к нам так, как мы сами относимся к ним. Я верю в твое раскаяние, друг мой, и желаю, чтобы твоя судьба сложилась удачно.

Обрадованный моряк хотел броситься на колени перед благородной и великодушной девушкой, но Эли удержала его.

— Ты простила меня, сестра, правда, простила?! О Всемогущий Аллах, я вновь могу уважать себя и честно смотреть людям в глаза! Уже ради этого стоит жить! Ты сняла камень с моей души, дочь мудрого Востока. Как я благодарен тебе! Хотя мне все еще трудно в это поверить, я так страдал… — пылкий турок картинно заломил свои длинные, огрубевшие от соленой морской воды руки и заговорил проникновенным тоном:

— Если ты действительно простила меня, сестра, не побрезгуй подношением бедного моряка. Выпей вина из моей кружки в знак нашего примирения, — Хамит протянул девушке потрескавшуюся деревянную кружку, небрежно обратившись к Султану через плечо: — И ты, брат, раздели с нами радость! Дети прекрасного Востока должны во всем поддерживать друг друга.

— Я не пью вина, Хамит, — попыталась отказаться Эльнара. — Все хорошо, и меж нами действительно нет никаких обид.

— Ты все-таки брезгуешь, сестра, бедным моряком, у которого, в отличие от тебя, нет за душой и ломаного гроша? — черные глаза Хамита светились печалью и обидой.

— Нет, что ты?! — смутилась Эли, вспомнив, что и на них с Султаном лежит грех обмана Люрука и всей команды «Марселя». — И вообще, вся эта история с наследством…

В это мгновение раздался предупредительный кашель ее друга, а настойчивый турок вновь принялся за свои уговоры. Невольно морщась от запаха крепкого вина, Эльнара заставила себя выпить неприятный напиток. Султан тоже несколькими глотками почтил ирландских виноделов, но скорее ради удовлетворения собственного любопытства — вино показалось ему чересчур кислым, поэтому он слил его в стоявшее рядом маленькое ведерко. Напоследок Хамит еще раз рассыпался в многочисленных извинениях и благодарностях и ушел наверх. А веселье на палубе тем временем пошло на убыль.

Незаметно наступила ночь. Эли, пожаловавшись на невыносимую духоту в каморке, предложила Султану подняться на палубу и немного подышать свежим воздухом перед сном. Осторожно переступая через тела мертвецки пьяных моряков, лежащих там и сям, они прошли к борту корабля. Не найдя в темноте никакой скамейки, Эли присела на дно небольшой лодки, на которой моряки «Марселя» совершали кратковременные вылазки за продуктами и табаком в портовых городах по пути следования судна, поскольку суровый капитан не очень-то любил задерживаться из-за подобных остановок.

С наслаждением вдохнув чистый морской воздух, Эльнара зябко поежилась — она была одета довольно легко, поэтому верный друг тотчас же поспешил вниз за теплыми вещами, дабы его хрупкая спутница ненароком не простудилась. Прихватив свой теплый чапан, Султан двинулся в обратную сторону, как вдруг услышал пьяные громкие голоса, доносившиеся из каюты капитана. Один из них был Люрук, другой — Шактуа. Любопытный хоршик, который все еще не мог успокоиться при мысли о деревянных ящиках, обнаруженных в трюмах, решил ненадолго задержаться в надежде прояснить мучившую его тайну.

— Послушай, старина, — раздался хриплый бас помощника капитана, — почему бы тебе не признаться своему лучшему другу, для чего тебе понадобились эта хорошенькая азиатка и ее толстенький дружок?! Ты их так ревностно оберегаешь, будто они — не люди вовсе, а два мешка, набитых чистейшим золотом! Ни сам красоткой не попользовался, ни мне не дал… Может быть, мы все же как-нибудь договоримся, капитан? От девицы все равно ничего не убудет, а твоему старому другу враз полегчает. Я ведь уже добрых полтора месяца бабу не топтал. Если дело только в цене, капитан, назови, неужто я не осилю?

— Шактуа, даже если твою поганую душу продать дьяволу, — Люрук прищурил холодные цепкие глаза, — то и этих денег тебе не хватит, чтобы рассчитаться за девицу. Ну а толстяк болтается рядом с ней так, для довеска. Кстати, дружище, вот его могу тебе уступить, если сговоримся в цене. Чем не товар — молоденький упитанный кабанчик, есть за что пощупать! Соглашайся, Шактуа, — тонкие обветренные губы Люрука задергались в судорожном смешке.

— Я мужиков не деру, — помрачнел помощник капитана (зато у бедного Султана при этих словах немного отлегло от сердца). — Но ты так и не ответил на мой вопрос, Люрук, зачем тебе понадобилась эта маленькая потаскуха? Кому ты надумал ее продать так дорого, что оскорбил из-за нее даже своего лучшего друга?

— Пора бы уж тебе давно усвоить, Шактуа, я не такой дурак, чтобы заводить себе друзей, — сквозь зубы процедил капитан. — Это ты, болван, своей дырявой башкой думаешь, что самое большое удовольствие на свете — отодрать как следует бабу. И никак не можешь понять простую вещь: когда у настоящего мужика есть золото, много золота, то бабы всех мастей сами налетают на него, не хуже саранчи. Имея деньги, можно купить что угодно и кого угодно.

— Ты так говоришь, старина, будто твои карманы доверху заполнены золотом, — удивился помощник капитана. — Ведь уж сколько лет мы с тобой возим разное оружие, а все концы с концами еле сводим. Вроде и дело недешевое…

— Это потому что порядки на море за последние годы сильно ужесточились. Откуда ж взяться хорошим доходам при нашем-то короле, навтыкавшим своих соглядатаев чуть ли не за каждым деревом? — Люрук вздохнул и с надеждой в голосе произнес: — Но теперь все изменится, в мои руки наконец-то попал настоящий клад! Я даже пальцем не шевельнул, чтобы найти его. Он сам ко мне приплыл. Вернее, пришел на собственных двоих, — довольный капитан расхохотался.

— Ты говоришь про эту девчонку, которая, если верить словам Хама, отправилась за море, дабы получить поджидающее ее в Париже наследство? — догадался Шактуа. — Как она вообще к нам угодила?

— Эта дуреха со своим дружком перепутала корабли, — охотно поделился капитан. — Им нужно было торговое судно «Марсель». Оно отплывало из Измира в тот же день, что и мы, только после полудня… А эти простачки в тумане наткнулись на меня и подумали, что наша посудина и есть тот самый «Марсель». Удачно мы прикрылись этим названием, раз уж столько лет никто не замечает, что «Марселей» два. Видишь, наши гости даже перепутать умудрились.

— Недурно ты их обставил, — протянул Шактуа, а потом вдруг живо спросил: — И как ты собираешься вытянуть из них денежки? До порта осталось всего ничего.

— Гляжу на тебя, приятель, и думаю, когда ж твоя соображалка наконец начнет работать! Вроде уж четвертый десяток разменял, а как был дураком, так дураком и остался! — в карих глазах Морского дьявола запрыгали веселые чертенята. Сменив иронию на добрый тон, он добавил: — Взять с этих ободранцев, дружище, ровным счетом нечего. Дабы пустить пыль в глаза, я даже вернул им коробку с драгоценностями — пусть думают, какой я хороший, и надеются, что доберутся до самого Марселя. Правда, толстяк что-то рассказывал про богатый караван, который должен был доставить их в Измир, да только в дороге его ловкие ребята грабанули, но какое мне дело до чужой удачи? Я намерен взять, Шактуа, хороший выкуп за девицу с того богатенького старикана, к которому она направляется. Старикан на тот свет собрался, и, я думаю, его можно будет хорошенько потрясти, раз уж он желает видеть свою единственную наследницу живой и невредимой. Судя по завещанию, у него золота — видимо-невидимо, так что пусть поделится с честными морскими разбойниками, — Люрук громко захохотал.

— Капитан, а ты возьмешь меня в долю? — от волнения губы Шактуа даже затряслись. — Я мог бы тебе чем-нибудь помочь, ведь в таком важном деле всегда нужны надежные проверенные люди.

— Ты думаешь? — Люрук на мгновение задумался, потом махнул рукой. — Давай-ка лучше мы с тобой еще пропустим по кружке доброго ирландского вина! Что-то оно мне сегодня очень нравится!

Вспотевший от напряжения Султан вспомнил о Принцессе, которая осталась на палубе, и поспешил наверх. Оказалось, Эли уже успела заснуть, свернувшись калачиком на дне лодки. Заботливый друг укрыл ее теплым чапаном и перевязал лодку крепкими веревками, чтобы Эльнара ненароком не выпала во сне в море. А сам устроился рядышком прямо на прохладном полу палубы. Прикрыв глаза, Султан с беспокойством обдумывал все услышанное и мысленно перебирал в уме способы спасения, которые в итоге сводились к одному — с опасного корабля надо бежать. Неожиданно в двух шагах раздались негромкие голоса. Это были Хам и Лопух.

— А-а, вот где эти голубчики спрятались! — раздался торжествующий голос Пьера. — Ну, теперь мы с вами за все рассчитаемся!

— Слава Богу! — облегченно вздохнул Хамит. — Я уж было начал опасаться, как бы эти паршивцы не пронюхали про наш славный замысел и чего-нибудь не учудили.

— Зря боялся, — с воодушевлением ответил Лопух. — Я проверял вчера снотворное на Томе, — так он полдня дрых без задних ног! Что уж говорить про этих тюфяков… Это ты здорово придумал, Хам, подмешать снотворное в вино, теперь спать им и спать вечным сном на дне морском. Кстати, Черный, ты хоть убедился, что они оба выпили вино до дна?

— Ты — дурак, Рыжий, — спокойно заметил Хам. — Кто ж по собственной воле, скажи мне, откажется от вина? И потом, я ведь принес тебе пустые кружки, что еще надо?

— Да не кипятись ты, еще разбудишь кого не надо, — примиряющим тоном заговорил Пьер. — Для нас с тобой самое главное — чтобы все было чики-чики. Лучше подскажи, с чего начать: девчонку за борт выкинуть или карманы толстяка обшарить?

— С этой сукой я хочу еще разобраться, — с ненавистью сказал Хам. — Оставим ее напоследок, а пока повеселим душу блеском драгоценностей. Интересно, сколько за них дадут? Может, лучше продать их в Париже — там-то народ побогаче будет, чем в Марселе?

— Неплохая мыслишка, Черный! — подхватил Лопух. — В Париже мы не только побольше деньжат выручим, но еще и развлечемся как следует! А то мне эти марсельские портовые шлюхи уже порядком надоели, хочется чего-нибудь нового.

— Если бы эта маленькая тварь не ломалась, строя из себя недотрогу, у нас с тобой, Рыжий, еще в пути могло быть кое-что новенькое, — мрачно заметил Хамит. — Из-за этой суки на моем тюфяке скоро дырка появится — так бабу хочу, просто сил нет. Трудно ей было ноги раздвинуть, что ли? Отказала двум самым стоящим мужикам на всем побережье, от которых марсельские шлюхи так и пищат! Пусть теперь подыхает!

— Не боись, скоро подохнет! — весело ответил Пьер. — Осталось потерпеть пару деньков, и мы с тобой загудим на всю катушку. Хам, меня другое тревожит. Ты точно уверен, что Морской дьявол отдал этим придуркам коробку с драгоценностями? У толстяка на его жакете столько карманов, что не разберешь сразу, где искать.

Моряк склонился над Султаном, который в это самое мгновение отчаянно соображал, как выпутаться из очередной опасности. Закричать и позвать на помощь Люрука? Но услышит ли его крик напившийся вдрызг капитан? А что с ними будет потом, когда они прибудут в Марсель? Если, конечно, прибудут… Может, собраться с силами и сделать с этими двумя негодяями то, что они собирались сделать с ним и Принцессой, — выбросить за борт судна? Но одолеет ли он один двух здоровяков?

— Вот те крест! — перекрестился Хамит, давным-давно принявший другую веру, а по большому счету не веривший ни в кого и ни во что. — Толстяк на моих глазах взял коробку из рук Морского дьявола и спрятал в один из своих карманов. Ты, Рыжий, покарауль пока, а я немного развлекусь со спящей красоткой. До рассвета далеко… Может, и ты еще успеешь попробовать эту сладкую сучку, чего ж добру попусту-то пропадать? Главное — успеть вовремя следы замести, а то Морской дьявол живо подвесит нас с тобой на мачту. У него насчет девицы свои планы. Не понимает, козел, что нельзя на борт бабу брать, да еще такую смазливую, когда вокруг столько голодных мужиков. Ну, теперь пусть пеняет на себя. Надо было сразу пустить ее по кругу, чтоб все было честь по чести и без всяких обид, а то ни себе, ни людям. Пусть поломает голову старый хрыч, куда его пассажиры делись. Девица-то со странностями: от голода почти умирала, а переспать все равно отказывалась, — так почему бы ей еще чего-нибудь не учудить, к примеру, в море синее не спрыгнуть? Мало ли что могло прийти в ее больную голову! Но хороша тварь, слов нет! И как только Люрук заманил ее на наше судно?! Впрочем, на то он и Морской дьявол, чтоб все уметь! Вот только девицу из своих загребущих рук упустил… Как ни крути, а получается, что она должна была достаться именно мне. Сейчас я эту сучку выдеру так, что чертям в аду тошно станет.

Услышав последние слова, Султан больше не мог притворяться спящим — он проворно вскочил на ноги и изо всех боднул головой в живот подлого развратника. Не ожидавший нападения Хам ударился о борт корабля, но, к великому сожалению отважного хоршика, не свалился в воду, а мягко соскользнул на палубу, изумленно вращая черными глазами. Еще не осознав толком, что произошло, турок попытался встать на ноги, но в этот момент на него упал Лопух, придавив товарища своей далеко не маленькой тушей. Султан, точно помнивший, что он и пальцем не тронул Пьера, удивленно оглянулся по сторонам, а уже в следующее мгновение сам свалился под давлением неведомой сокрушительной силы. Перед глазами все поплыло. Где-то раздался треск дерева и послышались отчаянные крики проснувшихся моряков, которые вдруг разом протрезвели. Ледяная вода, взявшаяся неведомо откуда, залила палубу. В один момент все смешалось, и стало не разобрать, где небо, а где море, — внезапно поднявшийся сильный ветер нещадно хлестал по лицу, заглушая вопли о помощи тонущих людей. Еще несколько мгновений «Марсель», накренившийся на левый бок, пытался удержаться на плаву, но очередной порыв шквального ветра лишил его этой маленькой надежды, — и старое разбитое судно, безжалостно накрываемое волнами, быстро пошло ко дну.

…Почувствовав на губах упоительный вкус головокружительного поцелуя, Эльнара открыла глаза. Она не знала, наступил ли уже день или только зачинается утро. Высоко над горизонтом сияло золотое солнце, а прямо над ней склонился незнакомый мужчина. Его худощавое лицо обрамляли длинные каштановые волосы, глубокий взгляд серых глаз выражал такое тепло, такую ласку, что, наверное, был способен даже растопить лед. Незнакомец излучал невероятную силу и мужество, которым от сотворения мира покорялись женские сердца. Лицо этого человека было незнакомо Эли, но вместе с тем оно было бесконечно — до боли! — родным… У Эльнары закружилась голова, и она вновь потеряла сознание.

День клонился к вечеру, когда девушка очнулась вновь. Поначалу память не баловала ее хоть сколько-нибудь значимыми воспоминаниями, и некоторое время она просто лежала с закрытыми глазами, наслаждаясь удивительным ощущением полного и безмятежного счастья. Так хорошо ей было, пожалуй, только в раннем детстве, когда Эли жила вдвоем с отцом вдвоем в маленьком уютном светлом домике — зимой здесь было тепло, а летом царила приятная прохлада. Маленькой девочкой Эльнара любила убегать на чудесную зеленую полянку рядом с домом, где с детской беззаботностью бегала, играла, радовалась солнцу и цветам, а нередко и засыпала прямо на мягкой траве — тогда, проснувшись, чувствовала себя самой счастливой на земле, как в эти чудные мгновения…

С некоторой неохотой Эли открыла глаза и увидела своего доброго друга Султана. Она улыбнулась ему и огляделась по сторонам: вокруг была земля, усеянная мелкой галькой, а неподалеку виднелся сосновый бор. Вечерело, воздух был свеж и прохладен. Местность показалась Эли незнакомой. Чувствуя разбитость во всем теле и легкое головокружение, она вновь прикрыла глаза и попыталась восстановить в памяти события последних дней. В это мгновение рядом раздался взволнованный голос Султана:

— С тобой все в порядке, Принцесса? Может быть, тебе плохо, скажи хоть слово?

Эльнара разлепила густые ресницы и увидела перед собой круглое лицо приятеля. Обычно оно бывало добродушным и беззаботным, но сейчас выглядело серьезно озабоченным. В памяти вдруг вспыхнуло воспоминание о незнакомце, его строгих мужественных чертах с пронзительными серыми глазами, волевым подбородком и четко очерченными темно-розовыми губами. Эли до сих пор ощущала на губах сладкий след упоительного поцелуя, и при мысли о нем голова закружилась еще сильнее, а по телу пробежала легкая судорога. Девушка резко поднялась, но вдруг снова откинулась назад из-за внезапно накатившего приступа слабости. Чуть слышно она спросила:

— Где Он?

— О ком ты говоришь, Принцесса? — удивился друг. — Здесь, кроме нас с тобой, слава Аллаху, никого больше нет. Все остальные, надеюсь, давно уж успокоились на дне морском — туда им и дорога! Теперь можешь ничего не бояться — эти нелюди все как один сдохли.

— А где же Он? Что с Ним? — лицо девушки приобрело бледный восковый цвет.

— Да не было здесь больше никого, Принцесса, — растерялся толстяк. — Я уж полдня как на ногах, но никого тут не видел. Наверное, тебе в беспамятстве что-то пригрезилось.

— Нет же, Султан, как ты не понимаешь? Я видела Его, видела! — Эли чуть не плакала.

— Принцесса, а с тобой точно все в порядке? — забеспокоился приятель. — Уверяю тебя, родная, мы одни на этом берегу.

— Но тогда куда же Он делся? Почему ушел, оставив меня? Разве ж Он не догадался, что я люблю Его?

— Тебе нужно полежать, отдохнуть, прийти в себя, моя маленькая девочка, — затараторил не на шутку перепуганный Султан. — Я сейчас разожгу костер, ты согреешься, немного перекусишь того, что Аллах послал нам, и все будет хорошо. Только бы, родная, у тебя не началась лихорадка. Где ж я тут лекаря-то возьму? Умоляю, Принцесса, постарайся успокоиться.

— Как я могу успокоиться, если Его нет рядом со мной? Появился, словно солнце между туч, и исчез, оставив в моем бедном сердце тоску и печаль. Наверное, Он не любит меня, — Эли расплакалась. — Но ведь я люблю Его!

— Да кого ж ты любишь, Принцесса? Я никак не могу взять в толк, о ком ты говоришь, родная?

— Ах, друг мой, даже не знаю, поймешь ли ты меня. Сегодня удивительный, чудесный день — ведь я встретила мужчину своей мечты! Вернее, увидела — на одно счастливое мгновение. Открыла глаза, а передо мной, словно в сказке, появился принц — красивый, благородный, мужественный… Самый лучший мужчина на всем белом свете! Мой сероглазый принц… Я полюбила Его с первого взгляда и на всю оставшуюся жизнь! Пусть Он ушел, но Его чудный поцелуй и прекрасные черты я буду помнить всегда, потому что я безоговорочно отдала Ему свое сердце. О, какой счастливый сегодня день, хвала Всевышнему!

— Ты права, Принцесса, у нас с тобой сегодня действительно особый день. Целых полтора месяца мы провели в обществе людей, которые давно потеряли человеческий облик и даже стали хуже зверей. А ведь мы и не подозревали, как часто нам грозила опасность на этом проклятом корабле. Все выяснилось буквально в последние часы. Ты спала, родная, — и слава Аллаху, что он избавил тебя от этого ужаса! А у меня волосы на голове дыбом стояли от того, что я случайно подслушал. Эти нелюди не раз собирались отправить нас с тобой на тот свет, но Аллах наказал их за недобрые помыслы. Сегодня ночью «Марсель» нашел на прибрежные рифы. Вся команда была пьяной до смерти. Похоже, даже у штурвала трезвых не осталось. Словом, старое судно затонуло, — и только мы с тобой, благодаря провидению Всевышнего, спаслись.

— «Марсель» затонул?! — изумленно произнесла Эльнара, совершенно позабывшая о путешествии через море. — А где же мы тогда находимся? Вот этот пустынный берег и есть Франция?

— Боюсь, что нет, — признался Султан. — Но я так думаю, что Франция должна быть не слишком далеко. Как бы то ни было, главное, мы с тобой, Принцесса, все же переплыли через море и сейчас находимся где-то на Западе. Важнее всего, что Восток со всеми твоими страхами и тревогами, остался позади. Я верю, что теперь у нас начнется новая, по-настоящему счастливая жизнь.

— Ах, друг мой, я так благодарна тебе за поддержку, но теперь я вряд ли почувствую себя счастливой до тех пор, пока не встречу Его. И пусть даже Он скажет, что не любит меня, но мне безумно хочется увидеть Его — хотя бы на мгновение! — услышать, как звучит Его голос, окунуться в эти прекрасные серые глаза. Я не смею надеяться на большее… Просто увидеть… Вдохнуть воздух, которым дышал Он, коснуться земли, где прошел Он, просто узнать, что Он есть на свете…

— Вот видишь! — вскричал Султан. — Все-таки ты сама сомневаешься, Принцесса, что этот мужик, по которому ты тут напрасно слезы льешь, существует на самом деле, а не только в твоем, уставшем от долгого и трудного пути, воображении.

— Он есть, Султан, — мягко улыбнулась Эльнара. — Просто я видела Его столь краткий миг, что мне необходимо увидеть еще раз, убедиться, что Он жив и здоров, а может быть, и счастлив. Только прошу тебя, друг мой, не называй Его впредь мужиком. Он — мой Принц!

С этими словами девушка приподнялась и обнаружила, что спала в лодке. Оказалось, Султан не зря старался, когда еще на корабле позаботился о спокойном сне своей спутницы в этом маленьком ялике.

— О Аллах, где я? Как здесь оказалась эта лодка и почему я в ней спала, друг мой? — удивилась Эльнара.

— Ах, Принцесса, даже не знаю, что с тобой приключилось бы, если бы не эта чудесная лодка! Ты уснула в ней еще на корабле, оттого что Хамит подмешал снотворное в вино, а я перевязал лодку крепкими веревками, чтобы ты во сне ненароком в море не упала. Эта лодка, словно колыбель, вынесла тебя на берег! А уж как я остался жив в этой круговерти, ведает только Всемогущий Аллах. Все произошло так неожиданно и быстро, что никто толком и опомниться не успел. Я, когда очнулся и пришел в себя, обошел берег, но больше никого не обнаружил. А пока ты спала, построил для нас небольшую хижину из еловых веток. Ноябрь начался. У нас на родине уже бушуют свирепые бураны, а здесь только чуть похолодало после теплого лета. Но с моря дует свежий ветер. Надеюсь, в этой хижине он нас не достанет. Хвала Аллаху, на берег выбросило не только нас, но и кое-какие съестные припасы с «Марселя». Сейчас разожгу костер и быстренько чего-нибудь сготовлю, а ты походи немного, родная. Ноги-то, небось, затекли, надо их маленько размять.

Султан захлопотал вокруг костра, а Эльнара устремила задумчивый взгляд на море. Наконец она решилась покинуть лодку, но едва встала и сбросила с себя чудом уцелевший в такой передряге чапан, как вдруг вскрикнула от удивления.

— Смотри, Султан, что это? — девушка осторожно взяла в руки плотную серую материю, которая неожиданно упала к ее ногам. Развернув ее, она увидела, что это мужской плащ. Что-то подобное она видела на Пьере, когда на море поднимался холодный ветер. Может быть, немного другого покроя… Да и цвет моряцкого плаща, помнится, был неприятного грязно-желтого оттенка. Но в любом случае неожиданная находка являлась предметом мужского туалета. — Как же ты не заметил, друг мой, что поверх твоего чапана какой-то добрый человек накрыл меня своим плащом, дабы я не продрогла и не простудилась? Посмотри, Султан, это мужской плащ, а теперь скажи, ты все еще сомневаешься в истинности моего видения? Как видишь, я ничего не придумала: Он был здесь! Он есть на этом свете, мой прекрасный сероглазый Принц! — счастливая Эли зарылась лицом в дорогую вещь и с наслаждением вдохнула ее запах: — Какой заботливый! Его плащ пахнет ветром, лесом! Он пахнет настоящим мужчиной!

— В самом деле, где были мои глаза? — приятель Эльнары был удивлен ничуть не меньше ее. — Я ведь подтыкал под тебя эту материю, чтоб не продувало, когда ты спала в лодке, а внимания даже не обратил. Крепко досталось нам с тобой этой ночью, раз уж не замечаю ничего вокруг себя, — извиняющимся тоном ответил Султан, обескураженный удивительной находкой. — Нет никаких сомнений, это мужской плащ. Хороший, видать, был человек, если позаботился о моей Принцессе.

— Почему был? — девушка побледнела от его слов.

— Так ведь нет же его, исчез куда-то наш таинственный незнакомец, сделал доброе дело и ушел, — захлопал глазами толстяк.

— Он может прийти еще, — лукаво улыбнулась Эльнара. — А если даже не придет, я сама, рано или поздно, найду Его! Принц не только укрыл меня своим плащом, но еще подарил чудесный, неземной поцелуй! Так целовать могут только возлюбленных! Теперь я верю, что Он любит меня! А я люблю Его. Придет час, и мы обязательно встретимся, чтобы никогда уже не расставаться.

— Но зачем же он ушел? — приятель все еще пребывал в недоумении. — Дождался бы, пока мы придем в себя, почаевничал с нами, рассказал бы что к чему, видит же, что мы — люди пришлые, из дальних мест, обычаев здешних не знающие и, где оказались волею судьбы, не ведающие. Конечно, то, что он позаботился о Принцессе, хорошо, но все ж таки маловато для человека, которому моя красавица отдала свое чистое доброе сердце. Вот если б меня кто так сильно полюбил, я б, наверное, тому последний кусок хлеба отдал и даже не сожалел бы об этом. Да, не умеют в наше время ценить любовь…

— Султан, что ты там бормочешь себе под нос? Иди-ка скорей сюда, я еще кое-что обнаружила, — позвала Эли, расположившаяся с бесценной находкой на носу лодки. Ее глаза возбужденно блестели, а лицо озаряла счастливая улыбка. — Друг мой, удача по-прежнему не оставляет меня! Теперь я знаю о своем любимом еще больше, чем пару мгновений тому назад. Я знаю, как Он выглядит, — девушка загнула один свой изящный пальчик, — знаю, что Он любит меня, как и я Его… — еще один пальчик опустился вниз, а потом, не в силах сдержать охватившей ее радости, она бросилась другу на шею: — И я знаю, как зовут моего Принца!

— Он что, опять приходил, пока я у костра возился? — брови бедного Султана поползли вверх. — И снова ушел?! Что ж ты, родная, не задержала его? Я бы у него спросил…

— Ты не дослушал меня, друг мой! — перебила Эли приятеля. — Его имя я обнаружила на подшивке плаща с внутренней стороны. Ты не представляешь, Султан, как красиво и необычно оно звучит! Словно прекрасная музыка — Сержио! Повтори за мной: Сержио!

— Ну и имена у людей бывают! — хмыкнул друг. — Ничего не понять, Сержио… Что это означает? Другое дело у меня — Султан! Истинно мужское и звучное имя! Султан — он везде султан.

— Ох и хвастунишка же ты, друг мой! — ласково засмеялась Эльнара. — Конечно, у тебя тоже очень красивое имя. Но… Сержио! — девушка мечтательно запрокинула голову. — Мне хочется петь это чудное имя! Сержио! Наконец-то я встретила свою любовь… Как же была права Софи, когда говорила нам, молоденьким незрелым девушкам, только познающим жизнь, что сердце само подскажет, когда однажды повстречается на жизненном пути человек, в котором сразу узнаешь свою вторую половинку! Маленькое мудрое сердце… У меня есть к чему стремиться и есть ради кого жить! Я — самая счастливая на свете!

— Принцесса, неплохо было бы нам с тобой немного подкрепиться, — окликнул Эльнару Султан, вернувшийся к своим хлопотам у костра, — ужин готов. Пойдем, родная… Одной любовью-то, чай, сыт не будешь. Всему в жизни должно быть свое время. Дела сердечные — это, конечно, хорошо, только и о еде забывать не следует! Вон ты у меня какая худая и бледная стала после морского путешествия! Так недолго и ноги протянуть. Будет правильнее, если мы с тобой сегодня сил наберемся, переночуем в хижине, а завтра отправимся на поиски людей. Нужно выяснить, где мы находимся и что за народ здесь живет, далеко ли отсюда до Парижу… Впереди — зима, надо успеть где-нибудь обосноваться, найти себе жилье сносное, да о хлебе насущном подумать: где его раздобыть, да чтоб побольше было… В общем, забот у нас хватает. Разберемся хотя бы с несколькими из них, а уж потом люби себе на здоровье. У тебя, родная, вся жизнь впереди, придет еще твое время любить.

— Все, что ты говорил, друг мой, верно, — улыбнулась Эльнара. — Только в одном я с тобой не соглашусь — мое время любить уже пришло!

Королевство Ланшерон

Хоршикские путешественники проснулись ни свет ни заря. Быстро перекусив, они собрали свои нехитрые пожитки и отправились в дорогу. Хижину решили не разбирать. «Кто знает, — рассудительно заметил Султан, — если до вечера никого не встретим, вернемся сюда ночь скоротать, а не вернемся — так, может, кому другому наша хижина понадобится. Все-таки холода наступают». Частые сосны в бору, через который направились путники, защищал их от пронизывающего морского ветра, и, хотя солнечный свет скупо проникал через густые кроны, идти тем не менее было легко и приятно. От чистого лесного воздуха даже немного кружилась голова. Вскоре сосновый бор плавно перешел в лиственный лес. Опавшая сухая листва тихо шуршала под ногами, и оттого в душе родилась легкая светлая грусть. Лес жил своей таинственной жизнью, дыша загадочными звуками и осторожными передвижениями своих обитателей. Проворные рыжие белки с пушистыми хвостами то и дело перепрыгивали с ветки на ветку, с любопытством взирая на людей маленькими черными глазками, похожими на крошечные бусинки. Где-то в глубине лесной чащи раздавался стук дятла, а на его фоне время от времени запевали скворцы да загадочно ухал филин. Порой, будто стрела, между деревьями мелькал пугливый заяц, где-то вдалеке огненно-красным хвостом махнула лисица. А на одной небольшой полянке Эли с Султаном даже повстречался старый лось: он был занят важным делом — утолял жажду из ручья, и потому не обратил на путников совершенно никакого внимания.

Тем временем день шел на убыль. Уставшая Эльнара все чаще останавливалась, присаживаясь на попадавшиеся в отдельных местах пни, чтобы перевести дух и собраться с силами. Обеспокоенный ее самочувствием, Султан предложил вернуться назад, пока совсем не стемнело, или остановиться на ночевку в лесу, соорудив какой-нибудь шалаш, но девушка в ответ лишь упрямо качала головой и мужественно продолжала путь. Пробираться по лесу было труднее, нежели идти через сосновый бор: порой дорогу преграждали густые кустарники и заросли многолетних деревьев с необъятными стволами. То и дело попадались завалы поломанных ветром веток или высохшие раскидистые коряги, о которые ничего не стоило споткнуться и больно ушибиться, поэтому постоянно приходилось смотреть себе под ноги. И оттого полнейшей неожиданностью для путников явилась безумно трогательная картина, представшая их взору, едва они вышли из лесу. Прямо за густыми зарослями открывался вид на маленькую деревеньку, состоявшую из нескольких десятков домов, над крышами которых вился уютный голубоватый дымок. При виде этой мирной безмятежной картины в памяти Эли вдруг вспыхнуло воспоминание об отчем доме, где прошли счастливые годы ее далекого детства, и на глазах заблестели слезы. Сделав вид, будто на нее неожиданно нашел сильный кашель, растроганная девушка вынула из кармана камзола шелковый платочек и уткнулась в него лицом. В это самое мгновение за ее спиной украдкой утирал слезу Султан, ощутивший безмерную тоску по родине. Немного робея, путники подошли к ближайшему домику, огороженному невысокой аккуратной изгородью. Это был небольшой, чисто выбеленный дом с низкими, вытянутыми в длину окнами. Во дворе, где царил безупречный порядок, никого не было видно. Но при появлении незнакомцев вдруг появился милый пес темно-коричневого окраса, который заливистым лаем известил хозяев о прибытии гостей. На шум, поднявшийся во дворе, выглянул старик в длинной белой домотканой рубахе с кустистыми седыми бровями и такой же седой пышной бородой. Не выходя за порог, он крикнул:

— Кто вы и что вам надо?

От его настороженного и немного сурового взгляда обоим хоршикским путешественникам сразу стало немного не по себе.

Но старика по имени Гане легко можно было понять. Эльнара и Султан, пережившие за последние пару месяцев столько опасных приключений, совершенно забыли подумать о том, как странно они сейчас выглядят в своей поистрепавшейся одежде с ярко выраженным национальным колоритом. Ведь сознание путников занимала только одна мысль — поскорее добраться до Франции, где, по словам профессора Моро, их ожидала если не счастливая, то, во всяком случае, хорошая жизнь. На Эли поверх теплого камзола был мужской плащ, доходивший ей едва ли не до щиколоток, а ее друг выглядел еще более диковинно для здешних мест: он был одет в чапан, который старик Гане по незнанию принял за халат, а на голове красовалась маленькая коричневая шапочка с забавными кисточками на макушке. Да и чертами лица неожиданные гости разительно отличались от местных жителей. В общем, было чему удивиться и даже насторожиться, хотя сами хоршики об этом и не подозревали.

Поскольку старик обратился к ним на языке, отчасти похожем на французский, Эльнара догадалась, о чем он их спрашивает.

— Добрый человек, — крикнула она ему, — не могли бы вы приютить на одну ночь двух усталых путников, не помышляющих ни о каком злом умысле, а пришедших с миром в ваш дом? Мы плыли во Францию, но в пути наш корабль потерпел крушение, в живых нас осталось только двое. Это несчастье случилась вчера, а сегодня мы весь день шли через лес, дабы встретить людей и узнать, где мы волею судьбы оказались и как отсюда попасть во Францию. Мы сильно устали и были бы вам очень признательны за вашу помощь.

— А откуда вы родом? — старик все еще стоял за порогом своего жилища, раздумывая, стоит ли доверять незнакомцам.

— С Востока, — ответила Эли. — Наша родина — Хоршикское ханство. Может быть, вы слышали о нашем славном правителе хане Тани? Его имя известно, наверное, всему миру.

— Нет, не знаю я никакого хана Тани, — почесал затылок старый Гане, — и про ханство Хоршикское тоже никогда в жизни не слыхивал. Как докажете, что говорите правду, а не плетете тут всякие небылицы?

— Но разве ж я похожа на обманщицу? — искренне изумилась девушка, для которой ложь всегда являлась страшным грехом.

— Да вроде бы нет, — присмотрелся повнимательнее старик. — Лицо открытое, глаза чистые. Я таких прежде и не видывал: черные, как ночь, да раскосые! Того и гляди к бровям убегут. Знать, в самом деле из дальних мест пришли.

— Из очень дальних, — подтвердила Эльнара. — Ну, так что вы решили-то, добрый человек? На дворе уж смеркается и холодает… Если вы откажете, мы поспешим идти дальше. Может, кто другой нас поймет и приютит.

— Да разве же я вам отказываю в крове? — удивился Гане. — Проходите, гости странствующие, уж на одну-то ночь я вас точно могу в дом пустить. Один я нынче остался. Сын с невесткой да внуками поехали к кузену погостить, а я вот за домом да за скотиной приглядываю. Уже второй день только с псом своим разговариваю, чтобы шибко не скучать. Проходите, не стесняйтесь, добрым людям ланшеронцы всегда рады — так уж исстари у нас повелось.

Прикрикнув для острастки на собаку, старик посторонился, пропуская гостей в дом. Скромно обставленная, но опрятная и уютная комната, которая, судя по всему, служила одновременно и кухней, и гостиной, приятно удивила и порадовала Эли после темной, удушливой каморки «Марселя». Как ни как они с Султаном провели в ней целых полтора месяца, стараясь как можно реже подниматься на палубу, дабы не видеть грязных, грубых моряков. После того как Эльнаре пришлось бежать из отчего дома, где Айша-Биби обставила все по своему вкусу и установила свои порядки, ей по воле случая не раз доводилась жить в роскошных дворцах. Один из них принадлежал Черной колдунье, другой — советнику хана Тани Алишеру, третий — ее вероломному возлюбленному Фаруху, а четвертый — деду по материнской линии Сатару. В этих дворцах утонченное благородство порой соседствовало с вычурным богатством, выставленным напоказ и буквально ослепляющим глаза. Нарочитой роскоши было так много, что от большей части этого добра хотелось просто-напросто избавиться, дабы расширить пространство и очистить воздух. После восточных дворцов простенький домик старого Гане показался Эли верхом человеческого счастья, и, разморенная теплом и гостеприимством, девушка предалась упоительным грезам: «Ах, если бы мой сероглазый принц нашел меня, мы могли бы жить с ним в таком же милом домике, пребывая до самой старости на вершине неслыханного блаженства, которое может подарить человеку только любовь. Когда же ты найдешь меня, мой ненаглядный Сержио? Счастье мое, я так тоскую по тебе…»

— Меня зовут Гане, — сообщил старик, прервав мечтания Эльнары, и, не долго думая, захлопотал по хозяйству. — Вряд ли в нашей деревне вы найдете кого-то старше меня. Прошлой зимой исполнилось ровно полвека, как я живу на белом свете. Деревенька наша называется Парка по названию речки, которая течет здесь неподалеку. Деревенька небольшая — всего-то тридцать пять дворов. Живем меж собой дружно, как большая семья, разделяя друг с другом и радости и горести. Ланшеронцы — народ мирный и добрый — и трудиться умеет, и повеселиться не забывает. А вас-то как звать-величать, люди добрые?

— Меня зовут Эльнара, я дочь лекаря Пехлибея из города Архота, что в Хоршикском ханстве, — представилась девушка, — а это мой друг Султан, он — круглый сирота. Больше полугода тому назад покинули мы свою родину и проделали очень большой путь в поисках спокойной жизни. В нашей стране нам угрожала опасность. В дороге нам повстречался профессор Моро из Парижа и сказал, будто люди хорошо живут во Франции. Вот мы и решили, господин Гане, попытать счастья, отправившись за море. Родину мы любим и скучаем по ней, но тяжело жить там, где не знаешь, что с тобой может случиться завтра. Так мы и оказались с Султаном здесь, даже не ведая, как называется земля, подарившая нам спасение после несчастья, которое случилось с нами на море.

— Вы попали в королевство Ланшерон. Вот уже пять лет здесь правит наш доблестный король Генрих по прозвищу Бесстрашный, — при этих словах хозяин дома расправил плечи и приосанился. — Меня зовите просто дед Гане. У нас в Парке господ нет, все мы меж собой братья и сестры. Живем пусть не богато, но и не бедно, зарабатывая Божьей помощью и своим трудом на все, что нужно человеку для честной жизни. А знатных людей Ланшерона можно встретить в больших городах, как, например, Фаркон. Там живет моя дочь Эльза. Семь лет назад я отдал ее замуж за тамошнего кузнеца Басона. Родила она ему двоих детей, а теперь работает белошвейкой в мастерской госпожи Косьон. Каждое лето приезжает в отчий дом погостить, воздухом чистым лесным подышать. У них-то там, в Фарконе, и деревьев настоящих, почитай, нет — все больше кустарники да цветы растут. А разве ж они заменят лес? Но Эльза своей городской жизнью очень довольна, да и муж ее Маош Басон никогда не жаловался. Так что все у дочки хорошо, — хозяин дома явно любил поговорить. — А здесь я живу со своим сыном Андре. У него трое детей — работящие! Старшие сыновья уже помогают отцу летом за плугом ходить, а зимой на охоту вместе ходят. Внучка подрастает, рукоделию да стряпне у матери учится… В общем, на судьбу мне грех жаловаться — доживаю свой век в счастье да спокойствии, чего и другим желаю.

— Дед Гане, — вмешался в разговор до сих пор молчавший Султан, — а далеко ли от вашей Парки до Парижу?

— Ты говоришь, мил человек, о главном городе Франции? — догадался старик. — Да, далече он отсюда. Чтобы попасть туда, вам нужно будет пройти через весь Ланшерон.

— А как называется главный город королевства Ланшерон? — полюбопытствовал Султан, которого сызмальства тянуло к таким же крупным городам, каким ему казался родной Перистан или город мечты — Париж.

— Ласток. Это слово означает «прекрасный», — пояснил Гане. Его карие глаза устремились сквозь пространство. Было видно, что старик погрузился в теплые воспоминания о прошлом. — Бывал я там пару раз в молодые годы. Даже подумывал остаться, но дома ждала меня невеста — Августа, — которая никуда не хотела уезжать из родной Парки. Пришлось обосноваться здесь. Женился, а все ж в первое время уговаривал Августу хотя бы раз вместе съездить, посмотреть Ласток, чтоб уж потом решить, где жилье устраивать. Но тут дети один за другим родились, хозяйство кой-какое появилось… Разве ж бросишь это все? А там и старость пришла. Умерла моя милая Августа три года тому назад, а теперь и я свой час жду, чтобы встретиться с ней на небесах. Четверть века прожили мы душа в душу. Трудно мне теперь без Августы, только никак не заберет меня Господь к себе, — старик загрустил.

— Дедушка, а большой ли город-то Ласток? — Эли постаралась отвлечь Гане от его грустных мыслей.

— Очень большой, — оживился дед. — Пожалуй, раз в пятьдесят больше нашей Парки, а может, даже в сто! Очень большой и очень красивый. Дома в нем — высокие, добротные, из кирпича; улицы широкие, вымощены булыжником — на них целых три телеги можно в ряд поместить, и то будут стоять свободно, не мешая друг другу. По ночам по улицам ходят факельщики, освещая город, а ближе к утру за свою работу принимаются уборщики, так что в Ластоке всегда свежо и чисто. И деревьев там будет побольше, чем в Фарконе, а уж людей так видимо-невидимо. Думаю, вашему хваленому Парижу такое и не снилось! Да и люди в Ластоке живут побогаче, чем в других местах. Король Генрих очень любит свою столицу и ничего не жалеет для того, чтобы ланшеронцы могли гордиться ею. Да что там говорить, если даже у меня спустя столько лет все еще сердечко-то покалывает при одном только воспоминании о Ластоке. А за последние годы, говорят, он еще больше похорошел и расширился. Как бы я хотел пусть даже одним глазком его увидеть! Да только куда уж мне теперь ехать, когда одной ногой в могиле стою. Надо было уговорить Августу — может, нынче в столице бы жил. Время, милые мои, бежит так, что за ним и не поспеешь. Упущенное наверстать непросто… — Гане на мгновение замолчал и вдруг неожиданно обратился к гостям: — А вот послушайте-ка мой совет мудрый. Сами, небось, знаете, люди старые напрасного иль худого никогда не посоветуют. Вот ты, Эльнара, говоришь, что никогда дома не знала, что с тобой может случиться завтра. Видать, не все спокойно в вашем ханстве — лихих людей немало. А я вот про Париж, куда вы с таким нетерпением рветесь, не раз слыхивал, что это очень беспокойный город. Разбойников там хватает: грабят средь бела дня, не разбирая, богач перед ними, бедняк ли… А уж если не найдут, чем поживиться, так могут запросто на тот свет отправить. И рыцари тамошние не то что наши — в присутствии самого короля могут драку затеять. По улицам ходят, шпагами гремят: кто не так взглянет, сразу шпагу в ход пускают. Женщины честные от этих смельчаков сильно страдают. Слышал я еще, что рыцари в Париже всех девок местных перепортили, теперь развлечения ради по другим городам отечества рыщут: как увидят молоденькую смазливую девицу, тут же ее на коня, тогда ищи-свищи ветра в поле. Матери безутешные по всей стране страдают, ходоков к королю шлют, но пока все без толку. Может, и король у них такой, ничем не лучше своих рыцарей… Не то что наш Генрих Бесстрашный — все у него по уму да по справедливости. В общем, несладко жить честным людям в этом Париже.

— Но ведь люди как-то живут, да еще и радуются! — удивилась Эли. — Неужто там совсем плохо? Надо бы своими глазами увидеть…

— Зачем же понапрасну подвергать себя опасности? — в свою очередь удивился Гане. — Плохо жить человек везде может, но хорошо жить в Париже могут только разбойники, у них денег куры не клюют. А вы с Султаном, как я погляжу, люди честные. Таким не место во Франции, погрязшей в грехах, а вот в Ланшероне — в самый раз. Я не предлагаю вам остаться в Парке — для этого нужно родиться земледельцем. У нас все радости и заботы с землей связаны, а у тебя, дочка, руки больно нежные для такой работы! Да и вся ты такая махонькая и худенькая, того и гляди — ветром снесет; наши ланшеронские женщины покрепче будут. Отправляйтесь-ка вы лучше в Ласток — город большой, красивый, чистый и спокойный, не чета вашему Парижу, да и добираться до него не так далеко: если завтра выйдете в дорогу, то до первого снега успеете попасть в сердце и гордость Ланшерона.

— А скажи-ка мне, дед Гане, — задал Султан самый животрепещущий для него вопрос, — готовят ли в Ластоке плов?

— Какой такой плов? — брови старика полезли наверх.

— Ну, баранину, тушенную с рисом, морковью, луком да пряностями! — пояснил хоршик. — Она готовится в казане, или, по-вашему, в котле. Такая вкуснятина, что просто пальчики оближешь!

— Баранину ланшеронцы обычно тушат с картошкой, — солидно произнес Гане. — Она тогда сочной получается! А бараньи ребрышки мы копченными или жаренными едим — так вкуснее. Ну еще, бывает, из баранины холодные закуски делают — тоже неплохо получается. А рис мы тушим с овощами или так отвариваем, но только без мяса. Сколько живу, мил человек, но про плов еще не слыхивал. Вкусно это или нет — судить не берусь.

— Плов — самое вкусное блюдо на свете, — быстро сказал Султан. — Жаль, что ты, дед Гане, его не пробовал, полжизни своей потерял. Ну, не переживай, сейчас мы с Принцессой из-за надвигающихся холодов задерживаться здесь не можем. А вот как окажусь в вашей Парке еще раз, научу тебя готовить плов! Ты потом на другие блюда смотреть не захочешь!

— Что ж, мы, гости дорогие, все говорим да говорим, — вдруг спохватился хозяин. — Вы уж добрый час у меня в гостях, а я вас ничем еще и не попотчевал. Присаживайтесь за стол, сейчас узнаете вкус ланшеронской кухни. Вечер — впереди, на разговоры времени хватит, а поесть надо вовремя, чтоб живот не заболел. Есть у меня в запасе и баранина холодная, да и супчик с грибами я сегодня поутру сварил. От кукурузных хлопьев, надеюсь, тоже не откажетесь.

За трапезой, к неимоверному удивлению хоршикских путешественников, выяснилось, что ланшеронцы понятия не имеют о таком напитке, как чай, запивая еду холодной водой или вином. Суп с грибами восточным людям не понравился, но они деликатно промолчали на сей счет, а вот холодную баранину поели с большим удовольствием. Довольный Султан по этому поводу даже заметил, что королевство Ланшерон начинает нравиться ему гораздо больше, чем Франция, где благородные люди, по словам профессора Моро, едят только дичь. Правда, Султан забыл у него уточнить, что едят люди не благородные — может, все-таки родную баранину?

Обрадованный Гане, заметив, что ему все же удалось убедить своих гостей, что Ланшерон намного лучше Франции и, вообще, самое лучшее место на свете, сразу после ужина принялся объяснять, как можно добраться до столицы. Эльнара и Султан внимательно слушали, пытаясь запомнить незнакомые названия городов и деревень, через которые им предстояло пройти.

Вдруг, осененный блестящей идеей, старик хлопнул себя по лбу:

— Вам, главное, гости дорогие, добраться отсюда до Фаркона, где живет моя дочь Эльза со своим мужем Маошем Басоном — они вам лучше объяснят и обязательно помогут всем, что будет в их силах.

Наутро Эльнара с Султаном распрощались с гостеприимным Гане, который собрал для них в дорогу целую корзинку всяческой провизии, и отправились в путь. После ночи, проведенной в тепле и уюте, идти было легко и весело. Прежде чем добраться до побережья Средиземного моря, хоршикским путешественникам пришлось проделать немалый путь, пройдя даже через Великую Степь, где человеческое жилье встречалось так редко, что порой невольно возникало впечатление, будто они оказались на самом краю света. Однако, к удивлению восточных гостей, королевство Ланшерон оказалось весьма густозаселенным государством. Основная часть его населения жила в деревнях, занимаясь земледелием и скотоводством. Причем селения располагались так близко друг от друга, что скучать в дороге Эли с Султаном не приходилось. Ланшеронские деревни, все как одна, были небольшими и удивительно опрятными. Ни разу путникам не встретилась покосившаяся изгородь у дома или коровий помет на улице. Аккуратно побеленные домики с высокими острыми крышами, покрытыми красной черепицей, и низкими окнами, вытянутыми в длину и украшенными разноцветными резными наличниками. Улицы этого королевства радовали глаз, согревали душу и вызывали желание остаться навсегда среди этих добрых и трудолюбивых людей.

На седьмой день гости из прекрасной знойной Азии вошли в Фаркон. Это был крупный город, население которого насчитывало около десяти тысяч человек. В центре Фаркона были в основном двух- или трехэтажные дома, в которых проживало по восемь — двенадцать семей, а на окраинах ровными рядами располагались небольшие домики, традиционно окруженные садами. Как и говорил старик Гане, деревьев здесь почему-то росло немного. Гораздо чаще встречались невысокие, аккуратно остриженные кустарники, а также везде, где только возможно, были разбиты яркие ухоженные цветники, которые, судя по всему, пышно цвели в теплое время года, восхищая глаз своей красотой и наполняя ароматом городской воздух. Улицы Фаркона были покрыты таким плотным и гладким грунтом, что по ним при желании даже летом можно было бы кататься на санях. До глубокой ночи по улицам ходили смотрители с короткими, но увесистыми палками в руках и охраняли покой горожан. От прочего люда этих людей отличала одинаковая темно-синяя форма, обшитая по краям серебристой лентой, и сапоги насыщенного багрового цвета. Правда, в народе этих стражей порядка чаще называли «синяками» не только за цвет их формы, но и за следы, которые они нередко оставляли на лицах и телах своих сограждан, нарушающих установленный порядок.

Зять старого Гане, Маош Басон, проживал со своей семьей на улице Руси, что в двух кварталах от здания городской ратуши, в старом двухэтажном доме из желтого кирпича. Дом был построен еще до рождения нынешнего короля Ланшерона Генриха Бесстрашного, и помимо семейства Басон здесь жило еще семь семей — по четыре на каждом этаже. Старинная легенда гласила, что ланшеронский город Фаркон в незапамятные времена был основан несколькими десятками русичей, покинувших свою отчизну после жестокого опустошительного набега иноземцев. И якобы в честь этого исторического факта одна из центральных улиц города получила такое удивительное название. Сейчас уже никто не мог сказать, есть ли хоть доля правды в этой легенде, или же она была просто красивым вымыслом, однако среди местных жителей встречались люди с весьма необычными именами, как, например, Иван, Сидор, Артамон. Они называли себя русичами и очень гордились своим происхождением. Внешне эти горожане ничем не отличались от прочих фарконцев, были такими же рослыми, светловолосыми и голубоглазыми. Но некоторые злые языки подмечали, что так называемые русичи отличаются от истинных ланшеронцев несколько ленивым характером и недопустимой по местным меркам беспечностью, особенно в денежных делах. Как бы то ни было, покидать свою вторую родину русичи явно не намеревались, сохраняя безупречную верность доблестному и справедливому королю Генриху Бесстрашному и проживая в основной своей массе по улице Руси.

В доме, где жил Маош Басон, русичи занимали весь первый этаж. Хоршики пришли сюда после полудня, дернули за веревку, которая свисала через аккуратно проделанную дырочку, и калитка гостеприимно распахнулась. На дворе стоял погожий осенний день, ярко светило солнце, и старый дом, построенный из желтого, слегка выцветшего от времени и непогоды кирпича, заиграл новыми красками и даже приобрел весьма нарядный вид. На входе в дом была массивная деревянная дверь легкомысленного салатового цвета, располагавшаяся в самой середине первого этажа. А чуть выше, прямо над ней, находилось так называемое «французское окно», которое представляло собой легкую стеклянную двустворчатую дверь. Правда, оно никогда не отворялось, дабы никто из жильцов ненароком не выпал. По обе стороны от этих дверей шли окна — по три с каждой стороны. Все они были выкрашены в разные цвета: от бледно-серого до темно-коричневого. Свои жилища ланшеронцы, жившие в этажных домах, называли крышами. Крыша русича по имени Василий, которого и соседи, и домочадцы звали просто Васеной, находилась слева от входной двери, как раз под крышей семейства Басонов. Одно окно у него было выкрашено в розовый цвет, а другое — в серый, и это имело свой особый смысл. Все соседи знали: в каком из окон они с утра увидят Васену, такое у него и настроение сегодня будет. Если в розовом — быть веселью на дворе, а в сером — пиши пропало. Самобытный русич являлся единственным в Фарконе гробовщиком, и заказчики порой не знали, как и в чем им хоронить скоропостижно скончавшегося родственника или доброго знакомого, если его смерть выпадала на день, когда Васена с самого утра крутился у серого окна. Поэтому некоторые хитроумные фарконцы, дабы не иметь лишней головной боли, умудрялись загодя заказывать непредсказуемому мастеру его деликатный товар — при первых же признаках нездоровья близкого человека.

Рассказывали, что в доме одного очень престарелого фарконца сия малопривлекательная вещь, изготовленная согласно пожеланиям и размерам предполагаемого покойничка, стояла добрых несколько лет в ожидании своего часа. Неизвестно почему, гроб поставили в коридоре у самой входной двери, невольно напоминая многочисленным домочадцам, что все люди смертны. Конечно, были и те, кто впервые переступал порог этого дома и пугался до колик в животе, не имея представления о подробностях этой истории и особенностях натуры местной достопримечательности по имени Васена. Закончилась сия трагикомедия тем, что родственники, взбешенные неприличным долголетием веселого и бодрого старика, буквально за гроши уступили непригодившуюся в хозяйстве вещь близким своего соседа, который скоропостижно скончался в самом расцвете сил. А на следующий день отдал Богу душу дед-долгожитель. Его опростоволосившиеся сыновья, в силу возраста уже и сами-то подумывающие о дорожке на небеса, с тяжелым сердцем, памятуя о причудах гробовщика, направились к известному дому по улице Руси. Не было предела радости этих горемык, когда они увидели Васену, важно попивающего холодный квас, в комнате с розовым окном. Правда, русич, уже прослышавший о продаже первого гроба, за новый товар и срочность предстоящей работы затребовал сумму, вдвое превышавшую прежнюю. Однако спорить с мастером никто не решился. С тех пор представление фарконцев о беспечности русичей в денежных делах сильно поколебалось, а виной тому стал Васена — рослый рыжеволосый детина тридцати лет от роду с безмятежным взглядом ясных голубых глаз и открытой улыбкой на круглом веснушчатом лице.

В тот час, когда путешественники с далекого загадочного Востока подошли к дому номер шесть по улице Руси, во дворе находились двое молодых мужчин и две нарядно одетые девушки. Глазам Эли и Султана предстала любопытная картина. Под окнами по левую сторону от калитки сушилось на веревках белье, справа были небольшие низенькие строения, вероятно, для хранения дров или другой хозяйственной утвари, а посерединке, прямо перед входной дверью, располагалась чистая песчаная площадка. По обе стороны этой площадки было по одному мужчине и по одной девушке, и все они играли в занимательную игру.

У Султана, обожавшего азартные игры, загорелись глаза. Позабыв о цели своего визита в этот дом и даже о стоявшей рядом Принцессе, он полез в котомку за игральными костями, дабы показать этим чудакам, какой должна быть настоящая игра. Но вдруг откуда-то сверху раздался разъяренный и немного визгливый крик. Мужчина, высунувшийся из окна второго этажа, с явным негодованием обращался к одному из игроков:

— Васена, да сколько ж тебе можно повторять одно и то же! Играй в свою дурацкую лапту где-нибудь в другом месте! Опять твой мяч угодил в белье, которое моя жена постирала только этим утром!

— Да не переживайте вы так, дяденька Маош! Я сейчас своей мамане скажу, она вмиг все заново отстирает, еще чище прежнего белье будет. Чего ж из-за пустяков всяких так расходиться?

— Я тебе покажу «пустяков»! Ты над кем насмешничать вздумал? Вот не поленюсь — спущусь да огрею тебя своей кувалдой! Ходить сам не сможешь — не то что в игры играть!

— Не огреете, дяденька Маош, кто для вас потом гроб-то смастерит? Не простят вам добрые фарконцы такой шалости, даже если и отважитесь на сие неправедное дело. Васена всем нужен!

— А я помирать, может, вовсе и не собираюсь! — запальчиво крикнул мужчина. — А уж коли и придет мой час, скажу своим, чтоб похоронили прямо в земле. Мертвецу-то какая разница, где лежать?

— Большая! — со знанием дела ответил гробовщик. — В земле-то сырой тело быстро разлагаться начнет, черви всякие станут жрать его немилосердно, а уже через каких-нибудь пару-тройку дней от вас только рожки да ножки останутся. Ну разве ж не обидно сие для Божьего создания? А вот в моих гробах — ну, конечно, смотря из какого дерева сделать! — тело может храниться в целости и сохранности аж до целого месяца, Богом клянусь, сам не раз проверял!

— Да что ты все о смерти да о смерти, как будто других разговоров на свете не может быть, — сплюнул с досады мужчина. — Лучше б подумал, кому сам будешь гроб заказывать, когда придет твой час, негодный насмешник!

— А я всегда один про запас держу, — оскалил зубы рыжеволосый молодой человек. — Только вот трудно предугадать, дяденька Маош, кому он раньше пригодится: мне, при моем добром здравии, иль кому из соседей, что постарше да похилее будут. Имейте в виду, я для хорошего соседа ничего не пожалею! Надо будет, и свою очередь в рай уступлю.

Окно на втором этаже звонко захлопнулось. Молодые люди от души расхохотались, но внезапно удивленно замерли: только сейчас они обратили внимание на мужчину и девушку, которые стояли у калитки в весьма странном для Ланшерона одеянии. Светловолосая девица с розовыми губами и здоровым румянцем во всю щеку первой пришла в себя. Она с ироничной улыбкой обратилась к незнакомцам:

— Вижу я, люди добрые, вы из дальних краев к нам пришли! Таких дальних, что скорее даже диких, если тамошние девушки одевают на себя мужской плащ, а мужчины облачаются в женский халат! — девица заливисто расхохоталась.

— Помолчи-ка, Марья! — оборвал ее вдруг Васена. — Чего зубы скалить да насмешничать, коли сразу видно, что перед нами — люди пришлые, путь большой одолевшие? Может, ланшеронцы тоже так когда-то наших далеких предков здесь встречали, а теперь мы у них в почете и уважении находимся. Посмеяться над чужеземным человеком — дело нехитрое, только смотри, как бы плакать потом не пришлось.

— Уж не влюбился ли ты, Васена, в эту девицу? — подбоченилась та, которую назвали Марьей, с явной завистью взглянув в дивные черные глаза гостьи. — Это ты, мой милый, смотри да помни, что за двумя зайцами погонишься — голодным останешься.

— Я голодным, Марья, не останусь, — добродушно ответил парень. — И дело у меня надежное, и девок красивых вокруг хватает! Прямо сам себе порой завидую!

— Ну, смотри, — немного угрожающим тоном произнесла девушка, — если когда-нибудь этот болван Маош все же сдержит свое слово и разобьет твою рыжую голову, я о тебе плакать не стану. У меня женихов пруд пруди, а некоторые и побогаче тебя будут. Так что великому и завидовать, так это мне!

— Ступай себе с Богом, Марья! — насмешливо улыбнулся гробовщик. — Чай, женихи-то тебя уж заждались, небось, из-за такой красавицы друг другу морды бьют! Иди погляди, надо будет — разними. Что время-то попусту тратить?

— Ты меня прогоняешь? — визгливо вскрикнула девица. — Сам же потом первым прибежишь, в ногах валяться будешь, прощения выпрашивать, а я еще подумаю, прощать ли? Да что ты на нее уставился, дуралей? Смотреть-то ведь не на что: ни ростом, ни телом не вышла, одни глаза-то на лице худом! То ли дело я — белотелая, краснощекая, словно булка сдобная!

— Иди-ка ты, булка, подобру-поздорову, — голубые глаза гробовщика прищурились. Уж он-то умел быть жестким, когда надо.

Хорошо знавшая этот взгляд, Марья испуганно попятилась к калитке, а тем временем со двора ускользнули и другие игроки. Васена повернулся к путешественникам, явно ошарашенным таким приемом, и приветливо улыбнулся:

— Добро пожаловать в Фаркон, на знаменитую улицу Руси, люди добрые!

Позабывший об игре Султан ответил ему широкой улыбкой:

— Мир дому твоему, мил человек! Нам нужны Эльза Басон и муж ее, кузнец Маош. Не подскажешь ли, как их найти?

— Так это ж он только что из окна выглядывал, — внезапно смутился парень и даже немного покраснел, но быстро справился с собой. — А что за дело у вас к нему? Если это не секрет, конечно. Может, я вам смогу быть чем-то полезным?

— Нас направил дед Гане из Парки, — уклончиво ответил хоршик, еще не решивший, стоит ли доверять этому шустрому малому, — узнать о здоровье его дочери и ее доброго семейства… Ну, и еще кой о чем узнать у них.

— Жалко мне будет, если я вам вдруг ничем не пригожусь, — почему-то искренне огорчился рыжеволосый гробовщик. — Надеюсь, дело ваше будет не столь скорое и я вас здесь еще увижу?

— Все может быть, — неопределенно пожав плечами, сказал Султан. — Нам пора идти, пока хозяева дома.

— Ну хоть имена ваши можно узнать? — умоляюще произнес Васена, глядя прямо в лицо Эли.

— Я — Султан, — бодро ответил хоршик, — а это моя сестренка Принцесса.

— Принцесса?! — веснушчатое лицо удивленно вытянулось.

— Имя мое — Эльнара, — кротко улыбнулась зардевшаяся девушка, — а Принцессой меня зовет Султан, потому что ему так нравится меня называть.

— Потому что ты, родная, достойна этого имени и этого звания, — в голосе и глазах хоршика чувствовалась нескрываемая гордость.

— До встречи, Принцесса! — зачарованно произнес Васена, отчаянно завидуя Султану, сопровождавшему красавицу, а также семейству Басон, которое еще ни сном ни духом не ведало, что к ним направляются столь необычные гости.

Семейство Басон и другие обитатели дома номер шесть

Была суббота, и этот день в королевстве Ланшерон официально считался выходным. В городке Фаркон суббота от прочих дней недели отличалась тем, что в этот день простые горожанки, наподобие Эльзы Басон, старались встать как можно раньше, дабы успеть переделать по дому все дела, накопившиеся за рабочую неделю, и состряпать вкусный сытный обед. Субботняя трапеза отличалась от праздника только тем, что на столе, ко всеобщему сожалению честных трудяг, отсутствовал гусь, запеченный в яблоках, — коронное блюдо ланшеронской кухни. По выходным в теплое время года фарконцы имели обыкновение прогуливаться семьями по центральной площади города. Главной достопримечательностью этого места был фонтан, вокруг которого, совсем как в Ластоке, столице королевства, дорожки были вымощены булыжником. На радость ребятне, здесь продавались разнообразные сладости и игрушки. А почтенные отцы семейств, степенно раскланиваясь друг с другом, могли продемонстрировать окружающим благополучие и сплоченность своей семьи да узнать заодно последние городские сплетни. В общем, жизнь фарконцев текла мирно и неторопливо, как и в любом другом провинциальном городе.

Тридцатипятилетнего кузнеца Маоша Басона такая размеренная и абсолютно предсказуемая жизнь вполне устраивала. Он родился и вырос в доме номер шесть по улице Руси, одна из крыш которого, говоря на ланшеронском наречии, досталась ему в наследство после смерти родителей, к глубокому прискорбию кузнеца так и не увидевших своих внуков. Дело в том, что среди людей, хорошо знавших Маоша Басона, он долгое время слыл закоренелым холостяком и даже женоненавистником. Не сказать, что местные девицы жалели своего внимания для высокого жилистого мужчины с лицом, потемневшим от постоянного пребывания у жаркого горна, на котором ярко сверкали голубые глаза. Он был человеком неплохим: хозяйственным, чистоплотным, общительным и трудолюбивым. Но, похоронив одного за другим обоих родителей, Маош по-прежнему пропадал целыми днями в своей кузнице, не замечая ни смущенного румянца на лицах молоденьких девушек, случайно попадавшихся ему на глаза, ни призывных взглядов и обольстительных улыбок легкомысленных девиц с известной улицы Посабу, которую обходили стороной все добропорядочные женщины.

Однажды Басон отправился в деревню Парка, где проживал его кузен Люму, попросивший брата помочь в строительстве нового дома, так как старый уже порядком обветшал, да и мал стал для разросшегося за последние годы семейства. По соседству с Люму жил старик Гане, дочь которого, хорошенькая семнадцатилетняя Эльза, частенько мелькала во дворе за разными хлопотами по хозяйству. В отличие от большинства ланшеронок, она была невысокого роста и весьма изящного телосложения. Вскоре не склонный к лирическим поступкам Маош стал замечать за собой, что ищет любую возможность увидеть Эльзу, вызывавшую в его суровом сердце особенный трепет. В один из теплых весенних вечеров, измученный бессонницей и любовным томлением, кузнец подарил юной красавице букетик полевых цветов и признался в своих нежных чувствах. Эльза ответила взаимностью. Спустя месяц состоялась помолвка, а еще через два сыграли свадьбу.

Один за другим у Басонов родились двое детей. В тот год, когда хоршикские путешественники пришли в их дом, старшему сыну, названному в честь короля Ланшерона Генрихом, исполнилось шесть лет, а его сестренке Люсьен, нареченной в память о матери Маоша, — пять. Очаровательная малютка с пышными золотистыми волосами и ясными васильковыми глазами была похожа на сказочную принцессу. Довольно поздно познавший радость отцовства, Басон не чаял души в своих детях, но все же Эльза занимала в его суровом сердце совершенно особое место. Проще говоря, он не представлял себе жизни без своей милой и, несмотря на материнство, по-прежнему трогательно хрупкой женушки. Ни много ни мало, а целых семь лет прошло со дня их свадьбы. Тем не менее чувства кузнеца к жене с годами не только не утихли, а, напротив, стали крепче и глубже: и если полюбил Маош юную дочь Гане за красоту лица и изящество тела, то сейчас он боготворил ее кроткую женственную душу.

Больше всего на свете Эльза мечтала когда-нибудь обзавестись пусть небольшим, но собственным домом, в котором она чувствовала бы себя настоящей полновластной хозяйкой. Чтобы не испытывать лишний раз беспокойства по поводу того, что чересчур расшалившиеся детки вызывают нарекания со стороны жильцов этажом ниже, и не ломать голову над тем, почему сегодня утром соседка мадемуазель Пишоне не ответила на ее приветствие. На участке рядом с домом мадам Басон с большим удовольствием разводила бы красивые цветы, сажала на грядках овощи, а в знойный летний день вместе с любимым мужем могла бы отдохнуть на уютной скамейке под раскидистым дубом, глядя на счастливых детей, играющих в песочнице. Зная об этой заветной мечте своей дорогой супруги, трудолюбивый кузнец работал не покладая рук, порой даже в выходные дни. Временами Эльзу это очень беспокоило, но Маош Басон упорно стремился к поставленной цели. Как настоящий мужчина, он любил время от времени устраивать для своих домочадцев небольшие, но очень веселые праздники, дарить детям подарки и баловать приятными сюрпризами жену. Да и стол его тоже никогда не бывал пуст. Тем не менее кое-какие сбережения на покупку дома ему уже удалось отложить, хотя Эльза о том даже не догадывалась: суровый кузнец в душе был суеверным человеком и боялся спугнуть удачу.

Надо сказать, что Эльза Басон также старалась сделать все от нее зависящее, дабы улучшить благосостояние своей семьи. Каждое утро она шла в мастерскую госпожи Косьон, где последние три года работала белошвейкой, оставляя детей на попечение мадам Дюкане за приемлемое вознаграждение. Мадам Дюкане жила напротив Басонов. После смерти супруга и замужества единственной дочери она осталась одна, поэтому с радостью присматривала за Генрихом и Люсьен. Если вдруг по нездоровью или другим причинам мадам Дюкане не могла помочь Эльзе в качестве няни, на помощь всегда приходила другая соседка, живущая этажом ниже, мать гробовщика Васены — мадам Петровна. Она работала прачкой и могла себе позволить взять работу на дом.

С мадам Петровной — доброй, веселой и расторопной женщиной, которую всегда можно было узнать издалека по белоснежному переднику с милыми незабудками, — семейство Басон поддерживало самые прекрасные отношения. Так, если Эльзе срочно требовалась соль или какая-нибудь зелень для стряпни, она предпочитала не стучаться в дверь напротив, а спускалась вниз, к мадам Петровне. В свою очередь, если мать Васены нуждалась в нитках или совете по рукоделию, она поднималась к мадам Басон. В общем, в отношениях между семьями, проживающими друг над другом, царили мир и согласие. Лишь изредка это равновесие нарушалось их мужскими половинами.

А дело было в том, что лет десять тому назад еще холостой Маош Басон, случайно узнав, что сын его соседки мадам Петровны, рыжеволосый озорник Васька бегает к городскому гробовщику, престарелому мсье Жасо, дабы обучиться тонкостям его ремесла, принялся отговаривать подростка от этой сомнительной затеи. Суеверный кузнец не ленился сделать хороший крюк, если ему ненароком перебегала дорогу черная кошка, и никогда не возвращался домой, даже позабыв нужную в работе вещь, а уж мысль о соседстве с гробовщиком приводила его в ужас и подавно. Он даже предложил Васене пойти к нему подмастерьем в кузницу, лишь бы отвадить от мастерской мсье Жасо. А тот, чувствуя приближение смертного часа и не имея близких родственников, которым мог бы передать секреты своего мастерства, решил обучить этому ремеслу известного, пожалуй, всему Фаркону озорника и насмешника Васену. Слонявшийся без дела Васька с удовольствием согласился и, дабы поскорее набить руку, в свободное от обучения у мсье Жасо время стал мастерить у себя во дворе маленькие гробики, в которых затем хоронил дохлых кошек и собак. На заманчивое предложение соседа он ответил отказом, поскольку уже успел дать слово своему учителю продолжать его дело и нарушать свое обещание ни в коем случае не собирался. В первом настоящем гробу, изготовленном руками Васены, был предан земле мсье Жасо, мастерская которого перешла по наследству его способному ученику. Кузнецу Маошу пришлось довольствоваться тем, что сын мадам Петровны с тех пор хотя бы перестал стучать молотком во дворе, наводя этим стуком невыносимую тоску и уныние. А вскоре Басон женился и почти позабыл о непривлекательной профессии своего юного соседа.

Увы, сия спокойная жизнь продолжалась совсем недолго. Неугомонный Васька сначала догадался выкрасить в разные цвета окна своей крыши, и теперь у калитки дома номер шесть по улице Руси почти каждое утро толпился озабоченный народ, гадая, в удачный ли день их родственник или родственница надумали отправиться на небеса. Они толкались у забора, шумели, переговариваясь меж собой и поглядывая на окна любившего поспать гробовщика, а заодно из любопытства заглядывали в окна его соседей, одним из которых имел несчастье быть Маош Басон. Но и это были еще цветочки, поскольку однажды Васена вдруг воспылал любовью к такой шумной и беспокойной игре, как лапта. Мало того что окрестная молодежь не нашла более удобного места для игры, чем посыпанная песком площадка у самых дверей дома номер шесть, так еще проклятый мяч при этом не раз попадал в только что выстиранное и развешенное под окнами белье, оставляя на нем грязные пятна. Это вызывало справедливый гнев у кузнеца, обожавшего свою маленькую жену, которой приходилось перестирывать все заново. Правда, Эльза, будучи одного возраста с сыном мадам Петровны, не шибко обижалась на рыжеволосого озорника, сводя его забавы к безобидной шутке. Тем не менее у ее мужа кулаки на беспечного соседа так и чесались. Маош очень любил свою жену, а потому уважал ее труд и жалел ее руки.

Семейство Басон готовилось к субботней трапезе, когда в их дверь негромко постучались. Не ждавшие гостей, супруги удивленно переглянулись, а шестилетний Генрих, которого в семье ласково называли Генри, стрелой метнулся к двери.

— О! Ты Али-Баба, правда? — радостно воскликнул малыш при виде круглолицего восточного человека, одетого то ли в халат, то ли в пальто, на голове которого была маленькая круглая шапочка с забавными кисточками на макушке.

— Да вроде бы от рождения меня все звали Султаном, — удивленно ответил опешивший от неожиданности хоршик.

— Я все понял! — не унимался взволнованный встречей мальчишка. — Ты взял себе второе имя, чтобы тебя не нашли сорок разбойников, да? Ух ты, какой молодец! Но можно, я буду называть тебя Али-Бабой? Мне это имя больше нравится.

— Договорились, джигит, — поддержал игру Султан, когда наконец-то понял, за кого его принял шустрый мальчуган, едва речь зашла о сорока разбойниках, — но так называть меня будешь только ты, хорошо?

— Честное слово, я никому на свете не расскажу, кто ты на самом деле! — счастливый Генри повис на шее незнакомца.

— Сынок, люди, наверное, устали с дороги, дай им отдохнуть немного, — раздался ласковый женский голос.

— Мир вашему дому! — поздоровался Султан с хозяевами, вышедшими им навстречу. — Нас послал сюда с приветом и добрыми пожеланиями вашему семейству дед Гане из деревни Парка.

— Вы знаете моего батюшку? — взволнованно воскликнула Эльза, давно не получавшая вестей из дома. — Что ж вы стоите на пороге? Проходите в дом, гостям мы всегда рады.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — поддержал супругу Басон, у которого враз отлегло от сердца, едва незнакомец назвал имя его тестя. При виде гостей в странных восточных одеждах кузнец было нахмурился, вообразив, будто их визит связан с очередной проделкой неугомонного Васены, задумавшего отомстить соседу за давешнюю угрозу.

Радушные хозяева захлопотали вокруг уставших путников, преодолевших большие расстояния, прежде чем добраться до Фаркона. А уж восторгу Генриха с Люсьен просто не было пределов: кто из соседских ребятишек мог похвастаться тем, что в их дом пожаловал сам отважный и ловкий Али-Баба, да еще с самой настоящей принцессой — такой красивой и хрупкой, что аж захватывало дух. Стоило Али-Бабе обратиться к своей спутнице, назвав ее Принцессой, как у взволнованных детишек заблестели глаза! И пусть мама с папой называли красивую тетю странным именем Эльнара, для Генри и Люси она была настоящей сказочной принцессой.

После трапезы путешественники из далекого Хоршикского ханства рассказали супругам Басон, что привело их в этот уютный гостеприимный дом. С сочувствием глядя на Эли, ослабевшую после всех дорожных тягот, Эльза предложила хоршикам немного задержаться в Фарконе, дабы набраться сил для дальнейшего пути, и это предложение, сделанное от чистого сердца, было с благодарностью принято. Собственно, теперь, когда столица королевства Ланшерон находилась совсем близко, можно было особенно не торопиться. А вечером того же дня к Басонам заглянула мадам Дюкане, которая, с нескрываемым любопытством оглядев гостей, сообщила хозяйке дома, что утром отправляется в городок Кансон, что на северо-западе королевства. Оказалось, что у дочери мадам Дюкане приболели дети, а потому, к своему великому сожалению, в ближайшие две недели она не сможет присмотреть за ребятишками мадам Басон, так как ее помощь безотлагательно требуется родным внукам. Расстроенная Эльза не скрывала своего искреннего огорчения при этом известии: две недели — немалый срок, тут даже мадам Петровна вряд ли сумеет помочь.

— Эльза, ты забыла обо мне, — прозвенел из комнаты нежный голос Эли. — Не стоит так расстраиваться, я присмотрю за детишками — это будет мне только в радость. Можешь на меня полностью положиться, сестра.

— Так получается, будто я вас с Султаном только для этого и оставила, — покраснела молодая хозяйка. — Честное слово, я ничего не знала о планах мадам Дюкане. Кроме того, мне бы действительно хотелось, чтобы вы немного отдохнули с дороги, а какой может быть отдых с маленькими детьми?

— Ну, во-первых, они не такие уж и маленькие, — ласково улыбнулась Эльнара, — а во-вторых, Генри и Люси — необыкновенно милые, умные детки! Думаю, мы найдем общий язык.

— Мы найдем, мы обязательно все найдем! — в два голоса восторженно закричали ребятишки, вообразившие, будто речь идет о поисках какого-то клада.

С того дня жизнь семейства Басон вошла в несколько иное русло. По утрам кузнец и его жена как обычно отправлялись на работу, а Эльнара, стосковавшаяся по теплу домашнего очага, с удовольствием принималась за хозяйственные хлопоты, стараясь успеть сделать как можно больше, пока ребятишки спали сладким сном в своих кроватках. Очаровательная Принцесса, которую с легкой руки Султана так стали называть и дети, и вся мужская половина дома номер шесть, в отличие от мадам Дюкане, не только следила за тем, чтоб дети были сыты и ухожены, но еще играла с ними в разные увлекательные игры и рассказывала чудесные сказки. Рядом с Эли малыши чувствовали себя безумно счастливыми и даже помогали ей в нескончаемых домашних делах. К приходу хозяев дом был прибран, белье постирано, на печи ждал горячий обед, а с довольных лиц Генри и Люси не сходила счастливая улыбка.

Султан тоже не сидел без дела. Поскольку основным источником его доходов была игра по метанию костей, на новом месте приятель Эли принялся с азартом обучать своих новых знакомых этой занимательной игре. На удивление теплая погода весьма способствовала его удаче. К неимоверной радости Маоша Басона, окрестная молодежь оставила в покое покрытую песком площадку перед входной дверью, так как для метания костей требовался более твердый и плотный грунт. Уже в первый же день игры ловкий хоршик с гордостью принес своей Принцессе кошель, доверху набитый ланшеронскими деньгами: золотыми линорами и серебряными лузами. Правда, в последующие дни выигрыши стали скромнее: в них все чаще попадались медные монетки — карбоны, — а лучше всего дела у Султана шли по субботам, то бишь в выходной. Вырученные деньги гости с Востока, не скупясь, тратили на продукты, приятные мелочи для дома и, конечно же, всевозможные игрушки и сладости для детей. Они делали это не только потому, что были бесконечно благодарны семейству Басонов за гостеприимство и доброжелательность, но и потому что любили дарить подарки несравнимо больше, нежели получать.

Ну а Эльза в свою очередь сшила для Эли пару модных европейских платьев да подарила свою миленькую беличью шубку, которую носила недолгое время до замужества. Теперь прохожие не оборачивались вслед необычной гостье, которая стала выглядеть почти как местные жительницы. Исключением были разве что мужчины, завороженные ее утонченной восточной красотой. Мадам Басон также обновила штаны и рубаху для Султана, а вот расставаться со своим любимым жакетом и почти легендарным чапаном упрямый хоршик наотрез отказался, заявив: «Пусть тело мое волею судьбы оказалось на Западе, но сердце и душа по-прежнему принадлежат Востоку, и если во мне кому-то что-то не понравится — пусть не смотрят, я не неволю».

Однако немного тщеславный по натуре хоршик отчасти лукавил. На самом деле Султану нравилось, когда на его игру приходили смотреть не только жители улицы Руси, ставшей почти родной, но и соседних кварталов. Нравилось слушать отчаянные, а порой наигранные возгласы девиц, которые, правда, являлись не столько игру посмотреть, сколько себя показать, но зато придавали происходящему действу определенное оживление. А особенно Султану доставляло удовольствие принимать загадочный вид, когда, почесывая затылок, к нему обращался кто-либо из неискушенных игроков с каким-нибудь наивным до колик в животе вопросом. Например: «А подскажи-ка, браток, какую все же лучше брать баранину, чтоб кости при игре лучше ложились: молодую и нежную али старую и жилистую?» И, заслышав ответ Султана: «При чем тут мясо, земляк? Ты же костями играешь, здесь главное — сноровка», — незадачливый фарконец только удивлялся его фантастическому умению.

Наиболее способным учеником талантливого хоршика был Васена: иногда ему удавалось даже переигрывать своего учителя. Рыжие вихры известного горожанина сверкали на солнце ярким пламенем, голубые глаза смотрели на мир с веселым прищуром, а с веснушчатого круглого лица не сходила широкая белозубая улыбка. Таким разудалым бесшабашным молодцом сын мадам Петровны особенно старался показаться, если посмотреть на игру приходила Принцесса, крепко держа при этом за руки Генри с Люси. Всякий раз при виде ее немного бледного утонченного лица и загадочных раскосых глаз сердце влюбленного Васены начинало бешено стучать. В это мгновение ему казалось, что, если понадобится, он легко свернет горы, повернет реки вспять и даже освоит грамоту, дабы любимая могла им гордиться. Когда Эльнара предпочитала другие способы времяпрепровождения, гробовщик почти совсем терял к игре всякий интерес, а иногда даже отправлялся в свой двор, где, словно пятнадцатилетний мальчишка, часами торчал под заветными окнами, надеясь увидеть знакомый силуэт или поймать на мгновение ласковую улыбку таинственной Принцессы. Гостья семейства Басон настолько отличалась от всех знакомых ему девушек, что озорник Васена впервые в жизни потерял голову от любви. Не обращал он никакого внимания даже на заигрывания подружки детства Марьи, которая вдруг одумалась и первая прибежала к нему мириться. Ведь таких девиц, мало чем отличавшихся друг от друга, вокруг рослого и весьма привлекательного парня было пруд пруди, а Принцесса — только одна.

Справедливости ради стоит заметить, что в эти суетные дни неожиданно для всех, а прежде всего для самого себя, потерял голову еще один обитатель дома номер шесть — почтенный отец семейства, честный трудяга и просто хороший человек, кузнец Маош Басон. Правда, по несколько иному поводу. В первые два дня после того, как любители лапты, доставлявшие Маошу столько беспокойства, перебрались со двора на облюбованную Султаном площадку в самом конце улицы Руси, муж Эльзы был бесконечно благодарен своему гостю за нечаянно оказанную добрую услугу. На третий день в ушах Басона начало звенеть от непривычной тишины, а на четвертый — он стал даже тяготиться обретенным покоем, который почему-то все больше напоминал суеверному кузнецу небесную благодать. А думать о ней в расцвете сил и лет не очень-то хотелось. На пятый день Басон не выдержал и, возвращаясь вечером из своей кузницы, вместо того чтобы свернуть к своему дому, прошел в самый конец улицы, посвистывая от волнения и, вместе с тем, пытаясь принять как можно более равнодушный к происходящему вид. К его удивлению, сии старания оказались напрасными, поскольку на кузнеца никто из собравшихся не обратил ровно никакого внимания: все были захвачены только игрой. Покрутившись на площадке час-другой, Маош отправился домой. А спустя некоторое время явился довольный Султан, у которого многочисленные карманы коричневого жакета были буквально набиты выигрышем.

Эту ночь муж Эльзы провел практически без сна. Перед его глазами то и дело мелькали игральные кости вперемешку с линорами, лузами и карбонами. «Я с юных лет тружусь в кузнице, переняв ремесло от родного отца, который всю жизнь честно продолжал дело всех наших предков, — думал Маош, уставившись невидящим взором в потолок. — Я зарабатываю свой хлеб потом, кровью и трудовыми мозолями, но этих усилий все равно недостаточно, чтоб подарить любимой жене хотя бы маленький, но свой собственный дом. Она так мечтает об этом, хоть и редко говорит о своем желании вслух, дабы не расстраивать меня. Слава Господу, мне удалось кое-что скопить, но этих денег недостаточно даже для покупки какой-нибудь развалюхи на окраине Фаркона. А так хочется иметь большую семью! Ведь я всегда мечтал, что у меня будет шесть или семь детей, которые вырастут, обзаведутся своими семьями, а по выходным будут приезжать в отчий дом, и мы все вместе будем собираться за одним большим круглым столом. Да… Годы-то идут, а я уже и не уверен, удастся ли мне хотя бы толком поставить на ноги Генри с Люси, не говоря уж о большем. Да и моя славная Эльза так сильно устает от работы в швейной мастерской… Как было бы чудесно, если б у нее появилась хорошая помощница по хозяйству. Благодаря Принцессе, которая взяла на себя часть забот по дому, в последнее время моя любимая очень похорошела! Можно сказать, ожила! А ведь рано или поздно наши гости покинут дом, и все вернется на круги своя. В моих ли силах что-то изменить в этой жизни, не особо богатой на радостные события? А что, если я попробую освоить эту занимательную игру по метанию костей, пока Султан еще в Фарконе? Он — добрый человек и вряд ли откажется поделиться со мной секретами, которые, как известно, имеются в любой игре. Зато, если мне с Божьей помощью повезет, я не стану швырять деньги направо и налево, как Султан, а буду денно и нощно стараться, чтоб их стало еще больше. И в один счастливый день как удивлю мою маленькую женушку сказочной вестью! Мол, дорогая, у нас наконец-то есть свое отдельное гнездышко! В конце-то концов, я собираюсь заняться не разбоем или обманом честных людей, а всего лишь игрой, способной принести неплохие деньги. Султан молод и еще не знает настоящую цену золоту, а я большую часть жизненного пути уже прошел и потому смогу пустить на благо близких то, что само приплывет в мои руки. Главное — немного подучиться». Приняв это неожиданное для себя решение, измученный бессонной ночью, кузнец заснул ближе к утру спокойным сном, как человек, который после трудных поисков, наконец-то познал, в чем смысл человеческой жизни. На следующий день Маош огорошил Султана своей необычной просьбой. Поверив всей душой, что удача улыбнется ему, и не желая раньше времени посвящать жену в свои грандиозные планы, кузнец договорился с хоршиком оставить в тайне от домочадцев его предстоящее участие в игре. В свою очередь, Султану без особого труда удалось убедить Принцессу не выходить вечерами из дома из-за наступивших холодов, дабы она случайно не увидела мужа Эльзы азартно бросающим кости. В итоге молодые женщины еще больше сдружились меж собой, а нередко к ним на огонек, пользуясь отсутствием хозяина, заглядывал Васена, которого Эли, а вслед за ней и другие соседи, стали называть Василем. Правда, опасаясь сказать какую-нибудь несуразность, обычно бойкий гробовщик в присутствии Принцессы больше молчал, но его красноречивые вздохи и влюбленные взгляды говорили сами за себя.

Наступил декабрь — первый месяц матушки-зимы, и однажды вечерком Эльнару пригласила к себе мадемуазель Пишоне, проживающая на одном этаже с Басонами. Это была одинокая старая дева в возрасте сорока лет, а может, и старше, которая приходилась родной сестрой мадам Дюкане, присматривающей обычно за Генри и Люси.

Как известно, каждому старому дому свойственно иметь свои легенды. Одна из таких легенд, о которой знали все обитатели дома номер шесть по улице Руси, гласила, что родные сестры — Анжелика и Луиза Пишоне — с детских лет не ладили друг с другом. Тогда еще этот дом имел вполне респектабельный вид, а родители девочек являлись уважаемыми в городе и довольно обеспеченными людьми. В те благословенные времена двухэтажные дома, расположенные практически в самом центре города, весьма ценились фарконцами. Некоторые владельцы особняков с улицы Жюси, ныне чванливо задирающие нос, тогда сочли бы за большую честь, если б кто из жильцов подобного дома вдруг надумал бы обменяться с ними жильем. Но это, разумеется, никому и не приходило в голову, к великому сожалению нынешнего жильца Маоша Басона.

Старшая из девочек, Анжелика, отличалась редкой красотой, но имела чересчур взбалмошный характер и из-за этого часто ссорилась с окружающими людьми, включая собственных родителей. В то же время младшая, Луиза, напротив: лицом, как говорится, не вышла, но зато была со всеми неизменно приветлива, а в отношениях с отцом и матерью — добра и послушна. Естественно, родители нередко ставили младшенькую в пример неугомонной Анжелике. Правда, своенравная красавица сей добрый пример перенимать не спешила, а при случае старалась как можно больнее уязвить сестру. Еще будучи маленькой девочкой, Анжелика не раз во всеуслышание заявляла, что, когда вырастет, обязательно выйдет замуж за принца, хвасталась своей красотой, а безропотную Луизу обзывала «уродиной» и прочила ей на всю жизнь остаться в старых девах. Доказывать Анжелике, что она не права, никто не брался: во-первых, это было бесполезно, а во-вторых, глядя на блеклую и немного сутулую Луизу, которая на фоне старшей сестрицы выглядела еще менее привлекательно, мало кто сомневался в том, что Анжелика окажется права, для этого даже не требовалось быть провидцем.

Однако, будучи на целых три года младше сестры, Луиза первой вышла замуж, едва ей исполнилось шестнадцать лет. Это вызвало жуткий гнев в душе Анжелики, упорно продолжавшей ждать встречи с принцем. Единственным утешением для уязвленной красавицы явилось то обстоятельство, что избранником сестры стал не какой-нибудь богач или влиятельный вельможа, а скромный трудолюбивый плотник по имени Гиом Дюкане. Он увез свою юную жену на северо-запад Ланшерона, в маленький уютный городок Кансон, откуда сам был родом, и до самой своей кончины носил ее на руках. Приезжая погостить в отчий дом, Луиза Дюкане всегда выглядела такой счастливой, что у старшей сестры, так и не вышедшей замуж, от злости невольно сжимались кулаки. Беспокоясь о здоровье престарелых родителей, младшая дочь Пишоне приезжала в Фаркон довольно часто. Тогда, чтоб не видеть сестру, светящуюся от счастья, Анжелика уехала в столицу королевства Ласток, потом какое-то время жила в Париже. Слава о ней ходила далеко не добрая. Среди многочисленных любовников Анжелики было немало вельмож и просто богатых людей государства. Говорили, будто она меняла их чаще, чем избалованные француженки меняют свои перчатки. На свою малую родину мадемуазель Пишоне, закружившаяся в бурном вихре столичной жизни, не наведывалась, предоставив заботу о престарелых родителях младшей сестре. Стараясь не заглядывать далеко в будущее, она пользовалась своей красотой и молодостью и брала от жизни все, что только удавалось. При этом ей даже в голову не приходило, какой удар своим легкомысленным поведением она наносит доброму имени своих родителей. Старики Пишоне из-за старшей дочери стыдились даже появляться на улице, а однажды тихо отошли на небеса, пережив один другого всего лишь на какой-то день. Перед смертью глава семейства успел составить завещание, по которому крыша в доме номер шесть по улице Руси после его кончины переходила по наследству к младшей из дочерей.

Изрядно потрепанная веселой жизнью и утратившая былую красу, Анжелика появилась в Фарконе, когда тела бедных стариков уже были преданы земле. Наспех перекрестившись у расположенных рядом ухоженных и аккуратных могил мадемуазель Пишоне, испытывавшая в последние годы серьезные материальные трудности, бросилась в контору стряпчего узнать по поводу родительского завещания. Когда Анжелике, рассчитывавшей на наследство, сообщили последнюю волю отца, ее чуть удар не хватил. Она явилась в отчий дом, дабы самовольно туда вселиться, но уже овдовевшая к тому времени мадам Дюкане предусмотрела подобный шаг со стороны вздорной сестрицы и переехала на улицу Руси, сохранив в неприкосновенности все, что могло напомнить ей о горячо любимых родителях. Свой дом в Кансоне она оставила единственной дочери, вышедшей незадолго перед этим замуж.

Мадемуазель Пишоне осталась ни с чем. Между сестрами произошел жуткий скандал со взаимными оскорблениями и выяснением отношений, но ничего полезного из этого Анжелика так и не вынесла. С тех пор прошло почти десять лет. С детства не шибко ладившие друг с другом, Анжелика и Луиза перестали общаться меж собой вовсе. Однако со временем взбалмошной мадемуазель Пишоне, так и не утратившей желания досадить более благополучной по жизни сестре, удалось вселиться в этот же дом. Более того, ее крыша даже оказалась на том же этаже, только в противоположном крыле уже порядком обветшавшего дома. Поистине, чего не сделает зловредный по своей природе человек, лишь бы почувствовать сладкий вкус мести!

Надо сказать, что эта крыша до вселения в нее проворной Анжелики принадлежала одинокому бездетному старику мсье Ферешу, который в молодости успешно занимался ростовщичеством, но затем разорился и последние годы жизни промышлял тем, что за скромную плату давал советы некоторым личностям, не вызывавшим уважения у почтенных фарконцев. Впрочем, беспринципному, ворчливому и крайне подозрительному мсье Ферешу до мнения сограждан не было никакого дела: он получал деньги, которые позволяли ему надеяться на спокойную и относительно безбедную старость. А то, каким образом старик их зарабатывал, по его мнению, никого не касалось. Для фарконцев, в особенности обитателей дома номер шесть, так и осталось тайной, как бедовой мадемуазель Пишоне удалось втереться в доверие к Ферешу, буквально помешанному на собственной безопасности. Порой, даже в дневные часы, он разговаривал со своими соседями, если вдруг возникала такая надобность, только через запертую дверь. Злые языки поговаривали, будто Анжелика, не уступавшая бывшему ростовщику в беспринципности и недоверии ко всем и вся, якобы сумела опоить его каким-то зельем, рецепт которого узнала то ли в Ластоке, то ли в Париже. Как бы там ни было, вскоре после близкого знакомства с Анжеликой, еще сохранившей на увядающем лице следы былого очарования, мсье Фереш, никогда прежде не жаловавшийся на здоровье, неожиданно для всех отошел в мир иной. А принадлежавшая ему крыша в доме номер шесть по улице Руси перешла согласно завещанию во владение мадемуазель Пишоне.

Несмотря на возраст, Анжелика сохраняла верность себе во многих привычках, а говоря проще, оставалась на редкость стервозной особой. Не проходило и дня, чтобы она не поскандалила с кем-нибудь из соседей. Порой, встречаясь на лестнице с родной сестрой, мадемуазель Пишоне в лучшем случае бросала на мадам Дюкане высокомерный взгляд своих поблекших зеленых глаз, некогда служивших предметом ее самой большой гордости. В худшем же случае она старалась посильнее толкнуть менее расторопную и с годами немного располневшую Луизу. Однажды Анжелика умудрилась поджечь дверь крыши, в которой сама же когда-то родилась и где теперь проживала ненавистная ей сестрица. В другой раз, когда на улице был сильный мороз, она случайно увидела из окна, как Луиза куда-то выходила из дома, и поспешила вниз запереть на засов входную дверь. Вернувшись, мадам Дюкане была вынуждена долго стучать в окно мадам Петровны и знаками, через стекло, объяснять удивленной соседке, какая беда с ней приключилась. В теплое время года умудренная печальным опытом Луиза никогда не вывешивала постиранное белье на улицу, заранее зная, что оно обязательно будет испачкано, а то и изорвано зловредной сестрой. Остальные обитатели дома старались обходить воинственную мадемуазель Пишоне стороной, но далеко не всегда им это удавалось. Теперь дошла очередь до Эльнары.

Козни мадемуазель Пишоне

Мадемуазель Пишоне принадлежала к тем удивительным, а можно сказать, редким людям, которые, упади на их голову даже манна небесная, не чувствовали бы себя счастливыми, пока не представится возможность досадить кому-нибудь из ближних. Ее соседи, особенно страдавшие от всевозможных козней зловредной дамы, по этому поводу шутили, будто Анжелика могла бы стать ангелом во плоти, если б над бедняжкой не довлело число дьявола. Ведь было доподлинно известно, что мадемуазель Пишоне, тщательно скрывавшая от окружающих свой истинный возраст, родилась, как при этом подчеркивали местные зубоскалы, «в не столь давние лета», но зато шестого числа шестого месяца. А спустя энное количество лет стала проживать в крыше покойного мсье Фереша, которая, по роковому стечению обстоятельств, как и дом по улице Руси, значилась под злосчастным номером «шесть».

Анжелика, воображавшая в годы незрелой юности, что своей яркой красотой она способна покорить уж если не весь мир, то хотя бы его половину, на собственном печальном опыте убедилась в истинности слов, однажды оброненных матушкой, что «прекрасные принцы встречаются только в сказках». В свои девятнадцать лет, после замужества младшей сестры, мадемуазель Пишоне, обеспокоенная отсутствием на горизонте хотя бы самого простенького принца, отправилась в столицу Франции под предлогом неожиданно проснувшейся любви к одной старой дальней родственнице, которая, по слухам, вращалась в кругах королевских приближенных. Уже непосредственно на месте выяснилось, что дражайшая тетушка действительно бывала при дворе, — но только в годы теперь уже далекой молодости. Однако пожилая мадам, оценив по достоинству сверкающую красоту и буйный темперамент молоденькой племянницы, стала водить ее по светским салонам, справедливо рассудив, что подобный бриллиант невозможно не заметить. Она и впрямь рассчитывала на то, что рано или поздно какой-нибудь знатный вельможа обратит на Анжелику свое благосклонное внимание. Увы, попав в высшее общество Парижа, мадемуазель Пишоне, то ли по молодости лет, то ли в силу свойственного ей определенного высокомерия, не оценила должным образом выпавшую на ее долю удачу. Вместо того чтобы заняться поисками богатого жениха, она с дотошностью королевского прокурора принялась выспрашивать всех, кто мог бы что-то знать об особах голубых кровей, есть ли среди них неженатые, собою пригожие и, конечно же, сказочно богатые короли и принцы.

Для родственников мадемуазель Пишоне так и осталось тайной: родилась ли она под несчастливой звездой, или же капризной красавице так никто из особ королевских кровей, свободных на то время от брачных уз, не пришелся по вкусу, — но европейским дворам недолго суждено было полюбоваться свежестью и красотой Анжелики Пишоне, Тем временем по парижским салонам, изнывавшим от скуки, быстро прошел слух о чудачествах барышни, приехавшей во Францию из Ланшерона. Над наивной девицей, замахнувшейся столь высоко, все кому не лень стали насмешничать, а то и говорить в глаза всякие колкости. Слишком юная и еще не закаленная жизнью красотка из Фаркона вернулась в свои родные пенаты не солоно хлебавши, но при этом так и не успокоилась. На следующий год она вновь предприняла поездку в Париж. К тому времени ее пожилая тетушка, имевшая связи в высшем обществе, увы, скончалась, а потому двадцатилетний красавице, которой уже давно пора было выходить замуж, никто не мог помочь в поисках достойного жениха. Для взбалмошной Анжелики возвращение в провинциальный Фаркон было равносильно признанию собственного поражения в борьбе за жизненный успех. Поэтому она осталась в столице Франции. Спустя некоторое время, как часто случается в подобных историях, неискушенную девицу совратил один парижский ловелас. Вскоре легкомысленному мужчине неопытная, да к тому же чересчур вздорная красавица надоела, и он ее бросил. А Анжелике, дабы не умереть с голоду, пришлось кинуться в объятия другого кавалера, вовремя подвернувшегося по счастливой случайности. Со временем она вошла во вкус жизни, похожей на калейдоскоп, и теперь уже сама бросала не угодивших ей мужчин, за счет которых она неплохо жила, и как будто бы даже перестала жалеть о неслучившейся встрече с прекрасным принцем. Увы, молодость пролетела, щедрые кавалеры, прежде старательно ловившие взгляд капризной красотки, куда-то вдруг все разом испарились, а деньги закончились. Анжелика, не желавшая расставаться с легкой жизнью, направилась в Ласток — по сравнению с Парижем, конечно, скромный город, но какая-никакая, а все ж столица. К тому же в юности мадемуазель Пишоне жила там некоторое время и даже произвела своим появлением большой фурор при тамошнем дворе. С тех пор, конечно, многое изменилось, и оказалось, что в Ластоке одинокая старая дева никому более не интересна. Она устроила пару громких скандалов, но и это не привлекло к ней того внимания, на которое она рассчитывала. Тогда Анжелика вспомнила про отчий дом. Лишившись наследства, она умудрилась вселиться в дом, где когда-то родилась, мечтала о счастье и верила, что у нее в жизни все будет гораздо лучше и ярче, чем у прочих смертных.

Следы былой красоты еще сохранились в хищном блеске ее зеленых глаз, в тонких чертах немного утомленного бледного лица, покрытого сеточкой мелких, но частых морщин, в капризном изгибе бледно-розовых губ и даже в ее все еще тонком стане. Но, как известно, годы всегда берут свое, и даже бедовая Анжелика к своим сорока годам отчасти успокоилась. А потому ее нынешний сосед Васена, проживавший этажом ниже, безусловно, был несправедлив, когда, взбешенный ее очередной выходкой, ломился в тяжелую, подпертую крепким засовом дверь мадемуазель Пишоне и грозился заживо похоронить «неугомонную старую ведьму» в самом лучшем своем гробу, дабы она навсегда оставила в покое добрых людей. Ах, если бы он знал Анжелику Пишоне в ее лучшие годы! Впрочем, гробовщик наверняка когда-нибудь осуществил бы свою угрозу, будь у него возможность хоть одним глазком увидеть, как злорадно улыбается и потирает от удовольствия руки противная старая дева, испытывая подлинный восторг от удавшейся на славу пакости и от того, что сумела вывести из себя Васену, слывшего первым насмешником и озорником Фаркона. Что тут поделаешь, встречаются на этой грешной земле такие люди, которые не могут чувствовать себя спокойно, если кому-то хорошо живется. Только старательно напакостив им, они обретают благостное расположение духа и возможность наслаждаться жизнью. Вот к такой занимательной особе волею случая попала Эльнара, сама того не ведая. Попросив мадам Петровну присмотреть за ребятишками, она постучалась в соседскую дверь, весьма заинтригованная неожиданным приглашением со стороны дамы, привыкшей смотреть на окружающих людей с таким высокомерием, будто она является по меньшей мере королевой Ланшерона.

Так получилось, что с наступлением холодов деятельная по своей натуре Анжелика вдруг заскучала. Выходить на улицу ей не хотелось, а соседи попрятались по домам, так что досаждать, увы, было некому. В столь тоскливые дни душу неугомонной женщины согревало лишь то, что ей удалось выбить кое-каких деньжат со своего последнего любовника, промышляющего торговлей посудой, старого скряги мсье Дюкара. Эти деньги Анжелика рассчитывала потратить на поездку в Ласток во время новогодних праздников, где у нее еще сохранились приятные знакомые. Но Новый год должен был наступить не завтра, и даже не послезавтра, а развлечений хотелось уже сегодня.

Прознав о вспыхнувшей страсти рыжеволосого Васены к черноокой девице, гостившей у семейства Басон, мадемуазель Пишоне решила помешать намечающемуся, на ее взгляд, будущему семейному союзу. Рассудив, что бедной красавице азиатке не устоять перед очевидными достоинствами видного рослого парня, имевшего надежный заработок, однажды вечерком Анжелика пригласила скромную девушку по имени Настена, которая жила прямо под ней. Настена — такая же рыжая и голубоглазая, как и молодой русич, только очень застенчивая, — давно страдала втихомолку по разудалому молодцу. Не решаясь признаться бравому парню в своих чувствах, она лишь провожала его тоскующими любовными взглядами. И в один прекрасный день востроглазая мадемуазель Пишоне подметила это. Она пригласила Настену к себе и без лишних предисловий заявила, что ей все известно о любви несчастной девушки к Васене. Сделала она это якобы из добрых чувств, предложив юной соседке свою бескорыстную помощь. Мол, парень, по которому сохнут многие девицы с улицы Руси, да и других кварталов тоже, просто так на тихую Настену, конечно же, никогда внимания не обратит. Вручив опешившей от неожиданности девушке пузырек с жидкостью подозрительного буровато-коричневого цвета, старая бестия заявила, что это сильнодействующее любовное зелье. Дрожа от страха, Настена с пузырьком в руках спускалась вниз, невольно вспоминая о тех ужасах, что рассказывала о мадемуазель Пишоне ее бабушка, с которой девушка жила после смерти родителей в их скромной крыше. Она долго мучилась, не зная, как поступить, но посоветоваться было не с кем, и огромное желание быть рядом с любимым взяло верх над благоразумием: подмешав эту жидкость в вишневый компот, в один из вечеров Настена угостила им ничего не подозревающего соседа. Бедная девушка так и не поняла: то ли зелье оказалось слишком слабым для могучего организма Васены, то ли мадемуазель Пишоне над ней просто подшутила, — но гробовщик, искавший любую возможность попасть к Басонам, по-прежнему не обращал внимания на застенчивую девицу. Встретив на лестнице соседку-искусительницу, Настена пожаловалась, что зелье не подействовало. Озабоченная своими мыслями, Анжелика удивленно взглянула на нее и, видимо, будучи не в духе, процедила: «Жаль, а то ведь удачная могла бы получиться пара из двух рыжих дураков». Настена только захлопала ясными глазами и тихо пролепетала: «Простите, мадам, но я не поняла, что вы сказали». Гадкая улыбка осветила поблекшее лицо бывшей куртизанки: «Не мадам, милочка, а мадемуазель — это во-первых. А во-вторых, сама дура, если понадеялась только на одно мое зелье! Не понимаешь, что ли, такой простой вещи: мужиков, вокруг которых бабы роем вьются, нужно титьками к стенке прижимать, да посильнее, чтобы они чего-то захотели!» После этих слов с чувством выполненного долга Анжелика важно поднялась на свой этаж, в одно мгновение утратив к простоватой Настене всякий интерес, но по-прежнему от души, по-анжеликовски, желая напакостить кому-нибудь из ближних.

Вскоре мадемуазель Пишоне встретила во дворе Эльнару и, разглядев красавицу как следует в ярком свете солнца, пришла к выводу, что Васене такая девушка не по зубам. Тогда ее осенила новая, и гораздо более гениальная, мысль! Анжелика всегда любила тонкую игру, и теперь ей представился самый что ни на есть удобный случай. Надо сказать, Анжелика Пишоне умела нравиться людям, которые не были знакомы с ее характером и образом жизни, и даже вызывать к себе доверие, если видела в том хоть какую-то выгоду. Поскольку в семействе Басон не принято было обсуждать своих соседей, Эльнара совершенно не представляла себе, какую худую славу имеет эта немолодая дама с открытым лицом, слегка подернутым сеточкой мелких морщин, доброжелательным взглядом завораживающих глаз и приятной улыбкой некогда чувственных губ.

Расположившись в уголке низенького дивана, Анжелика расспрашивала девушку о событиях, которые привели ее с Султаном в дом Басонов, и, внимательно слушая рассказ гостьи, то и дело восторженно всплескивала руками. Восторг мадемуазель Пишоне был совершенно искренним, поскольку ближайшие планы юной красавицы и ее друга удивительным образом совпадали с планами, которые она сама понастроила после неудавшейся затеи охмурения Васены усилиями Настены. Правда, переменчивая по своей натуре Анжелика ничуть о том не сожалела, ведь очередная заготовленная пакость намного превосходила прежнюю. Что поделать! Стареющая мадемуазель Пишоне нуждалась в более сильных ощущениях!

Так вот, узнав, что Эльнара и ее друг держат путь в столицу Ланшерона Ласток и лишь по счастливой случайности задержались в Фарконе, Анжелика со свойственным ей пылом принялась убеждать девушку в правильности принятого решения. Она с воодушевлением рассказывала о том, что когда-то сама жила в Ластоке и сохранила о нем самые чудесные воспоминания — даже лучше и ярче, чем о Париже! Естественно, мадемуазель Пишоне умолчала при этом, какой в действительности была ее тамошняя жизнь, и предложила заинтригованной девушке свою бескорыстную помощь в обустройстве на новом месте. По словам столь внимательной к чужим нуждам женщины, в Ластоке у нее осталось немало добрых знакомых, которые в память о былой дружбе с удовольствием помогут ее протеже.

Узнав, что Эльнара неплохо владеет латынью, мадемуазель Пишоне вновь изумилась и восторженно заахала по поводу очередного счастливого совпадения. С ее слов, не далее как сегодня она получила письмо от своего хорошего друга Фернандо Карераса, испанца по происхождению, который сообщал, что король Ланшерона Генрих Бесстрашный поручил ему в ближайшие сроки собрать группу молодых людей, владеющих латинским языком. Король усиленно готовится к завоевательному походу, во время которого все важные переговоры и переписка будут вестись исключительно на вышедшей ныне из моды латыни, дабы не допустить утечки важных сведений. Причем переводчики потребуются не только на фронте, но и в мирной столице, где останется часть командования и некоторые войска.

— Вы не представляете, милочка, как я вам завидую! — в растроганном взгляде мадемуазель Пишоне светилось восхищение вперемешку с сожалением. — Находиться при одном из лучших дворов Европы, быть представленной самому королю — это же неслыханная честь! Ах, как бы я хотела оказаться на вашем месте! И вы еще раздумываете, дорогая, принимать ли столь лестное предложение?! О Боже, как ты несправедлив, посылая благо людям, которые отказываются от него, и обделяя действительно страждущих! — Анжелика картинно заломила руки и закатила глаза.

— Но, сударыня, мне еще никто не делал никаких предложений! — удивленно воскликнула Эли.

— Предложения обязательно будут, — быстро ответила дама, но тут же поправилась. — Я хочу сказать, милая, что не может такая красавица, как вы, да к тому же знающая латынь, получить отказ от нашего светлейшего короля Генриха, широко известного своей мудростью и справедливостью. Вот увидите, еще благодарить меня будете за искреннюю заботу! Но дело, конечно, не в этом. Если хотите быть принятой на лестную службу, вам необходимо поторопиться. Сами понимаете, от желающих отбоя не будет. Но, к счастью для вас, у моего Фернандо прекрасные взаимоотношения с королем. Поверьте, с моей подачи он сумеет замолвить за вас словечко. Я боюсь только одного, как бы вы не опоздали: скоро начнутся новогодние хлопоты и всем будет уже не до этого. — Анжелика сделала паузу, дабы девушка хорошенько осознала, что она потеряет, если не воспользуется столь добрым предложением, а потом радостно воскликнула. — О, не переживайте, милочка! Я вдруг вспомнила, что один мой знакомый, господин Дюкар, намеревается завтра утром выехать в Ласток по своим торговым делам. Он может захватить вас с собой, если я его об этом хорошо попрошу. Ну, что вы решили? Время идет, а еще столько нужно успеть сделать.

— Я весьма признательна вам, сударыня, за доброту и бескорыстную помощь, — задумчиво ответила Эльнара, — но считаю, что в столь серьезном вопросе мне необходимо посоветоваться с моим другом и супругами Басон. Ведь они так искренне приняли участие в нашей судьбе. Думаю, если мне суждено получить эту интересную работу, — рассудительно заметила юная девушка, — то я все равно получу ее хоть через неделю или даже через месяц, но, конечно, только благодаря вашей доброте, сударыня. Простите, если я вас чем-то огорчила, но я действительно верю в судьбу.

«Да, это тебе не Настена», — мысленно вздохнула Анжелика и не замедлила с очередной попыткой убедить неглупую девушку:

— Молодости порой свойственна некоторая самонадеянность, милочка, а я прожила жизнь и знаю… — из-за упрямой девицы мадемуазель Пишоне пришлось пойти на чудовищную жертву — признать вслух свой далеко не юный возраст. — Знаю, что судьба нередко жестоко наказывает человека, который отказывается от даров, которые она ему преподносит. — Анжелика вновь сделала паузу, но заметила, что угроза не подействовала, и тут же переменила тон. — Не могу понять, чего вы опасаетесь, мадемуазель? Ласток — далеко не Париж! Такой миленький уютный город, чуть побольше Фаркона, но жить в нем, разумеется, гораздо интереснее. Кстати, забыла вам сообщить, милая, на новогодние праздники я тоже намереваюсь отправиться в нашу замечательную столицу. Так что мы с вами очень скоро вновь сможем увидеться, а вполне возможно, что потом вас навестят и ваши друзья — супруги Басон с детьми. Думаю, им будет очень приятно увидеть вас настоящей столичной жительницей! Даже не удивлюсь, если со временем они захотят к вам примкнуть, то бишь переселиться в Ласток. Ведь здесь, в Фарконе, жизнь чересчур размеренная, можно сказать, даже сонная, и тогда у вас, мадемуазель, появится хорошая возможность отблагодарить этих милых людей за все добро, что они для вас сделали. Собственно, вы и сейчас поедете в столицу не одна, — мадемуазель Пишоне намеренно говорила о предлагаемой поездке как о деле решенном, — ведь вас будет сопровождать ваш верный друг, и он не только позаботится о вас, но и не даст никому в обиду, — Анжелика тонко улыбнулась. — Между прочим, полагаясь на ваше благоразумие, я заранее приготовила небольшое рекомендательное письмо господину Карерасу. Из уважения к моему другу я написала его на испанском языке — в нем самые восторженные отзывы о вас, милая Принцесса! Как же точно вас здесь все с большим удовольствием называют! А сейчас, — мадемуазель Пишоне торопила события, — не смею вас больше задерживать. Тем более что уже настал вечер и мне необходимо поспешить, чтобы застать господина Дюкара в его посудной лавке. Имейте в виду, дорогая, отправляясь за пределы Фаркона, он всегда выезжает со двора не позже семи часов утра, а вам с вашим другом еще нужно успеть собрать свои вещи. До встречи в Ластоке, милочка! — Анжелика обворожительно улыбнулась на прощание.

Возвратившись в дом Басонов, Эльнара обнаружила, что вернувшиеся с работы Эльза и Василий были крайне взволнованы сообщением мадам Петровны о том, что Принцессу пригласила к себе мадемуазель Пишоне. По единодушному мнению, это ничего хорошего милой девушке не сулило. Гробовщик несколько раз порывался пойти за Эльнарой, но Эльза, прекрасно знавшая о его напряженных отношениях со зловредной старой девой, всячески удерживала его. Услышав о предложении коварной Анжелики, они в два голоса принялись отговаривать Эли от опрометчивого шага, тем более что у каждого из них имелись для нее свои приятные, на их взгляд, новости. Первой взяла слово жена кузнеца:

— Милая Эли, за тот месяц с небольшим, что ты живешь в нашем доме, вся семья очень привязалась к тебе. И ты, и Султан стали для нас родными людьми, поэтому мы были бы просто счастливы, если бы вы остались навсегда в Фарконе. Город хоть и небольшой, но очень уютный и спокойный. Сегодня утром я узнала, что хозяйка нашей мастерской, госпожа Косьон, ищет новую белошвейку на место Аниты. Она в ближайшем времени готовится родить ребенка, поэтому уже не может ходить на работу. А у нас в мастерской, я скажу, очень даже неплохо. Работы, конечно, много, но со временем появляется сноровка, так что научишься успевать. А если даже и нет, я ведь буду рядом, обязательно помогу. Что касается мадам Косьон, то, в отличие от хозяек некоторых других мастерских, она женщина добрая и спокойная: на нас кричит редко и никогда не бьет по щекам. Не то что хозяйка мастерской по пошиву постельного белья — мадам Померун: ее работницы вечно ходят с заплаканными глазами и красными, как у крестьянок, щеками, да и не дружные они меж собой… То ли дело мы — если кому-то из девушек нужно отлучиться на часок, а мадам Косьон в это время в мастерской нет, остальные обязательно прикроют. В прошлом году, когда наша Анита, которая нынче собралась рожать, только выходила замуж, хозяйка разрешила нам помочь ей собрать приданое. Мы столько всего нашили, что ей лет на десять хватит, а то и больше, так что и тебе, Эли, поможем, когда придет время, — Эльза улыбнулась, бросив лукавый взгляд на зардевшегося, словно девица, гробовщика. — Пора тебе, милая, о своем счастье подумать! А то все домом да детишками занимаешься, и за это тебе, конечно, низкий поклон! Очень ты нас выручила! Кстати, я забыла сообщить тебе, родная, что мадам Дюкане наконец вернулась из своей поездки. Вчера только ее видела, и она говорит, что готова вновь присматривать за детьми. Как видишь, все складывается просто чудесно. Я уже переговорила с госпожой Косьон, она хочет увидеться с тобой.

— И не только госпожа Косьон готова взять тебя на работу, милая Принцесса, — вмешался в разговор Васена. — Сегодня после полудня ко мне приходили заказать гроб для старика Лемера. Он владел салоном шляп по улице Жюси, теперь его дело перешло к сыну, который, как обычно, собирается все заново кроить да менять установленные прежде порядки — нанимать новых работников, искать более выгодных клиентов. Лемер-младший рассказал, что хочет взять на работу какую-нибудь красивую молодую девушку, которая помогала бы клиентам выбирать и примерять шляпы, разумеется, предлагая при этом те, что подороже, а к наиболее богатым заказчикам выезжала бы с товаром на дом. Он говорит, что если это дело хорошо пойдет, то готов платить большие деньги примеряльщице — так эту профессию называют в парижских модных салонах. Я как услышал новость, сразу подумал о тебе, Принцесса, и, не откладывая дело в долгий ящик, тут же переговорил с ним. Лемер-младший обещал позвать тебя на разговор сразу после похорон отца, а они должны состояться послезавтра. Как видишь, Принцесса, ждать осталось совсем недолго! Такую красавицу, как ты, каждый рад принять к себе на работу.

Тем временем подошел Султан. Послушав собравшихся и почесав затылок, он, по свойственной восточным людям привычке, начал разговор издалека:

— Мы с Принцессою прошли много стран, переплыли не одно море, прежде чем попасть в ваше замечательное королевство, которое на нашем долгом и трудном пути послал сам Аллах, когда корабль, доставлявший нас во Францию, столкнулся с рифом и затонул у побережья Ланшерона. Всевышний привел нас к доброму деду Гане, убедившему нас, что лучше и краше Ластока нет города на свете. Благодаря этому мудрому человеку мы с Принцессой по дороге в Ласток встретили еще один славный город — Фаркон, и здесь нашли столь же надежных, искренних и добрых друзей. Я надеюсь, эта дружба будет длиться до конца наших дней, — Султан приложил правую руку к груди и слегка поклонился Эльзе с Васеной. — Поверьте, дорогие брат и сестра, мы с Принцессой очень признательны за вашу доброту, за теплую дружескую заботу и гостеприимство, но, к сожалению, не можем принять вашего предложения, которое, несомненно, идет от самого сердца. Фаркон — хороший город, и люди здесь живут неплохие… Но нам, детям Великой Степи, не хватает простора и размаха. Я родился и вырос в столице могучего Хоршикского ханства — славном Перистане, который путешественники со всего света называют сказочным Перистаном, а еще — жемчужиной Востока, — настолько он прекрасен и неповторим. Мы были вынуждены покинуть нашу родину, но даже за ее пределами душа тоскует по тому, к чему она привыкла с детских лет, по тому, что человеку может дать только главный город страны — просторные улицы, большие дома, кипучая и богатая событиями жизнь, многолюдье и многоголосье. Несколько столетий тому назад кочевой народ — хоршики решили осесть, основав в самом сердце Великой Степи сначала один город, потом — другой, третий… И величавая пустынная степь ожила, заиграла новыми яркими красками, запела новыми сильными голосами, радуясь избавлению от одиночества и печати. Вам, жителям королевства Ланшерон, наверное, трудно себе представить, что такое Великая Степь. Она настолько большая, что для перехода через нее от края до края потребуется не один месяц. Но когда в ней появилось Хоршикское ханство, она стала иной, а вместе с ней изменились и мы, ее дети. Да, мы любим степной простор, чистый воздух и свежий ветер, но теперь мы также любим большие города и шумную яркую жизнь, которую славный, добрый Фаркон дать не может. Нам нужно идти дальше, но мы обязательно вернемся!

— Мы обязательно вернемся! — поддержала друга Принцесса. — Спасибо вам, друзья, за заботу, но я действительно всегда мечтала о другой жизни. Труд белошвейки или примеряльщицы шляп, безусловно, почетен и нужен… Но переводы рукописных текстов или живой речи на латынь мне больше по душе. Думаю, что чувствовала бы себя на такой работе более счастливой, там я буду на своем месте. Тем более что латинский язык мне очень нравится — он такой мягкий, красивый, звучный и на удивление мелодичный, что просто душа радуется, когда я слышу его или говорю на нем. Да и потом: кто знает, что каждого из нас ждет впереди? Вдруг ты, Эльза, или ты, Василь, надумаете переехать в столицу, и это будет гораздо проще сделать, имея там надежных верных друзей, которые к тому времени успеют пустить там свои корни. Разве это плохо? — Эльнара ласково и ободряюще улыбнулась.

— Я, конечно, понимаю, что Принцесса должна жить при королевском дворе, — с печалью в голосе ответил погрустневший Васена, — но только и у нас в Фарконе все не так уж плохо и тихо. Народу с каждым годом сюда все больше прибывает — глядишь, лет через десять и мы станем не хуже Ластока. Прошу тебя, Принцесса, не торопись с решением! Может быть, тебе здесь все-таки еще понравится?

— Пойми, Василь, дело вовсе не в жизни при королевском дворе, — негромко произнесла Эли. — Мне доводилось жить в роскошных дворцах, а потому я знаю цену их показному блеску, и он меня ничуть не привлекает. Я стремлюсь попасть в Ласток, потому что думаю, такова моя судьба. В гостеприимном доме дедушки Гане я впервые услышала название этого города, а ночью мне приснился мой прадед по материнской линии по имени Мехмед, который несколько лет тому назад в вещем сне указал мне путь к спасению из темницы Черной колдуньи, задумавшей пролить мою кровь.

При этих словах впечатлительная Эльза испуганно вскрикнула, но Эльнара поспешила ее успокоить. С мягкой улыбкой она продолжила:

— Не стоит пугаться, Эльза, это дело прошлое! Так вот, на сей раз мой прадед, одетый в те же белые просторные одежды, молчал. Лишь улыбался и кивал головой, будто благословлял меня или выражал свое согласие. За его спиной я увидела город с чистыми, просторными улицами и большими домами. Некоторые из этих домов были украшены щитами с различными изображениями: на одном был орел с широко расправленными крыльями, на другом — мягко крадущийся тигр, на третьем — круторогий олень. Среди этих домов выделялось одно, наверное, самое большое здание в городе, облицованное белым мрамором и украшенное небольшими изящными балкончиками. На крыше этого чудесного дома было несколько полукруглых башен красного цвета, разного размера. Они ярко сверкали на солнце! Это здание тоже имело свой щит, на котором искусной рукой мастера был изображен ястреб, приготовившийся к нападению. Перед огромными воротами здания располагалась большая площадь, выложенная булыжниками и с одной стороны примыкающая к лесу. Вообще, в этом городе было много деревьев и кустарников — чувствовалось, что его жители заботятся об этом месте и гордятся тем, что живут здесь. Картинки за спиной дедушки Мехмеда сменялись одна за другой — казалось, будто плывут разноцветные облака. Было очень интересно их видеть! Последнее, что удалось посмотреть, как на большую площадь выехал всадник на благородном черном скакуне. Это был человек огромного роста со светлыми длинными и немного вьющимися волосами, у него был волевой взгляд пронзительных синих глаз и толстый шрам над правой бровью, отчего она как будто бы преломлялась надвое. Потом я проснулась… И подумала: а к чему это видение? Неправдоподобно яркое и отчетливое… Ну, а поскольку вечером мы говорили с дедушкой Гане о Ластоке, я решила, что мой прадед Мехмед, желая помочь мне, сделал во сне такую подсказку. Может быть, я даже видела Ласток… — под конец своего рассказа немного неуверенно произнесла Эли.

— Ты видела Ласток, Принцесса! — уверенно сказал Маош Басон, внезапно появившийся на пороге комнаты. — Мне довелось побывать в нашей столице несколько лет тому назад, и я бьюсь об заклад, что увиденный тобою во сне красивый город — это именно Ласток, а не что-либо другое. Щиты, о которых ты рассказывала, — это родовые гербы. Такие вывешивают на свои дома знатные люди королевства. Кое-какие из них я даже узнал. Герб с крадущимся тигром принадлежит герцогу Померунскому — его славные предки в свое время защитили Ланшерон от вторжения воинов проклятой Османской империи, да не только крепким мечом, но и хитрым умом! Отсюда и происхождение этого славного герба. Орел с расправленными крыльями украшает не только дворец, но ворота, кареты и даже одежду самодовольного и, по слухам, весьма коварного виконта Расина Женюси. При дворе у него масса врагов, а сам он держится с таким беспечным видом, будто знает секрет личной неуязвимости. Беломраморное здание с красными башенками есть не что иное, как дворец самого Генриха Бесстрашного, а рослый всадник на черном скакуне, у которого правую бровь пересекает толстый шрам, — наш доблестный король Генрих, слава о подвигах которого гремит по всей Европе и даже за ее пределами. Твой необычный сон, Принцесса, точно вещий! — суеверный кузнец, свято веривший во все приметы, с трепетом в глазах кивал восточной гостье. — Тебе нужно отправиться в Ласток. Это твоя судьба.

— Но я не верю в искренность намерений мадемуазель Пишоне! — взволнованно вскричала Эльза. — Пожалуй, на всей улице Руси не найдется ни одного человека, с кем бы она хоть раз не поскандалила или кого не обидела хотя бы взглядом. Благоразумные горожане, завидев издали мадемуазель Пишоне, стараются поскорее свернуть на другую улицу. От нее даже кони резко шарахаются, словно чуют опасность. Эта ужасная женщина, которая не может и дня спокойно прожить без пакостей, — настоящее бедствие для нашего доброго мирного города. Разве можно ожидать от нее каких-то честных и бескорыстных поступков?

— Вот для того, чтоб оградить нашу милую Принцессу от соседства со столь мерзопакостной особой, ее нужно поскорее отправить в Ласток, — перебил супругу Маош Басон. — Столичные-то глядельщики, уж наверняка, лучше работают, чем фарконские «синяки», которые озабочены лишь одной мыслью: как бы содрать с честного человека кровью и потом заработанную денежку. В Ластоке, я вам скажу, господа, порядка во всем больше! Недаром мадемуазель Пишоне не удалось там в свое время задержаться. А то с чего бы она спустя столько лет вернулась обратно в Фаркон? В столице королевства Принцессу ожидает безопасная и богатая на события жизнь. Может, и нам, милая, когда-нибудь удастся скопить денег да приобрести на окраине Ластока маленький уютный домик?! — кузнец повернулся к жене и мечтательно посмотрел в ее глаза. — Как-никак дети подрастают… И, по-хорошему, лучше бы им жить в большом городе. Глядишь, и жизнь у них сложится иначе, чем у нас… Так что не стоит, дорогая, отговаривать Принцессу от задуманного шага, ведь у нее еще вся жизнь впереди.

— Ах, дорогой, — ответила Эльза, — как бы я была рада, если посчастливится приобрести хотя бы захудалую хибарку на окраине нашего Фаркона, не говоря уж о Ластоке. Это было бы больше похоже на правду… Ну а насчет Эли ты, как всегда, прав: не нам решать судьбу другого человека. Может, и взаправду ее ждет в столице блестящая яркая жизнь — пусть попробует, к нам ведь вернуться никогда не поздно.

— Вы забыли обо мне, друзья! — звонко напомнил о себе Султан. — Разве может Принцессе угрожать опасность, когда рядом с ней надежный защитник, который готов, если понадобится, отдать за нее свою жизнь? Нет и еще раз нет! Не хватало только пугаться какой-то зловредной старушенции после того, как мы одолели столь долгий и опасный путь, прежде чем попали в вашу замечательную страну! Уверяю вас, друзья, у нас с ней все будет здорово! Еще лучше, чем у других! И помните: вас мы никогда не забудем, а уж встретить в Ластоке будем просто счастливы! Жизнь только начинается!

Весельчаку Султану удалось поднять окружающим настроение. В доме Басонов все вдруг оживились и зашумели, не подозревая, что у дверей стоит и подслушивает та самая «зловредная старушенция». Последние слова Султана так взбесили мадемуазель Пишоне, что она едва удержала себя в руках, дабы не вбежать в крышу Басонов и не выцарапать наглому насмешнику глаза. Даже в кромешной темноте коридора было видно, как блестят ее зеленые глаза в предвкушении ужасной мести.

Гений зла Фернандо Карерас

Спустя три дня, ранним декабрьским утром, старенькое ландо, принадлежавшее владельцу фарконской посудной лавки господину Дюкару, въехало в Ласток. Минувшей ночью на землю королевства Ланшерон выпал первый снег, и путники из далекого Хоршикского ханства сочли это добрым знаком, предвещающим удачу на новом месте. В свете ослепительно белого снега, укрывшего пушистым ковром все вокруг, столица королевства выглядела изумительно прекрасной. Неслучайно ее название — Ласток — в переводе с ланшеронского означало «прекрасный».

Угрюмый и малоразговорчивый мсье Дюкар высадил своих пассажиров сразу же при въезде в город, а потому Эльнаре с Султаном пришлось немало поплутать по улицам незнакомого города, прежде чем найти нужный дом. Подозрительный привратник долго разглядывал путников в окошко, подробно выспрашивая, по какому делу они явились. Наконец, ничего интересного для себя лично не вызнав, он отправился к своему хозяину докладывать о незваных гостях. Пока он ходил, соскучившийся по настоящей зиме Султан принялся лепить из снега странную фигуру, а Эльнара, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух, предалась воспоминаниям и мечтам.

Безусловно, как и все люди, рожденные на Востоке, она верила в то, что вещие сны способны предсказывать будущее. Собственно, не верить этой мудрой примете у Эли не было никаких оснований, ведь однажды приснившийся ей в трудное время прадед Мехмед действительно спас ей жизнь, указав во сне путь к спасению. Правда, во сне, который Эльнаре довелось увидеть под кровом гостеприимного деда Гане, прадед Мехмед ничего ей не говорил, а лишь улыбался и кивал головой. Но город, что в то же самое время, подобно облакам, проплывал за его спиной, она узнала сразу, едва ландо господина Дюкара въехало в славную столицу королевства Ланшерон.

«Это не может быть случайным совпадением, — думала Эли, прикрывая пушистым воротником личико, раскрасневшееся от усиливающегося ветра, — что город, который мне приснился, существует на самом деле! Ведь я никогда в нем раньше не бывала, да и название его в тот вечер впервые услышала. Наконец, всего задень перед столь удивительным событием я встретила свою настоящую любовь. Если предположить, что эти знаки между собой как-то связаны, значит, в Ластоке мне суждено встретить моего Сержио! Встретить и уже никогда не расставаться! Счастье мое, я не знаю, почему ты ушел, пронзив чувствительное девичье сердце стрелой Амура, но я свято верю, что мы созданы друг для друга. И рано или поздно придет тот упоительно счастливый час, когда мы будем вместе, всегда и везде. Я очень тоскую по тебе, Сержио, я так хочу целовать твои руки, быть у твоих ног, сделать тебя самым счастливым человеком на свете! Быть может, и ты, любовь моя, временами грустишь обо мне… Но я уже в Ластоке, а значит, до встречи осталось совсем немного!

— Эй, вы! — внезапно раздался над ухом грубый голос. — Проходите поживее, синьор Карерас велел впустить вас в дом, — у распахнутой чугунной калитки стоял привратник с помятым неприветливым лицом — то ли после бессонной ночи, то ли от хорошей попойки накануне. Обшарив путников неприятным подозрительным взглядом с ног до головы, он уже повернулся было к калитке, но вдруг подпрыгнул на месте и громко закричал:

— А это что тут такое?!

Проследив за его взглядом, в котором, сквозил искренний испуг, Эльнара с Султаном не обнаружили ничего особенного, если не считать вылепленной из снега деятельным хоршиком печки, на которой стоял казан. Эли работа приятеля понравилась: и печка, и казан выглядели совсем как настоящие. Но странный привратник, похоже, придерживался на сей счет другого мнения. Он несколько раз обошел снежную постройку, заглянул внутрь казана и вновь вскричал пронзительным голосом:

— Я вас спрашиваю, что это такое?

— Печь с казаном, — голос Султана выражал подлинное недоумение.

— Какой такой казан? — не унимался привратник.

— Ну, котелок, в котором готовят плов.

— Я не знаю никакого плова! Что вы мне тут голову морочите? — страж, охранявший дом синьора Карераса, едва ли не визжал. — Я спрашиваю, почему в этой чертовой кастрюле лежат камни вперемешку с комьями снега? Наверное, вы неспроста сюда явились… Небось задумали учинить какое-нибудь зло против моего хозяина? Колдовством занимаетесь? Ну, чего молчите, негодники, крыть нечем?

— Да вы ж, мил человек, нам слова не даете сказать в свою защиту, — вмешалась в разговор Эльнара. — Понимаете, мой друг очень любит плов. Это такое восточное блюдо, которое готовится из мяса и риса, а потому, дабы не скучать и не мерзнуть на морозе, пока вы ходили в дом, Султан решил смастерить из снега то, что ему более всего по душе. Поверьте, здесь нет никакого колдовства: камушки внутри котла вроде как мясо, а комья снега, соответственно, рис. Что ж тут плохого?

— А что хорошего? — закричал мужчина. — Синьор Карерас доверил мне охранять его дом, а какие-то проходимцы под самыми воротами мастерят всякую чертовщину! Подумать только, даже на минутку отлучиться нельзя! Да еще морочат голову разными сказками… Ну, ничего! Мой хозяин с вами скоро разберется!

— Мы не проходимцы! — в дивных глазах Эльнары сверкнули искры гнева. — Я вам сказала правду, а вы возводите на нас всякую напраслину! И уж тем более не надо пугать нас синьором Карерасом — мы с моим другом пришли к нему по делу.

— По делу приезжают в карете, запряженной парой-тройкой добрых рысаков, а не являются на своих двоих, запорошенные с головы до ног снегом, — съязвил привратник и снова прикрикнул: — Ну, кому говорю, давайте поживее, хозяин ждет.

После столь неласковой встречи заходить в дом синьора Карераса уже не очень хотелось, но Эли успокоила себя мыслью, что хозяин симпатичного двухэтажного особняка, выкрашенного в светло-розовый цвет, вовсе не обязательно должен оказаться таким же грубияном, как его привратник. А кроме того, первый шаг уже был сделан, осталось сделать второй, дабы узнать цену щедрым обещаниям мадемуазель Пишоне.

Несмотря на ясный солнечный день, высокие и чрезвычайно узкие окна в доме синьора Карераса были плотно занавешены тяжелыми бархатными портьерами темно-бордового цвета. В сочетании с шелковыми коричневыми обоями, которыми были обиты стены всех комнат, начиная с передней, они заставляли человека, впервые попавшего сюда, почувствовать себя немного скованно и неуверенно. Масляные светильники, изготовленные в форме коротких мечей, освещали это царство тьмы таким холодным и тусклым светом, что помещение, куда ввел путников молчаливый лакей в строгой ливрее цвета спелой вишни, показалось им абсолютно нежилым. Поэтому сухой, немного надтреснутый голос, внезапно раздавшийся из глубины комнаты, заставил вздрогнуть от неожиданности не только чувствительную девушку, но и ее спутника.

Такой голос мог бы принадлежать убеленному сединами старику, однако синьор Фернандо Карерас, а это был именно он, выглядел довольно моложаво, хотя и несколько необычно. Его худое, чересчур бледное лицо с высоким лбом, на котором меж бровей залегли две глубокие продольные морщины, со впалыми щеками и темными кругами под глазами наводило на мысли о физическом нездоровье или чрезмерном злоупотреблении какими-либо излишествами. Огромные черные глаза, горящие лихорадочным блеском, и четко очерченные губы насыщенного бордового цвета свидетельствовали о страстности и нетерпеливости натуры. Даже узкий нос с небольшой горбинкой и тонкими, хищно раздувающимися ноздрями внушал некоторое недоверие. Этот человек явно имел независимый характер, и небрежно разбросанные по плечам длинные, черные и немного завивающиеся волосы красноречиво подчеркивали это. Правила хорошего тона в Ланшероне предписывали мужчинам носить напудренные парики установленной формы, однако синьор Карерас, похоже, был не слишком озабочен такими формальностями. К сему краткому описанию следует добавить, что владелец особняка был невысокого роста, но весьма изящного телосложения; в одежде, включая сорочки, что шились по специальному заказу, предпочитал исключительно черный цвет.

Фернандо Карерас был явным приверженцем мистицизма и во всем искал некий сверхъестественный смысл. Его отличал весьма незаурядный, наблюдательный ум, но у жителей Ластока он пользовался репутацией чудака и забияки. Ему было около сорока пяти лет, десять из которых он провел курсируя между Парижем и Ластоком. Никто не знал, чем синьор Карерас промышляет на жизнь и каково его прошлое. Он не был приближен ко двору, но являлся завсегдатаем светских салонов, хозяева которых питали слабость к оригинальности его суждений и самобытности натуры. Подобные качества, как известно, во все века и у всех народов встречались крайне редко из-за стадного инстинкта, присущего большинству людей с далеких первобытных времен. Поговаривали, будто у себя на родине, в Испании, синьор Карерас был замешан в каком-то политическом заговоре, после раскрытия которого он был вынужден бежать во Францию, а уже оттуда — в Ланшерон. Обосновавшись здесь, он еще несколько раз уезжал в Париж, привлекавший его страстную натуру своей шумной и немного бесшабашной жизнью, но всякий раз возвращался обратно. Последние год или два Карерас безвыездно жил в Ластоке, напоминавшем уютную, спокойную гавань, где всегда стоит хорошая погода.

— Кто и зачем послал вас в мой дом? — спросил человек, расположившийся на маленьком низком диванчике, обитом ярко-красным бархатом, закинув ногу на ногу. Он был одет с ног до головы во все черное и пронизывал испытующим взглядом пожаловавших в дом гостей.

— Мы говорим с синьором Карерасом? — осведомилась на латыни Эльнара, сверкнув своими дивными очами. Получив утвердительный ответ, она протянула хозяину дома письмо от мадемуазель Пишоне, написанное на испанском языке.

Эльнара не могла понять, порадовало это послание господина Карераса или же чем-то позабавило, но оно явно не оставило его равнодушным. Осмотрев гостей уже более внимательно, он спросил, обращаясь к Эли:

— Где вы научились так хорошо говорить на латыни?

— У себя на родине, в Хоршикском ханстве.

— Где находится эта страна? Я никогда о ней не слышал, — хозяин дома перешел на ланшеронский язык.

— Господин не знает о великом Хоршикском ханстве? — искренне изумился Султан, считавший свою отчизну самым главным местом на всей земле. — Наше государство находится на Востоке — в самом сердце Великой Степи, и краше его нет ничего более на свете!

— Чтобы утверждать подобную чушь, голубчик, — в Карерасе взыграло самолюбие испанца, — нужно сначала повидать такую страну, как Испания! Эта благословенная земля настолько прекрасна, что ее можно сравнить с раем!

— А вам, господин, — упрямо возразил хоршик, которого эти слова задели за живое, — было бы неплохо проехаться на Восток и собственными глазами повидать великое Хоршикское ханство, дабы убедиться в справедливости сказанных мною слов.

— Что?! — черные глаза испанца загорелись яростью.

— Мой друг, синьор Карерас, прав: мы действительно не видели Испанию, — нарочито смиренным тоном произнесла Эльнара и с озорной улыбкой добавила: Однако название нашего государства в переводе с арабского означает «райское место». Думаю, вряд ли это можно назвать случайностью.

— На мой взгляд, в этом мире вообще нет места случайностям, — тонко улыбнулся испанец, — и то обстоятельство, что вы, дети далекого Востока, преодолев огромный путь в поисках зыбкого счастья, в конечном итоге оказались именно в моем доме, служит еще одним подтверждением данной теории. Я люблю экзотику… — произнес хозяин необычного дома каким-то пугающим шепотом, а потом коротко хлопнул в ладони — и рядом с опешившими от неожиданности Эльнарой и Султаном словно из-под земли появилось пять рослых лакеев в темно-вишневых ливреях.

— Отведите красотку в столовую, а этого доморощенного колдуна доставьте на задний двор, — отрывисто приказал испанец. — С каждым из них я разберусь поочередно.

— Синьор Карерас! — вскричала потрясенная девушка. — По-моему, вы неправильно нас поняли, мы не имеем никаких плохих намерений! Нас прислала ваша добрая знакомая из Фаркона мадемуазель Пишоне! Пожалуйста, прочитайте еще раз повнимательнее ее письмо, там все должно быть подробно написано.

Невзирая на отчаянные крики Эльнары и сопротивление Султана, двое слуг повели упирающуюся девушку по темному узкому коридору, который освещал свечой третий лакей, а двое других поволокли к входной двери изо всех сил сопротивляющегося хоршика. С явным удовольствием прислушиваясь к девичьим крикам о помощи и негодующей брани Султана, Карерас вновь быстро пробежал глазами послание своей давней подружки Анжелики Пишоне. В свойственной ей едкой манере она описывала, как заморочила голову доверчивой девчонке, надеявшейся в столице королевства Ланшерон найти свое место под солнцем. В конце письма старая дева достаточно прозрачно намекала на то, что ждет от друга бурной молодости достойного вознаграждения за добрую услугу, которую она ему оказала, прислав такой чудесный подарок. «Ну что ж, посмотрим, что собой представляет эта красивая юная сучка, — мысленно усмехнулся испанец. — Хотя даже после непродолжительного общения могу предположить, что она весьма темпераментная девица. Впрочем, даже если бы этот «подарок» Анжелики оказался не таким горяченьким, я бы все равно не стал от него отказываться, ведь восточных женщин в моей богатой коллекции пока еще не было». Поигрывая тонким хлыстом и напевая веселую песенку, весьма довольный разыгрывающимся приключением испанец направился на задний двор.

Не так давно сыну страстной Испании исполнилось сорок семь лет, последние десять из которых он провел вдали от любимой родины. Фернандо Карерас родился в семье неудачливого испанского купца. Его отец Родриго Карерас всей душой ненавидел тяжелый крестьянский труд, который волею судьбы был ему уготован в силу происхождения. В ранней юности, ослушавшись святой родительский воли, он подался в столицу страны — беспечный и шумный Мадрид. В скором времени бойкому и проворному юноше удалось найти себе тепленькое местечко помощника одного тамошнего купца, торговавшего отменным вином, славящимся на всю Испанию. Сей купец имел собственные обширные виноградники на юге страны и был очень занятым человеком, и этим не замедлил воспользоваться его корыстолюбивый помощник, не слишком щепетильный в вопросах чести. Родриго достаточно быстро обнаружил возможность дополнительного и весьма неплохого заработка в дополнение к своему основному жалованью. Не мудрствуя лукаво недавний крестьянин принялся смешивать вино с водой. В его карман потекли первые легкие деньги, и это сильно вскружило голову малоопытному в житейских делах юноше. Родриго Карерас стал очень хорошо одеваться и с удовольствием тратить деньги на всевозможные, прежде недоступные ему развлечения. Прошло немного времени, и он даже снискал сначала внимание, а потом и любовь красивой молодой француженки по имени Антуанетта. Вскоре молодые люди поженились. На веселой шумной свадьбе Родриго присутствовало немало его новых знакомых, но не было никого из родственников — так сильно молодой испанец жаждал поскорее забыть свои крестьянские корни, несовместимые с его честолюбивыми амбициями. В мечтах Родриго Карерас уже видел себя заседающим в городской ратуше важным сановником или, на худой конец, одним из преуспевающих мадридских купцов. Но этим мечтам не суждено было сбыться.

Потеряв голову от пылкой любви страстной Антуанетты и звона золотых монет, не переводившихся в кармане, Родриго забыл всякую осторожность и стал еще больше смешивать вино с водой. Естественно, это не замедлило сказаться на вкусовых качествах напитка, стремительно терявшего былую славу. Наконец слухи о вопиющем мошенничестве дошли и до хозяина Карераса, бесконечно дорожившего своей репутацией. Бросив виноградники, он примчался в столицу и с позором выгнал недобросовестного помощника. Так Родриго остался без работы. В скором времени, привыкший жить на широкую ногу, молодой повеса растратил добытые мошенничеством деньги. Обзавестись собственной крышей, пока в кармане еще водилось золото, он, увы, не догадался, поэтому рождение первенца воспринял не как подарок судьбы, а как тяжкий крест, несвоевременно свалившийся на него.

Сама собой угасла в Родриго и его прежняя страсть к Антуанетте, а маленький, вечно хнычущий Фернандо и подавно не вызывал в новоиспеченном папаше каких-либо теплых чувств. Вспомнив о своих родственниках, Родриго попытался отправить жену с сыном в родную деревню, дабы самому не спеша заняться поиском какого-либо подходящего и не слишком трудоемкого дела, но и здесь его ждало разочарование. Выяснилось, что родители Родриго не так давно померли, а братья, опасаясь его притязаний на скромное наследство, отказали в помощи. Обозленный неудачами, Карерас нередко лупил свою молодую жену, а порой не гнушался поднимать руку и на маленького сынишку, который так сильно боялся родного отца, что по ночам мучился от кошмаров и будил всех своим отчаянным криком, и за это бедняге доставалось еще больше.

Родриго Карерас, упорно не желавший опускаться до какого-либо, пусть нелегкого, но надежного ремесла, все же пытался найти себя в торговле. Уж чем он только не торговал, начиная с посуды и заканчивая гвоздями, а дела у него все никак не шли. Семья перебивалась с хлеба на воду. Тем временем у Фернандо появились братишка и сестренка, которые, как и он сам, были обделены отцовской любовью и вниманием. Чтобы прокормить троих детей, красавица Антуанетта нанялась работать прачкой, и вскоре от ее былой красоты не осталось и следа, зато появился целый букет разных болезней. Между супругами Карерас постоянно вспыхивали ссоры. Сильно постаревшая Антуанетта, рыдая, кричала, что отдала лучшие годы жизни жалкому неудачнику и, если б только, на ее несчастье, он не встретился бы ей на жизненном пути, она сейчас могла бы жить совсем по-другому. На это Родриго зло отвечал жене обвинением, будто она вероломно опоила его любовным зельем и принудила жениться — мол, не что иное, как женитьба, стало началом его краха, и, если бы не семья, он мог бы уже добиться очень больших успехов. Некогда любившие друг друга мужчина и женщина старались как можно больнее уколоть один другого, даже не задумываясь над тем, что вынужденными свидетелями их каждодневных грязных ссор становятся маленькие дети, испуганно вздрагивающие от плача и громких криков матери и отборной ругани отца. Карерас не скупился не только на грязные слова, но и на увесистые тумаки, которые щедро раздавал по сторонам, не разбирая, кто попадал под его горячую руку: безумно раздражавшая его жена или ни в чем не повинные ребятишки. В своей семье Родриго чувствовал себя полновластным хозяином, наделенным едва ли не королевскими полномочиями.

С самого детства и на всю оставшуюся жизнь Фернандо Карерас возненавидел громкий шум и яркий свет, полюбив тишину и ночь, когда, будучи маленьким мальчонкой, забывался крепким сном и находил в этом спасение от ужаса, наполнявшего его жизнь в дневное время. Глядя на ссорящихся между собой родителей, Фернандо понимал, что его неудачливый в делах и от природы ленивый отец в своем доме оказывался в более выигрышном положении, чем рано состарившаяся, больная мать, надрывно тянувшая на себе семью. Несмотря на все свои крики и упреки в адрес отца, она тем не менее до смерти боялась крепких мужниных кулаков. Постоянно разрываясь между работой и домом, Антуанетта физически не успевала уделить каждому из детей должного внимания, а потому со временем, незаметно для самой себя, она все меньше времени стала посвящать заботе о подрастающих сыновьях, отдавая всю свою нерастраченную нежность и душевное тепло младшей дочери. Женщина и не подозревала, что тем самым она невольно способствует рождению в душе старшего из сыновей сначала злости, а потом и ненависти по отношению ко всему женскому полу. Фернандо все больше отдалялся от семьи: если будучи ребенком он более всего на свете мечтал о домашнем уюте и семейном согласии, то с возрастом все больше хотел как можно скорее покинуть отчий дом, чтобы уже никогда в него не возвращаться. Унаследовав от отца непомерное честолюбие, он мечтал завоевать мир.

Фернандо шел всего лишь шестнадцатый год, когда он оставил родной дом. И хотя юноша прожил в одном городе с близкими родственниками больше двадцати лет, он ни разу не навестил их — так велика была его обида на родителей, не сумевших, да и не шибко стремившихся подарить молодому Карерасу счастливое беззаботное детство. Поскольку его одинаково не привлекали ни торговля, ни ремесла, он начал промышлять себе на жизнь более легким и приятным способом: азартными играми, в которых достаточно скоро весьма поднаторел. Не брезговал Фернандо, выросший в постоянной нужде, и банальным воровством. По молодости несколько раз попадался на мелких кражах, за что успел посидеть в тюрьме и, будучи неглупым молодым человеком, набраться еще большего опыта в мошеннических делах.

Когда у Фернандо появился собственный дом и кое-какие деньжата в кармане, честолюбивый Карерас влез в политику. Он всей душой жаждал власти, но, не имея ни влиятельных покровителей, ни огромного состояния, долгое время был вынужден довольствоваться ролью мальчика на побегушках. Безусловно, такое положение дел его мало устраивало, а потому всю свою злость за несбывшиеся надежды он привык вымещать на женщинах, которые ценили его за привлекательную внешность, страстную натуру и пусть небольшие, но все-таки деньги. Имея перед глазами печальный опыт собственных родителей, о женитьбе он и не думал. Фернандо перевалило далеко за тридцать, когда один приятель предложил ему участвовать в крупном политическом заговоре: речь шла ни много ни мало — о свержении короля с престола. Более чем ясно друг намекнул о блестящих перспективах для всех участников предстоящего грандиозного события, конечно в случае успешного исхода дела. Донельзя воодушевленный этим предложением, Карерас решил, что пробил его заветный час. Желая проявить себя, он развернул бурную деятельность, и его усилия были по достоинству оценены зачинщиками заговора. В скором времени Фернандо доверили заведовать казной, которая постоянно пополнялась за счет средств новых участников приближающегося волнительного события.

Однако Фернандо Карерас оказался достойным сыном своего отца: не удержавшись от соблазна, он стал понемногу обирать казну. Проклятое золото, которым были доверху набиты небольшие мешки из плотного темного сукна, манило его своим блеском, омрачало разум и отбирало волю. Казначей, сам того не замечая, все больше входил во вкус. Когда-то, в далеком детстве, прослышав о жутком крахе, который постиг по молодости его отца в необычайно прибыльном винном деле, он мысленно посмеялся над неудачливым родителем, не предполагая, что и сам в будущем окажется в подобной ситуации. Однажды Карерасу стало известно, что люди, стоящие у руководства заговором, что-то заподозрили и вознамерились в ближайшее время тщательно проверить состояние дел в казне. Тогда он решил бежать из страны, махнув рукой на политическую карьеру, лишь бы спасти свою голову, над которой нависла серьезная опасность. Сын Родриго Карераса явно родился в рубашке, поскольку на следующий день после его побега заговор был раскрыт, и многие головы полетели с плеч, начиная с главных зачинщиков политического переворота и заканчивая такими мелкими фигурами, как приятель Карераса, который в свое время предложил ему участвовать в заговоре. Фернандо, бежавший на родину матери — в прекрасную Францию, не только остался жив, но еще и неплохо обогатился на этом деле, оказавшемся столь печальным для многих его собратьев.

В Париже Карерас познакомился с уже увядающей, но все еще неугомонной и пылкой Анжеликой Пишоне. Два абсолютно безнравственных человека, не брезговавшие ничем ради достижения поставленной перед собой цели, оказались интересны и по-своему приятны друг другу. Они стали любовниками. Их ночные оргии нередко сотрясали округу, так что ближайшие соседи милой парочки были вынуждены отсыпаться в дневное время, а ночами бодрствовали, занимаясь при тусклом свете лампы различными хозяйственными делами, порой испуганно вздрагивая от страстного женского стона, внезапно пронзающего ночную тишину, или хриплого мужского вскрика, похожего на рычание изголодавшегося зверя.

Анжелика ввела возлюбленного в свой круг общения, который составляли куртизанки, вроде нее самой, мелкие жулики и некие темные личности, выдававшие себя за людей искусства. Довольно скоро в этом окружении пылкий испанец завоевал прочную репутацию опасного чудака. Так прошло два бурных года. Потом любовные отношения между Анжеликой и Фернандо как-то поугасли. С одной стороны, из-за чересчур вспыльчивого и нетерпеливого характера сына знойной Испании, а с другой — из-за очевидного уже старения непредсказуемой дочери спокойного благополучного Ланшерона. Изрядно потрепанная жизнью, мадемуазель Пишоне отправилась к себе на родину, однако с Фернандо она по-прежнему продолжала поддерживать дружескую связь, обмениваясь письмами и праздничными открытками. Несколько раз, тоскуя по совместно проведенному веселому времени, они встречались то в Париже, то в Ластоке. Затем у Карераса случились какие-то крупные неприятности во Франции, и он был вынужден переехать в столицу королевства Ланшерон, о чем, правда, не очень-то и жалел. Здесь он вел более спокойный и, можно сказать, даже замкнутый образ жизни, хотя, вероятнее всего, это затишье объяснялось тихонько подступающей старостью.

Пылкий испанец, упорно не желавший мириться со своим возрастом, все больше испытывал настоятельную потребность в острых ощущениях. В погоне за наслаждениями он не считался абсолютно ни с чем. Сейчас, направляясь на задний двор своих владений, куда никогда не допускались посторонние люди, Фернандо испытывал приятное возбуждение при мысли о предстоящей ночке в объятиях юной восточной красавицы, выглядевшей очень соблазнительно даже в этой уродливой беличьей шубе. Синьор Карерас был по натуре эстетом, а потому невольно передернул плечами, вспомнив нелепый, с его точки зрения, наряд красивой дикарки. Это легкое движение было тотчас подмечено его ретивыми слугами, и они, вообразив, будто хозяин собирается высказать свое недовольство по поводу их нерасторопности, удвоили свои усилия, дабы скорее поставить на колени упрямого толстого степняка. Посмотрев на их ничтожные старания, испанец тонко улыбнулся и вдруг, резко размахнувшись, стегнул хлыстом по лицу хоршика, не ожидавшего такого удара. На его широком лбу и круглых щеках выступила кровь. Султан попытался прикрыть лицо руками, но следующий, еще более сильный удар одновременно обжег его руки и плечи. Ему не удалось удержать равновесие, и, против своей воли, он упал ничком на засыпанную снегом землю. Слуги Карераса не замедлили воспользоваться этим случаем и тотчас же поставили упрямого хоршика на колени. Оперевшись одной ногой на небольшой валун, оказавшийся здесь так кстати, испанец приступил к допросу:

— Если хочешь сохранить свою паршивую голову на плечах, ты, подлый негодяй, должен отвечать на все мои вопросы предельно правдиво. Я хочу знать, какую порчу ты собирался навести на мой дом, когда принялся строить у ворот странный предмет из снега, пользуясь временным отсутствием привратника?

— Я уже объяснил привратнику, — Султан, руки которого оказались скручены за спиной крепкой веревкой, а на раненые плечи с двух сторон давили два рослых лакея, попытался приподнять голову, — что никаких дурных намерений относительно вас я не имел, господин. Да, от нечего делать я вылепил из снега печку и котелок для плова… Так называется восточное блюдо… Но и только. Что в этом такого ужасного? Неужели из-за этого я вынужден терпеть столь несправедливые муки?

— Здесь вопросы задаю я, — сухо заметил высокомерный испанец, а в следующее мгновение его тонкий, но неимоверно жгучий хлыст вновь прошелся по незащищенному лицу Султана, отчего на глазах невольно выступили слезы, — это во-первых, а во-вторых, жалкий человечишко, не тебе судить о том, что справедливо, а что нет. Я спрашиваю, кто тебя подослал: мои давние враги из Испании или, быть может, недруги из соседней Франции? Для кого ты старался, вылепливая из снега у самых ворот моего дома эту дурацкую печь и котел? Зачем ты забросал свой котел камнями? Отвечай поживее!

— Эти камни изображали мясо, без которого невозможно представить себе приличный плов, — ответил измученный хоршик.

— Знай, если ты не перестанешь мне нагло лгать, очень скоро я тебя самого превращу в это мясо и брошу на съедение бродячим псам, — зло прошипел Карерас. — Что за ерунду ты мне мелешь, негодяй? Вздумал отнимать мое драгоценное время своими глупыми сказками? Лучше тебе, голубчик, сознаться по-хорошему в том, что ты занимаешься колдовством! А колдовство на территории Ланшерона запрещено Указом короля, так что тебе придется очень даже несладко.

— Я — не колдун! — вскричал Султан, пытаясь приподняться на ноги. — Поверьте, господин, я обычный человек, привыкший честным трудом зарабатывать себе на кусок хлеба.

— Боюсь, работать тебе, подлый обманщик, еще долго не придется. Если вообще когда-нибудь придется, — усмехнулся синьор Карерас, после чего приказал слугам: — Всыпьте этому негодяю двадцать ударов палками. Я хочу отбить у него всякую охоту к непотребным делам. Скорее всего, он не выдержит этого испытания, а потому, когда стемнеет, сбросьте его паршивое тело в реку, да не забудьте подвесить камень потяжелее. Мне не нужны лишние разговоры в городе об этом.

Внезапно почувствовав острый голод, что случалось с Фернандо всякий раз, стоило ему устроить себе какое-нибудь маленькое развлечение, он направился в столовую. По крикам, доносившимся с заднего двора, испанец пытался определить усердие своих слуг, взявшихся за истязание спутника той самой красавицы, о которой Карерас, отвлеченный забавным приключением, чуть не позабыл.

Столовая представляла собой вытянутое в длину большое помещение, в котором напрочь отсутствовали окна. Точнее говоря, на стенах, обитых шелковыми коричневыми обоями, можно было разглядеть несколько окон, за которыми чернел ночной небосвод, усеянный таинственными звездами. Но окна эти были нарисованы рукой искусного художника, благодаря чему, невзирая на царившее истинное время суток, Фернандо Карерас всегда имел возможность наслаждаться пребыванием в ночи. У противоположной от окон стены стояли в ряд три низких дубовых буфета, за стеклянными дверцами которых загадочным притягательным светом мерцало столовое серебро. Посередине комнаты находился длинный стол, застеленный ярко-красной атласной скатертью. С одного конца стол был тщательно сервирован и заставлен разнообразными яствами, от которых исходил дразнящий, аппетитный аромат. У другого конца стола находилась Эльнара, безмерно утомившаяся от неизвестности и страшно уставшая от долгого пребывания на ногах. Слуга, прислуживающий хозяину дома за обедом, не спускал с нее глаз ни на мгновение.

Бросив мимолетный взгляд на девушку, синьор Карерас быстрым шагом вошел в столовую. Он с удовольствием откинулся на спинку кресла, пока слуга осторожно поправлял накрахмаленную салфетку на его груди, а затем с аппетитом приступил к трапезе. Фернандо Карерас не имел привычки звать гостей в свой просторный, хотя и несколько необычный дом, а потому за его длинным обеденным столом находилось только одно кресло, предназначенное ему самому. Донельзя удивленная подобным обращением, Эли по-прежнему стояла у другого края стола, устремив печальный взгляд уставших глаз в сторону нарисованных окон.

— Тебе нравится мой дом? — внезапно раздался самоуверенный голос синьора Карераса, утолившего первый голод.

— Нет! — резко ответила девушка.

— Почему? — искренне изумился мужчина, воображавший, будто ему, благодаря полету смелой мысли, удалось воплотить некий земной рай, о котором простые смертные не смеют и мечтать. Фернандо не просто любил свой дом, но безумно гордился им.

— В нем нет жизни, — последовал краткий ответ.

— А что, по-твоему, есть жизнь? — Карераса забавляла эта молоденькая девушка. Казалось, она претендовала на знание вещей, которые для других оставались загадкой на протяжении многих десятилетий, да и те искушенные философы далеко не всегда находили ответ на сей непростой вопрос.

— Любовь, — Эли устремила серьезный взгляд на заносчивого мужчину, вызывающе закинувшего ногу на ногу. — А еще яркий солнечный свет, согревающий теплом и пробуждающий все живое от сна. Свежий ветер, который способен чистотой своего дыхания вдохнуть жизнь даже в тяжелобольного человека. Яркие краски многоликой природы, радующие глаз и дарующие покой человеческой душе. К сожалению, ничего этого в вашем доме, синьор Карерас, нет. Ваш дом больше напоминает мне холодный склеп, нежели человеческое жилье.

— Зато я чувствую себя в нем просто превосходно, — парировал высокомерный испанец, — а это важнее всего! Мне нет абсолютно никакого дела до мнения безликой толпы, живущей общепринятыми представлениями о том, что хорошо, а что плохо. Толпа может легко ошибиться, но человек, выстрадавший свои убеждения, — никогда! Ты очень молода, Принцесса! Кстати, судя по твоему весьма необычному имени, ты еще не научилась отличать, что в этой бренной жизни действительно ценно и значимо, а что преходяще и бесполезно. Солнечный свет, который ты так горячо восхваляешь, на деле нередко слепит глаза, вызывает головокружение, наконец, способствует увяданию кожи и даже появлению преждевременных морщин. Свежий ветер может довести совершенно здорового человека до серьезной болезни, а краски природы своей безалаберной аляповатостью утомляют взор и раздражают человеческую душу, которая жаждет покоя и тишины. В то же время благословенная ночь не только позволяет человеку отдохнуть и набраться сил для множества дел, коими полна наша грешная земная жизнь, но и дает счастливую возможность более осмысленно и упорядоченно взглянуть на вещи. Это порой в корне меняет мировоззрение человека, и он получает возможность подняться на более высокую ступень в своем духовном развитии, чем все остальные людишки. Скажи, разве тебе не лестно было бы почувствовать себя на порядок-другой выше всей прочей, безликой и суетливой массы?

— Думаю, нет, — усмехнулась неглупая девушка. — На мой взгляд, именно тот, кто тратит все свои силы и время на бессмысленные усилия для собственного возвеличивания над остальным народом, на самом деле оказывается не просто одиноким, но и глубоко несчастным человеком. Он лишен человеческого тепла, любви, общения. Кроме того, его необоснованные амбиции, как правило, говорят о внутренней трусости и неуверенности в себе. Такие люди добиваются признания у мира, поскольку не в состоянии сами признать себя личностью, состоявшейся во всех отношениях.

— Я смотрю, ты, милашка, не только красива, но и отнюдь не глупа, — удивленно протянул Фернандо, не ожидавший от юной девушки столь здравомыслящих речей. — Стоит признать, Анжелика Пишоне прислала мне очень даже неплохой подарок! Надо будет ее по достоинству вознаградить, когда она приедет в Ласток на Новый год.

— О каком подарке вы ведете речь? — немного побледнела Эли, заподозрив что-то неладное.

— Я говорю о тебе, красотка, — вальяжно развалившись в кресле, заявил испанец. Он с видимым удовольствием закурил трубку, намеренно выпуская дым в сторону девушки.

— Боюсь, вы, синьор Карерас, неверно поняли послание мадемуазель Пишоне, — в черных глазах Эльнары читалась тревога. — Мы с Султаном спешно прибыли в Ласток по предложению мадемуазель Пишоне. Она получила ваше письмо, в котором вы сообщали, что по поручению короля Генриха собираете группу людей, владеющих латинским языком, для срочной государственной службы. Узнав, что я хорошо говорю и пишу на латыни, мадемуазель Пишоне любезно предложила мне попытать счастья, обратившись к вам для получения соответствующих рекомендаций.

— К счастью, король Генрих даже не подозревает о существовании моей скромной особы, — загадочно произнес Фернандо, а потом весело рассмеялся. — А потому вся история с предстоящей Ланшерону войной и государственной службой есть не что иное, как плод буйного воображения моей подружки — неугомонной Анжелики Пишоне. Она всегда была отъявленной проказницей, и даже годы ничуть не изменили ее.

— Выходит, мадемуазель Пишоне подло обманула меня, но зачем? — прошептала потрясенная девушка.

— Чтобы сделать мне приятное, — нагло сказал испанец. Он обошел стол и приблизился к Эли: — Помнится, ты говорила, что настоящая жизнь невозможна без любви? Что ж, красотка, я готов согласиться с тобой в этом вопросе, — рука Карераса потянулась к изящной девичьей шее.

Эльнара отшатнулась, но вдруг испуганно вскрикнула: дверь столовой распахнулась, и в комнату проворно вбежала маленькая обезьянка. Она была одета в коротенькое ярко-красное платье, а на голове у нее красовалась кокетливая черная шляпка, перетянутая алой шелковой лентой. С любопытством озираясь по сторонам, обезьяна ловко вскочила на стол и уставилась на девушку. Карерас поощрительно улыбнулся ей, а затем, обращаясь к животному, серьезным тоном сказал:

— Рад тебя видеть, Кико! Нравится ли тебе мой выбор? — с силой надавив на тонкие девичьи плечи, испанец развернул ошеломленную Эли лицом к обезьяне.

Сделав вращательное движение хвостом, обезьянка бесцеремонно вскочила на плечо Эльнары. Фернандо громко расхохотался:

— Я вижу, Кико, наши вкусы вновь совпали! Молодец, детка! — Прижав девушку к краю стола, он страстно прошептал: — Вот с кого тебе нужно брать пример, моя очаровательная дикарочка!

Эльнара хотела дать наглецу пощечину, но едва занесла руку, как вдруг почувствовала, что ее кто-то резко перехватил, а в следующее мгновение у Эли чуть искры не посыпались из глаз от сильного удара по щеке на удивление тяжелой обезьяньей лапой. Погладив животное по голове, испанец насмешливо усмехнулся:

— Единственное существо на всей грешной земле, которое меня действительно по-настоящему любит, — это чудное животное! По своему разуму эта славная обезьянка мало чем уступает человеку, а некоторых представителей рода человеческого оно, пожалуй, еще и во многом превосходит. Кико очень привязана ко мне, и плохо придется тому, кто посмеет обидеть ее хозяина. Имей в виду, удар по щеке — это ее первое предупреждение. А второго может и не быть. Если Кико, моя капризная, взбалмошная девочка, вдруг разозлится, она безо всяких предупреждений набросится и раздерет все лицо тому, кто осмелится не угодить хозяину. Думаю, будет обидно, если это миленькое личико будет навсегда обезображено уродливым рубцом, не так ли? — холодными пальцами испанец легко коснулся лица Эли, пылающего от негодования. Он еще сильнее прижал девушку к столу и наклонился к ее манящим вишневым губам, отчего ей пришлось слегка откинуться назад.

Не обращая внимания на слугу, продолжавшего стоять в столовой, Карерас повалил девушку на прохладную поверхность длинного стола, одновременно пытаясь задрать подол ее легкого платья. Довольная происходящим действом, обезьяна тем временем вскочила на девичью грудь, не позволяя Эли приподняться со стола, дабы как-то защитить себя. Жадные руки Фернандо уже добрались до беленьких женских рейтуз, соблазнительно облегавших стройные бедра. Дрожащий от нетерпения испанец одной рукой пытался стянуть с девушки ее нижнее белье, а другой — пытался освободиться от собственного. Воспользовавшись этой краткой заминкой, Эльнара изловчилась и пнула подлого насильника прямо в пах. Карерас взвыл от боли. Кико, обращенная до того мгновения к нему спиной, удивленно повернулась в сторону хозяина. Набрав в легкие побольше воздуха, Эли резко вскочила на стол и сбросила с себя наглую обезьяну. Добежав до противоположного края крепкого дубового стола, она схватила в обе руки два огромных ножа, которыми слуга разделывал для господина поросенка, запеченного в сметанном соусе. Растерявшийся от неожиданности лакей, вытянув длинные руки вдоль тела, вытаращил глаза, но остался стоять на месте, словно столб. Демонстративно помахав в воздухе одним из ножей, Эльнара с явным вызовом в голосе произнесла:

— Вы все еще желаете овладеть мной, достопочтенный синьор Карерас? Или, может быть, хотите мне что-нибудь сказать?

Оправившийся от шока, но не от боли, Фернандо с ненавистью взглянул в ее сторону. Маленькая хрупкая фигурка Эли возвышалась на дубовом столе посреди изящного и очень дорогого столового набора, С видом победительницы она взирала на Карераса. Ее глаза на порозовевшем от пережитого волнения лице сверкали от негодования. Несмотря на жуткую боль, страстный испанец вновь испытал огромное желание овладеть ею. Будто угадав его тайные мысли, Эли угрожающим тоном сказала:

— Только посмей приблизиться ко мне, подлый негодяй, я, не задумываясь, отправлю на тот свет и тебя, и твою мерзкую обезьяну. Немедленно отвечай, где мой друг, а не то…

Эльнара не успела закончить угрозу, как у нее за спиной неожиданно выросли два лакея, которые мгновенно вывернули хрупкой девушке руки. Пришлось разжать ладони, выронив ножи, и встать на колени, среди остатков недавнего пиршества хозяина зловещего дома. Все еще держась за больное место, Карерас приблизился к Эли. Свободной рукой оттянув ее голову за волосы назад и злорадно усмехаясь, он сказал:

— Ах ты, маленькая сладкая сучка, если б ты не была так хороша собой, я за подобную дерзость самолично вырезал бы из твоей небольшой, но аппетитной груди, трепещущее сердце в память о нашей чудной встрече, а потроха скормил бы бродячим псам. Радуйся, потаскуха! Я оставлю тебя в живых, но пока не собираюсь отказываться от желания попробовать тебя, дочь дикого Востока, — при этих словах он резко развернулся в сторону слуг, тотчас же вытянувшихся по струнке, и приказным тоном прошипел: — Отведите эту маленькую дрянь в мою комнату отдыха. Пусть подумает, как следует себя вести, если хочет сохранить свою поганую жизнь.

Ретивые лакеи бросились исполнять приказание хозяина. Они поволокли отчаянно упирающуюся девушку по длинному темному коридору, а затем заставили ее спуститься вниз по истертым каменным ступенькам, где каждый шаг отдавался мрачным зловещим эхом. Наконец они оказались у массивной деревянной двери, запертой на огромный замок. Лакеям пришлось повозиться с ключом, пока дверь не отворилась, пугающе скрипя давно несмазанными ржавыми петлями. Еще не переступив порог этой тюрьмы, Эли невольно вздрогнула, почувствовав сильный запах плесени и неимоверной сырости. Жестокие стражники грубо втолкнули ее внутрь. Один из них зашел, чтобы оставить лампу, а заодно бросил на грязный каменный пол беличью шубку, которую он захватил с собой вовсе не из жалости к несчастной пленнице, а дабы освободить себя от лишней возни с никому не нужной тряпкой. И вновь заскрипели ужасные петли, наводя на оставшуюся в одиночестве Эльнару огромную тоску и невыносимый страх перед неизвестностью.

Сначала от оглушающей тишины у нее зазвенело в ушах. Некоторое время, устало прикрыв глаза, Эли стояла на пороге, пытаясь отдышаться. Когда же она открыла глаза и подняла голову, то охватившему ее ужасу не было предела. Комната отдыха синьора Карераса представляла собой огромное мрачное помещение с неимоверно высокими потолками, в котором отсутствовали окна, если не считать маленького отверстия под самым потолком, которое было забрано частой решеткой и освещало комнату лишь узкой полоской света. Для чего предназначалось это крошечное окно в столь жутком склепе, девушке было совершенно не понятно. Долго не беленые стены были изуродованы пятнами сырости, во многих местах даже отваливалась штукатурка. По темным углам с сырого потолка медленно капала вода, и этот мерный, до ужаса отвратительный звук был ничуть не лучше скрипа дверных петель. Вдоль стен располагались какие-то странные предметы, сделанные из дерева и железа. Эльнара хотела подойти к одному из них, дабы выяснить, что это такое, но вдруг с криком отпрянула, обнаружив прямо под ногами, бурые пятна крови, которыми, как оказалось, были сильно забрызганы и стены. В страхе лишиться рассудка, испуганная девушка забилась в один из более или менее сухих углов и совсем скоро, незаметно для себя, задремала, укутавшись с ног до головы в спасительный мех шубки.

Во сне Эльнаре приснилось, будто она бежит по лесу, бежит тяжело дыша, то и дело спотыкаясь о попадающиеся на пути мелкие кочки и большие коряги, будто опасаясь куда-то не успеть. Наконец лес закончился, и впереди в лучах заходящего солнца заблестела голубая водная гладь. Собравшись с силами, она побежала вновь. Девушка добежала до высокого обрыва и остановилась, увидев посередине реки лодку, плывущую к противоположному берегу, в которой находился ее возлюбленный. Эли отчаянно закричала: «Сержио, вернись! Я здесь, я люблю тебя!» В серых глазах Сержио читалась искренняя глубокая боль. Печально улыбнувшись, не отрывая от девушки глаз, он продолжал грести веслами, направляясь к другому берегу. Силы оставили Эли, она рухнула на колени, заливаясь горькими слезами и не переставая шептать: «Сержио, я люблю тебя, куда же ты уходишь от меня, зачем? Прошу тебя, вернись, любимый». Рыдания теснили девичью грудь, и вдруг она испуганно вздрогнула всем телом, проснувшись от невыносимо пугающего звука — так скрипели ржавые дверные петли.

В помещение вошел синьор Карерас, обнимая одной рукой свою любимую обезьянку, а в другой держа изящный серебряный подсвечник с ярко пылавшей толстой свечой, которая отбрасывала зловещие отблески пламени на мрачные темные стены.

— Ты уже плачешь, маленькая сучка? — с явным удовлетворением в голосе заметил испанец, не подозревая об истинной причине девичьих слез. — Ну что ж, просто превосходно! Выходит, ты уже осознала, куда вляпалась благодаря своей непростительной доверчивости. Дураки и неудачники всегда учатся на своих ошибках. Правда, далеко не всем предоставляется возможность исправить их, ведь все зависит от случая или душевного расположения того человека, в руках которого находится их презренная жизнь. Что скажешь, милашка, о моей комнате отдыха? — внезапно переменил он тему разговора. — Не правда ли, здесь уютно? Я очень люблю тут бывать, когда мне есть с кем отдохнуть и немного развлечься, позабыв о суете бестолкового мира, шумящего за этими стенами и воображающего, будто его ничтожные заботы и глупые страсти и есть настоящая жизнь.

— Где мой друг? — прервала его самодовольную речь Эльнара, встав на ноги, дабы лишить невысокого ростом испанца возможности смотреть на нее сверху вниз.

— Кого ты имеешь в виду, красотка? — с притворным удивлением спросил он.

— Где мой друг Султан, которого вы отняли у меня, едва мы переступили порог этого мерзкого дома? — повторила девушка свой вопрос.

— Боюсь, ты еще не представляешь, наивная дочь дикого Востока, что есть подлинная мерзость, — усмехнулся Фернандо и продолжил: — Похоже, тебя интересует, а может быть, даже очень волнует судьба этого паршивого колдуна, которого я велел запереть на заднем дворе, пока не решу, как мне лучше всего поступить с тобой, — не моргнув глазом, солгал испанец, пару часов назад приказавший слугам утопить избитого хоршика в реке, как только стемнеет.

— Что ты вообразил себе, хищное животное? — длинные густые ресницы Эли затрепетали, предчувствуя недоброе. — Мой бедный друг не только не колдун, но даже толком не представляет себе, что это такое. Он чист душой, как ребенок! Ты должен отпустить его на свободу.

— А чиста ли твоя душа, милашка? — Карерас намеренно пропустил слова Эльнары мимо ушей и, задав вопрос, вперился в нее пронзительным взглядом своих черных глаз, будто пытался проникнуть в самую глубину ее непорочной души. — Для своих юных лет ты рассуждаешь о жизни слишком смело и даже чересчур зрело. Я начинаю подозревать, что, несмотря на молодость, ты успела побывать во многих передрягах. Наверняка, повидала немало любопытных вещей и узнала жизнь с самых разных сторон. Я рад, если это действительно так. Меня всегда раздражали в женщинах глупость и жеманство, свойственные ох как многим. До сих пор приятным исключением из этого правила была только Анжелика Пишоне. Славно мы повеселились с ней в свое время, немало чего натворив и немало кого одурачив. Увы, она сильно постарела — пусть не душой, а телом… Все равно ничего хорошего в этом нет. Я ненавижу морщины на лице и дряблую кожу тела, это слишком очевидно напоминает мне, что и моя старость не за горами. Пожалуй, ты, милая красотка, вполне могла бы заменить мне Анжелику, которой мне по-прежнему не хватает, хоть и немало воды утекло с тех пор, как мы с ней расстались.

— Ты не просто злодей, Карерас! Ты — сумасшедший злодей! — дивные глаза Эльнары сверкали гневом.

— Ты не права, милашка, — спокойно ответил испанец. — В моем очень узком кругу меня обычно называют гением зла, и это более соответствует действительности. Я хочу предложить тебе выгодную сделку. Ты становишься мне не просто другом, а другом очень искренним и преданным мне всей душою, заменив милейшую мадемуазель Пишоне, — ну а я, в свою очередь, сохраняю тебе жизнь и отправляю на все четыре стороны твоего восточного дружка! Уверен, он будет молиться за тебя до последних дней жизни.

— Я ни за что не стану другом такого подлеца, как ты, Карерас, — твердо сказала Эли.

— У тебя нет другого выхода, — пожал плечами Фернандо. — Разве ты не хочешь спасти свою юную жизнь и уберечь от гибели дружка? Да будь на твоем месте любая другая женщина, она бросилась бы целовать мне ноги за подобную милость.

— Уж этого ты точно не дождешься, — Эльнара решительно вздернула вверх маленький изящный подбородок.

— Я так не считаю, — усмехнулся Карерас. — Даже если ты из-за своего чересчур независимого и своенравного характера откажешься от лестной чести стать для меня верным другом, пылкой любовницей и пособницей в моих многочисленных интересных делах, тебе все равно не избежать моих железных объятий. Увы, не сегодня… Ты так распалилась, что вывела меня из строя… Но это дело времени, и только. Надеюсь, в ближайшие дни я оправлюсь настолько, чтобы попробовать тебя, дочь дикого Востока.

— Этого не будет, я лучше умру, чем поступлюсь своей честью.

— Не переживай, красотка, ты умрешь, как только я сполна утолю свою страсть, — невозмутимым тоном заявил Фернандо. — Думаю, по обстановке моего замечательного дома ты уже догадалась о том, какие цвета я предпочитаю более всего. Их два. Я люблю черный цвет, как символ ночи, столь обожаемой мною с детских лет, а также весьма неравнодушен к красному — цвету крови, он меня очень возбуждает.

При этих словах девушка невольно вздрогнула, а Карерас не спеша прошел к странным сооружениям, установленным вдоль стен, — они не были похожи ни на мебель, ни на что-либо другое, пригодное для человеческих нужд.

— Еще с самых юных лет я ощущал себя особенным человеком, которому судьбой предначертано менять сознание других людей и совершенствовать их от природы низменные души. Я должен уберечь этот мир от разрушительной силы великой греховности и вопиющей человеческой глупости, которые присутствуют повсеместно и ставят под удар существование жизни на земле. Конечно, низкие животные инстинкты обычного человека начинают бунтовать при одной только мысли о столь глубоких переменах, поэтому никто на это поистине благородное испытание по доброй воле не соглашается, и мне приходится применять силу. Разумеется, я не настолько примитивен, чтобы просто бить человека по голове или пинать его ногами, одновременно внушая высокие духовные мысли. Недаром я стою над этим грешным миром, а не в одном ряду с безликой тупой толпой. Я, Фернандо Карерас, — еще больше приосанился испанец, страдавший от невысокого роста, — призван очистить нашу прекрасную бедную землю от скверны, и этому посвящена вся моя жизнь.

Безусловно, с мужчинами, как всегда, дело обстоит достаточно просто. Сначала я им подробно рассказываю, кем, как и для чего был сотворен наш мир, объясняю, насколько духовно возвысится и облагородится их душа после того, как они примут из моих рук почетную смерть. Потом каленым железом я самолично выжигаю на их обнаженной груди шестиконечную звезду в знак причащения к высшим знаниям. Предчувствуя приближение смертного часа, в то же время будучи не в силах осознать неизбежность своей смерти, почти все из них ползают у моих ног, униженно умоляя о пощаде. Вдоволь насладившись ничтожеством и животным страхом этих никчемных людишек, я милостиво отправляю их на небеса: кого-то сажаю на острый кол, кому-то распарываю живот одним ударом меча, а кого-то живьем зажариваю на костре. Их предсмертные вопли несказанно услаждают мой изысканный слух.

Что же касается женщин, то, как правило, большинство из тех, кто попадает в мои цепкие руки, после предварительной мудрой беседы о высоких материях удостаиваются чести познать силу и твердость моего природного жезла, — Фернандо с любовью огладил свое причинное место. — Но опять-таки, и в этом сладком деле я предпочитаю проявлять широту мысли и богатство воображения, коими меня одарила сама природа. Примитивное совокупление — не для меня, моя утонченная натура нуждается в более острых и разнообразных ощущениях.

Хочу заметить, что своей просветительской миссией я всегда занимаюсь только здесь, в любимой комнате отдыха, по-моему весьма наглядно демонстрирующей мой злой гений. Вот этот, с виду весьма скромный станок — всего-то из двух досок — способен исторгнуть из женской глотки фантастически сладострастные стоны. И нижняя доска, и верхняя специально не обработаны, чтобы голая женщина получила больше впечатлений от больно впивающихся заноз в тело, незащищенное одеждой. Но это еще не все. После того как очередная потаскуха, жаждущая доставить мне наслаждение, укладывается на нижнюю доску, сверху на нее опускается другая деревяшка, которая доходит ей до самого подбородка, полностью накрывая ее грешное тело. Остается одно-единственное отверстие — для того чтобы в ее изнемогающее от желания лоно мог войти мой крепкий, как железо, дружок. Тогда вот эти болты по краям досок меж собой завинчиваются, и в этом хитроумном капкане сука оказывается не в состоянии пошевелить ни единой частью своего продажного тела. А при неблагоприятном для нее стечении обстоятельств запросто может уподобиться хорошо раскатанному скалкой тесту, если вершителю ее судьбы, то бишь мне, вдруг вздумается завинтить гайки покрепче. Не правда ли, здорово придумано? — на чувственных губах Фернандо заиграла дьявольская улыбка.

От этого жуткого станка испанец перешел к другому. Это была широкая необработанная доска, над которой на расстоянии двух человеческих рук, вытянутых в высоту, нависало еще одно деревянное полотно. По углам эти доски соединялись прочными столбами, а сверху свисали внушающие ужас железные цепи разной длины.

— А попадая на эту нежную постель, женщины едва не лезут на стенку от моей восхитительной идеи, столь гениальной в своей простоте. Видишь? Здесь шесть цепей, на концах четырех из них есть кольца, которые закрепляются на кистях рук, раскинутых в стороны, и щиколотках бесстыдно раздвинутых ног очередной продажной твари. Так что она оказывается в полуподвешенном состоянии. Еще две цепи крепятся к ее соскам, вытягивая их вверх, дабы грудь похотливой суки приняла приятную мне форму. Отстегав мерзкое создание хлыстом, я укладываюсь сверху и, прежде чем войти в потаскуху, обычно позволяю себе немного развлечься. Длину всех цепей можно свободно регулировать, а значит, тем самым можно, к примеру, вырвать с корнем соски или вывернуть ногу, покалечить руку, ну и так далее. Мои временные любовницы, оказавшись здесь, визжат, как свиньи, приготовленные на убой! Со стороны это смотрится крайне забавно.

Однако, приступая к любому, даже самому незначительному делу, более всего я забочусь о том, чтобы оно принесло мне эстетическое удовольствие, насытив мою душу тонкостью замысла и изяществом исполнения. Только глупые люди не понимают, что смерть обязательно должна быть красивой и, желательно, драматически волнующей. Благодаря этому простецкому устройству, — Карерас кивком головы указал на вбитые в стену ржавые крюки с прикрепленными на них короткими цепями, — какая-нибудь изрядно нагрешившая в жизни баба может почувствовать себя в роли Иисуса Христа, распятого на кресте. Доставив негоднице это удовольствие, безусловно не заслуженное ею, я избиваю ее хлыстом до потери сознания, потом окатываю ведром ледяной воды и с неимоверным наслаждением вхожу в эту плоть, вздрагивающую в предсмертных конвульсиях. Закончив свое дело, я освобождаю суку от цепей, чтобы добить ее, безвольно распростертую на грязном, залитом кровью полу, крепкими подкованными сапогами.

Но вершиной моей гениальности является этот поистине чудный станок, — возбужденный яркими воспоминаниями, испанец с гордостью постучал костяшками пальцев по узкой дубовой бочке без дна, имевшей по бокам небольшие круглые отверстия. — Чтобы попасть сюда, сука, удостоенная сей высокой чести, вынуждена вытянуть вперед руки и отставить назад зад, на четвереньках медленно проползая внутрь. Мне приходится помогать ей сзади хорошими пинками, а ее первоочередная задача — просунуть руки сквозь отверстия. Как только она этого добивается, сильным пинком я вгоняю оставшуюся часть тела в бочку, так что с одного конца бочки будет торчать ее глупая голова, а с другого — красный от моих пинков зал, Капкан захлопнулся! Из этой бочки выбраться нельзя. Освободить тело можно, лишь четвертовав его, что обычно и происходит в таких случаях. Но сначала я отдираю поганую суку, что называется, и в хвост и в гриву: то есть беру ее поочередно и спереди, и сзади, а для большей потехи засовываю в эти грязные дырки все, что попадается на ту минуту под руку. Помню, однажды, отодрав одну горячую бабенку, я засунул ей в рот вонючую тряпку, но никак не мог найти ничего подходящего для ее кровоточившего от моего усердия зада. Пришлось всунуть горящую свечу. Жаль, она потом быстро сдохла, но запах паленой человеческой кожи еще долго здесь сохранялся, кружа мне голову и вдохновляя на новые, еще более изысканные подвиги. А с одной потаскухи я как-то срезал кожу по кусочку… Острым ножом… Тварь оказалась на удивление живучей, но только отчаянно вопила, не подозревая, как неистово меня возбуждают ее крики. Я то и дело отрывался от своего приятного занятия, дабы презренная сука удовлетворила мою похоть, а потом вновь брался за дело. Закончилось все тем, что в очередной раз я решил соединить оба занятия, одинаково востребованные моей утонченной душой. Я драл потаскуху в зад и при этом аккуратно снимал с ее спины тонкие полоски кожи. Увы, она не выдержала двойного удовольствия и скончалась раньше, чем работа была закончена, но, в целом, у меня остались неплохие воспоминания об этом вечере.

Не переживай, милашка, — Карерас самоуверенным движением взял за подбородок сжавшуюся от ужаса Эльнару, — что, когда настанет твой черед испытать эти удовольствия, тебе будет не слишком интересно, ведь я раскрыл тебе почти все свои секреты. Для тебя, дочь дикого Востока, я придумаю что-нибудь новое. Благо, время вполне позволяет.

Фернандо направился к выходу, а противная обезьянка, неожиданно вскочив на плечо девушки, отвесила ей хорошую пощечину, чем вызвала одобрительный смех своего сумасшедшего хозяина. И вновь, навевая ужасающий страх и смертельную тоску, ржавые дверные петли противно заскрипели. Эли осталась одна в этом мрачном холодном помещении, более походившем на ступень ада, устроенную если не самим дьяволом, то, как минимум, его ближайшим слугой. Комната отдыха — самое нелепое название из всех, какие только можно подобрать для этого жуткого места.

Обманчивый блеск столицы

Только что пережив столь сильное душевное потрясение, Эльнара вновь забилась в ранее примеченный относительно сухой угол. В ее глазах маленькая сырая темница Черной колдуньи из Перистана, где когда-то ей довелось провести в заточении семнадцать томительных дней, нынче казалась едва ли не воплощением земного рая в сравнении с этим, поистине адским местом, которое самодовольный и чудовищно жестокий хозяин цинично именует «комнатой отдыха». Смертельно напуганной девушке казалось, что она буквально слышит навсегда впечатанные в эти грязные стены и холодный окровавленный пол умоляющие о пощаде крики и исполненные нечеловеческой болью и страданием стоны замученных жертв, чей жизненный путь по воле злого рока оказался пересечен с гением, а точнее, служителем зла Фернандо Карерасом.

Подтянув колени к подбородку и склонив уставшую от переживаний голову, Эли поплотнее закуталась в шубу и попыталась заснуть, дабы привести мысли и чувства в порядок. Во сне ей вновь приснился прадед по материнской линии Мехмед. Одетый в ослепительно белые одежды, которые сливались в своем сиянии с длинной благообразной бородой, он долго, с невыразимо искренним сочувствием в глазах, молча смотрел на Эльнару и наконец тихо, но очень отчетливо заговорил:

— Ах, мое бедное юное дитя! В силу чистоты своей души и открытости сердца, ты вновь оказалась ныне в крайне тяжелом положении, ведь Фернандо Карерас по своим греховным помыслам и нечеловеческой жестокости значительно превосходит всех живших до него на белом свете отъявленных мерзавцев. Этот дом был когда-то городской тюрьмой, которая настолько обветшала, что власти продали ее Карерасу за сущие гроши, где он и устроил это дьявольское пристанище.

Да, у него было тяжелое безрадостное детство, но это никак не может быть оправданием для его чудовищно жестокой мести, какую он учинил по отношению к ближайшим родственникам. После того как, будучи еще мальчишкой, Фернандо покинул отчий дом, он долгое время стремился не просто выжить в огромном городе, кружившем голову всевозможными соблазнами, но и добиться вполне определенного жизненного успеха, дабы доказать родителю, часто избивавшему его в детстве, что он полное ничтожество в сравнении с сыном. Поначалу его дела шли ни шатко ни валко. В отличие от своего отца, Фернандо не только презирал тяжелый труд, но и мнил себя человеком особой судьбы. Однако страстно желанная слава упорно обходила его стороной. Тогда он стал мечтать о богатстве, которое смогло бы хоть отчасти утолить его жажду величия. Хорошие деньги потекли в карман Карераса, когда ему доверили заведовать казной большой группы людей, готовившей в стране политический переворот. Потерявший разум от блеска золота, находившегося в его руках, Фернандо однажды пригласил в свой дом близких родственников, безмерно обрадованных его вниманием спустя столько лет. В подвале этого дома он собственноручно четвертовал родного отца, в бочке крепкого вина утопил младшего брата, имевшего склонность к алкоголю, бедную мать уморил голодом, а над сестрой жестоко надругался, после чего заживо замуровал ее в одной из стен собственной спальне. Затем, прекрасно понимая, что ему, как казначею, не уйти от ответственности за те огромные деньги, которые успел растратить, Карерас прихватил с собой оставшуюся казну и покинул Испанию, направившись во Францию, где продолжал вести безнравственный образ жизни на протяжении долгих лет. Однако слухи о творимых им бесчинствах в конце-то концов дошли до французского короля, и Фернандо был вынужден бежать в Ланшерон, дабы спасти свою голову от гильотины. Здесь он принялся за старое, поскольку жить по-другому просто не научился. Дорогая Эли, я укажу тебе путь к спасению из этого мрачного подземелья, но прежде хочу поделиться одним очень важным знанием, которое пригодится тебе в дальнейшей жизни.

Увы, мало кто на белом свете может назвать себя действительно счастливым человеком. Одни страдают от тяжелых и подчас неизлечимых болезней, другие — от неразделенной любви, третьи не мыслят подлинного счастья без блеска золота и прочей мишуры, отравляющей душу и омрачающей разум, четвертые жаждут власти уж если не над всем миром, то хотя бы над отдельными людьми, и так далее. Этих несчастных нельзя осуждать, ведь они в самом деле искренне заблуждаются в том, что есть истинное счастье. Несмотря на свою молодость, ты, мое бесценное сокровище, призванное продолжить славный род Каиров, не раз защищавших с мечом в руке родную прекрасную Персию, — ты успела это по-настоящему осознать. Да, подлинное, ни с чем не сравнимое счастье заключается в любви.

Безусловно, никто не хочет болеть или быть бедным, но, посылая испытания бренному человеческому телу, Всевышний при этом очищает душу человека. А она, как известно, вечна. Отсутствие денег и прочие лишения позволяют разумному существу укрепить свой дух и утвердиться в истине, дабы найти достойный выход из сложившегося положения. Однако если не все, то очень многие людские беды зачастую проистекают от незнания своего так называемого числа жизни, которое дается Всевышним каждому человеку еще при рождении. В нем заключается ключ к обретению счастья. Люди намеренно лишены этого знания, так как обязательно должны выстрадать свое счастье, чтобы по-настоящему оценить его. Человеку умному и благородному число жизни способно принести удачу во всем, начиная от любви и заканчивая материальным благополучием, поскольку, обладая столь бесценным знанием, он будет стремиться, чтобы все его значимые дела совпадали с этим числом, тогда у него все будет получаться.

Несмотря на свои юные годы, ты, душа моя, уже немало настрадалась, а потому я хочу сейчас открыть тебе твое число жизни. Это «2». Надеюсь, теперь ты понимаешь, какую роль сыграл Фарух. Да, его предательство больно ранило твое неискушенное сердечко, но ведь не произойди это печальное событие, в твоей дальнейшей жизни не встретился бы и Сержио, предназначенный тебе самой судьбой. Все те нелегкие испытания, что выпали на твою долю, неизбежно приведут тебя к нему.

И вот еще что: к моему глубокому сожалению, я могу помочь тебе, моя милая Эли, всего лишь дважды. В первый раз с моей помощью ты бежала из темницы Черной колдуньи. Сейчас я укажу путь к спасению от насилия подлого злодея Фернандо Карераса, но в дальнейшем, родная, тебе придется полагаться только на себя, на силу своего духа и зрелость ума. А теперь слушай внимательно.

В расстроенных чувствах ты, наверное, не обратила внимания на свисающую с потолка длинную веревочную лестницу, настолько грязную, что ее не отличить от здешних стен. Эта лестница проходит сбоку от того окошка, которое ты из-за чересчур высоких потолков приняла за маленькое отверстие. Окно заделано прочной решеткой, но стоит покрепче надавить на рычажок вверху, она легко отодвинется в сторону. К сожалению, никто из тех несчастных людей, что пребывали здесь до тебя, ни разу не догадался предпринять попытку к бегству, находясь в полном одиночестве и смиренно ожидая мучительной смерти.

Эта лестница — еще одно изобретение извращенного ума Фернандо Карераса. Истязая свою очередную жертву, он предлагает насмерть перепуганному и донельзя замученному человеку попытаться спасти свою жизнь. Одновременно с тщательно выдрессированной обезьяной, любимицей жестокого испанца, сей несчастный должен подняться по лестнице наверх к спасительному окну, и если ему удастся обогнать животное, то он якобы может выпрыгнуть из окна на улицу. Конечно, этого никогда не происходило. Маленькая проворная Кико перегоняет человека и, взобравшись на самый верх лестницы, начинает изо всех сил раскачивать веревочную лестницу, пока несчастный не упадет вниз, разбившись насмерть о каменный пол под сумасшедший хохот Фернандо Карераса.

Сейчас на дворе ночь, ты можешь со спокойной душой покинуть это нечестивое место, одним своим видом вызывающее содрогание у любого человека, кроме его хозяина, теряющего разум. К счастью, накануне выпал густой снег, так что твоим маленьким ножкам при прыжке с большой высоты не грозят никакие переломы. Прощай, душа моя, и помни, что человек живет на белом свете только раз. Потом его душа либо поселяется в аду за неправедные дела и греховные помыслы, либо возносится в рай, где ей суждено подобно маленькому невесомому облачку вечно пребывать среди таинственных мерцающих звезд и радоваться покою и необыкновенной благодати.

Эли проснулась и огляделась по сторонам. Она взяла масляную лампу, оставленную слугами и подошла к той стене, где под самым потолком было небольшое окно, больше похожее на тонкое продолговатое отверстие. Дрожащими от волнения руками Эльнара нащупала веревочную лестницу, которую и впрямь разглядеть было невозможно, и уже не медля стала подниматься. Лестница качалась, и от этого девушке было очень страшно, но выбирать не приходилось. Наконец она добралась до самого верха. Со второй попытки рычажок над окном поддался, и железная решетка удивительно легко и мягко заскользила в сторону, открывая спасительный путь к свободе.

Эльнара плавно опустилась в мягкий невысокий сугроб. Какое-то время она сидела в нем, с жадностью вдыхая свежий морозный воздух и глядя на множество ярких мерцающих звезд, усыпавших ночной небосвод. По ее нежному лицу, вмиг порозовевшему на свободе, текли горячие слезы радости. Ей безумно хотелось пуститься в пляс, но, вспомнив о ланшеронских глядельщиках, которые следили за порядком не только днем, но и ночью, она скоро выбралась из сугроба, стряхнула с шубы снег и поспешила прочь от зловещего дома синьора Карераса. Эли удалялась от этого страшного места, но была твердо намерена рано утром, на восходе солнца, обратиться к городским властям с просьбой помочь освободить из заточения ее бедного друга Султана. Когда она попыталась заглянуть на задний двор через высокий каменный забор, ее страшно напугал злобный лай огромных сторожевых псов. Было ясно, что в одиночку справиться не удастся.

Эли долго шла по незнакомым улицам и маленьким проулкам, не зная, где провести оставшиеся ночные часы, как вдруг увидела стоявшую на отшибе старую и, по всей видимости, давно заброшенную небольшую часовню. Разбитая деревянная дверь легко открылась. Внутри часовни было очень темно. Эльнара на ощупь пробиралась вперед, пытаясь найти какую-нибудь скамью или что-либо более или менее пригодное для сна. Вдруг у девушки буквально волосы на голове встали дыбом от тихого, но совершенно явственного тяжелого стона, раздавшегося совсем неподалеку. Впечатлительная Эли сразу же вспомнила рассказы суеверной Эльзы о различных призраках, обитающих в старых замках и заброшенных домах. Не помня себя, Эльнара сделала несколько шагов вперед, потом, опомнившись, хотела броситься обратно к выходу, как вдруг обо что-то споткнулась и растянулась во весь рост на холодном полу. Призрак — а в том, что это был именно он, девушка ничуть не сомневалась — застонал еще сильнее. Запутавшись в полах длинной шубы, Эли никак не могла подняться. Когда же наконец ей это почти удалось, она тяжело осела, услышав, как призрак вдруг заговорил голосом ее бедного друга Султана:

— Эй, вы не могли бы вести себя немного потише, мне и так приходится сейчас несладко?

— Ах, какое несчастье, я не успела спасти моего доброго бедного друга! — запричитала Эльнара, ведь ее искреннему горю не было предела. — Подлый злодей Карерас погубил его невинную душу, но, я даю слово, он за это еще жестоко поплатится. Придет час, и я отомщу ему за смерть Султана. Прости, родной, мне мое ужасное опоздание к тебе на помощь, — девушка залилась горючими слезами. — О Султан, ты был одним из самых лучших людей среди всех, кого мне довелось узнать за все мои годы!

— Как неимоверно приятно это слышать, — с готовностью откликнулся призрак на сие признание Эли.

— О, ты слышишь меня, ты даже можешь говорить со мной?! — взволнованно воскликнула девушка.

— А почему бы и нет? — удивился призрак и вдруг как-то совсем по-человечески заохал и закряхтел, словно почувствовал какое-то неудобство или даже, может быть, боль.

— Ах, мой бедный друг, если бы я могла тебе хоть чем-то помочь, — зарыдала бедная Эльнара.

— Ну так помоги же, Принцесса! Я бы хотел перебраться на какое-нибудь более удобное и теплое место, поскольку чертовски замерз на этом холодном каменном полу.

— Но разве призраки могут ощущать тепло или холод? — изумилась пораженная до глубины души Эли.

— О Аллах в этом, весьма неуютном помещении помимо всех прочих неудобств еще и призраки бродят?! Тогда что мы здесь делаем?! — разволновался призрак Султана. — Нужно скорее бежать отсюда, я смертельно боюсь всего, что связано с потусторонним миром!

— Но, мой бедный друг, ведь ты и есть самый настоящий призрак, — растерянно пролепетала Эльнара, — просто, наверное, еще не успел осознать свое новое состояние. Пожалуйста, прошу тебя, успокойся, ведь я рядом и, как видишь, ничуть тебя не боюсь. Не переживай, я буду находиться рядом столько времени, сколько ты пожелаешь.

— Я желаю лишь одного: поскорее исчезнуть из этого страшного места, — почти по-детски заканючил призрак Султана.

— Наверное, ты почувствуешь себя гораздо лучше, если я приоткрою дверь, — предположила догадливая девушка и стремительно бросилась к выходу, желая хоть как-то облегчить страдания еще не успокоившейся несчастной души.

Эли настежь распахнула дверь, и яркий лунный свет осветил большую часть помещения. А в следующее мгновение она едва не потеряла сознание при виде судорожно ползущего по направлению к выходу призрака Султана, телесную оболочку которого просто невозможно было отличить от настоящего живого человека.

— Мне всегда казалось, что призраки способны одинаково легко и передвигаться по воздуху, и проникать через любые стены, но уж никак не ползти по полу, — прошептала потрясенная девушка.

— Принцесса, — отчаянно вскричал призрак Султана, — своими непрестанными разговорами о призраках ты наводишь на меня смертельный ужас! Я начинаю чувствовать себя каким-то мертвецом, и мне это очень не нравится! Разве ты не видишь, что я нуждаюсь в срочной помощи?

— О, мой друг, выходит, ты жив? Султан, родной, ты жив! — на глазах Эли заблестели слезы радости. Присев рядом с приятелем, она стала неистово гладить и целовать его круглое лицо, не веря собственным глазам. В это мгновение для нее не было ничего более радостного, чем водить рукой по его плечам, ерошить волосы и без конца повторять: — Хороший мой, ты жив, какое счастье! Хвала Всемогущему Аллаху! Награди Аллах тебя долгими-долгими летами!

— Я рад, что смог доставить тебе столь огромную радость, — с достоинством ответил хоршик, — хотя никак не могу взять в толк, с чего ты взяла, Принцесса, что я вдруг скончался? Мне еще вовсе не надоело жить на этом милом свете! Правда, признаюсь, сам не знаю, как выдержало мое чувствительное сердце твои ужасные разговоры о призраках.

— Эльза говорила мне, что в старых ланшеронских строениях, наподобие вот этой часовни, почти всегда обитают какие-нибудь призраки, — покраснела девушка, — а потому, заслышав стон, я так и подумала, что это призрак, а когда узнала твой голос, то решила, что подлый злодей Карерас расправился с тобой.

— Он хотел расправиться, — охотно отозвался повеселевший приятель, — но его черный замысел не удался из-за лености его слуг. После того как по моей бедной спине погуляла палка, они по приказу Карераса должны были с наступлением темноты утопить меня в реке, привязав к груди тяжелый камень для большей надежности. Однако приставленные ко мне два бездельника поленились тащить меня до реки: с охами-вздохами они доволокли меня до неприметной с виду калитки со стороны заднего двора и выбросили за забор, надеясь, что поваливший густой снег как следует заметет мое тело или же его разорвут на части бродячие псы. Я возблагодарил Аллаха за оказанную милость и, похвалив себя за свой немаленький вес, благодаря которому остался жив, пополз подальше от страшного дома. Мною владело глубокое отчаяние от того, что не смог уберечь тебя, моя добрая Принцесса. Оставалось лишь успокаивать себя тем, что, как только немного восстановлю свои силы, я вызову подлеца Карераса на честный поединок и спасу тебя из мрачного заточения, ошибочно именуемого домом синьора Карераса. Как же я рад, милая Принцесса, — растроганно добавил друг, — вновь видеть тебя в добром здравии. Ты по-прежнему удивительно прекрасна, моя родная!

— А я счастлива от того, что ты жив, друг мой, — голос Эли, пережившей за один день немало потрясений, невольно дрогнул.

— Не плачь, Принцесса, все хорошо, — Султан хотел приподняться, дабы погладить девушку по волосам, но вдруг застонал от сильной боли из-за резкого движения.

— Что с тобой? — испуганно вскрикнула Эльнара. — О, я совсем забыла, какому жестокому истязанию тебя подверг подлый испанец, мой добрый бедный друг! Тебе необходима помощь!

— Больше всего я хотел бы сейчас оказаться на какой-нибудь мягкой постели, — капризно протянул Султан, почти не скрывающий удовольствия от искренней заботы Эли и ее беспокойства за его здоровье.

Девушка вернулась в часовню. Тщательно обследовав ее, она нашла у одной из стен широкую низкую деревянную скамью. Безмерно обрадованная этой находкой, Эльнара без лишних раздумий сняла с себя шубу и, оставшись в одном платье, застелила скамью. С огромным трудом поставив на ноги Султана и придерживая его за пояс, она маленькими шажками довела друга до скамьи, бережно уложила на импровизированную постель и укрыла его сверху чудом сохранившимся теплым чапаном. Оставшуюся часть ночи девушка провела дремав в ногах заснувшего блаженным сном Султана.

Наутро, накинув на себя коричневый жакет своего друга, в одном из глубоких карманов которого нашлось несколько серебряных лузов и даже один золотой линор, Эли отправилась на городской рынок и приобрела некоторые травы для лечения Султана да кое-какие продукты. Одна из торговок, узнав из завязавшегося разговора о лекарских способностях Эльнары, предложила ей осмотреть не так давно захворавшего супруга в обмен на старые вещи и хозяйственную утварь. Девушка тотчас же согласилась, и вскоре заброшенная старая часовня все больше стала походить на человеческое жилье. Весть о том, что девушка с далекого Востока быстро поставила на ноги тяжелобольного человека, быстро облетела Ласток, и уже совсем скоро к Эльнаре стали обращаться за помощью и многие другие нуждавшиеся в лечении люди. Прошло чуть больше двух недель, и рубцы на теле Султана окончательно зажили. Все это время он очень страдал от того, что бедной Принцессе приходится одной тянуть груз всевозможных забот, непосильный для хрупких женских плеч. Но теперь он разом повеселел и, строго-настрого запретив Эли заниматься хлопотным и по-своему тяжелым лекарским ремеслом, объявил, что отныне сам будет зарабатывать на кусок хлеба насущного. Само собой разумеется, после столь громких слов Султан, при любых обстоятельствах сохранявший верность своим привычкам, направился прямиком на городской рынок с твердым намерением приобщить отставших от жизни ластокцев к увлекательнейшей игре по метанию костей.

К искреннему удивлению хоршика, жители столицы королевства Ланшерон существенно отличались от простых добрых фарконцев, к которым, за время пребывания в их славном городе, он успел привязаться всей душой. Оказалось, в Ластоке не принято останавливать на улице незнакомых людей и разговаривать с ними так, будто с хорошими знакомыми, радостно улыбаясь и по-дружески хлопая по плечу. Надо сказать, ластокцы вообще почему-то редко улыбались и даже будто не умели ходить спокойным неторопливым шагом, который обычно отличает человека благополучного или, на худой конец, стремящегося казаться таковым. Большинство из них имело скверную привычку столь спешно передвигаться по улицам, что порой некоторые бедолаги едва успевали от них увернуться. Стремительно несущиеся кареты, управляемые наглыми лакеями из богатых домов, да вечно спешащие и всегда чем-то озабоченные столичные жители стрелой проносились мимо обескураженного Султана, отчаянно пытавшегося привлечь к себе внимание.

Уж чего он только для этого не делал! И выбирал для игры самые оживленные многолюдные места, и, словно цирковой жонглер, ловко подбрасывал вверх игральные кости, громко выкрикивая всевозможные шутки-прибаутки, и наряжался шутом, и пел веселые народные песенки, которым обучил его в свое время Васена, и плясал, и даже ходил на голове — а все без толку! Сдержанные в проявлении своих чувств, консервативные ластокцы не проявляли хоть сколько-нибудь живого интереса к необычному восточному человеку. Бедный Султан не верил собственным глазам, временами ему даже казалось, что даже если бы сам Аллах однажды вздумал удостоить своим благословенным посещением эту грешную землю, то вряд ли заносчивые ластокцы обратили бы на него внимание. Это весьма недалекое от истины мнение попытались опровергнуть двое мужчин, чье внимание хоршик привлек в один из теплых декабрьских дней на бойком перекрестке, распевая во весь голос игривую ланшеронскую песенку о любви незадачливого крестьянина Дасио к легкомысленной красотке по имени Мари.

Обрадованный нежданно-негаданно оказанным ему вниманием, Султан тут же прекратил пение и, не теряя даром времени, предложил мужчинам обучить их занимательной игре. Он театрально закатывал глаза, прикладывал руку к сердцу, причмокивал языком, пытаясь всем своим видом донести до нечаянных прохожих необыкновенное удовольствие, которое способна доставить игра, еще никому не известная в Ластоке. Вежливо выслушав все его страстные и весьма убедительные доводы в пользу игры, незнакомцы предъявили ошарашенному хоршику круглый медный орден, свидетельствующий об их принадлежности к армии глядельщиков, призванных следить за соблюдением порядка на территории королевства Ланшерон. Они долго и нудно рассказывали восточному гостю об Указе короля Генриха, который запрещает организацию и проведение любых азартных игр, после чего предложили пройти в контору и оформить соответствующий протокол. Султан, мысленно кляня себя за то, что, потеряв голову от радости, не удосужился разглядеть, во что одеты предполагаемые игроки, тихонечко сунул в руку каждому из служителей порядка по одному серебряному лузу и мирно с ними распрощался. Это, конечно, не остановило предприимчивого хоршика, но с тех пор он стал с большей осторожностью относиться к прохожим людям.

Увы, однажды ему сильно не повезло. В тот день на дворе стоял сильный мороз. Опасаясь застудить горло, Султан решил на сей раз не петь, ограничившись жонглированием игральными костями. Он по-прежнему верил, что рано или поздно ему обязательно удастся растопить холодные сердца столичных жителей и приобщить их к игре, которая была для Султана одним из основных источников дохода. Внимательно оглядевшись по сторонам, на заранее облюбованном весьма оживленном местечке хоршик встал, широко расставив ноги, дабы тело приняло наиболее устойчивое положение, и принялся ловко жонглировать, не забывая при этом весело улыбаться снующим мимо него прохожим. Вдруг прямо у него под ухом раздался такой отчаянный вопль, что продолжать игру казалось уже невозможным. Султан даже не успел осознать, что произошло, как глядельщики, буквально выросшие из-под земли, бросились и стали заламывать ему руки за спину. Перед растерянным лицом хоршика замаячил какой-то маленький и очень худой старичок со смуглым лицом, испещренным морщинами. Он почему-то прыгал на одной ноге, не переставая вопить противным визгливым голосом. Ретивые глядельщики проворно потащили упирающегося и ничего не понимающего хоршика в свою контору, где после томительного ожидания в маленькой и очень холодной комнате предъявили обвинение сразу по двум пунктам: за нарушение Указа короля по поводу азартных игр и за нанесение телесных повреждений ни в чем не повинному человеку. При этих словах у Султана округлились глаза. Однако глядельщики тут же представили и вещественное доказательство его вины: игральную кость, которая приносила хоршику хороший выигрыш еще в родном Перистане. Затем в комнату ввели пострадавшего — того самого старика, что подпрыгивал перед Султаном на одной ноге, когда глядельщики скрутили ему руки. Оказалось, что злосчастная кость сначала стукнула старика по голове, из-за чего спустя несколько минут у него на лбу образовалась огромная шишка, а потом еще больно попала по ноге, отчего старик принялся хромать.

Пока глядельщики выясняли личность новоявленного преступника: кто он, откуда родом и чем промышляет себе на жизнь, — пострадавший и обвиняемый успели хорошо поговорить. Немного успокоившись, старик, который оказался китайцем по происхождению, узнал, что Султан приходится ему чуть ли не земляком по исторической родине, и оттого неожиданно расчувствовался — даже стал отказываться от своей жалобы. Однако суровые служители порядка были непреклонны в стремлении отстоять справедливость и наказать обидчика. Султану вновь пришлось успокаивать их служебное рвение чарующим звоном монет, и на сей раз пришлось пожертвовать золотыми линорами. Его тотчас же опустили, однако старый китаец по имени Суо, искренне раскаявшийся в поспешности обвинения, которое «привело хорошего человека к непредвиденным затратам», принялся слезно уговаривать хоршика посетить его скромный дом, отведав угощения. Чувствовавший себя весьма неловко перед бедным стариком, Султан не стал противиться сделанному от души предложению. Счастливый от встречи с человеком, прибывшим с далекого Востока, Суо выставил на стол все, что только нашлось в его доме из съестных припасов, включая крепкое вино, припасенное для особых случаев. Теплая дружеская беседа доставила им обоим столько радости, что, когда вино закончилось, хлебосольный по природе Суо бросился к соседям за добавкой, которую пришлось взять в долг. Скоро хоршик, непривычный к потреблению большого количества вина, и китаец, весьма тщедушный по своему физическому сложению, изрядно захмелели.

Солнце уже давно зашло за горизонт, и Суо предложил гостю остаться в его доме переночевать, но Султан, переживая за Принцессу, которая из-за неожиданно запропавшего друга начнет волноваться, а то и бросится его искать, отказался от столь доброго предложения и отправился к себе домой, то бишь в часовню, ставшую приютом для двух не слишком удачливых странников. Однако дойти до дома громко распевавшему веселые песенки хоршику в тот вечер не удалось. На одной из улиц его остановили глядельщики за нарушение покоя добропорядочных горожан, а у него, как на грех, не оказалось при себе ни одной монеты, дабы откупиться от служителей порядка. Так что эту ночь Султану пришлось провести в холодном и очень неуютном казенном помещении, где без умолку противно пищали и скребли по углам голодные мыши и отчаянно бился в маленькое окошко ветер, вызывая нешуточную тоску и уныние.

Вскоре после этого неприятного случая удача вновь улыбнулась упорному хоршику. Хозяин посудной лавки долго скучал в отсутствие покупателей, которые все поголовно были заняты подготовкой к рождественским и новогодним праздникам, а потому согласился поучаствовать в предложенной ему игре. Донельзя обрадованный Султан вручил Принцессе, сопровождавшей его в тот день, свой теплый чапан, и принялся с азартом объяснять новоиспеченному игроку правила игры по метанию костей. При себе у хоршика было всего несколько серебряных монеток, которые остались от тех денег, что чуть ранее заработала Эльнара благодаря своим лекарским способностям. А потому, желая пробудить в торговце интерес к игре, хитрый Султан стал нарочно подыгрывать ему. Пиаре, так звали хозяина посудной лавки, возомнив себя непревзойденным игроком, довольно улыбался, стоило очередному серебряному лузу упасть в его карман. Высокий и невероятно худой, он с восторгом хлопал себя по тощим ляжкам, радостно вскрикивал и даже подпрыгивал от своих непрекращающихся успехов. У Султана оставался всего один золотой линор, когда он предложил вошедшему в раж торговцу увеличить ставки, и тот, опьяненный предыдущими победами, без раздумий согласился. Захватывающая игра продолжилась, и в руках Эли помимо чапана оказался и коричневый жакет ее друга, который, оставшись в одной суконной рубахе, начинал настоящую игру.

Рассудив, что у Пиаре были время и возможность набить себе руку, Султан стал играть всерьез, и вскоре перед ним стала расти горка золотых монет. Скупой торговец всякий раз еле удерживался от грубой брани, доставая очередную монету, — так ему было жаль своих кровных денежек. Возможно, Пиаре бы успокоился, если б ему удалось отыграть часть монет, и он, списав свой проигрыш на невезение или плохую погоду, прекратил дальнейшую игру, предпочтя обманчиво легким деньгам свой надежный торговый заработок… Однако здравомыслие на сей раз изменило Султану, который успел научиться некоторой осторожности, и он продолжал обыгрывать Пиаре, не обращая внимания на просьбы прекратить игру со стороны Принцессы, обеспокоенной явным раздражением хозяина посудной лавки.

Эльнара на мгновение отвлеклась, но вдруг испуганно вздрогнула, заслышав пронзительный крик Пиаре: «Держи вора!» Она удивленно оглянулась назад, и ее взору предстала ужасная картина. Высокий худой торговец отчаянно тряс за грудки ее друга, который был значительно ниже ростом, но весьма плотного телосложения. При желании Султан, наверное, запросто мог бы скрутить своего обидчика вдвое, но непредвиденная ситуация застала его врасплох. Бросив султановские вещи на присыпанный снегом пень, Эли поспешила на помощь, однако вездесущие ластокские глядельщики опередили девушку. Словно выросшие из-под земли, проворные стражи порядка на глазах изумленной происходящим действом Эльнары в одно мгновение надели цепи на ее бедного растерянного друга, даже не попытавшегося оказать сопротивление.

— Как вы смеете задерживать ни в чем не повинного человека? — негодующе вскричала опомнившаяся от неожиданности девушка. — Немедленно отпустите моего друга, он не совершил ничего плохого!

— Тебе ли знать? — подскочил к ней, размахивая длинными руками, разъяренный владелец посудной лавки. — Твой дружок попытался украсть у меня товар, посмотри на его карманы! Подлый вор, он пытался втереться ко мне в доверие, но я проучу тебя! Что же вы стоите, господа глядельщики, ведите его поскорее в свою контору!

— Мой друг не виноват! — отчаянно закричала Эли, но вдруг осеклась, когда Султан повернулся в ее сторону и она, к своему ужасу, увидела торчавшую из бокового кармана его штанов маленькую серебряную ложку.

— Ну, что я тебе говорил? — злорадно ухмыльнулся торговец. — Думаю, теперь ты, милашка, уже ни в чем не сомневаешься?! А может быть, ты работаешь на пару со своим дружком, обчищая карманы честных горожан? По-моему, неплохо было бы и тебя обыскать, — он потянул свои длинные руки к маленькой хрупкой девушке, словно хотел заключить ее в объятия, однако, получив короткую, но звонкую пощечину, от неожиданности сел на пень.

Сознание Эльнары внезапно обожгла ужасная догадка, будто злосчастная серебряная ложка неспроста очутилась в кармане ее чересчур увлекшегося игрой друга. Наверняка это произошло благодаря стараниям Пиаре, обозленного большим проигрышем. Теперь хозяин посудной лавки не только вернул себе все свои деньги, но еще и вознамерился отомстить хоршику, ловко одурачившему его легкими победами в доселе незнакомой игре. Позабыв обо всем на свете, Эли бросилась вслед за глядельщиками, уводившими Султана в свою контору на виду у любопытных праздных зевак. Именно здесь как раз и собрались все прочие служащие для обсуждения текущих дел.

Другу Эльнары крупно не повезло. Его узнали два глядельщика, на глаза которых он попался в первый раз, когда, стоя на оживленном перекрестке, весело распевал про любовь простака Дасио к плутовке Мари, а потом, не подозревая, с кем имеет дело, предложил служителям порядка обучить их азартной игре. Поскольку глядельщики в Ластоке обычно ходили по двое, то при виде Султана оживилась еще одна пара служащих, в карманы которых перепали золотые монеты в тот день, когда хоршик жонглировал игральными костями, желая привлечь к себе внимание прохожих и ненароком причинил боль старому китайцу Суо. Наконец, глядя на незадачливого игрока, грозно нахмурили брови те самые глядельщики, которые проводили его в свою контору после веселой посиделки с добряком Суо, где бедолаге пришлось провести в холоде и унынии долгую зимнюю ночь из-за отсутствия денег, которые помогают самым волшебным образом находить общий язык с любыми, даже самыми рьяными стражами порядка.

Последними с докладом выступали служащие, на слово поверившие обвинениям хозяина посудной лавки. Они даже не попытались разобраться, в действительности ли дело обстоит так, как его описал торговец, или, возможно, несколько иначе, поэтому изложили ход событий так, как посчитали правильным. Главный начальник глядельщиков — пузатый человек необыкновенно низкого роста, но весьма высокого мнения о себе, к которому все обращались «мсье Адене», — грозно топнул маленькой ножкой и неожиданно тонким голоском завопил:

— Ворам не место в честном обществе! Они позорят наше доблестное королевство, в котором воровство считается самым тяжким грехом после убийства невинного человека и всегда наказывается самым суровым образом. Подлый негодяй, я клянусь, что остаток своих дней ты проведешь в лучшем случае в тюрьме, а в худшем — будешь повешен на главной площади Ластока!

Несколько глядельщиков, неимоверно оживившись при этих словах, подбежали к своему грозному начальнику и, перебивая друг друга, принялись что-то рассказывать, то и дело кивая головой в сторону Султана, остолбеневшего от столь нелепой ситуации. По-видимому, их слова еще более возмутили и распалили мсье Адене: подбежав к бедному хоршику, он затопал ногами еще сильнее и, наверное, даже пустил бы в ход кулаки, если бы согласно личному наказу короля не был обязан во всем служить примером для своих многочисленных подчиненных, собравшихся в этот день в участке.

— Мерзавец, оказывается, ты не только вор, но еще и мошенник, подбивающий честных граждан на запрещенные Указом Его Величества азартные игры! — брызгал слюной Адене у самого лица несчастного Султана. — Однако даже на этом, глубоко безнравственном деле твоя вина, подлый негодяй, не исчерпывается. Прибыв неизвестно с какой целью в наше славное государство, известное на весь свет своими добропорядочными устоями, ты принялся средь бела дня избивать на улицах столицы ни в чем не повинных людей! Какое неслыханное варварство! Но и это еще не все! Мои бдительные служащие своевременно остановили тебя, когда город спал мирным сном, а ты, дикий варвар и подлый разбойник, пьяный в стельку, горланил разные непотребные песни, пытался сей сон нарушить. Я вижу, твоих грехов не счесть, и уже мало сомневаюсь в том, что ожидающее тебя справедливое наказание вряд ли ограничится тюремным заключением. Ты заслуживаешь смерти!

Заслышав эти страшные слова, Эльнара, стоявшая за дверями, едва не потеряла сознание. Как только несчастного хоршика вывели из помещения, дабы до вынесения приговора поместить в тюрьму, находившуюся бок о бок с конторой, Эли бросилась к своему другу. Стражники грубо оттолкнули девушку, но Султан успел шепнуть ей на ушко: «Принцесса, меня сейчас может спасти только золото. Выбери удобную минуту и предложи господину Адене тот самый ювелирный набор, что случайно достался нам от твоего старого знакомого из Тазара. Он настолько хорош, что вряд ли начальник этих корыстолюбивых служителей порядка захочет отказаться от него. Драгоценности в одном из карманов моего коричневого жакета. Поторопись, Принцесса! Уверяю тебя, мне еще не надоел этот свет!»

Только сейчас девушка вспомнила, что жакет и чапан она, бросившись вдогонку за глядельщиками, оставила на старом высохшем пне у посудной лавки Пиаре. Ее радости не было пределов, когда, прибежав к месту недавних печальных событий, она обнаружила вещи друга в целости и сохранности. Не желая зря тратить драгоценного времени, Эльнара присела на пень и принялась тщательно осматривать карманы жакета в поисках драгоценностей, однако ювелирного набора, несмотря на все свои старания она не обнаружила. Девушка не знала что и думать… Вдруг, почувствовав на себе чей-то взгляд, она подняла голову. С невысокого крыльца посудной лавки с явной насмешкой в глазах на нее смотрел мсье Пиаре. У Эли перехватило дыхание от гнева. Между тем бесчестный торговец кивнул ей головой и направился внутрь лавки, словно бы приглашая проследовать за ним.

— Тебя что-то беспокоит, красавица? — поинтересовался Пиаре, сложив руки на груди и прислонившись плечом к заставленному разнообразной посудой высокому буфету.

— Передо мной ты можешь не притворяться, подлый обманщик! — гневно выпалила Эльнара. — Я и так знаю, что это ты подложил бедному Султану серебряную ложку в карман, дабы вернуть свои грязные деньги, проигранные в игре. А потом, воспользовавшись суматохой, которую сам же и создал, да нашей временной растерянностью, ты залез в карман жакета, оставленного мною здесь, и украл дорогой рубиновый набор. Верни немедленно драгоценности, иначе не мой друг, а ты займешь место за решеткой!

— Ух ты, как страшно! — насмешливо протянул бесчестный ланшеронец. — Что за несусветную чушь ты мелешь, красотка? Хочешь выгородить своего дружка, промышляющего воровством? Ничего у тебя не выйдет! Серебряная ложка не могла сама запрыгнуть в карман его штанов, а потом, в отличие от тебя, у меня есть свидетели его вопиющего поступка. Я говорю о бдительных ластокских глядельщиках, которые обнаружили у негодяя украденный товар.

— Который ты успел подложить, пользуясь тем, что мой бедный друг был крайне увлечен игрой, — не отступала девушка.

— У тебя, милашка, нет никаких тому доказательств, а значит, все твои обвинения — не что иное, как клевета на добропорядочного человека, — нагло заявил торговец и с угрожающими нотками в голосе добавил: — За такие дела можно и сесть в тюрьму.

— В тюрьму сядешь ты, если глядельщики, обыскав по моей жалобе твою лавку, найдут в ней набор с драгоценностями. Так что лучше верни по-хорошему то, что тебе не принадлежит, и я забуду о твоем существовании, — гордо сказала Эльнара.

— Ты думаешь, наивная милашка, что твоим бредовым речам поверит хоть один человек в Ластоке, не говоря уже о глядельщиках, которым по роду их службы не позволено кому-то доверять? — расхохотался владелец посудной лавки. — Посмотри, какое на тебе бедное платье! Откуда же у тебя или твоего дружка могут быть драгоценности? Не правда ли, только в одном случае — если вы их у кого-то похитили? Напрашивается только один вывод: едва ты обратишься к служителям порядка со своей клеветнической жалобой, как тут же окажешься рядышком со своим дружком — бесстыдным вором, что сейчас мается за решеткой, наверняка раскаиваясь в собственной глупости.

— Я верю, что настанет час, когда ты раскаешься в совершенном тобою ужасном зле, а скорее всего, просто глубоко пожалеешь об этом, подлый обманщик и жалкий вор! — гневно произнесла Эли, сверкая необыкновенно восхитительными очами.

— Моя душа чище родниковой воды, — усмехнулся Пиаре, — да дело не в этом. Скажу тебе, красотка, как человек, имеющий большой опыт как в жизни, так и в торговле: действительно разумные люди всегда способны договориться меж собой. Если ты хочешь спасти от тюрьмы, а может быть даже, от казни своего милого дружка, у тебя есть только один выход. Я откажусь от своей жалобы глядельщикам, если ты, милашка, проведешь со мной эту ночь, согрев мою холостяцкую постель. Подумай, это очень выгодное во всех отношениях предложение! Во-первых, твой приятель уже завтра утром вновь окажется на свободе, а во-вторых, если ты сумеешь доставить мне большое удовольствие, я награжу тебя за усердие несколькими серебряными лузами, а то и целым золотым линором! Только представь себе такое счастье: в течение ближайших дней у тебя не будет болеть голова о хлебе насущном, — и все благодаря моей щедрой доброй натуре! Какие могут быть сомнения? Ну же, быстрее соглашайся! Уже темнеет, мне нужно закрывать лавку и отправляться к себе домой. Уверен, нас ждет просто чудесный вечер! Я не удивлюсь, если после этой ночи ты захочешь бросить своего неуклюжего приятеля, ведь я гораздо красивее и несравненно богаче его! Даю тебе слово, моя очаровательная потаскушка, ты будешь пищать от мужской силы, которая накопилась в этом теле! Ну же, иди в мои крепкие объятия, я просто сгораю от нетерпения!

Хозяин посудной лавки широко растопырил свои длинные руки и направился к стоявшей у прилавка девушке. Вне себя от гнева, Эльнара оглянулась по сторонам и, обнаружив на прилавке горку фарфоровых тарелок с изящными изображениями женщин восточной наружности, не раздумывая, стала бросать ими в подлого негодяя.

— Что ты делаешь, сумасшедшая? — спрятавшись за буфет, испуганно закричал торговец. — Немедленно прекрати бить посуду! Ты даже не в состоянии себе представить, сколько стоит этот китайский сервиз! Я один из поставщиков королевского двора и хотел завтра предложить его самому королю Генриху, дабы он стал достойным украшением его праздничного стола! А ты, мерзкая девчонка, своим глупым поступком спутала мне все карты. Погоди, ты у меня еще попляшешь… — Пиаре высунулся было из-за своего укрытия, но тотчас же спрятался за шкаф, увидев, как прямо в его голову полетел высокий графин для вина из безупречного тончайшего стекла. — Ах, мой испанский графин! Я припас его для виконта Женюси! Проклятая мерзавка, я убью тебя!

— От мерзавца слышу, — спокойно ответила Эльнара, выплеснувшая в битье посуды весь свой гнев, и этот необычайно уверенный тон ее голоса почему-то вдруг до смерти напугал самодовольного владельца посудной лавки, мечтавшего теперь только о том, чтобы несносная девчонка поскорее покинула его разгромленную лавку. — А вот убить меня, подлый негодяй, у тебя точно не получится! Более того, несчастный трус, ты не посмеешь тронуть меня даже пальцем, — и с убийственной усмешкой добавила, — руки еще недостаточно выросли!

Уставшая от событий минувшего дня, Эли медленно вышла из лавки. На дворе сгустились сумерки. Глубоко вдохнув чистый воздух, она провела рукой по все еще пылающему лицу, потом случайно коснулась шеи — и тут ее осенила гениальная мысль. Рано вешать нос! Пусть и лишилась она дорогого ювелирного набора из-за бесчестного нрава Пиаре, но ведь еще осталось жемчужное ожерелье, которое и в красоте не уступает, да и стоит недешево. Похоже, оно смогло бы заменить утраченные драгоценности и задобрить мсье Адене, в руках которого находилась жизнь бедного друга Эли.

Наутро девушка поспешила в казенное заведение. Увы, поскольку главный начальник служителей порядка любил поспать, ей пришлось ждать его почти до обеда. Все это время Эльнара простояла в узком холодном коридоре, где мимо нее постоянно шныряли глядельщики, с нескрываемым любопытством разглядывая красивую девушку. Особо наглые из них проходили часто и чересчур близко, стараясь хоть на мгновение прижаться к юной красавице, возбуждавшей своей яркой экзотической наружностью. В столь неприятных и оскорбительных случаях Эли, поплотнее запахнув шубу, едва ли не вжималась в холодную каменную стену, отворачивая лицо в сторону и брезгливо сдерживая дыхание. На дворе стоял сильный мороз, так что все это время Эльнаре пришлось оставаться внутри столь мрачного помещения.

Уже перевалило далеко за полдень, когда на пороге конторы показался мсье Адене, отлично выспавшийся и плотно позавтракавший. К нему тотчас выстроилась очередь подчиненных, которые прекрасно знали, что все вопросы с крикливым начальником, впадающим в гнев из-за любой мелочи, лучше всего решать в первой половине дня, пока никто не успел испортить ему настроение. А это происходило довольно часто и большей частью по пустякам. Господин Адене был весьма дотошным и обстоятельным человеком, а потому на общение с подчиненными у него ушло ни много ни мало — целых два часа, после чего он отправился на обед. Однажды какой-то шутник сказал ему, будто своевременный прием пищи способствует увеличению человеческого роста. С тех пор грозный начальник служителей порядка, в душе бесконечно страдающий от своего неприлично низкого роста, который, по его наивному мнению, принижает прочие немалые достоинства, строго следил за своим режимом дня: от обеда или завтрака его могло оторвать только какое-нибудь срочное распоряжение Его Величества короля. Но это, впрочем, случалось довольно редко.

Понимая, что мсье Адене вернется не скоро, Эльнара, надеявшаяся уладить важное дело с самого утра, отправилась проведать своего бедного друга, но увидеться с ним ей не позволили. У девушки оставалось в запасе несколько серебряных монеток. Одну из них она тихонько всунула охранявшему Султана стражнику, чтобы он передал несчастному узнику теплый чапан и корзинку с провизией. У самой Эли от голода и душевных переживаний сильно кружилась голова, но, собрав волю в кулак, она продолжала стоять в коридоре в ожидании человека, от которого зависела судьба Султана.

Господин Адене явился в контору ближе к вечеру. Видимо, кто-то успел испортить ему настроение — он явно был не в духе. Грубо спросив Эльнару, что ей нужно, Адене прошел в кабинет, всем видом демонстрируя свою занятость и явное нежелание отвлекаться на пустяки. Девушка, возмущенная подобным с ней обращением, решительно вошла за ним, не желая более откладывать решение столь важного для нее вопроса.

Начальник глядельщиков уселся на свое место, специально изготовленное для него мебельщиками, на котором он смотрелся гораздо выше, чем был на самом деле, и с озабоченным видом принялся перебирать бумаги на столе, упорно делая вид, что не замечает стоящую у порога Эли. Тогда, не дожидаясь его приглашения, она решительно подошла к столу невежи и молча положила перед ним сверкающее жемчужное ожерелье. И этот оригинальный способ привлечь внимание к своей скромной особе вполне оправдал себя. Служитель закона, подержав на ладони изящную вещь, словно пытаясь определить ее вес и, соответственно, стоимость, наконец соблаговолил поднять на девушку свои бледно-голубые глаза с припухшими веками.

— Что вам угодно, сударыня? — сухо осведомился он.

— В вашей конторе, сударь, вот уже второй день находится задержанный по несправедливому обвинению мой близкий друг по имени Султан. К сожалению, я не обладаю достаточно вескими доказательствами отсутствия его вины в том деле, по которому он нынче обвиняется, но тем не менее уверяю вас, мсье, что он совершенно чист перед лицом закона. Я прошу вас, сударь, освободить Султана из-под стражи, а в знак признательности хочу преподнести вам это, довольно редкое по качеству и изяществу исполнения, жемчужное ожерелье. Смею заверить, что впредь мой друг будет вести себя более благоразумно и осторожно.

Развалившись в кресле и задумчиво разглядывая ожерелье, господин Адене долго молчал. Взволнованная этим длительным и оттого еще более пугающим молчанием, Эли стояла, опершись ладонью о краешек стола, пытаясь выровнять дыхание, дабы не выдать сильнейшего душевного волнения, внезапно охватившего ее. Наконец Адене заговорил:

— Вы полагаете, сударыня, что этой милой вещицы будет достаточно для того, чтобы спасти вашего незадачливого приятеля от тюрьмы, а может быть, даже от виселицы? Он не просто нарушил закон, но преступил его несколько раз, тем самым давая понять, что высочайшие указы Его Величества короля Ланшерона не имеют для него никакого значения, прости Господи, — перекрестился начальник, безумно боявшийся потерять свое теплое место. — Из этого следует совершенно справедливый вывод: наглецу нужно вынести самое суровое наказание, от которого его никто не в силах спасти! Разумеется, кроме меня, — добавил спесивый мсье Адене.

— Сударь, — прошептала напуганная подобными речами Эли, — обещаю вам перед лицом Всемогущего Аллаха, что я буду работать день и ночь, дабы отблагодарить вас за вашу доброту. Я владею секретами восточного целительства, которые достались мне по наследству от предков, и могу заработать неплохие деньги, но для этого мне нужно время, а сейчас я умоляю вас о снисхождении к моему бедному другу, — в прекрасных глазах Эльнары засверкали слезы отчаяния.

— То, что вы умеете заработать себе на кусок хлеба насущного, — это весьма похвально, сударыня, — медленно произнес мсье Адене, внушив таким началом речи надежду несчастной девушке, и, буравя ее характерным для глядельщиков неприятным ощупывающим взглядом, неожиданно добавил: — Однако я считаю, что молодой и столь привлекательной особе, как вы, вовсе не обязательно работать днем и ночью, дабы решать материальные трудности. Можно вполне ограничиться одной только ночью, а днем пребывать на заслуженном отдыхе, — мужчина сделал паузу, выжидательно глядя на растерявшуюся девушку.

— Что вы имеете в виду, сударь? — пролепетала Эли.

— Я хочу сказать, сударыня, что меня всегда привлекали миниатюрные хорошенькие женщины, — важно произнес Адене, выпрямившись в кресле, дабы казаться повыше ростом, — а потому мы с вами легко можем найти компромисс, заключив выгодную и весьма приятную сделку: ваши нежные объятия в обмен на свободу этого паршивца. Лучшего предложения, уверяю вас, просто не может быть! Но куда же вы, сударыня? Я еще не все договорил…

Сдерживая рвущиеся из груди рыдания, Эльнара бросилась на улицу, едва не сбивая с ног попадавшихся на пути глядельщиков.

Эльнара и король

Всю ночь Эльнара проворочалась, не в силах уснуть от одолевавших ее тяжких дум, а на следующий день решила обратиться за помощью к королю Генриху. Ведь о нем в свое время дед Гане сказал немало добрых слов, особенно отметив бесстрашие на поле брани, стремление к справедливости и глубокую человечность в обычной мирной жизни.

Яркое зимнее солнце весело светило на чистом небосводе, когда девушка после долгих расспросов столичных жителей, не слишком приветливых в общении с чужаками, наконец оказалась на большой площади перед дворцом ланшеронского монарха. Она сразу узнала и эту вымощенную булыжником площадь, и примыкающий к ней густой лес, и красные башенки на крыше величественного здания. Все было в точности как в том удивительном сне, что сыграл свою немаловажную роль, когда они с Султаном приняли решение покинуть гостеприимный Фаркон, дабы отправиться в Ласток, суливший более осмысленную и насыщенную событиям жизнь. Больше всего Эли манила надежда встретить здесь своего любимого Сержио! Но пока на головы гостей с немыслимо далекого ныне Востока сыпались одни только нескончаемые беды.

Эльнара постучала маленькой деревянной колотушкой в дверь, находившуюся рядом с очень высокими и широким воротами. На уровне человеческого роста в двери было прорезано небольшое окошко, которое по обыкновению было задвинуто фанерной дощечкой. Важно заметить, большинство жителей Ланшерона имело высокий рост и крепкое физическое строение, поэтому окошко располагалось гораздо выше, чем могла дотянуться миниатюрная девушка, вставшая на цыпочки. Неудивительно, что выглянувший на стук рослый усатый стражник удивленно повертел головой в разные стороны и, никого не обнаружив, вновь закрыл окошко дощечкой, чертыхаясь и на чем свет кляня бессовестных шутников, нарушивших его сладкий сон. Эли пришлось долго стучаться, прежде чем из-за дверей послышался ответ, правда, на сей раз распалившийся гневом страж не стал выглядывать в приоткрытое окно, а лишь грозно прокричал:

— Эй, вы, негодные насмешники, лучше вам уйти отсюда подобру-поздорову, пока я сам к вам не вышел и не отлупил дубовой палкой! А не то и вовсе отведу в контору господина Адене! Тогда, негодники, вам придется провести рождественские праздники в холоде и одиночестве!

Следует сказать, что пресловутый господин Адене, которым королевский охранник пугал воображаемых шутников, в не столь давние времена сам нередко стоял под этими воротами, отчаянно подпрыгивая и пытаясь докричаться до стражников, находившихся по ту сторону крепких и очень высоких ворот. Порой бедному начальнику глядельщиков, в особенно невезучие для него дни, приходилось часами мокнуть под проливным дождем, или стучать зубами от холода, или страдать от невыносимой жары. Так бы и мучился мсье Адене, если б один из его ретивых подчиненных, будучи однажды в Париже, не догадался приобрести для своего начальника поистине карликового роста игрушечный свисток. Свисток издавал настолько громкий и пронзительный звук, что, заслышав его, охранники сначала от неожиданности хватались за сердце, а потом, дабы унять этот невыносимый свист, стремительно бросались отворять дверь, на радость торжествующему господину Адене.

Тем временем ленивый стражник, прокричав свою страшную угрозу, вознамерился вновь закрыть окно, несмотря на настойчивый стук колотушки. Тогда находчивая Эли, справедливо опасаясь, что в третий раз окошко может вообще не открыться, забросила внутрь попавшийся ей под руку камень. Увы, сей маленький камешек, призванный привлечь внимание охранника, больно ударил его по лбу. Разъяренный страж, сжимая мощные кулаки, гневно распахнул калитку и выскочил на улицу, намереваясь жестоко покарать глупого насмешника, не осознающего, с кем он имеет дело. Но тут бедняга споткнулся об изящный носок кожаного ботика незамеченной им Эли и во весь рост растянулся на припорошенную снегом землю, расцарапав при падении лицо о сломанную ветром ветку. Правда, девушке, вовремя ухватившейся за дверной косяк, удалось удержаться на ногах.

Старая ворона, все это время тихо сидевшая на соседнем дереве, неожиданно громко закаркала. Стражник по имени Шорне, родом из маленькой захолустной деревеньки, оказавшийся на службе у короля только благодаря случаю, вообразил, будто происходящие с ним странные вещи — не что иное, как кара Господня за кражу двух мешков муки из королевской кладовой, совершенную им накануне вместе со своим напарником. Удачно продав оба мешка, они с Андре поделили вырученные денежки пополам, а потом еще и отметили свой успех бутылкой доброго вина. За все это Шорне теперь вынужден расплачиваться в одиночку, поскольку его товарищ, жалуясь на сильную головную боль, с утра благоразумно отпросился у начальника королевской охраны и отправился домой, дабы выспаться как следует и отдохнуть. Уткнувшись лицом в землю и прикрыв голову руками, смертельно напуганный Шорне закричал:

— Господи, прости и помилуй своего несчастного раба! Я вовсе не хотел красть эту проклятую муку! Это Андре подбил меня на столь неправедный поступок! Я искренне раскаиваюсь. Прошу тебя, Господи, не наказывай меня слишком сурово, ведь у меня двое маленьких ребятишек, кто подаст им кусок хлеба, если со мной вдруг что случится? Лучше накажи Андре! Это он во всем виноват, да к тому же холост, так что по нему и плакать на этом свете некому, кроме старой матери, которую ты все равно скоро заберешь на небеса. А я замолю свой грех тем, что вместо двух украденных мешков муки верну в королевскую кладовую целых четыре! Вот те крест, — незадачливый вор приподнялся с земли, чтобы перекреститься, и вдруг остолбенел от удивления при виде хрупкой девушки, обеспокоенно взиравшей на него и от растерянности сжимавшей в руке маленький дверной молоточек.

— Мил человек, все ли с тобою в порядке? — участливо обратилась Эли к странному мужчине, вопившему во весь голос.

Быстро оправившийся от пережитого испуга и удивления, «мил человек» медленно поднялся на ноги и приблизился к незнакомке, грозно нависнув над ней своей огромной и весьма устрашающей фигурой.

— Что ты здесь делаешь? — рявкнул Шорне, не подозревая, как комично он выглядит со здоровенной шишкой на лбу и расцарапанным в нескольких местах лицом, которое выглядело так, будто по нему прошлись острые женские ноготки.

— Мне необходимо срочно увидеть короля по одному крайне важному и весьма безотлагательному делу, — смело ответила девушка, своим росточком едва доходившая до грудной клетки грозного стражника.

— Какое у тебя может быть дело к Его Величеству королю? — продолжал допытываться охранник, догадавшийся, что стал жертвой собственной служебной недобросовестности и лености.

— Речь идет о жизни или смерти моего друга, который ни в чем не виноват, но только заступничество могущественного короля Ланшерона, на весь белый свет славящегося своей справедливостью и мудростью, способно спасти его от виселицы, — горячо произнесла Эли, а потом добавила. — Как видите, сударь, это очень важное дело.

— Смотря для кого важное, — нагло заявил Шорне, более всего в данную минуту переживавший о том, слышал ли кто-либо из придворных слуг его недавнее признание, которое вырвалось из его уст благодаря этой дрянной девчонке, так не вовремя появившейся у ворот королевского дворца и ставшей причиной всех его сегодняшних несчастий. — Его Величество король Генрих Бесстрашный занят приготовлением к Рождеству, а это поважнее тех глупостей, о которых ты только что говорила.

— Это не глупости! — вспыхнула Эльнара. — Как вы не понимаете, сударь?! Со дня на день может быть отправлен на виселицу совершенно безвинный человек!

— Безвинных людей на виселицу не отправляют, — с важностью заметил стражник, вполне оправившись от пережитого испуга. — Каждый житель славного королевства Ланшерон, будь то простой землепашец, ремесленник, торговец или такой же служивый человек, как и я, твердо знает, что, если он будет честным трудом зарабатывать свой кусок хлеба, ему нет никакой нужды опасаться тюрьмы, а уж тем более виселицы, ибо надежной порукой тому служат честность и справедливость нашего великого короля Генриха Бесстрашного! — и после этой нравоучительной тирады с явной ехидцей в голосе добавил: — Видать, твой дружок, красавица, и в самом деле натворил что-то шибко нехорошее, коли его хотят на виселице вздернуть. Пусть теперь пеняет на себя. А ты поплачь о нем да забудь — мало ли на свете других, более достойных кавалеров, всегда готовых утешить смазливую девицу, — охранник выпятил грудь колесом и важно» подбоченился.

— Это кто честным трудом зарабатывает свой кусок хлеба? — дивные очи до глубины души возмущенной Эльнары засверкали гневом. — Не ты ли, плут, совсем недавно каялся тут в совершенном на пару с товарищем гнусном воровстве? Да видно, покаяние твое было не от чистого сердца?!

— Помолчи, глупая! — оглядываясь по сторонам, испуганно зашикал на девушку Шорне. — Да что ты понимаешь…

Стражник не успел договорить, как огромные ворота небесно-голубого цвета внезапно распахнулись, и мимо опешивших от неожиданности Эльнары и Шорне стремительно пронеслась на конях большая группа нарядно одетых мужчин и женщин. Возглавлял кавалькаду восседавший на прекрасном черном скакуне широкоплечий рослый всадник с развевающимися на ветру светлыми волосами, доходившими ему до самых плеч, пронзительным взглядом синих глаз и толстым шрамом над его правой бровью. Эли без труда узнала в этом всаднике короля Ланшерона Генриха Бесстрашного.

Пока она размышляла над тем, как ей теперь быть, за спиной вдруг раздалась громкая ругань. Начальник королевской охраны отчитывал своего нерадивого подчиненного, который, зная о предстоящем выезде Его Величества, должен был дежурить у входа, дабы вовремя открыть ворота, а он, видишь ли, невесть зачем вышел на улицу. Из-за этого начальнику пришлось самому сломя голову нестись к воротам, поскольку второй стражник, обычно дежуривший вместе с Шорне, сегодня утром отпросился домой по нездоровью. Из этого случайно услышанного разговора девушка узнала, что Его Величество король Генрих Бесстрашный по приглашению французского короля отправился в Париж на празднование Рождества и вернется обратно не ранее чем через пять дней.

Потрясенная столь ужасным известием, Эли поспешила в тюрьму, расположенную бок о бок с конторой глядельщиков, где обычно содержались граждане, преступившие закон, до вынесения им приговора. И здесь ей, можно сказать, повезло: в этот день дежурил тот самый охранник, через которого она за небольшую мзду в виде серебряного луза уже передавала Султану его теплый чапан и корзину с провизией. К счастью, в запасе у Эли оставалось несколько серебряных колечек, которые во время недолгого пребывания в персидском городе Мешхеде, где Султану необычайно везло в игре, он подарил ей в память об удивительном путешествии. После того как одно из этих колец перекочевало в карман сурового служителя тюрьмы, его словно высеченное из камня, строгое лицо приняло более человечный облик, и стражник охотно поделился с девушкой известными сведениями. Он рассказал Эльнаре, что по традиции, установившейся в королевстве Ланшерон с незапамятных времен, на время рождественских праздников по всей стране приостанавливается работа судов. Суд обычно состоит из семи человек, а именно: начальника службы глядельщиков, двух представителей городской ратуши и четырех наиболее уважаемых горожан. По словам охранника, господин Адене настаивает на вынесении смертного приговора Султану. Ну, а поскольку в вопросах смертной казни последнее слово всегда остается за Его Величеством королем, стало быть, судьба бедного друга Эли будет окончательно определена аккурат к Новому году. Не исключено, что по случаю всеми любимого праздника грозящая ему виселица может быть заменена пожизненной каторгой на севере страны — местности хоть и суровой, но в сравнении с сырой могилой несоизмеримо более приятной.

К удивлению стражника, его слова мало утешили красивую девицу, и, опасаясь стать невольным свидетелем горьких женских слез, которых он боялся больше, чем гнева своего грозного начальника, стражник разрешил Эльнаре повидаться с несчастным приятелем. Теперь настал ее черед удивляться, поскольку Султан, которого она ожидала увидеть в глубокой печали и беспросветном унынии, выглядел весьма бодрым и даже довольным. Вскоре выяснилась причина его оживления, а точнее — даже две. Во-первых, как ни странно, в ластокской тюрьме заключенных неплохо кормили: возможно, это было связано с праздниками, а может быть, с чем-то другим. Но как бы то ни было, за несколько дней пребывания под стражей круглое лицо неунывающего хоршика еще больше округлилось и даже немного порозовело. Во-вторых, в карманах теплого чапана, что в прошлый раз Эли передала через охранника, случайно оказались игральные кости, чем ее неугомонный друг, конечно же, не преминул воспользоваться: благо в просторной камере помимо него находилось еще три человека, двое из которых с удовольствием приняли участие в игре. Один из них попал в тюрьму за то, что пытался натравить бродячих псов на родную тещу, день и ночь пилившую зятя за безделье и склонность к зеленому змию. Другой был посажен под стражу после того, как, не сумев поделить отцовское наследство, учинил драку со старшим братом. Оба преступника оказались людьми довольно веселого и легкого нрава. Однако, к искреннему огорчению Султана, не далее как вчера их родственники забрали свои жалобы, а потому не сегодня, так завтра им предстояло расстаться друг с другом. Правда, оставался еще третий сокамерник, но у него был случай посерьезней, а потому он целыми днями сидел в своем углу, понуро повесив нос. Бедняге крупно не повезло. Будучи слегка навеселе и в самом хорошем расположении духа, он оказался на рынке и попытался приударить за одной смазливой молодухой, торговавшей зеленью. На его беду, девица сильно оскорбилась на эти нетрезвые ухаживания и подняла такой крик, будто ее не за грудь щипают, а уже под юбку лезут. На эти вопли сбежались вездесущие глядельщики, и нет бы этому несостоявшемуся кавалеру бежать от них куда глаза глядят, так он, распалившись винными парами и мужской обидой, принялся поносить служителей порядка на чем свет стоит, отправляя их в такие дали, где человеческая нога явно не ступала. Естественно, за что он тут же, на рынке, был сильно побит стражами порядка, а затем препровожден в городскую тюрьму. Теперь бедолагу ожидала незавидная участь. Хоть мсье Адене и было свойственно в дурном настроении швырять в своих подчиненных чернильницами, коих по этому случаю на его рабочем столе всегда стояло по несколько штук сразу, гусиными перьями, постоянно остро затачиваемыми для этой цели, да и всем, что только попадалось под его горячую руку, он никогда не позволял посторонним оскорблять его служащих, которых воспринимал едва ли не как свою личную собственность. Понятное дело, что бедняге было совсем не до игр. К искреннему изумлению Султана, он даже отказывался от пищи, посвящая все дни чтению молитв.

Выйдя к Эли, приятель перво-наперво задрал рубаху и показал ей свою спину, которая была сплошь в синяках. Эльнара тихо охнула, схватившись за сердце, а Султан с озорной улыбкой прошептал ей на ушко: «Теперь я понимаю, как правы славные фарконцы, прозвавшие глядельщиков «синяками»! Лучшего прозвища для них и придумать нельзя! Но ты не переживай, родная, уже не больно. Просто здесь перед водворением в камеру принято учить новичков уму-разуму, а поскольку весь ум глядельщиков, как правило, заключается в их крепких кулаках да подкованных сапогах, то и учат, как умеют. Все через это проходят, таковы традиции местной тюрьмы. Главное — с голоду не дадут помереть, остальное — уже не так страшно». К удивлению Эли, Султан не сильно огорчился, узнав о краже ювелирного набора, который, по их замыслу, должен был помочь избавить его от тюремного заключения. «У меня такое предчувствие, Принцесса, что все у нас будет хорошо! Поживем — увидим», — Султан весело подмигнул Эльнаре на прощание.

Эли вернулась в часовню, ставшую для них ластокским домом, в сильном смятении. Долго она сидела в темноте, обхватив колени руками и пытаясь прийти в себя. Мысль о том, что ее бедному другу угрожает пожизненная каторга, а то и виселица, приводила девушку в ужас. Угнетающее чувство безысходности накатывало, будто тяжелая волна, а ощущение собственного бессилия вызывало в душе такой гнев, что он перерастал в неимоверную боль, от которой Эли хотелось биться головой о стену, выть на луну и бегать кругами по комнате. Но, будто внезапно скованная льдом, она продолжала сидеть на том же месте, глядя перед собой невидящим взором.

— Ах, мой бедный Султан! — печально размышляла Эльнара. — Ты выглядел сегодня таким веселым и вполне довольным жизнью, что я не решилась сказать тебе всю правду… Все твои надежды и предчувствия совершенно беспочвенны и напрасны. Ведь королевская милость, на которую я так рассчитывала, судя по словам охранника, наверняка сведущего в этих делах, способна лишь заменить виселицу пожизненной каторгой, и не более. Увы, в королевстве Ланшерон воровство, в котором тебя, мой бедный друг, неправомерно обвиняют, карается очень строго. О, как бы я хотела тебе помочь! Однако что в моих женских силах? Разве что преднамеренно совершить какой-нибудь неблаговидный поступок и сесть в тюрьму вместе с тобой, дабы честно разделить твою нелегкую участь? Да, пожалуй, именно так я и поступлю. Ведь Султан всегда был очень добр со мной… Как же я смогу оставить его теперь наедине с этой бедой? Настоящие друзья должны быть вместе — и в радости, и в горести. На каторге, наверное, очень тяжело, но выбора у нас нет. Впрочем, может случиться и так, что эту ужасную каторгу нам вообще не доведется увидеть, если король согласится с решением суда, а, по словам охранника, мсье Адене настаивает на вынесении смертного приговора. В таком случае мне придется совершить кражу, дабы мы с Султаном понесли одинаковое наказание. О Аллах, как это все ужасно!

Почувствовав, что очень продрогла, Эли затопила построенную Султаном маленькую печь и зажгла свечу. Небольшая часовня быстро наполнилась теплом и приобрела уютный, почти домашний вид. В печке весело трещали сухие дрова, на разбитой деревянной тумбочке, заменявшей стол, ярким огнем пылала толстая свеча, отражаясь загадочным светом на темных стенках старой фарфоровой кружки, наполненной кипятком. На душе Эльнары сразу стало как-то легче и спокойнее. Продолжая размышлять о том, что ее сейчас более всего волновало, маленькими глоточками она пила кипяток вприкуску с сахаром, но теперь ее мысли устремились в несколько иное русло:

— А, собственно, почему мы с Султаном должны отправляться на каторгу и, уж тем более, на виселицу? Мы оба еще очень молоды и никому в этой жизни ничего плохого не делали. Нет, нельзя позволять обращаться с собой как с бессловесными овцами, за жизнь нужно всегда бороться. Да, я сделаю так, чтобы меня посадили в тюрьму, но только для того, чтобы, оглядевшись на месте, вместе с Султаном придумать, как осуществить побег из тюрьмы. Верю, что у нас все получится. К сожалению, после побега придется покинуть Ланшерон, но в жизни нередко приходится чем-то жертвовать, дабы эту самую жизнь сохранить. Кто знает, возможно, пройдет время, все забудется и мы сможем вернуться обратно. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Повеселевшая Эли задула свечу и легла спать.

На следующий день жители королевства Ланшерон праздновали Рождество. На главной площади столицы была установлена огромная пышная елка, щедро украшенная яркими елочными игрушками и красивыми тонкими лентами из золотистой парчи. Многие дома и общественные здания города украсили еловые ветки, а также фонарики и снежинки из серебристой фольги. На улицах звучала веселая музыка, Санта Клаус с большим мешком, перекинутым за плечо, дарил счастливым ребятишкам подарки, а их не менее довольным родителям желал здоровья и удачи. Ласток сильно преобразился и стал похож на волшебный город, где веселье никогда не заканчивается и всегда исполняются любые, самые заветные желания.

Наступил вечер, но Эльнара по-прежнему не решалась осуществить свой замысел. Целый день она ходила по городу, много времени провела на рынке, намеренно стараясь держаться поближе к торговым прилавкам, но рука упорно не поднималась на чужое добро. Девушка мысленно корила себя за нерешительность, рисовала в своем воображении образ страдающего Султана, приводила множество доводов в пользу кражи… Ведь этот поступок и кражей-то назвать нельзя: единственное, чего она надеялась добиться, — только лишь заключения под стражу.

Тем временем незаметно сгустились сумерки, и рынок, как и многие торговые лавки в городе, закрылись. Конечно, можно было бы залезть в карман какому-нибудь почтенному горожанину, но по случаю праздника на улицах повсюду была такая шумная толкотня, что Эли даже не была уверена, заметит ли этот горожанин свою пропажу. Просто остаться с чужой вещью на руках ей было вовсе не нужно. Однако откладывать исполнение своего хитрого плана на следующий день до предела взволнованная девушка тоже не могла: больше всего на свете ей хотелось сейчас как можно быстрее пережить этот ужасный позор и оказаться в тюрьме рядом с Султаном. От волнения у нее уже кружилась голова.

Вконец обессилевшая от долгого бесплодного хождения и сильных переживаний, Эльнара добрела до церкви, из которой в ту минуту как раз выходил народ после праздничного богослужения. Впереди всех шел человек невысокого роста, одетый в широкое белоснежное одеяние, украшенное по краям золотым шитьем, и с большим серебряным крестом на шее. Его сопровождали рослые факельщики в красивой голубой форме, которые, освещая путь, выстроились в две цепочки по бокам. Торжественность и красота этого зрелища впечатляли, и в другое время Эли, наверное, с удовольствием присоединилась бы к оживленной нарядно одетой толпе, замыкавшей шествие, но сейчас ее голова была занята совсем другими мыслями.

Торжественная процессия внезапно остановилась. За спинами высоких широкоплечих факельщиков Эльнаре было трудно разглядеть, что именно стало причиной неожиданно возникшей паузы, но она решила, что более подходящую минуту для осуществления замысла вряд ли можно представить. В голове молнией пронеслась мысль: «О Аллах, что сказали бы мой бедный отец и столь обожаемая мною Софи, если бы увидели вдруг, что я собираюсь сейчас сделать? Но я должна это сделать ради освобождения Султана!» Маленькая хрупкая девушка без особого труда протолкнулась к человеку в белых одеждах. В его руках была широкая деревянная чаша, наполненная золотыми и серебряными монетами. «Значит, это судьба», — сказала себе пунцовая от стыда Эли и, крепко зажмурив глаза, сунула руку в чашку. Почувствовав вокруг себя какое-то движение, она открыла глаза и обнаружила, что процессия вновь продолжила шествие. «Неужели никто не заметил моего ужасного поступка? Быть такого не может!» — в отчаянии подумала девушка и бросилась догонять мужчину в белом.

— Сударь, я взяла у вас один линор и один луз, — дрожащим голосом сказала Эльнара и показала ему ладошку, на которой в свете факелов ярко сверкали две монеты.

— Хорошо, дитя мое, — рассеянно ответил мужчина, стоя к ней вполоборота. Его правая рука то сгибалась, то разгибалась, но широкие одежды мешали Эли разглядеть, что именно он делал этим движением.

— Но, сударь, я взяла у вас эти деньги без вашего ведома и спроса, — Эли была просто потрясена его спокойствием.

— Значит, они были тебе очень нужны, дитя мое.

— Я совершила воровство, сударь, и должна быть за это наказана, — не веря собственным ушам, севшим голосом произнесла Эльнара.

— О чем ты говоришь, дитя мое? — мужчина наконец развернулся в сторону Эли. — Разве ты не видишь, чем я занимаюсь? Все хорошо, дитя мое, ты не совершила ничего предосудительного, — на Эли смотрели мудрые карие глаза, в которых было столько тепла и понимания, что она едва удержалась от слез, а в следующее мгновение увидела, что правой рукой этот странный человек раздает из чаши подходящим к нему людям серебряные и золотые монеты. — Я вижу, ты не из здешних мест, дитя мое, а потому спешу тебя успокоить: с давних времен в королевстве Ланшерон существует добрая традиция, согласно которой на Рождество всем нуждающимся из королевской казны раздаются деньги, дабы люди могли достойно встретить великий праздник. Так что тебе, добрая душа, не стоит корить себя за свой поступок.

— Сударь, я не смогу больше этого сделать, — на глазах Эли закипели слезы отчаяния. — Умоляю вас, позовите глядельщиков, пусть они меня арестуют и отправят в тюрьму.

— Но зачем? — настал черед искреннего удивления человека в белом.

— Мой близкий друг по ложному свидетельству попал в тюрьму, и теперь его ждет суровое наказание, я хочу разделить с ним его участь.

— Однако вряд ли ты сможешь помочь своему другу этим отчаянным поступком, дитя мое, — задумчиво ответил кардинал. — Нужно поискать другой выход. К сожалению, сегодня я очень занят, но завтра утром буду рад тебя видеть, дитя мое, в своем доме по улице Дюмари. Меня зовут кардинал Сарантон. Надеюсь, мне удастся тебе чем-нибудь помочь.

С большим трудом Эльнаре удалось дождаться наступления утра. Боясь показаться чересчур навязчивой или нескромной, она долго ходила по заснеженным улицам еще сонного после вчерашнего празднества города, с удовольствием вдыхая свежий воздух и любуясь светлой трогательной красотой окружающего ее мира. Однако едва большие часы, установленные на главной площади Ластока, пробили полдень, девушка поспешно направилась на улицу Дюмари, обуреваемая смутными надеждами и некоторой тревогой.

Кардинал Сарантон жил в самом начале улицы, в небольшом двухэтажном доме нежно-бежевого цвета, украшенном изящной лепкой на карнизах. Он принял Эли просто, но с благородным достоинством, так что она сразу почувствовала доверие к этому невысокому человеку, на чьих висках серебрилась седина, а в мудрых карих глазах угадывалась легкая усталость. Подробно расспросив Эльнару о том, что произошло с ее несчастным другом, хозяин дома ненадолго задумался, устремив взор в пространство и барабаня тонкими пальцами по деревянному подлокотнику уютного кресла. А потом предложил девушке, немного взволнованной его длительным молчанием, дождаться возвращения из Парижа Его Величества короля Генриха, мудрость и справедливость которого была известна далеко за пределами государства Ланшерон, и просить лично решить вопрос о судьбе бедного Султана, обвиняемого сразу по нескольким пунктам, самым тяжелым из которых было обвинение в краже серебряной ложки. Кардинал пообещал Эли переговорить с королем и подробно разъяснить ситуацию, которая сложилась вокруг Султана, и тем самым сумел убедить ее в том, что король Ланшерона не допустит несправедливости.

От кардинала Сарантона Эльнара выпорхнула на крыльях счастья. Теперь ей оставалось лишь набраться терпения и ждать, поскольку король Генрих должен был появиться в Ластоке не ранее чем через три дня. Она направилась в тюрьму навестить Султана, но, к своему удивлению, не увидела охранника, обычно стоявшего у входа в тюремную камеру. Немного поколебавшись, девушка потянула на себя тяжелую деревянную дверь, обитую железом, и едва не вскрикнула от неожиданности при виде удивительной картины. Как она догадалась, сегодня на смену заступил новый охранник — молодой долговязый парень с доверчивыми голубыми глазами и светлым пушком над пухлыми, едва ли не детскими губами. Однако, призванный следить за преступниками, заключенными под стражу, молодой малоопытный охранник, позабыв о своих обязанностях, увлеченно бросал игральные кости под одобрительные возгласы Султана, обучавшего парня своей любимой игре. Потоптавшись на пороге, Эли пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы на нее обратили внимание. Увидев Эльнару, разгоряченный игрой Султан радостно бросился ей навстречу, в то время как стражник остолбенел от удивления. Он испуганно моргал большими голубыми глазами, пытаясь что-то сказать, но, видимо, у него так першило в горле, что членораздельной речи никак не получалось. Тогда бедняга, дабы прийти в себя, стал мотать головой, но вдруг сильно побледнел и безвольно осел прямо на холодный земляной пол. Словно рыба, выброшенная на берег, он хватал ртом воздух и, напрочь потеряв дар речи, указывал рукой куда-то в угол. Тут уже вытянулось круглое лицо Султана. Повернувшись к Эли, он растерянно спросил:

— А где Пуаре?

— Ты говоришь о владельце посудной лавки — подлом обманщике Пиаре? Но почему он здесь должен быть? — удивилась девушка.

— Нет, я говорю о Пуаре — том самом парне, которого синяки задержали на рынке, когда он приставал к торговке зеленью, — пояснил обескураженный приятель. — После того как вчера вечером освободили Люкана и Гийома, с которыми я здесь так хорошо было сдружился, мы с Пуаре остались в камере вдвоем. Я же видел его совсем недавно, перед началом нашей игры с Филиппе, — Султан кивнул головой в сторону медленно поднимавшегося с пола стражника. — Не пойму, куда он мог запропаститься?

— Пуаре сбежал, — дрожащим голосом произнес Филиппе, — сбежал, пока мы были заняты игрой. Что теперь со мной будет? — охранник закрыл руками лицо, плечи его сотрясались. — Если господин Адене узнает, что я упустил нарушителя закона, играя в запрещенные Указом короля азартные игры, он отправит меня на каторгу! И кто тогда поможет моей бедной старой матери, у которой на целом свете, кроме меня, никого нет? О, горе мне, горе!

— Подожди, Филиппе, — засуетился Султан, ощущая изрядную долю своей вины в случившемся, — не надо так сильно переживать, сейчас мы что-нибудь придумаем. Уверяю тебя, братишка, о том, что ты играл в азартную игру, никто не узнает — я нем как могила, а уж за молчание Принцессы тем более можешь не беспокоиться — нет на свете более порядочного человека, чем она. Давай лучше подумаем о том, каким образом мог сбежать этот негодник Пуаре, чтобы твоей вины в совершенном им побеге не было ни капли.

— А вдруг Пуаре еще вернется? — вмешалась в разговор Эльнара. — Может, нам стоит подождать немного и не торопить событий?

— Какой человек, будучи в здравом уме и глотнув свежего воздуха свободы, захочет вернуться в эту мрачную дыру? — скептически заметил приятель и, оглянувшись по сторонам, восторженно закричал: — Я нашел выход! Филиппе, быстро тащи какой-нибудь лом: мы сделаем вид, будто Пуаре удалось отогнуть железные решетки на окне и вылезти через него, пока я спал, а ты, как и положено, охранял входную дверь. По-моему, здорово придумано!

— Крепко же ты должен был спать, приятель, чтобы не услышать, как отгибают решетки, — понуро проворчал стражник, однако пошел к выходу и вскоре принес все, что было велено.

Пока мужчины в поте лица трудились у окна, Эльнара стояла у дверей, дабы вовремя предупредить Филиппе, если в коридоре вдруг покажется кто-либо из его сослуживцев. От волнения она покусывала свои нежные вишневые губки, непрестанно бросая взгляды то внутрь камеры, то в сторону коридора. Работа уже подходила к концу, когда в узком проходе неожиданно показались два человека: мужчина и женщина. В мужчине Эли признала сбежавшего Пуаре. От удивления она даже потеряла на время дар речи, а между тем виновник переполоха выглядел весьма довольным: он крепко прижимал к своему плечу пышную и немного раскрасневшуюся молодую особу в шуршащих накрахмаленных юбках и белом кружевном передничке. Заслышав это подозрительное шуршание, в коридор выглянули Филиппе с Султаном, с засученными по локоть рукавами и обсыпанные с ног до головы пылью и старой штукатуркой. Филиппе все еще продолжал держать лом в руках. Увидев столь странную картину, Пуаре сильно побледнел.

— Ты что, негодник, решил вернуться обратно?! — вскричал обрадованный стражник, от радости размахивая ломом и при этом искренне недоумевая, почему Пуаре вместе со своей дамой пятится назад.

— А я никуда и не уходил, — почему-то запинаясь, ответил Пуаре, продолжавший отступать к началу коридора. — Меня пришла навестить дама. Я пытался у тебя, Филиппе, отпроситься на небольшое свидание, но вы с Султаном ничего не слышали и не замечали, занятые своей игрой. Тогда я решил, что ничего страшного не произойдет, если я ненадолго отлучусь. Мы отсутствовали всего какой-нибудь час, правда, Мари? — обратился он к зардевшейся особе с соблазнительно низким вырезом, через который отлично просматривалась ее пышная аппетитная грудь.

Вместо ответа дама еще теснее прижалась к Пуаре, а Филиппе, у которого голова пошла кругом от радости, собрался было заключить негодника в свои объятия, и оттого лом в его руках еще сильнее закрутился. Безмерно напуганные столь угрожающей картиной, Пуаре с Мари стремглав бросились к выходу.

— Да куда же ты, Пуаре? — удивлению охранника не было предела. — Постой, я вовсе не сержусь на тебя!

— Сначала брось лом, — добравшись до спасительного выхода, крикнул Пуаре, остановившись на пороге и загородив даму своим телом.

Филиппе наконец опустил лом на пол и, тяжело дыша, приблизился к Пуаре:

— Может быть, ты все-таки познакомишь нас, приятель, со своей очаровательной гостьей?

— Мадам Сюсю, — опередив друга, кокетливо улыбнулась женщина и словно бы в смущении стала теребить тонкие кружева, щедро обрамлявшие вырез на пышной груди, отчего она еще больше оголилась.

Пожирая глазами зеленоглазую рыжеволосую красотку, охранник облизал пересохшие губы и попытался выяснить, кем она приходится Пуаре.

— Вы?.. — малоопытный в делах сердечных парень смущенно запнулся.

— Я — вдова, — не переставая улыбаться и играть глазами, быстро ответила догадливая дама. — Мой муж, известный в городе цирюльник, господин Сюсю, скончался несколько лет тому назад, оставив мне небольшой домик и кое-какие сбережения. Но жизнь нынче стала настолько дорогой, что некоторое время тому назад я была вынуждена выйти на рынок, заняться торговлей зеленью. Благо мне удалось с осени много чего засушить и заготовить. Сами понимаете, сударь, в наше время одинокой женщине приходится так тяжело без надежного мужского плеча, — вздохнула кокетка, а потом бойко продолжила: — На рынке-то мы и познакомились с господином Пуаре, правда, при весьма неблагоприятных для него обстоятельствах, из-за чего он и оказался в вашем учреждении. Переживая за его судьбу и воспользовавшись выходным днем, я решила навестить господина Пуаре, дабы сообщить ему, что я нисколечко на него не сержусь и жду его освобождения.

— Как вы необыкновенно великодушны, мадам Сюсю! — выдохнул Филиппе, не отрывая глаз от пышной груди, оголившейся уже настолько, что при желании все присутствующие могли не только оценить ее достоинства, но и разглядеть на белой коже красные следы страсти, по всей видимости оставленные то ли зубами, то ли ногтями изголодавшегося по женской ласке Пуаре.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — внезапно задумчиво произнес Султан. — А как нам теперь быть с погнутыми решетками на окнах? Там образовалась такая хорошая дыра, что даже я, наверное, без особого труда смогу пролезть через нее. Эх, жалко нашу работу! — вздохнул Султан и, повернувшись к Пуаре, пояснил: — Не обнаружив тебя в камере, мы подумали, приятель, будто тебе наскучило наше милое общество и ты захотел навсегда покинуть нас. Мы решили сделать вид, будто ты, погнув решетки, вылез через окно, а не вышел через дверь, которую Филиппе должен был охранять. И как теперь быть, скажи на милость? Хоть гони тебя с глаз долой, ведь решетки сами по себе на прежнее место не встанут.

— Так, значит, я свободен? — не веря собственным ушам, растерянно сказал Пуаре и повернулся к своей спутнице. — Пойдем, Мари.

— Куда это ты надумал идти, Пуаре? Ты что, совсем спятил?! — вскричал опомнившийся вдруг Филиппе.

— В самом деле, дорогой, для того, чтобы ты мог покинуть это учреждение, необходимо получить разрешение мсье Адене! Ты просто не понял шутки этого милого человека, — отодвигаясь от бедного Пуаре, заметила рыжеволосая бестия, одновременно бросая оценивающий взгляд на Султана, который обычно не обращал особого внимания на женский пол, но сейчас, под взглядом ее коварных зеленых глаз, невольно подтянул живот и расправил плечи.

— Что, если остатки решетки отпилить, а дыры замазать глиной? — почесывая затылок, предложил Филиппе.

— А как тогда мы завтра объясним твоему сменщику, куда делась решетка? Это же не облако, чтоб бесследно испариться, — съязвил Султан, подмигнув Мари.

— Скажем, что сломалась, — похоже, в присутствии обольстительной красотки охранник совсем лишился сообразительности.

— Она могла сломаться только в одном случае, Филиппе, — в присутствии дам Султан изо всех сил старался быть вежливым, — если ее кто-то специально сломал.

— Друзья мои, — вмешалась в разговор мадам Сюсю, и все мужчины дружно уставились на ее оголенную грудь, — я думаю, чтобы замести следы и избежать лишних неприятностей, нужно просто-напросто поставить новую решетку.

— Где ж нам ее взять? — недоуменно спросил Филиппе, пряча за спину свои длинные руки, дабы не поддаться искушению прикоснуться к груди очаровательной красотки, благодаря чему бедный Пуаре угодил в тюрьму.

— О, это совсем несложно! — кокетливо улыбнулась Мари. — У меня есть сосед — очень хороший кузнец, вряд ли он откажется подзаработать. Надеюсь, у вас найдется, господа, чем оплатить его труд?

Повисла неловкая пауза.

— Вот этого хватит? — Эльнара протянула Мари золотой линор и серебряный луз, нечаянно полученные ею во время праздничного шествия минувшим вечером.

— Думаю, я сумею договориться, — мадам Сюсю ловким движением засунула монеты за корсет, чем вновь приковала мужские взгляды к своей обольстительной груди. — Вот только одна незадача: уже стемнело, а мне так страшно идти одной по улице… — Мари сделала эффектную паузу. — Нужно, чтобы кто-нибудь меня проводил.

Все мужчины напряженно замерли, боясь шелохнуться, дабы каким-нибудь лишним движением не спугнуть удачу. К удивлению всех присутствующих, а прежде всего самого избранного, красотка позвала с собой Султана.

— Но, мадам, этот человек находится под стражей! — запротестовал до глубины души обиженный ее выбором Филиппе. — Он не имеет права покидать тюрьму.

— Это вы, сударь, не имеете права оставлять тюрьму, ведь под вашим надзором находится еще один человек, — высокомерно вскинув бровь, парировала мадам Сюсю и, подхватив под ручку обрадованного Султана, томно шепнула ему на ухо: — Я всегда мечтала переспать с восточным мужчиной! Надеюсь, вы меня не разочаруете.

В ответ хоршик ущипнул ее за локоть, после чего важно прошествовал вместе с Мари мимо Эльнары, Филиппе и Пуаре, опешивших от столь неожиданной развязки. Прошел час, а может быть, и два, когда на пороге тюрьмы показался кузнец, кативший перед собой маленькую тележку со необходимыми для работы инструментами. Осмотрев окно, он недовольно покряхтел, а потом заявил, что за работу в ночное время полагается надбавка. Эли молча отдала ему одно из двух оставшихся у нее серебряных колец. На вопрос, когда намерены появиться мадам Сюсю и Султан, кузнец хмуро буркнул, что парень обещал к утру быть на месте. Услышав эти слова, Пуаре, питавший надежду на то, что Султан лишь проводит Мари и вернется обратно, издал хриплый звук, похожий на рычание раненого зверя, и бросился к выходу из тюрьмы. Филиппе едва догнал его у самого порога тюрьмы. Препроводив несчастного обратно в камеру, он надел на руки Пуаре железную цепь и оставил его с кузнецом, добросовестно исполняющим оплаченную работу, крепко заперев дверь с обратной стороны. А Эли направилась в часовню.

Прошло еще два дня. На третий к Эльнаре пришел посыльный от кардинала Сарантона, сообщавший, что сегодня после обеда ей надлежит быть при королевском дворе, где Его Величество король Генрих будет принимать решение относительно участи бедного Султана. Ровно в назначенный час взволнованная девушка была на месте. На этот раз ворота королевского дворца были широко распахнуты. Большая площадь перед величественным зданием настолько заполнилась праздным людом, прослышавшим о суде над неким воришкой, что Эли едва удалось пробиться к небольшому каменному возвышению, на котором стоял трон. Многочисленные балконы королевского дворца пестрели от обилия ярких женских нарядов и блеска драгоценностей — придворные дамы обожали подобные зрелища. В стороне от всех на нетерпеливых скакунах гарцевали благородные рыцари, изнывавшие от скуки. Глядельщики в парадной форме, как водится, следили за порядком, слегка поеживаясь от холода. А веселые любопытные ребятишки с радостными криками сновали в шумной толпе. В воздухе царило необыкновенное оживление — будто уже наступил долгожданный праздник Новый год, до которого на самом деле оставалось еще два дня.

Внезапно толпа загудела, словно растревоженный улей, от того, что на небольшую площадку перед возвышением вывели Султана. При виде своего друга, выставленного на всеобщее обозрение, у Эльнары закололо сердце. Заметно растерявшийся Султан стоял опустив голову. Внезапно из толпы раздался женский крик: «Султан, дорогой, я верю в твою полную невиновность, я с тобой!» Эли удивленно оглянулась и увидела немного растрепанную мадам Сюсю, отчаянно размахивающую ярко-красным шелковым шарфом. Они встретились глазами, улыбнулись друг другу и дружно закричали: «Султан, мы верим в тебя! Мы с тобой!» Султан, встрепенувшись, поднял голову и радостно заулыбался. Пробираясь друг к другу, Эльнара и Мари продолжали громко кричать, поддерживая Султана. Их возгласы невольно подхватили несколько зевак, сочувствовавших бедняге. Площадь взволнованно шумела. Смахивая с ресниц слезы, молодые женщины бросились в объятия друг друга. Внезапно громко забили барабаны, и перед народом появился Его Величество король Генрих Бесстрашный. Шум тотчас стих. Очень высокого роста и богатырского телосложения, король Ланшерона прошел к своему трону, движением руки поприветствовал подданных и сел на трон.

Вперед выступил кардинал Сарантон, одетый в строгую черную мантию. Он коротко сообщил, что сегодня на королевском суде рассматривается дело человека, обвиняемого в тяжком, по ланшеронским законам, преступлении — совершении воровства. Кардинал обратился к представителям обвиняющей стороны с напоминанием об ответственности, которую они несут перед лицом Господа Бога за свои слова. Сарантон долго говорил о безупречной честности и благородстве души, отличающих истинно верующих христиан, а в конце выступления зачитал несколько выдержек из Библии, подкрепляющих сказанные им ранее слова. Его речь вызвала одобрительные возгласы в толпе. Затем на помост вышел мсье Адене, злорадно заявивший, что он ничуть не сомневается в том, что всех воров, любителей азартных игр, выпивох и драчунов ожидают ужасные мучения в аду, но даже эти страшные муки, по его заявлению, не сравнятся с тем суровым, но справедливым наказанием, которому после своей заслуженной смерти будет подвергнут подданный хоршикского монарха, умудрившийся нарушить все мыслимые и немыслимые законы славного королевства Ланшерон, тем самым поставив под сомнение мудрые указы Его Величества короля Генриха Бесстрашного. Вошедший в раж господин Адене брызгал слюной, забавно махая своими маленькими ручками и чуть ли не топая ногами в порыве гнева. Народ, собравшийся на площади, уже давно был недоволен самодурством начальника служителей порядка и во время его пламенной речи угрюмо молчал. Выступление мсье Адене было прервано по повелению короля. Глядельщики, выступавшие вслед за своим начальником, старательно прятали глаза и быстро высказывали заранее подготовленные обвинения, чтобы поскорее уйти с помоста. И вот, не вставая с трона, заговорил Его Величество король Генрих:

— Сегодня прозвучало немало обвинений в адрес гостя с далекого Востока, волею судьбы оказавшегося на земле великого королевства Ланшерон. Скажи, есть ли у тебя какое-либо желание, сын Востока? Я обещаю, что оно будет исполнено.

Оглушенный этими словами, прозвучавшими словно страшный приговор, Султан отрицательно мотнул головой, причем, сам того не желая, сделал такое резкое движение, что охранявший его стражник, зачем-то наклонившийся к нему в эту злосчастную минуту, получил крепкий удар по подбородку, едва не лишившись доброй половины зубов. Народ удивленно затаил дыхание, расценив поступок Султана как сопротивление властям, а может быть, даже как попытку к бегству. Мсье Адене со своего места возмущенно заверещал:

— Вот видите, Ваше Величество, этот подлый негодяй смеет обижать Ваших верных подданных прямо у Вас на глазах! — на что король Генрих добродушно заметил:

— Если мои подданные, а уж тем более служители порядка не могут постоять за свою честь, пусть пеняют на себя.

Эти слова вызвали в толпе радостное оживление, а посерьезневший государь продолжил свою речь:

— Итак, сегодня мы услышали немало обвинений. Однако от человека, которому я беспредельно доверяю, мне довелось услышать на сей счет и другое мнение, свидетельствующее о невиновности обвиняемого. Кто же прав? Вопрос очень серьезный, ведь речь идет о человеческой жизни, дарованной Господом Богом, и никто из нас не вправе лишать этого бесценного дара человека безвинного, ведь это тяжкий, непростительный грех. И еще: я не хотел бы, чтоб о королевстве Ланшерон, где нам несказанно посчастливилось родиться и жить, шла недобрая слава как о стране диких варваров. А потому я принял такое решение.

В очень давние времена наши славные предки, не ведавшие ни о каких законах, определяли виновность или невиновность человека, подозреваемого в прегрешении, следующим образом: они разжигали большой костер, через который обвиняемый должен был перепрыгнуть. Если ему это удавалось, он признавался невиновным, если нет, заживо сгорал на костре. Костер уже готов, можно приступать к делу.

Только сейчас взволнованные до крайности Эльнара и Мари заметили разгоравшийся неподалеку от бедного Султана высокий костер, сложенный из сухих веток. Взглянув на ярко пылавшее пламя, Мари внезапно потеряла сознание. К счастью, ее успел подхватить на руки стоявший рядом мужчина. Эли вгляделась в лицо своего несчастного друга: таким бледным она никогда его еще не видела. Было ясно, что он не сможет пройти это испытание. Пожалуй, впервые в жизни Султан пожалел о своем немаленьком весе. Время шло, а он стоял, не в силах сделать ни единого шага. Эльнара бросилась к площадке перед помостом и взволнованно заговорила, обращаясь к королю Генриху Бесстрашному:

— Ваше Величество, совсем недавно Вы предложили моему другу сообщить свое желание и обещали, что оно будет исполнено. Остается ли это предложение в силе?

Король, удивленный неожиданным появлением девушки, молча кивнул головой, а Эли торопливо продолжила:

— Среди всех, кто сегодня собрался здесь с похвальным намерением выслушать Вашу мудрую волю, великий государь, нет человека более близкого Султану, чем я. Вместе с ним мы проделали огромный путь, дабы попасть на вашу благословенную землю, и стали за это время духовно близки между собой. Я могу смело сказать, что заменила своему другу-сироте и мать, и сестру одновременно, а потому, простите мне мою дерзость, государь, считаю, что имею полное право высказать вместо него великодушно дарованное Вами одно-единственное желание. Ваше Величество, позвольте мне пройти вместо Султана определенное ему испытание.

Король Генрих, пораженный отчаянной смелостью молодой девушки и вместе с тем потрясенный ее необыкновенной красотой, при последних словах Эли так некстати закашлялся, что она в свою очередь поняла это как знак согласия. Никто из присутствующих даже опомниться не успел, как Эльнара, одним движением сбросив шубу на снег, легко разбежалась и прыгнула через костер. Почувствовав внезапную боль в сердце, король Генрих прикрыл глаза. На глазах Султана выступили слезы. Толпа притихла. Несколько мгновений стояла звенящая тишина. И вдруг пронесся всеобщий вздох облегчения. По другую сторону все сильнее разгоравшегося костра стояла живая и невредимая девушка, смахивая с разгоряченного лба капельки пота. Король Генрих спустился с помоста и подошел к ней.

— Кто ты, дивная краса?

— Меня зовут Эльнара, — сверкая прекрасными черными глазами, ответила девушка, тяжело дыша от волнения. — Вместе с Султаном мы — подданные хана Тани, мудрого правителя великого Хоршикского ханства.

— Твой народ может гордиться тобой, Эльнара, — Генрих не в силах был оторвать взор от дивных девичьих очей, таивших в себе какую-то загадку или же не менее волнующую недосказанность.

— Я не стремлюсь к славе, Ваше Величество.

— А к чему же ты стремишься, Эльнара?

— Я просто хочу жить, хочу быть счастливой.

— Однако несколько мгновений назад ты сильно рисковала своей жизнью.

— Да, возможно, но иногда в нашей жизни случается то, что стоит несказанно дороже самой жизни.

— Я вижу, ты не только необыкновенно красива, Эльнара, но еще и весьма умна. Мне хотелось бы что-нибудь сделать для тебя. Какие у тебя желания? Скажи мне, и я буду рад их исполнить.

— Премного благодарю Вас, Ваше Величество, но сейчас я более всего на свете хочу попасть домой, ведь на самом деле храбрости во мне не так много, как Вы могли подумать, государь. Сказать по правде, я очень боялась прыгать через костер: он был такой высокий, и к тому же очень быстро разгорался. У меня до сих пор ноги подкашиваются при одном только воспоминании о пережитом, но мое желание спасти Султана сильнее этого страха, а сейчас, когда все позади, я чувствую огромную усталость, от которой меня может вылечить только тепло домашнего очага. Если позволите, государь, мы пойдем.

Расстроенный столь быстрым расставанием с девушкой, Генрих, очарованный ее яркой красотой и тонким умом, вынужден был проститься с красавицей. Еще некоторое время он стоял, с завистью глядя вслед Султану и успевшей прийти в себя Мари, с двух сторон заботливо подхватившим Эльнару под руки и направлявшимся к воротам сквозь восхищенную толпу, расступавшуюся перед ними. Король едва справился с охватившим его безумным желанием броситься следом за необыкновенной девушкой, которая вызвала в его суровой душе самые сильные чувства. Потом, рассердившись на себя за слабость, простительную для молодого юноши, но уж никак не допустимую для зрелого мужа и могущественного государя, Генрих резко развернулся и быстро пошел в сторону дворца, где его с нетерпением ожидала герцогиня Шепетон, ревниво поглядывающая в окно.

Графиня Ангалесская

Прошло два дня. Вечером тридцать первого декабря Эльнара хлопотала над праздничным угощением, с удовольствием представляя, как обрадуется Султан, узнав, что она приготовила его любимый плов из баранины и другие столь любимые им блюда. Несколько часов тому назад они с Мари ушли, имея при этом весьма загадочный вид. Оглядев накрытый стол, девушка довольно улыбнулась и уже было собралась пойти переодеться в праздничное платье, как вдруг вспомнила, что забыла купить орешки, которыми хотела украсить новогодний торт. Накинув на плечи теплую шаль, она побежала в кондитерскую лавку, которая, к счастью, еще не успела закрыться, и, купив орехи, бегом бросилась обратно в дом, чтобы успеть все сделать до прихода Султана и Мари, практически не расстававшихся друг с другом.

Путь Эли пролегал мимо посудной лавки Пиаре. Увидев знакомые места, напомнившие о душевных потрясениях, пережитых не так давно, Эльнара невольно взгрустнула, потом, опомнившись, ускорила шаг и вдруг, не заметив в темноте неожиданного препятствия, споткнулась о тот самый злосчастный старый пень, на котором не так давно поджидала Султана, занятого игрой с Пиаре, и куда потом впопыхах бросила чапан с коричневым жакетом. А за то время, что она провела в конторе глядельщиков, переживая за Султана, из кармана этого самого жакета таинственным образом исчез дорогой ювелирный набор.

Морщась от боли, девушка присела на пень, потирая ушибленное место, как вдруг вздрогнула, услышав за соседним забором знакомый голос. Она сразу узнала этот сухой трескучий голос Фернандо Карераса. Повинуясь внутреннему инстинкту и не отдавая отчета в собственных действиях, Эли осторожно прокралась к забору, дабы получше расслышать разговор, происходивший по ту сторону.

— Значит, так, — говорил Карерас резким тоном хозяина, — времени осталось немного для выполнения важного дела, порученного нам, а до полуночи мы должны еще успеть отчитаться о проделанной работенке и получить за нее неплохое вознаграждение.

В ответ раздался короткий одобрительный смешок.

— Смеяться буду я, Дульчио, — сурово оборвал этот смех надменный испанец, — если ты вдруг не справишься со своей работой. Тогда я буду вынужден поджарить тебя на костре, который намерен сегодня развести в моей комнате отдыха по случаю Нового года. Эти жалкие людишки, окружающие меня в повседневной жизни, не умеют толком веселиться — только и знают, что прыгать вокруг елки, как дураки. Такие глупые развлечения не для меня. Ты давно знаешь меня, Дульчио, а потому вряд ли можешь сомневаться в том, какое восхитительное зрелище получится из огромного костра, которым мы сможем полюбоваться вдвоем. Если, конечно, ты справишься с порученным заданием, а если — нет, наслаждаться буду я один, глядя на завораживающее пламя и слушая отчаянные вопли этих двух потаскух, которые догадались вчера остановить мою карету и попросили подвезти их на главную площадь. Какие-нибудь сопливые парни, по всей видимости, ожидали их, но, разумеется, не дождались. Я уже отодрал обеих и в хвост и в гриву — осталось последнее и самое приятное развлечение. Так вот, Дульчио, если ты не хочешь составить этим дурехам теплую компанию, ты должен очень постараться и довести свое дело до конца! Но если, бестолочь, ты будешь пойман, помни, что должен быть немее рыбы, иначе я отыщу тебя даже на том свете. Все ясно, придурок? А теперь о самом главном.

Какой костюм ты приготовил для этого дурацкого королевского маскарада? Шутовской наряд? Ей-богу, лучше не придумаешь! Я уверен, ты будешь чувствовать себя в нем, как рыба в воде! Да и потом, шуту, который, как известно, и так находится при дворе все триста шестьдесят пять дней в году, гораздо проще приблизиться к королю, не вызывая к себе лишних подозрений. А настоящий шут, скорее всего, захочет переодеться если уж не королем, то наверняка каким-нибудь герцогом — то-то будет потеха! Дульчио, закрой свой поганый рот, разве я разрешал тебе смеяться? Лучше скажи мне, хорошо ли ты поупражнялся со шпагой? Много ли заколол? Всего-то шестерых? Ну да ладно, главное, чтобы удар оказался смертельным. Конечно, было бы лучше, если бы ты целился в сердце, но я опасаюсь, что Генрих догадается одеть под маскарадный костюм тонкую, но прочную кольчугу, поэтому бей в шею, а точнее — в сонную артерию. Помни, ты должен сделать один, но сильный и точный удар. Можешь не бояться, я прикрою тебя, когда ты будешь бежать из дворца. И запомни, я буду одет в костюм летучей мыши, а Генрих намеревается прийти на маскарад в роли Геракла. Тоже мне… Глупец! Возомнил себя непобедимым героем! Посмотрим, как он будет выглядеть всего-то через час! А теперь быстрее в карету.

Услышав о готовящемся чудовищном преступлении, Эльнара едва удержалась от крика. Выбравшись из своего укрытия, она какое-то время растерянно смотрела вслед быстро удалявшейся карете, а потом, опомнившись, побежала в сторону королевского дворца, дабы успеть предупредить короля Генриха об ужасной опасности, поджидающей его на праздничном карнавале.

Просторный королевский двор был до отказа заполнен бесчисленным множеством карет, между которыми с озабоченным видом сновали лакеи, одетые в нарядную белоснежную ливрею. Величественное трехэтажное здание из белого мрамора светилось яркими огнями под звуки веселой музыки, повсюду царило радостное оживление. Эли торопливо взбежала по начищенным до блеска ступенькам высокой широкой лестницы, ведущей к парадному входу дворца, но на самом верху столкнулась с неожиданным серьезным препятствием: стоявшие у дверей два рослых гренадера наотрез отказались впустить во дворец девушку без маскарадного костюма.

В пух и прах разнаряженный народ все продолжал прибывать, поражая великолепием и изысканностью своих костюмов. Вдруг на ступеньках дворца показалась сгорбленная старуха с клюкой в руках, до самых глаз закутанная белой пуховой шалью. Тяжело ступая и покряхтывая, старуха добралась до дверей, где ее остановили строгие гренадеры, заявившие, что им не велено впускать в здание людей без специального маскарадного костюма. В ответ, размахивая клюкой, но не поднимая при этом глаз, старуха прошамкала:

— А с чего это вы взяли, милки, что на мне нет маскарадного костюма? Может, этот старушечий наряд и есть тот самый костюм, в котором я хотела бы появиться на королевском балу? Что вы встали как вкопанные? Ну-ка, пропустите меня поскорее, не то испорчу вам праздник своими криками!

Гренадеры растерянно переглянулись между собой: что ни говори, а ведь начальник королевской охраны действительно не давал им никаких указаний относительно того, что считать маскарадным костюмом, а что — нет. К тому же не очень-то хотелось связываться в праздничный вечер с какой-то странной и весьма скандальной старухой. Гренадеры разом расступились, пропуская вредную старушенцию в заветную дверь. Глядя ей вслед, один из них сказал другому:

— Черт с ней, пусть идет, не то завтра еще выяснится, что мы не пустили на карнавал какую-нибудь графиню, потом нам же с тобой и попадет: известно, у них, у богатых, свои причуды.

Скрывшись из поля зрения бравых гренадеров, Эльнара поставила в первый попавшийся угол уже ненужную клюку, сняла с себя пуховую шаль и, не мешкая, бросилась стремглав по незнакомым длинным коридорам в поисках зала, где проходил новогодний бал-маскарад. К счастью, громко звучавшая веселая музыка быстро привела ее в нужное место. Маленькая хрупкая девушка ловко пробиралась сквозь шумную многолюдную толпу. Здесь было множество необыкновенно учтивых, видимо по случаю праздника, мужчин, одетых большей частью в помпезные рыцарские костюмы, а также блиставших драгоценностями высокомерных дам в великолепных платьях и сказочных масках: одна была Царицей ночи, другая — Снежной королевой, третья — Афродитой, древнегреческой богиней любви и красоты… Между ними виртуозно сновали предупредительные лакеи, разносившие гостям вино. Со всех сторон сыпалось конфетти, временами раздавались взрывы праздничных хлопушек, то и дело заставляя вскрикивать нарочито испуганных дам. Даже воздух был напоен неповторимой атмосферой волшебства и чудес, всегда отличающей новогодние праздники от всех прочих торжеств.

Наконец на небольшом помосте Эли увидела высокого мужчину, одетого в костюм Геракла, который с явным интересом беседовал с кардиналом Сарантоном, облаченным в ослепительно-белые одежды. Девушка с облегчением перевела дух, но вдруг ее сердце тревожно забилось: к помосту, непринужденно танцуя и поигрывая тростью, приближался шут, разодетый в пеструю одежду, в которой преобладали оранжевый, желтый и красный цвета. Его появление вызвало веселое оживление в зале, даже король Генрих прервал на время беседу с кардиналом, с поощрительной улыбкой глядя в сторону паяца, решившегося своим видом еще больше оживить атмосферу праздничного вечера. Стараясь скорее пробраться к помосту, Эльнара отчаянно расталкивала локтями собравшихся гостей, многим из которых она даже не доходила до плеча. Она даже не представляла, что можно и нужно предпринять, дабы уберечь короля от ужасной опасности, но, не теряя ни секунды, девушка скоро оказалась у помоста одновременно с шутом. Видимо, злодей что-то заподозрил или просто чересчур разволновался в решающую минуту, но, вдруг позабыв о своей роли паяца, он принялся изо всех сил дергать набалдашник трости. Гости с интересом следили за его действиями, ожидая увидеть необыкновенный фокус, но через мгновение вскрикнули от ужаса, потому как в руках шута оказались не разноцветные ленты или что-то другое в духе праздника — внутри трости оказалась шпага, хотя по личному указанию короля все участники маскарада должны были явиться на праздник без оружия. Молниеносным движением выхватив шпагу, злодей устремился к помосту. Однако буквально на шаг его опередила Эли. Не видя другого выхода, она хотела подставить ему подножку, что у нее когда-то неплохо получалось в детстве, но случайно зацепилась краешком своего передника за перила помоста, и из кармашков передника на пол посыпались только что купленные в кондитерской лавке орешки. Они покатились прямо под ноги злодею, притворившемуся шутом. Поскользнувшись на злосчастных орехах, преступник нелепо взмахнул руками и упал. И упал, надо сказать, очень неудачно — острие шпаги вонзилось прямо в его несчастное горло. Внезапно смолкла музыка, и в разных концах огромного зала послышались испуганные женские возгласы вперемешку с оживленными мужскими голосами. Эльнара с ужасом смотрела на мертвого злодея, распростертого у ее ног, а когда подняла глаза, буквально на миг встретилась взглядом с Фернандо Карерасом, стоявшим на изящном балкончике внутри залы. В какое-то мгновение ее что-то отвлекло, и, вновь устремив свой взгляд в сторону балкона, она заметила, что на нем уж никого и нет, словно никто секунду назад там и не стоял.

— Ваше Величество! — вскричала взволнованная девушка. — Я, к сожалению, не знаю, кто именно желал Вашей погибели, но мне известно имя одного из двух исполнителей несостоявшегося преступления. Его зовут Фернандо Карерас. Этот человек в костюме летучей мыши только что находился на том балконе, с левой стороны от входных дверей. Вряд ли он успел далеко уйти, его необходимо поймать и заключить под стражу. Синьор Карерас очень опасен, государь. В его доме по улице Гастильонской сейчас томятся в заключении две несчастные девушки, которых он обманом заманил вчера в свою карету и отвез в свое мерзкое жилище. Фернандо Карерас совершил немало других ужасных преступлений! Его нужно остановить. Это безумец, возомнивший о себе невесть что.

— Господин Адене! — крикнул король начальнику служителей порядка, изумленно взиравшему на происходящее. — Что вы стоите, словно соляной столп? Берите своих людей и быстрее отправляйтесь на улицу Гастильонскую. Пусть часть ваших доблестных подчиненных в это время займется осмотром дворца, дабы показать, на что они в действительности способны. Преступника необходимо задержать любой ценой. В противном случае, господин Адене, я не могу вам гарантировать, что вы останетесь на прежнем месте. Вопрос, как видите, очень серьезный.

— Дамы и господа! — обратился государь к своим гостям. — Я прошу вас успокоиться. Вечер только начался, и больше никто не посмеет омрачить его. Господа, поддержите ваших прекрасных дам! Новый год бывает раз в году, и я хочу, чтобы этот замечательный праздник запомнился всем присутствующим не этим печальным происшествием, а головокружительным весельем и ликованием, которые по праву отличают сегодняшнее торжество от всех остальных празднеств. Но прежде, чем зазвучит музыка и начнутся танцы, я бы хотел представить вам, дамы и господа, удивительную девушку, с которой судьба сталкивает меня уже дважды за последние дни, к тому же всякий раз при необычных обстоятельствах. Сегодня эта благородная и отважная девушка спасла мне жизнь. Имя ее прекрасно так же, как и она сама. Прошу любить и жаловать, перед вами краса и гордость Востока — Эльнара!

Импровизированное и весьма эмоциональное выступление короля собравшиеся восприняли бурными овациями. Над помостом, где находились Его Величество король Генрих Бесстрашный и крайне смущенная Эльнара, закружились блестящие гирлянды и разноцветные конфетти. Оркестр заиграл гимн королевства Ланшерон, и оттого все гости королевского праздника ощутили крепкое единство и гордость за страну, которую возглавляет столь мудрый и благородный правитель, явно находившийся под покровительством самого Господа Бога.

Едва оркестр закончил играть гимн, рядом с королем неожиданно появилась пожилая сухопарая дама, одетая в строгое платье темно-фиолетового цвета. Тепло улыбнувшись Эли, она обратилась к государю:

— Ваше Величество, если позволите, я с удовольствием помогу Вашей очаровательной гостье переодеться в праздничное платье, которое еще больше подчеркнет ее чудную красоту.

— Вы, как всегда, необыкновенно внимательны, мадам Эсюрель. Я допустил оплошность, не догадавшись при первой встрече с мадемуазель Эльнарой пригласить ее на наш сегодняшний бал-маскарад. Слава Господу, который привел ее сегодня во дворец, ведь она не только спасла мне жизнь, но и стала настоящим украшением нашего торжества. Я хочу, чтобы своим нарядом она затмила всех присутствующих здесь дам. Вы ведь отлично понимаете, мадам Эсюрель, что редкий бриллиант обязательно должен иметь достойную оправу. Дорогая мадемуазель Эльнара, — Генрих повернулся к девушке, покрасневшей и весьма смущенной его последними словами, — мадам Эсюрель много лет ведет хозяйство одного из закоренелых холостяков королевства Ланшерон, что имеет честь сейчас находиться перед вашими дивными очами. Она поможет вам подобрать бальный наряд и украшения, благодаря которым красивые женщины обычно становятся еще более прекрасны, дабы вы полнее и глубже ощутили атмосферу нашего замечательного праздника. Я буду с нетерпением ждать вас.

— Простите, Ваше Величество, еще один деликатный вопрос, — осторожно вмешалась в разговор королевская экономка. — Во время ужасного происшествия герцогиня Шепетон потеряла сознание от страха за Вашу драгоценную жизнь. Сейчас она пришла в себя, но еще не совсем оправилась. Герцогиня спрашивала о Вас, государь… — экономка сделала красноречивую паузу.

— Думаю, среди моих придворных найдется человек, способный позаботиться о герцогине Шепетон, — беззаботно ответил Генрих.

Услышав столь исчерпывающий ответ, закаленная в придворных интригах мадам Эсюрель удвоила свое внимание к Эльнаре. Они поднялись на третий этаж, где располагались внутренние покои дворца и гардеробные комнаты. В одну из таких комнат экономка проводила Эли. Уверенным хозяйским движением она распахнула настежь дверцы многочисленных объемных шкафов, стоявших вдоль стен, выбирая подходящее для девушки платье. У Эльнары захватило дух при виде разнообразных женских нарядов, обшитых пышными рюшами, тонкими кружевами, мелкими воланчиками и украшенных шелковыми лентами да сверкающими драгоценными камнями. Пока мадам Эсюрель осматривала шкафы, Эли занялись молоденькие фрейлины. Они помогли ей снять с себя старое платье, подобрали тонкое батистовое белье, надушили девушку изысканными духами и, наконец, красиво убрали густые черные волосы в великолепную прическу. А тем временем со своим выбором определилась мадам Эсюрель:

— Должна заметить, мадемуазель Эльнара, что вы такая же хрупкая и миниатюрная, как ныне покойная королева, давшая жизнь Его Величеству королю Генриху. Несмотря на ее французское происхождение, ланшеронцы очень любили и несказанно гордились своей королевой. Даже сейчас, спустя почти пятнадцать лет после безвременной кончины королевы Генриетты, нам по-прежнему ее очень не хватает. Она была безумно красивой, умной и доброй женщиной, чье лицо всегда излучало необыкновенное сияние, а это, как известно, отличает истинно благородные и возвышенные души. Наверное, мои слова прозвучат несколько странно, мадемуазель Эльнара, однако я нахожу, что вы чем-то похожи на нашу любимую Генриетту. Хрупкостью телосложения, невысоким ростом, тонкими чертами лица, открытой улыбкой. Даже в движениях я угадываю несомненное сходство. Это просто невероятно! Неудивительно, что Его Величество король Генрих от вас просто без ума! Мужчины в душе всегда остаются немного детьми, а потому нередко, сами того не осознавая, ищут в женщинах боготворимые с детских лет материнские черты. Впрочем, я непростительно долго говорю на посторонние темы, а ведь вас, мадемуазель Эльнара, уже ждут. Я хочу предложить вам платье, которое королева Генриетта одевала единственный раз в своей жизни — в день свадьбы. Это платье по праву можно назвать произведением искусства! Его шили лучшие портные Парижа. Не сомневаюсь, что в этом наряде вы затмите всех присутствующих на балу дам! Его Величество будет просто в восторге!

Поскольку король Генрих выразил пожелание лично сопроводить неожиданную, но столь приятную гостью на бал-маскарад, мадам Эсюрель провела Эли в специальную комнату на том же третьем этаже, высокие двустворчатые двери которой выходили прямо в главный дворцовый зал, куда вела широкая беломраморная лестница, обычно использовавшаяся в особо торжественных случаях. Проводив девушку в эту комнату, мадам Эсюрель предупредительно закрыла за ней дверь и, тщательно расправив свои накрахмаленные нижние юбки, осторожно присела, приложив ухо к замочной скважине.

Уже добрых четверть часа Генрих ходил по комнате, нетерпеливо поглядывая в сторону заветной двери. Когда же она, наконец, открылась и на пороге показалась Эли во всем своем великолепии, зрелый опытный муж, могущественный государь просто онемел от восхищения. Его молчание длилось так долго, что по-настоящему обеспокоенная мадам Эсюрель убрала ухо и приложила к замочной скважине глаз. Искушенная придворными интригами почтенная дама никогда прежде не видела Его Величество столь откровенно счастливым и немного растерянным одновременно. Конечно, мадам Эсюрель понимала, что красавица Эльнара безусловно хороша в ослепительно белоснежном наряде, который соблазнительно открывал ее стройную шею и изящные плечи и искусно подчеркивал невероятно тонкую талию. Платье было украшено тончайшими кружевами, а по краю широкого пышного подола и рукавов было обшито множеством мелких алмазов, загадочно мерцавших при свете праздничных огней. Но опытным нюхом старой интриганки мадам Эсюрель чувствовала, что Генрих, по которому страдало немало женских сердец, да не только в Ланшероне, но и далеко за его пределами, не просто восхищен красотой юной девушки — за его долгим молчанием крылось что-то более важное. Экономка взволнованно напряглась, словно молоденькая девица, шестым чувством вдруг угадавшая, что девушке намереваются сделать предложение весьма непристойного характера. Между тем Генрих подошел к Эли, смущенно стоявшей у самого порога.

— Мадемуазель Эльнара, после моей покойной матушки, память о которой я бережно храню в своем сердце, вы первая женщина, перед которой я склоняю голову и преклоняю колени, — великий король опустился на правое колено и нежно коснулся губами девичьей руки.

Это невинное прикосновение отозвалось бурной волной в крепком теле короля, но он достаточно быстро справился с собой и, поднявшись с колен, предложил красавице взять его под руку. При виде государя, торжественно появившегося рука об руку с девушкой, совсем недавно поразившей всех своей необычной красой и удивительной отвагой, зал взорвался овациями. Аплодисменты не смолкали до тех пор, пока Генрих и Эльнара не прошли к помосту, где стоял высокий позолоченный трон, рядом с которым в считанные минуты было установлено красивое и достаточно высокое кресло. Глядя на красавицу, выглядевшую еще более пленительной в новом изысканном наряде, вызвавшем дружный вздох зависти у дам, мало кто из присутствующих усомнился в том, кому предназначалось это кресло. Однако интригующее событие вызвало в зале оживленные пересуды. Генриху пришлось вскинуть вверх руку, призывая своих подданных к тишине.

— Дамы и господа, осталось немного времени до той волнующей минуты, когда часы пробьют полночь, возвещая о наступлении Нового года, а потому именно сейчас я хочу сообщить вам о завершающем и весьма приятном событии года уходящего. Позвольте представить вам графиню Ангалесскую! Я несказанно рад, что наше доброе общество пополнилось новым достойным именем! Ваши бурные аплодисменты великолепной графине Ангалесской!

Услышав эту новость, абсолютно неожиданную для всех, включая новоиспеченную графиню, зал охнул от удивления. Конечно, все помнили о завещании престарелого и одинокого графа Ангалесского, скончавшегося два года тому назад, который на протяжении многих лет был наставником Его Величества короля Генриха и перед смертью просил государя передать его фамильный титул и все владения тому человеку, кого он сочтет наиболее достойным этой высокой чести. Тем не менее никто не ожидал, что этой чести удостоится женщина, к тому же, по всей видимости, простолюдинка, волею случая оказавшаяся на славной земле Ланшерона.

Тем временем церемониймейстер объявил следующий танец — всеми любимый менуэт. Дамы и кавалеры выстроились друг против друга, образовав две длинные цепочки, оркестр заиграл плавную чарующую мелодию. Послышалось дружное шарканье ног. Кавалеры склонились в глубоком поклоне, дамы сделали изысканный реверанс. Король и Эльнара заняли свои места на помосте. Грациозно держа спину и не отрывая глаз от танцующих, девушка вполголоса произнесла:

— Ваше Величество, благодарю Вас за великодушие, но я хочу отказаться от вашего щедрого дара. Мой отец — скромный, но очень талантливый хоршикский лекарь, своим беззаветным трудом вернувший здоровье сотням, а то и тысячам людей. Я всегда гордилась и горжусь своими корнями, мне не нужны чужие титулы. Ведь разве в них настоящее счастье? Умоляю Вас, государь, после того, как закончится этот танец, сообщите вашим гостям, что известие о появлении нового имени в обществе было просто новогодним розыгрышем.

— Я ничего не имею против розыгрышей, графиня, — Генрих устремил на Эли внимательный взгляд пронзительных синих глаз, — и абсолютно согласен с вами, что счастье не в титулах. Скажу лишь, что мой наставник, покойный граф Ангалесский, наверняка одобрил бы мое решение о передаче его фамильного титула и всех владений именно вам. В любом человеке он всегда ценил чистоту и благородство души. Граф скончался два года тому назад, однако за это время мне так и не удалось осуществить его предсмертную волю. Возможно, я был очень строг в своих требованиях к претендентам на почетный графский титул одного из старейших и знатных родов Ланшерона, но я не жалею об этом. А кроме того, я несказанно рад, что душа моего любимого учителя наконец обретет или даже уже обрела долгожданный и заслуженный покой, ведь славный род графов Ангалесских сегодня продолжил свою историю.

— А почему у покойного графа не оказалось наследников? — тихо спросила посерьезневшая Эльнара.

— У своих родителей мой наставник был единственным сыном. К сожалению, они оба рано ушли из жизни, и графа с детства воспитывал его дядя по отцовской линии — человек одинокий и немного чудаковатый. Когда граф достиг совершеннолетия, ему посчастливилось встретить прелестную юную девушку из одного старинного, но обедневшего и уже угасающего рода. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре сочетались законным браком. Один за другим у них родились трое чудных ребятишек — два мальчика и девочка. Казалось, их счастье будет вечным, однако страшная болезнь в один год унесла жизнь всех трех маленьких ангелочков. Молодая безутешная мать не выдержала столь тяжкого испытания и, тихо угаснув, ушла вслед за своими детьми. Граф, в результате свалившихся на него ужасных бед, оказался прикован к постели. Почти два года он не мог пошевелить даже пальцем. Окружающие понимали его только по движению глаз. Однажды в его замок случайно забрел какой-то монах с далекого горного Тибета. Видимо, ему были известны некие тайны целительства, поскольку он сумел поставить на ноги несчастного хозяина дома. Вскоре граф Ангалесский изъявил желание стать моим наставником, за что я по сей день ему очень признателен. Ведь он не только дал мне знания, необходимые каждому человеку, но научил отличать истину от лжи, быть более терпимым по отношению к людям, не бояться трудностей и всегда идти до конца, даже когда безумно хочется все забыть и повернуть назад, начав жизнь с белого листа. Но это, как известно, никому не под силу: можно вырвать непонравившиеся страницы из книги, но никак не из летописи человеческой судьбы. Однако личная жизнь графа, увы, так и не сложилась. Он не сумел или не захотел забыть свою покойную жену и впустить в свое израненное сердце другую женщину, посвятив всю оставшуюся жизнь благородной просветительской миссии. Я любил графа Ангалесского, наверное, не меньше, чем родного отца.

— Какая печальная история, Ваше Величество, — тихо промолвила взгрустнувшая девушка.

— Да, верно. Мне всякий раз становится больно, когда я вспоминаю своего мудрого доброго наставника, — отозвался Генрих, — но при этом понимаю, что, несмотря ни на какие испытания, жизнь на прекрасной земле продолжается. И если всем живущим на ней всегда будет только хорошо, однажды это «хорошо» утратит и вкус, и смысл. В страданиях же, выпадающих на долю человека, очищается его душа, и он познает истинную ценность действительно значимых вещей.

— Я восхищаюсь Вашей необыкновенной мудростью, государь, — вскинула Эльнара свои чудесные черные глаза, тотчас вызвав трепет в сердце могущественного монарха.

— А я преклоняюсь перед вашим неподражаемым умом и яркой, необычайной красой, прекрасная графиня, — сказал Генрих, — и всем сердцем желаю, чтобы грусть-тоска обходила вас стороной, а ваши дивные очи всегда светились счастьем, которого вы достойны, как никто другой на этом свете. Однако нам с вами, графиня, пора присоединиться к остальному обществу, ведь до полуночи осталось не больше пяти минут.

— Ах, Ваше Величество! — внезапно побледнела Эльнара. — К своему стыду, я совсем забыла о моих добрых друзьях — Султане и Мари, с которыми должна встречать Новый год! Они, наверное, очень беспокоятся, не зная, где меня искать.

— А вот и нет, Принцесса! — рядом с Эли неожиданно возник Султан, одетый в костюм шута. — Вернувшись домой и не обнаружив тебя, мы с Мари решили, что единственное место в Ластоке, где ты могла бы находиться в этот чудный вечер, — это королевский дворец. А потому, как и полагается добрым друзьям, мы поспешили к тебе, дабы всем вместе встретить стремительно приближающийся Новый год.

При виде человека, наряженного шутом, зал испуганно затих, а не менее потрясенная Эльнара только и смогла промолвить:

— Но, друг мой, где ты взял этот костюм?

— О, в этом абсолютно нет никакой моей заслуги! — весело ответил Султан, понятия не имевший о печальном происшествии, случившемся чуть ранее, в центре которого оказался шут в похожем наряде. — Дело в том, что, когда мы пришли во дворец, нас с Мари никак не хотели пропускать охранники без специальных маскарадных костюмов. К нам на выручку пришел вот этот милый человек, случайно проходивший мимо. Он любезно одолжил мне этот яркий наряд, а также помог моей дорогой Мари. Только благодаря его доброте мы находимся сейчас вместе с вами.

При этих словах Султан указал на королевского шута, стоявшего рядом с Мари, наряженной в костюм пастушки. Шут был облачен в громоздкие рыцарские доспехи, которые, по-видимому, были ему так непривычны, что он стоял скромно потупив взор и боясь пошевелиться.

— О, Пьер, ты выглядишь просто неотразимо! — с веселым удивлением воскликнул Генрих. — Пожалуй, я подумаю об упразднении должности придворного шута и переводе тебя на более достойную службу, где ты действительно смог бы проявить себя с лучшей стороны.

Эти слова были встречены громкими аплодисментами, едва не заглушившими торжественный бой часов, возвещавший полночь.

— Дамы и господа, я поздравляю вас с Новым годом и желаю огромного счастья — особенно в личной жизни! — это была самая короткая поздравительная речь Его Величества короля Генриха Бесстрашного за пять с лишним лет его славного правления королевством Ланшерон.

Бокалы гостей наполнились до краев пенящимся шампанским, а за огромными окнами дворца разноцветными огнями вспыхнул праздничный фейерверк. Наступил Новый год.

Content

Кора Бек
Эльнара. Путешествие за море

Долгий путь — короткие встречи

На корабле

Время любить

Королевство Ланшерон

Семейство Басон и другие обитатели дома номер шесть

Козни мадемуазель Пишоне

Гений зла Фернандо Карерас

Обманчивый блеск столицы

Эльнара и король

Графиня Ангалесская