Натали Митчелл

Раздвоение чувств

1

А началось все с того, что я решила продать книги из нашей домашней библиотеки. Продать все до единой и хотя бы на этом заработать на первое время, если уж престижная работа больше не ожидала меня ни сейчас, ни через сто лет. После того, как я поставила жирный крест на будущей учебе в колледже. Нельзя сказать, что я мечтала об учебе днем и ночью, но это как-то само собой подразумевалось и мной, и отцом.

Если бы отец был жив… Если бы три месяца назад он не помчался поздним вечером под проливным дождем спасать меня… Если б у моей машины не заглох мотор в тридцати милях от города… Если бы я вообще осталась дома в тот день, а не полетела черт знает куда, чтобы развеять свою обиду на Джун…

Джун — это моя мачеха. Ей всего двадцать шесть, а мне девятнадцать, так что можете представить, какие дочерние чувства я к ней питаю. Довольно банальная ситуация, и мне всегда было как-то неловко за отца, что он, при всем своем потрясающем уме и таланте, влип в такую пошлую историю и втянул в нее меня.

Больше всего мне теперь хочется свалить на Джун вину за все то страшное, что случилось в нашей жизни в тот день, когда мы с ней поссорились далеко не в первый, но в последний раз, и отец…

К сожалению, даже все то глубочайшее презрение, какое я питаю к этой белокурой, пустоголовой пышке первоначально взятой в наш дом в качестве кухарки, и только этого места и заслуживающей, не позволяет мне быть несправедливой настолько.

Если б только Джун могла на секунду представить (сомневаюсь, правда, что у нее имеется воображение, — хотя бы в зачаточном состоянии!), что отец может погибнуть, она вела бы себя в тот день тише воды. Но ни у кого из нас не возникло ничего похожего на предчувствие, не было никаких вещих снов, и все случилось как случилось. И теперь на всем, что я называла своим будущим, пришлось поставить крест.

Не только на учебе в колледже, она была далеко не главным, я даже еще не выбрала, где собираюсь учиться. Собиралась… Но крест был поставлен на всем хорошем, что составляло мою жизнь и что я не прочь была бы взять в завтрашний день: на утренних полусонных поцелуях, когда мы стукались чашками с кофе так, словно это были бокалы с вином, на веселой рождественской возне, на книгах, которыми мы обменивались с отцом: «Вот эту — обязательно!»

Теперь мне некому говорить это, некого целовать и одаривать. Джун? Господи, да я видеть ее не могла! Самое смешное, что, оставшись вдвоем, мы больше ни разу не поссорились. Нам нечего и некого было больше делить. Та ссора оказалась последней. Из-за чего она произошла? Этого я уже не помнила.

Теперь мы вообще старались встречаться как можно реже. Если я слышала, что она позвякивает посудой на кухне и фальшиво напевает какую-нибудь идиотскую песенку с текстом из двух слов, одно из которых «детка», то могла выжидать до тех пор, пока желудок не начинал ссыхаться от голода. Похоже, и она избрала ту же тактику, потому что стоило мне засесть на кухне с книжкой и чашкой кофе или тарелкой хлопьев, Джун даже на пороге не возникала.

Хотя обе мы понимали, что нам все же необходимо встретиться лицом к лицу, обговорить наши тухлые финансовые дела и решить, как быть с домом… То есть понятно было, что его придется продать, не можем же мы продолжать жить вместе, но когда это начать и к кому обратиться, мы так до сих пор и не решили, хотя прошло уже… Господи, целых три месяца!

Как раз начался июль, когда я объявила распродажу книг. Теперь я понимаю, что это был своего рода жест отчаяния, этакое интеллектуальное самобичевание. Я обязана была наказать себя сиротством еще большим, чем то, в которое погрузилась. Мы с отцом не могли жить без книг, что ж, я лишу себя этого, раз он остался без них, без меня, без всего вообще…

Я не тронула только написанных им самим, их было тринадцать, специально пересчитала и подумала: «Как тут не стать суеверной…»

Кроме всего прочего, мне еще хотелось продемонстрировать Джун, что у меня действительно совершенно нет денег, хотя, признаться, отец оставил мне один очень важный документ, о котором она не подозревала. Но я боялась продавать его даже ради учебы в колледже. Это был мой неприкосновенный запас на черный день.

Честно говоря, я сильно сомневалась, что в нашем тихом, полусонном районе отыщется хоть один человек, готовый вместо гамбургера купить книгу. Тем более старую, но не настолько древнюю, чтобы кичиться ею. Может, как раз надежда на это и дала мне сил устроить мучительное представление, которое должно было закончиться ничем… Все мое так и останется со мной, но я сделаю этот жест.

Как бы то ни было, я вытащила из дома все, что мы с отцом скопили за долгие (его!) и скудные (мои) годы. Это были наши сокровища, наши друзья, члены нашей семьи, лишенной матери, которую я почти не помнила, и лицо ее знала только по фотографиям. Это было светлое в окаймлении темного тонкое лицо женщины, познавшей истинное счастье.

Отец говорил, что лучшие героини в его книгах — это всегда она, даже если у них другой цвет волос и они круглолицы и смуглы. И я ему верила, хотя он и не скрывал от меня своих периодических увлечений. Но подружки менялись, а свет в его романах и новеллах оставался, и я знала, что это моя мама…

В общем, уселась я прямо на траве в окружении своих друзей, которых собиралась предать и продать, и подумала, что во мне должно быть нет этого света, иначе не решилась бы я на такое. День был для июля совсем не жаркий, и вполне можно было высидеть хоть до вечера, особенно если Джун притащит мне что-нибудь перекусить. Попросить я ее, конечно, не попрошу, но вдруг она сама догадается? Хотя вряд ли.

Чтобы скоротать время, а заодно и достойно проститься со своими любимцами, я открыла том Сартра и решила, что эту книгу точно никто не купит, здесь ведь нет ни роковых страстей, ни кровавых убийств. И тут же поняла, что если исходить из этого, то мне вообще ничего не удастся продать, потому что наша библиотека обходилась без любовных романов и детективов.

Время шло, солнце лениво переползало с выцветших матерчатых переплетов на глянцевые обложки, а ко мне не подошел пока ни один человек. Хотя бы ребятишки из любопытства подбежали, я подарила бы им что-нибудь из Майна Рида. Правда, они могли и побрезговать взять такое старье. Решили бы, что я принимаю их за нищих, и обиделись бы.

Я уже прикидывала, сколько времени мне понадобится, чтобы затащить все книги обратно в дом и расставить по полкам, когда раздался голос:

— Вы продаете все это?

Я подняла голову. Человек, задержавшийся возле моей распродажи, остановился так, что закрыл собой солнце, и это почему-то заставило меня напрячься, хотя я не особенно суеверна и не листаю по утрам сонники. Но тут что-то дрогнуло во мне. В первый момент мне даже показалось, что мы знакомы… В следующий я подумала, что он на кого-то похож… На кого?

— Нет, я вынесла это просушить, — вырвалось у меня.

Вечно меня тянет съязвить, даже когда собеседник еще не успел ничем разозлить меня.

Он вопросительно поднял брови, и тогда меня неудержимо понесло:

— Вчера над нашим домом разразилась ужасная гроза. Только над нашим домом, представляете? Слыхали о таком когда-нибудь? Молнией насквозь пробило крышу, и вода полилась прямо в библиотеку. Не поверите, но книги просто плавали по комнате!

— Вы — дочь Джеффри Халса?

Мне мгновенно расхотелось паясничать. И потянуло встать, но я этого не сделала.

— Вы знали моего отца?

Сейчас я уже разглядела, что парень совсем молод, года двадцать два, не больше, но отец иногда общался с начинающими писателями. Он говорил, что это помогает ему не забывать свою юность.

— Нет, — ответил он.

Сожаление, прозвучавшее в его голосе, сразу расположило меня к нему, и я уже пожалела, что показала себя такой дурой с самого начала.

— То есть я-то его давно знаю. Ну, как писателя. А он-то меня, конечно, нет.

— Почему же — конечно?

— Да разве ж он стал бы со мной знакомиться! Такой человек… Я же просто читатель, и никто больше. Парень, которому нравятся его книги.

— А с кем же еще общаться писателям, как не с такими вот парнями?

Он отозвался не очень уверенно:

— Ну, с равными себе.

— С писателями? — Я рассмеялась. — Сразу видно, что вы не с одним не встречались лично.

— Точно, — признался он. — Так вы правда его дочь?

— А как вы догадались?

— Ну, у вас такая фантазия. — Он одобрительно хмыкнул. — Молния, книги плавают… Это ж вы не заготовили, да? Прямо с ходу выдумали?

Я самодовольно улыбнулась:

— Он всегда называл меня фантазеркой.

— А вы тоже книжки пишете?

— Я? — Мне сразу стало обидно за себя. — Нет, я только читаю, как и вы.

— А почему так?

Он все переминался рядом со мной, не решаясь присесть, будто великая тень отца лежала между нами. Я похлопала по траве:

— Садитесь. Разве вы не слышали выражения, что на детях гениев природа отдыхает?

— Не похоже, чтобы она отдыхала на вас…

Устроившись рядом, он вытянул ноги, и его огромные кроссовки едва не снесли одну из стопок. Он тотчас же поджал ноги.

— Извините.

— Да ну, бросьте! Все в порядке, можете попинать. Это же не его книги…

— Я вижу.

Я всмотрелась в его до красноты обгоревшее на солнце круглое лицо. Оно все еще казалось мне знакомым, но я не была уверена.

— А вы откуда? Я вас раньше здесь не встречала. Кажется…

— Точно не встречали. Я в вашем городке, можно сказать, проездом.

— Как это — можно сказать?

— Ну… — Он явно замялся и даже слегка покраснел. — Я тут разыскивал одну девушку. Она живет здесь. По крайней мере, жила две недели назад.

— За две недели далеко можно уехать…

Я тут же начала придумывать, куда отправилась бы, будь у меня достаточно денег, и десятки городов мира разноцветными слайдами промелькнули перед глазами, но этот парень опять отвлек меня. Обхватив согнутые в коленях ноги, которые так и норовили пнуть какую-нибудь из книг, он серьезно заметил:

— Не думаю, что можно очень далеко уехать с двумя детьми. Они еще совсем маленькие.

— О! У вашей девушки двое детей?

Он заерзал:

— Я не говорил, что она — моя девушка.

— А что же вы говорили?

— Я только сказал, что разыскивал ее.

— Для чего?

Почему-то ему было мучительно трудно говорить об этом, и я это прекрасно видела, но не могла остановиться. Наверное, мне просто не терпелось переключиться со своих проблем на чужие.

От напряжения его большой нос увлажнился, а голубые, совсем детские глаза округлились с выражением такой беспомощности, что я почувствовала себя извергом. И сама остановила его:

— Не говорите, если не хотите. Секрет есть секрет. Просто, может, я ее знаю? Если она живет где-то по соседству. Или жила…

— Она жила в другом районе, — слегка успокоившись, сообщил он.

— Что же вы делаете в нашем?

Он покраснел еще больше:

— Ну… Я узнал, что Джеффри Халс жил в этом городе, и решил посмотреть… Просто постоять возле его… вашего дома. Ничего больше.

— Так вы — его поклонник?

— Разве я не сказал?

— Я не поняла, что настолько, чтобы возникло желание просто постоять у его дома.

Он удрученно опустил голову:

— Это смешно?

— Немного, — призналась я. — Но мне приятно это слышать. Отцу, я думаю, было бы еще приятнее.

— Да у него, поди, таких, как я, навалом было. Каждый день небось ходили…

— Напрасно вы так думаете. По электронной почте еще письма приходили, а чтобы вот так, как вы… Нет, честно! Спасибо вам.

Он неподдельно смутился, покраснел, как ребенок завозил по земле большими ногами:

— За что это?

— За то, что просто пришли. Если хотите, я могу отвести вас на его могилу.

— На могилу?!

Видно было, что он не ожидал такого поворота событий. Я даже растерялась. Можно было подумать, что я предложила что-то неприличное.

— Я подумала, что вы захотите проститься с ним… Или что-нибудь в этом роде…

— Да я и не собираюсь с ним прощаться. Я буду перечитывать его книги. Особенно рассказы про его детство. Да вы помните!

Я обрадовалась:

— Они вам нравятся? Правда? Мне тоже. В основном все замечают только его романы, о них и критики пишут, а те рассказы, они ведь чудесные!

Теперь я увидела, что нос у него вовсе не длинный, а просто мужской, крупный, а глаза по-настоящему синие, такие не часто увидишь. Мои собственные были серыми, как ненастный день, хотя характер мой таковым не назовешь. Вернее, никто не назвал бы до того, как отец сел в машину в последний раз…

Он оглядел книжный развал:

— Здесь его книг нет, верно?

— Еще бы! С ними-то я не расстанусь.

— Я бы тоже… То есть те, что у меня есть, они так со мной и будут.

— Кстати, — спохватилась я, — меня зовут Эшли Халс. Наполовину вы мое имя уже знаете.

У него и улыбка оказалась приятная:

— Том Брэдли.

Я сунула ему руку:

— Оч-чень приятно! Нет, правда, Том, рада тебя видеть в наших заунывных местах.

— Почему заунывных?

Он продолжал улыбаться, видно надеялся, что это шутка, которую я вот-вот растолкую.

— Ненавижу этот городок, — поделилась я, рассеяв его иллюзии. — Одно название чего стоит: Гринтаун. Зеленый город! Ничего банальнее и не придумаешь.

Его улыбка стала вопросительной:

— Почему же вы здесь жили? Твой отец…

— Мой отец точно так же ненавидел этот город. Он обманулся, понимаешь? Думал, это тихий рай.

«Где нет ни одного казино», — добавила я про себя то, что было главным. Тому необязательно было знать это о любимом писателе.

— Каждый может обмануться, — вежливо заметил он.

— Отец как раз собирался продать дом…

— И куда вы намеревались двинуть?

— Похоже, он нашел то самое место. Только поселился там без меня.

Том мизинцем тронул мою руку:

— Эй! Это же случайность, верно? Он не хотел этого. И тебя бросать не хотел.

— Я знаю.

Я чувствовала, что если мы продолжим разговор в том же духе, то слезы потекут сами собой. От них уже щипало в носу, и глаза наверняка покраснели. Нельзя было Тому видеть все это. Нельзя. Разве детей известного писателя представляют такими слабыми?

Но чем чаще я повторяла это, тем сильнее дрожали губы, и ничего не удавалось выговорить. Ну, чтобы сказать какую-нибудь необязательную банальность, вроде того, что я в порядке, все в порядке ну и так далее…

— Эшли…

Я промычала что-то невразумительное, хотя мне хотелось сказать, что не надо меня утешать, все равно это не поможет, потому что словами невозможно унять ту боль, что поселилась во мне, заполнить ту пустоту, что разверзлась в моей душе и затягивает всю радость. Не осталось больше никакой радости…

— Я так хочу есть, Эшли!

Это было так неожиданно, что я всхлипнула и засмеялась одновременно.

— Ты правда хочешь есть?

— Жутко!

— Тогда пошли в дом.

Я быстро вытерла лицо обеими ладонями, платка у меня, как обычно, не оказалось с собой. В шкафу лежала, наверное, целая дюжина, но я вечно забывала прихватить один из них.

Вскочив первым, Том протянул мне руку:

— Приглашение принимается! Я могу приготовить настоящий французский омлет, если ты не против.

Я ухватилась за его руку и подскочила. Вернее, это он так легко поднял меня. И я вдруг снова почувствовала себя защищенной от всего на свете, как было при отце.

2

На крыльце я придержала Тома за майку:

— Постой. Я должна предупредить тебя… В общем, я живу тут не одна.

У него почему-то дрогнули губы:

— У тебя есть…

— Нет! Это не то, что ты подумал.

Мне даже стало смешно: Джун! Принять Джун за моего бойфренда!

— Это вторая жена моего отца. Ее зовут Джун. Впрочем, это неважно. Надеюсь, вы даже не встретитесь. Мы с ней… Ну, ты понимаешь.

— Я понимаю, — серьезно подтвердил он и прислушался. — А она сейчас дома?

— Понятия не имею. Я не слежу за ней. Лучше бы ее не было.

Том усмехнулся:

— Спорю, тебе сейчас хотелось сказать: лучше б ее вообще не было.

— Ну, не вообще, — сжалилась я над Джун. — Но в нашей жизни лучше бы ее действительно не было. Она всегда была слишком глупа, чтобы стать ему настоящей женой. Она никогда не понимала ни его, ни меня. И книг его не читала. Какая из нее подруга такому человеку? Подруга — в истинном смысле слова.

— Это я понял, — подтвердил Том.

У меня мелькнула мысль, что его тоже не назовешь интеллектуалом, это сразу заметно. И он мог принять вышесказанное на свой счет, но вроде бы этого не произошло. И все же я сказала себе, что нужно быть осторожнее в высказываниях.

— Мы все ссорились с ней, понимаешь? — продолжила я. — И это делало отца несчастным. Я ведь это чувствовала. Не могу простить себе…

Пожав плечами, Том сказал:

— Он ведь мог предположить, что так будет, верно? Воображение у него было что надо.

Я толкнула дверь и громко ответила:

— Воображение у него включалось, только когда он работал. Видимо, так.

Мне хотелось, чтобы Джун услышала эти слова, хотя ничего напрямую сказано не было, и вряд ли у нее хватило бы ума понять, что речь вообще идет о ней. Но по моему тону, она могла бы догадаться, что я все еще не простила ее. Никогда не прощу.

Отец говорил, что моя мать была доброй женщиной и глубоко верующей. И еще очень красивой. Словом, мне от нее не передалось ничего, кроме темных, густых волос. Только я их всегда коротко стригла, потому что вся моя внешность была мальчишеской, да и характер отчасти. Не оттого ли, что всю свою жизнь я прожила с отцом? Ему хотелось, чтобы я унаследовала от матери ее утонченность, которой он наделил своих героинь, но, видимо, это не передается по наследству…

Войдя в дом, я сделала широкий жест:

— Прошу! Кухня — направо. Все остальное, если тебе необходимо, — налево.

— Не сейчас, — застенчиво сказал Том.

Подавившись смешком, я побежала на кухню, и он, естественно, последовал за мной.

— Садись, Том. Попытаюсь найти чем бы тебя накормить…

Он напомнил:

— Я обещал омлет.

— А может, заказать пиццу?

Том явно был разочарован:

— Ну, если хочешь…

Мне вообще не хотелось есть, я недавно позавтракала, но стало жаль его.

— Я хочу омлет. Но ты вроде в гостях, как-то неловко заставлять тебя.

— А кто меня заставляет? Я люблю готовить.

— А я терпеть не могу. Вообще ненавижу всю эту возню по дому. Пылесосить, стирать…

— Неужели тебе приходится этим заниматься? Я думал твой отец был состоятельным человеком.

Я мысленно согласилась: «Был. Пока полгода назад не добрался до Лас-Вегаса…»

— Теперь приходится.

— Извини.

— Ты тут ни при чем. Вот тебе молоко и…

Тут он вдруг вскочил и вытянулся, потом, словно спохватившись или испугавшись чего-то, быстро взглянул на меня. Я обернулась. На пороге кухни, как идиотка, улыбаясь во весь рот, стояла Джун, такая же вся светленькая, пышненькая и кудрявенькая, как обычно. Слегка похожая на Дрю Бэрримор, но без наивного обаяния той.

Демонстративно отвернувшись, я продолжила, обращаясь к Тому:

— Молоко и яйца. Что еще нужно для омлета?

— Сковороду, — сказала Джун.

— Здравствуйте, — откликнулся Том.

— Привет.

— Так ты займешься омлетом?

Джун подошла поближе:

— Может быть, позволишь мне?

Я сделала удивленное лицо:

— Разве мы тебя звали?

Ее нахальство и впрямь удивляло. Ей необходимо было все говорить прямым текстом.

— Мы справимся без тебя, — произнесла я с нажимом, но для того, чтобы она оставила нас в покое, видимо, требовалась физическая сила. — Джун? Ты оглохла?

— Нет, Эшли, — ответила она с непривычной вежливостью. — Я очень хорошо тебя слышу. Я просто сочла своим долгом…

— Джун! Отныне ты освобождена от какого бы то ни было долга по отношению ко мне!

Она заморгала, видно, ее тугой мозг не сразу обработал эту простую фразу. И тут влез Том:

— Миссис Халс, я большой почитатель таланта вашего покойного мужа.

— Я сейчас заплачу от умиления, — сообщила я. — Может, оставить вас вдвоем? Преданный читатель и безутешная вдова.

— Нет-нет! — быстро сказала Джун и сделала шаг назад. — Я сейчас же уйду. Я только хотела спросить: за что ты так ненавидишь меня, Эшли?

Я просто задохнулась от гнева.

— И ты еще спрашиваешь — за что?!

— Да, за что? Скажи мне! Что такого ужасного я тебе сделала? Конкретно?

Это «конкретно» меня просто добило. Свет не видывал такой дуры! Но мне все-таки удалось взять себя в руки. Каким-то непостижимым усилием воли.

— Может, мы выясним это потом? — Я глазами указала на Тома и вдруг поняла, что именно его присутствие и подтолкнуло Джун на этот разговор. Ей хотелось показаться несчастной и непонятой, ей хотелось, чтобы ее пожалели. Чтобы ее пожалел мужчина.

Я покосилась на Тома. В общем, да. Вполне мужчина. Светлые волосы слегка вьются, улыбка стопроцентного американца… Чуть младше Джун, но кого это смущает после браков Мадонны и Деми Мур?

— Ладно, — сказала я жестко. — Ты сама напросилась. Ты спрашиваешь, за что я тебя ненавижу? Так вот. Ты очень глупая, Джун. Ты пошлая и необразованная. Толстая и вульгарная. Посмотри на свою розовую кофточку! Кто так одевается? Ты выглядишь в ней как мисс Пигги! Отцу стыдно было за порог с тобой выйти.

Я снова украдкой посмотрела на Тома, и поразилась тому, как он покраснел, выслушивая все это. Можно было подумать, что я вывела на чистую воду его самого. Наверное, все-таки не следовало разрушать при нем идиллический образ писательской семьи. Впрочем, все мы когда-нибудь лишаемся иллюзий…

Опустив голову (все-таки что-то дошло до нее!), Джун пробормотала:

— Он любил меня.

— Отец?! Не смеши меня. Ну, кольнул его бес в ребро, в очередной раз, это же еще не любовь.

— Эшли, — некстати вмешался Том, — я думаю, ты не совсем права. Все-таки миссис Халс приходилась твоему отцу женой, а не…

«Такой же тупой, как она! — подумала я со злостью. — Еще лезет не в свое дело…»

Я напомнила ему:

— Том, ты — человек посторонний. Ты моего отца в глаза не видел. Поэтому, будь любезен, не берись судить, каковы были его истинные чувства. Довольствуйся тем, что он вложил в свои книги.

— Это не так уж мало, — заметил он.

— Тем более! Кстати, Джун, ты прочитала хотя бы одну из его книг?

Ее пухлый рот радостно расплылся:

— Конечно!

— Одну?

— Две. — Она явно смутилась, догадавшись, что попалась. — Вторую дочитываю…

— Уже на третьей странице?

— Что? А, нет. На двести пятьдесят второй.

Меня всегда поражала эта ее способность запоминать числа. В этом мне виделся явный симптом даунизма. Бесполезный талант при прочей отсталости.

— Ты, наверное, и закладками не пользуешься?

У нее болезненно сморщился выпуклый лобик:

— Какими закладками?

— Ладно, проехали. Ты куда-то шла, Джун? Мы, кажется, задерживаем тебя?

Ей пришлось смириться.

— Да, мне пора. — Она продемонстрировала Тому ямочки на щеках: — Рада была повидаться.

Если бы он сказал: «Я тоже» или что-нибудь в этом духе, я запустила бы в него одним из яиц, которые как раз доставала из холодильника. Но Том только снова вскочил и как-то смешно, церемонно поклонился. Я расхохоталась и с силой захлопнула дверцу.

— Надеюсь, не скоро увидимся, Джун!

Мне она ничего не ответила, но я и не нуждалась в ее прощальных словах. Сейчас Том сожрет свой омлет, уберется из нашего дома, и мы опять разбредемся с Джун по разным комнатам.

Но Том вдруг хлопнул себя по лбу:

— Надо же было спросить, пока она была здесь!

Я насторожилась:

— О чем это?

— Хотя, наверное, ты — главная хозяйка в этом доме, — уклончиво продолжил он.

Сунув ему большую фарфоровую миску, я требовательно спросила:

— К чему ты клонишь?

— Понимаешь, — опять замялся Том, — мне необходимо остановиться в вашем городе на несколько дней. Нельзя мне у вас снять комнату? Или это будет…

— Это будет просто здорово!

Это не было обычной вежливостью, я действительно обрадовалась. Жить вдвоем с этим толстым растением по имени Джун было совсем не весело. От избытка чувств я едва не предложила ему остаться у нас в качестве гостя, но успела вспомнить, что деньги мне не помешают.

— При условии, что ты не будешь вскакивать, когда входит Джун. Меня это бесит. Тем более она совсем не заслуживает такого отношения. Она не леди, понимаешь? Она работала у нас кухаркой.

На мгновение мне показалось, что его голубые глаза стали ледяными, и я едва не стукнула себя по лбу: ведь мне же ничего неизвестно о его семье, может, его мать или сестра тоже работают в каком-нибудь дешевом кафе. Или он сам еще вчера…

Сделав вид, что не заметила, как Том напрягся, я торопливо продолжила:

— Дело, конечно, не в том, чем она занималась до того, как вышла за моего отца. Я сама прошлым летом работала официанткой, — соврала я с легкостью. — Просто Джун в душе не леди, понимаешь?

— Хорошо, я не буду вставать, — согласился он таким тоном, будто обрек себя на непосильную жертву.

— Наконец-то! Знаешь, что я скажу тебе, Том? Ты слишком хорошо воспитан. Откуда ты взялся такой?

На его лице возникла вопросительная улыбка:

— Из Техаса.

— Вот те на! — Я подбросила вверх куриное яйцо. — Неужели в Техасе читают книги?

Он опять померк:

— Ты любишь издеваться над всеми, да, Эшли? Тебе это в кайф?

Пришлось признаться:

— Есть маленько. Но я сейчас вовсе не издевалась, Том. Я действительно не предполагала, что моего отца знают даже в Техасе.

— А чем Техас хуже любого другого штата? — снова напрягся Том.

Когда он волновался или обижался, то краснел просто как девочка, и сейчас щеки его уже вовсю пылали. И уши забавно светились красным. Меня так и тянуло прижать к его лицу мокрое полотенце.

Забрав у меня яйца, он аккуратно разбил их над миской и принялся взбивать с такой силой, что я сразу поняла, как он разозлился. Но, как ни странно, яичная смесь не разлеталась по кухне, к чему я уже внутренне приготовилась. И я подумала, что Том умеет контролировать свои эмоции. Только не поняла до конца: нравится мне это или нет.

— Не хуже, — поспешила я согласиться. — Но там ведь своя специфика, насколько я знаю.

Он кивнул:

— Лошади, шляпы и сапоги. Где у вас соль?

Я протянула ему солонку:

— Вот видишь, ты и сам знаешь!

— Я там живу, Эшли. — Он подлил молока. — И поверь мне, у нас никто не ходит в ковбойских сапогах и шляпах. Только в дни праздников.

— Ладно, Том, — сжалилась я. — Давай замнем это. Я совсем не хотела обидеть твоих земляков. Твои родители остались там?

Он ответил не сразу:

— Вообще-то, нет. Я родом из Алабамы. Думаю, родители и сейчас живут там.

— Думаешь? То есть ты не знаешь наверняка?

Ему не по душе был этот вопрос, это сразу почувствовалось, но Том все же пояснил:

— Да мы с сестрой уехали от них, как только окончили школу.

— Не спрашиваю почему. И вас занесло в Техас? Не расскажешь — почему именно туда?

Проведя рукой над сковородой, Том проверил, как она нагрелась, и, одобрительно кивнув, вылил туда яично-молочную смесь. И лишь потом ответил:

— Как-нибудь потом.

Я вспомнила:

— А эта девушка, которую ты разыскиваешь? Это не твоя сестра?

Он посмотрел на меня с обалделым видом:

— Как ты догадалась?

Мне стало смешно:

— Я очень умная, понимаешь?

— Ты действительно умная. Ты, наверное, прочитала все эти книжки? — Он указал головой на окно.

Я выглянула во двор. Никем не тронутые горы книг сиротливо громоздились на траве, которая выглядела особенно свежей и яркой от этого соседства. И когда я смотрела на эту траву, мне почему-то представились брат с сестрой, убегающие из дома на дикий Запад. За романтикой или просто подальше от родителей?

Странно порой происходит в жизни: полчаса назад я еще знать не знала этого Тома, а сейчас мне не терпелось выведать его историю. Почему? Может, отцовская страсть к поискам интересных судеб передалась и мне? А что, если когда-нибудь я все же смогу написать свою книгу? Хотя бы одну? Говорят, каждый на это способен, но мне в это не очень верилось. Разве Джун под силу это осуществить? Или хотя бы тому же Тому Брэдли?

А своя история у него явно была, и она могла оказаться неплохим сюжетом для будущей книги, вот почему я так заинтересовалась им. О себе мне писать было нечего. Но и давить на Тома я не собиралась. Если он останется в нашем доме, как собирается, уж постараюсь постепенно вытянуть из него подробности их с сестрой невероятных приключений.

— Опиши мне твою сестру, — попросила я. — Вдруг я встречала ее где-то?

Он улыбнулся так радостно, словно увидел за окном ее лицо. Видимо, они и впрямь были очень дружны, это не часто встречается…

— Она, — начал Том и вдруг посмотрел на меня с тревогой: — Ты не любишь блондинок, да?

— Почему ты так решил? — опешила я.

Он указал глазами на дверь и промычал:

— Ну…

Я догадалась:

— А, ты про Джун? Том, я не люблю ее вовсе не из-за того, что она — блондинка! Если б она была темноволосой, как я, или рыжей, я относилась бы к ней точно так же. А твоя сестра блондинка?

Он кивнул:

— Ну да. У нее светлые волосы. И она… Как бы это сказать? От нее как будто сияние исходит.

— Ого! Сияние?

— Не на самом деле, конечно. Но так кажется. Может, потому, что она всегда улыбается.

«Еще одна стопроцентная американка», — подумала я, но сдержала усмешку.

— Видно, что ты ее очень любишь, — заметила я самым елейным голоском.

— Ее нельзя не любить, — отозвался Том, но тут же оговорился: — Хотя есть люди, которым она не нравится. Их раздражает даже то, что она такая веселая. Как будто кому-то стало бы лучше, если б она на всех злилась!

Теперь пришло время мне напрячься: «Это он на меня намекает? Но я злюсь на одну только Джун! И он ведь понимает почему».

Подхватив сковороду, он провозгласил:

— Готово! Тарелки дашь?

Я похвалила:

— Пахнет вкусно, просто слюнки текут. Спорю, это сестра тебя научила готовить.

— Так и есть.

— Она старше тебя?

— На три года.

— Играли вместе?

— А то!

— Дом на дереве и все такое?

Том опять ошарашенно замигал:

— Откуда ты знаешь?

— Классика, — пробормотала я. — У меня такого дома никогда не было.

Поставив сковороду, он заглянул мне в глаза с сочувствием, насмешившим меня:

— И брата не было?

— И нет. Но я никогда не страдала по этому поводу. Не все братья так дружны со своими сестрами, Том. Это просто к сведению.

Я поставила тарелки, разложила приборы, хотя когда я обедаю в одиночестве, то обхожусь одной вилкой. Сомневаюсь, что Том был приучен к другому, но мне вдруг захотелось показать себя хозяйкой. Почему? Не знаю. Я вообще не знаю, почему все так вышло в тот день. Где была моя хваленая голова?

3

Когда мы съели тот омлет, который я не уставала расхваливать, причем совершенно искренне, что-то словно скользнуло по кухне, какая-то холодная тень, в присутствии которой мы оба испытали неловкость. Хотя минуту назад мы вовсю болтали, как старые друзья, я описывала ему соседей, слегка шаржируя образы, но не слишком, чтобы Том узнал их при встрече.

Он хохотал, слушая меня, и несколько раз повторил, что я «вся в отца», хотя не припомню, чтобы Джеффри Халс особенно увлекался сатирой. Отец был человеком веселым и остроумным (особенно мы с ним любили потешаться над Джун, какая уж там любовь!), но в творчестве он чаще всего оставался серьезен. Я считала это небольшим недостатком, но он доказывал, что и без него все смеются надо всем, весь постмодернизм только на этом и держится, так что кто-то должен попытаться рассмотреть этот мир всерьез и со всем вниманием. И как раз это у него, на мой взгляд, неплохо получалось.

— Чем ты собираешься заняться? — спросила я, чтобы чем-то заполнить паузу.

Том качнул головой:

— Пока и сам не знаю. А ты не могла бы… Нет, наверное, это слишком.

Мои мысли оказались чересчур смелыми, потому что, как оказалось, Тому хотелось заглянуть в кабинет моего отца. Я улыбнулась:

— А что ты надеешься там увидеть? Скомканные исписанные листы, обгрызенные ручки? Ничего этого нет, Том. У него был ноутбук, на нем он и работал. Отец был вполне современным человеком.

Он кивнул, точно подтвердил право отца выбрать себе способ работать. Во многом Том казался наивным, как ребенок, и это то раздражало меня, то умиляло. У меня был небольшой опыт общения с парнями, и я пребывала в некотором замешательстве относительно того, приятно мне общество Тома или все еще хочется поскорее отделаться от него. Он хорошо слушал и охотно смеялся над моими шутками, но сам не сказал до сих пор ничего остроумного, и я уже начала думать, что Том вообще не способен на это. Такой простой парень из Техаса. Родом из Алабамы.

— А его книги? — спросил Том. — Они у него в кабинете? Я хотел проверить, может, я не все и читал.

— А тебе непременно хочется стать главным знатоком творчества Джеффри Халса?

Когда он смеялся, я готова была признать, что его общество все же мне приятно. Чертовски обаятельная была у него улыбка! Глядя на него, мне легко верилось в то, что говорил Том про свою сестру. Ну, на счет сияния, исходившего от нее. Он, конечно, преувеличил, но что-то такое было, честное слово!

Ответил Том без затей, таким, по сути, было все, что он говорил:

— Мне очень нравится, как он пишет.

Я вздохнула:

— Писал.

— Да, писал. — Он опять покраснел.

Преодолев желание утешить его, погладив по голове, хотя если кого и следовало пожалеть в этой ситуации, так это меня, я сказала:

— Мне тоже нравится. Вот это всегда можно будет говорить в настоящем времени, правда?

Казалось, он искренно обрадовался этому немудреному открытию:

— Точно! Книги-то не умирают, верно?

Банальности Том ухитрялся произносить с таким восторгом, что как-то язык не поворачивался намекнуть ему, что это было сказано за тысячу лет до него. Мне оставалось только снова вздохнуть:

— Пойдем. Его кабинет наверху.

Он потопал за мной с готовностью ребенка, которому сейчас отдадут долгожданный подарок. Мне было даже как-то неловко за него: он относился к отцу, как к небожителю, а Джеффри Халс всегда был человеком вполне земным, подверженным страстям. Если б не одна из них — страсть к игре, — я не была бы вынуждена сейчас продавать книги.

Вспомнив о них, я забеспокоилась: как бы не подумали, что я просто выбросила их, и не растащили. Не читать, конечно, а так… Раз плохо лежит.

Как люди склонны к мародерству, я видела своими глазами, когда однажды в супермаркете отключилось электричество. Это было настоящее безумие, какие-то тетки рядом со мной, минуту назад казавшиеся вполне добропорядочными матерями семейств, хватали с полок все подряд и засовывали под одежду… Меня чуть не стошнило от этого зрелища. Кажется, в тот день я одна вышла из супермаркета с пустыми руками.

Но я не бросила Тома на полпути. В конце концов, пять минут ничего не решали, и если моим книгам суждено было быть украденными, то это уже наверняка случилось. А Тома так и распирало от желания приблизиться к великому человеку, я даже лопатками чувствовала исходящий от него жар.

На пороге комнаты я помедлила, выдержав драматическую паузу. На Тома невозможно было смотреть без смеха! Его лицо вытянулось, как у священника, выслушавшего исповедь проститутки, и весь он преисполнился такой благости, что мне, простой смертной, даже неудобно стало находиться рядом.

Изнемогая от смеха, который вынуждена была подавлять, я толкнула заветную дверь, и сделала театральный жест:

— Прошу! Вот оно — священное хранилище всех писательских тайн!

Том неслышно шагнул через порог и молча огляделся. Может, ему виделись призраки героев отцовских романов? Или слышны были лучшие фразы?

— Проходи, Том, не стесняйся. Вот его стол. Наверное, на нем даже отпечатки пальцев остались. Хочешь, присядь. Да садись, садись, что ты так испугался?

Не знаю, с чего это мной овладела такая готовность поделиться с ним всем, что принадлежало только мне? Джун к отцовской работе отношения не имела. Полторы прочитанных уже после его смерти книжки не давали ей такого права.

Наверное, если бы Том с таким трепетом не вбирал в себя сам воздух этой комнаты, я ни за что не позволила бы ему даже прикоснуться к столу, не то что сесть за него. Но его вызывавшая уважение старомодная почтительность словно бы одаривала его особыми привилегиями.

Я сама отодвинула стул и надавила ему на плечи:

— Садись.

На ощупь плечи оказались что надо. И до того горячие, что мне стало жарко.

— Я не могу, — сказал Том.

Я убрала руки.

— Это не осквернение святыни, Том. От его светлой памяти не убудет, если ты посидишь на его стуле.

— Наверное, не убудет, — неохотно согласился он. — Но я не могу.

— Ладно. — Я отошла подальше. — Не буду настаивать. Вот его книги.

Я провела пальцами по корешкам. Когда я читала его романы в рукописях, то ощущала покалывание в кончиках пальцев, настолько они были заряжены его энергетикой. Но в книгах этого уже не было. Или я не чувствовала этого потому, что уже читала любую из вещей, и заранее знала, чего от нее ожидать?

— Ну, как? — спросила я, когда Том возник у меня за спиной. — Все читал?

Он вздохнул:

— Вот эти две нет, — и показал пальцем, не прикоснувшись.

— Возьми почитай.

— Отсюда?

— А чем эти хуже?

Том замялся:

— А других нет?

— Ты прямо как в церкви! Нельзя же так, Том!

По-бычьи наклонив голову, он заупрямился:

— Почему — нельзя?

— Да потому, что эти книги ничем не отличаются от других. Но если ты никак не можешь позволить себе этого, — решила пойти я на уступку, — то в моей комнате имеется такой же набор.

— Можно будет взять?

Я подумала, что отец писал тонкую, философскую и очень чувственную прозу, а читает его книги такой парень, как Том. Молодой ковбой из Техаса. Неужели в нем есть нечто подобное? Мне даже захотелось присмотреться к нему повнимательнее.

— Хоть сейчас, — сказала я. — Но сначала я покажу тебе еще одну комнату. Твою. А где, кстати, твои вещи?

— В камере хранения. На вокзале.

— Придется лишить вокзал удовольствия хранить твою сумку. Отвезти тебя?

Мне показалось, что он растерялся:

— Прямо сейчас?

— А у тебя другие дела?

Он вяло отозвался:

— Нет, какие у меня дела… Но я подумал: тебе ведь надо распродать книги. Ну, те, что во дворе лежат.

— Это не к спеху, — сказала я. — Но если ты тоже не торопишься, то мы можем еще немного попродавать книги, а потом съездить на вокзал. Хотя, честно говоря, я не думаю, что мне удастся сбыть хоть одну.

Уже когда мы вышли из дома и снова устроились возле никем не тронутых стопок, Том вернулся к этому разговору, с уважительным видом озираясь вокруг:

— А зачем ты вообще продаешь эти книги?

Я попыталась отовраться:

— Мне же надо на что-то жить, Том. Элементарное нежелание умереть с голода.

— А отец ничего тебе не оставил?

Подобное любопытство показалось мне излишним. И я не стала скрывать этого от Тома. Его лицо снова залилось краской, и он принялся извиняться, чем окончательно привел меня в бешенство.

— Прекрати же ты!

Я толкнула его, хотя не должна была этого делать. Но иногда… Довольно часто я вела себя как мальчишка, что очень веселило моего отца. Он не поощрял моих детских драк, но, когда он выговаривал мне за очередную, глаза у него искрились от смеха.

Покачнувшись, Том оперся рукой о землю и как-то по-детски обиженно вскрикнул, как будто я ударила его по-настоящему. И мне тотчас стало жаль его и неловко за свою грубость.

— Прости, Том.

— Да ничего, — буркнул он.

— Нет, честное слово, я не хотела тебя обидеть. Дело ведь совсем не в тебе, понимаешь? Я, наверное, просто извелась за эти три месяца. Нервы сдали. Никого не было рядом. Совсем никого.

Теперь уже мой голос звучал жалобно и неожиданно Том притянул меня к себе и погладил по голове. Рука у него была большой и теплой, как у настоящего взрослого мужчины. Оттого что это произошло так внезапно, мне на секунду показалось, будто это отец приласкал меня, как бывало часто. И сами собой брызнули слезы, я даже не думала, что они могут так безудержно политься из глаз. И главное, из-за чего?!

Том гладил мои волосы и что-то приговаривал, как будто я и вправду была маленькой девочкой, а он, по крайней мере, моим старшим братом. Мне подумалось, что, наверное, в эти минуты он вспоминал свою старшую сестру, по которой, я чувствовала, тосковал так же сильно, как я по отцу. И я впервые пожалела о том, что у меня не было брата. Хотя бы младшего. С ним мне, наверное, легче было перенести эти три месяца.

— Пойдем отсюда, — вдруг позвал Том, и начал подниматься, не выпуская меня.

И я встала, внезапно сделавшись такой послушной, какой никогда и не была. Я даже не стала интересоваться, куда он собирается меня увести. В тот момент у меня возникло ощущение, что я готова идти за ним куда угодно. Может, и не на край света… Но я надеялась, что туда он меня и не позовет.

Мы прошли мимо моей машины, удивленно, как мне представилось, поглядевшей нам вслед, пересекли нашу невозмутимую улицу, на которой ни один паршивый клен не всплакнул и не засох, когда умер Джеффри Халс, миновали еще один квартал и выбрались за город. Туда, где мне и хотелось очутиться.

Том продолжал обнимать меня, и я не сопротивлялась, ведь в этой близости не было ничего сексуального. А если б и было… Но я не чувствовала в себе никакого волнения и трепета от того, что его рука крепко держит мое плечо. Мне было так хорошо и спокойно оттого, что я, наконец, обрела друга. Даже если это было всего лишь недолговечной иллюзией… От которых, кстати, совсем недавно я призывала избавляться.

Я не очень задумывалась над тем, куда мы идем, и почти не смотрела по сторонам, отдавшись во власть движения, успокаивающего, вытягивающего ту нервозность, что еще была во мне. Земля стремительно летела мне под ноги и круто уходила вниз позади, подтверждая свою округлость. Это зрелище завораживало, я просто не могла оторвать от него глаз. А когда Том вдруг остановился, я подняла голову и ахнула:

— О Господи! Это же то самое место!

Он недоверчиво улыбнулся:

— Что значит — то самое?

— Мы же тысячу раз бывали тут с отцом. Только мы двое, понимаешь? Наше тайное убежище.

— Тайное от Джун?

— Ото всех на свете.

Что это было? Небольшой светлый луг, окаймленный ручьем, который водопадом обрушивался в прозрачную реку, протекавшую внизу. Равнина и скала, спокойствие и бурливость. Здесь сочеталось все, что хочется соединить в жизни. Как правило, это не получается, но вот здесь, в этом нашем месте, все это слилось воедино, и образовало нечто неповторимое, единственное.

— Как ты нашел его?

С виноватым видом, пожав плечами, Том признался:

— Случайно. Я, когда не нашел ее… сестру… Мне стало так…

— Одиноко?

— Ну да. И прямо потянуло уйти из этого вашего города, раз ее там тоже нет. Потом-то я вернулся. Но вот вчера… И я просто пошел куда глаза глядят.

— Твои глаза глядят в нужном направлении.

Сила его интуиции восхитила меня. Полагаясь на подсознание или на природное чутье, Том отыскал лучший уголок в округе в считанные минуты. Нам с отцом потребовалось значительное время, чтобы, путешествуя в окрестностях города, выбрать тот заповедник, где нам захочется поселиться.

— Я и заночевал тут, — усмехнулся Том.

Я вспомнила:

— Мы с отцом хотели построить здесь дом. Тот продать к чертовой матери, и поселиться в этом месте. Может быть, если б мы успели это сделать, ничего страшного и не случилось бы…

Том осторожно сказал:

— Хорошее место…

— Самое лучшее!

— Посидим здесь?

С готовностью растянувшись на теплой, гладкой траве, я похлопала рукой, приглашая и Тома. Он с неуклюжей осторожностью опустился рядом, посидел немного, осматриваясь и щурясь на солнце, потом откинулся на спину и заложил руки за голову.

Почему-то я вообразила, что из-под его руки терпко пахнет потом, как от настоящего ковбоя, но запаха не было, и, усмехнувшись про себя, я подумала, что в Техасе тоже, наконец, научились пользоваться дезодорантом. Никогда не была в Техасе…

Так было тепло и уютно в этом славном месте, единственном на земле, словно дом нашей с отцом мечты уже стоял в двух шагах от нас, что у меня стали сладко слипаться глаза. Цветные образы из наползающего сна уже мелькнули перед моим внутренним взором, и стоило вглядеться повнимательнее…

Но тут я почувствовала, как что-то осторожно коснулось моих губ.

Открыв глаза, я прямо перед собой увидела лицо Тома и мгновенно проснулась. Оттолкнув его, я села и тут же отпрыгнула подальше:

— С ума сошел?!

— Эшли! — взмолился он и, потянувшись за мной, встал на колени. — Прости, пожалуйста! Я просто не смог удержаться.

— С чего бы это? Не смог удержаться! Я что, похожа на секс-бомбу? Не вешай мне, Том! Я не та девушка, из-за которой теряют голову.

Сев на пятки, он растерянно спросил:

— Почему ты так решила?

— Что значит — почему? Я знаю это, и все.

— Ты очень… очень…

— Какая? Ну, какая, Том? Ты же не можешь сказать, что я — красивая, милая или что-нибудь в этом роде…

Он нервно облизнул губы:

— Почему это не могу?

— Потому что это будет сплошное вранье!

— Нет, Эшли!

— В школе про меня говорили, что я — исчадие ада. И знаешь, они были не далеки от истины!

Том опустил голову:

— А твой отец? Он…

— Не трогай моего отца! — завопила я. — Если ты даже прочитал почти все его книги, это еще не значит, что ты — это он!

— Я и не…

— Может, ты вообразил, что думаешь, как он? Видишь, как он? Так же чувствуешь? Так я разочарую тебя, Том! Тебе никогда не стать таким, как он!

— Да я…

— И во мне не увидеть того, что видел он! Так что, пошел ты, Том!

Последнее, пожалуй, было лишним, но я совсем рассвирепела из-за поцелуя, которым этот дурак решил облагодетельствовать меня. И за одно вознаградить себя за то, что не нашел свою обожаемую сестренку, которую в тот момент я ненавидела еще сильнее, чем его самого.

— Я и не собираюсь как-то подделываться под твоего отца, — мрачно отозвался Том, пропустив мимо ушей мое пожелание. — Я сам по себе. Какой есть. Я ведь знаю, что как бы я ни старался, мне таким, как он, не стать. У меня ведь ни таланта, ни образования, ничего такого… И я никогда не стану таким умным, как Джеффри Халс.

Я прошипела:

— Это уж точно.

— И я, наверное, вижу в тебе что-то другое, не то, что он видел.

— Наверняка!

Том шумно шмыгнул носом. Так он выражал крайнее смущение.

— Но ведь он-то был твоим отцом. И извращенцем он же не был, правда?

— Что?!

— Тогда он и не мог видеть… Чувствовать, какие у тебя губы… Как к ним тянет, как силком, даже когда мы просто разговариваем. Я слушаю тебя, а сам только и смотрю на твои губы.

Прикусив нижнюю, я немного помолчала, заставляя себя утихомириться. Потом спросила:

— Это ты сейчас насочинял? А, Том? В свое оправдание? Не стоило…

Том возмутился:

— Ничего я не сочинял!

— Если б это так и было, как ты говоришь, то ведь и другие бы заметили бы в моих губах нечто особенное. Но этого никто не заметил, Том!

Он удивленно приподнял брови:

— Хочешь сказать, что ты…

— Нет, конечно! Неужели я похожа на старую деву? Я провела этот эксперимент с собственным телом, если не изменяет память, еще пару лет назад.

Том заинтересовался:

— И как?

— Никак! — отрезала я. — Так что повторять пройденное нет ни малейшего желания.

— Но ведь во второй раз все может быть по-другому, — заметил он осторожно.

Пришлось согласиться:

— Может. А может быть точно так же. Зачем рисковать? Если уж я решусь на это, так…

Он подхватил:

— Не с таким парнем, как я. Техас. Я все понял, Эшли, можешь не продолжать.

Мне сразу стало стыдно за себя. Он увидел во мне только пошлого сноба, и ничего больше. А ведь я сама терпеть их не могла.

— Не в этом дело, Том.

— Да нет, как раз в этом. Мы слишком разные, да? Тебя твой отец просвещал, как мог, а мы с сестрой в это время по барам подрабатывали, чтобы с голоду не сдохнуть. Конечно, мы разные. Куда уж мне до тебя!

У него даже губы тряслись, когда он заговорил об этом, и я тут же обругала себя последней сволочью. В конце концов, ведь парень не виноват, что жизнь так обошлась с ним. И не совсем он тупой, раз читает отцовские книги. Косноязычен, конечно, и простоват, но ведь это не смертельные грехи. Если взяться за него… Зато лицо у него такое… открытое. С таким лицом невозможно быть фальшивым человеком. А разве это не главное в жизни? Чтобы рядом был кто-то, кому ты можешь доверять безоговорочно? Хотя бы какое-то время. Не замуж ведь он меня зовет…

— Прекрати истерику, — сказала я строго. — Я, наверное, обошлась с тобой грубовато… Ну, извини. Но ты ведь должен понять: я никак не была готова к такому повороту событий. Ты появился всего пару часов назад, а сейчас уже целуешь меня. Это слишком быстро, Том.

— Никто не может знать, сколько ему осталось.

Эту фразу словно произнес другой человек, даже голос прозвучал иначе. И отчего-то у меня мороз по коже пробежал…

Я растерянно переспросила, хотя хорошо расслышала его слова:

— Что?

— Вот твой-то отец ведь не собирался умирать, верно? — проговорил он прежним тоном. — И что-то он тоже, поди, откладывал на завтра. А завтра просто не… не…

— Не наступило.

— Ну да. А если б он подумал об этом, то, наверное, поторопился бы с какими-то делами, так? Хоть бы денег тебе оставил! А то как ты теперь будешь жить?

Я неуверенно предположила:

— Книги продам.

— Да сколько ты на них заработаешь?! Вот если б он оставил тебе что-то по-настоящему ценное…

Я вспомнила:

— Вообще-то есть кое-что…

— Да? — спросил Том без интереса. — Уже хорошо. Тогда ты не пропадешь. Дорогая вещица?

— Скорее всего. Я как-то забыла о… Об этом.

— Бриллиант, поди, какой-нибудь?

Мне стало смешно:

— Бриллиант? У отца? Да он презирал побрякушки!

Тут он заинтересовался:

— За что это?

— За то, что люди за них душу готовы продать, а ведь это всего лишь камни. Он и мне никогда не покупал бриллиантов. Вообще драгоценностей.

Том подтвердил:

— Я вижу. Ты вон даже сережки не носишь. Твоему отцу, поди, сильно сына хотелось. Верно?

— Я знаю, что похожа на мальчишку. — Я потерла ладонями и без того почти белые шорты. — Но меня это ничуть не расстраивает.

— Меня тоже.

— А тебя-то это почему должно расстраивать?

— Потому что…

Слова опять нашлись не сразу. У Тома путь от мозга до языка был извилистым.

— Ладно, не мучайся, — предложила я.

Но он заупрямился:

— Нет, я скажу! Ты очень нравишься мне, Эшли.

— Да неужели?

— Честно! Ты ни на кого не похожа.

Я подумала, что это комплимент весьма сомнительный, если вспомнить, сколько в мире существует настоящих красавиц. На которых я не была похожа.

Тот благоразумно добавил:

— Ну, из тех девчонок, кого я знал.

— Вот в это я охотно верю, — пробормотала я. — Но знаешь что, Томас, боюсь, это мое славное имя так тебя одурманило. Вернее, имя моего отца. Ты ведь явился с его духом пообщаться? А встретил меня, живую, и решил, что это еще лучше.

— Ничего подобного!

Я откровенно засмеялась ему в лицо, отчего Тома снова бросило в жар. Это случалось с ним чаще, чем с женщинами в период климакса. Жалко было смотреть на него, честное слово!

— Нет? — спросила я весело. — А как же все было? Расскажи мне.

У него опять парализовало язык:

— Ну…

— Ты очень понятно изъясняешься, Том.

Он вскочил, как будто я плеснула в него кипятком:

— Смеешься?! Ну и…

Не договорив, Том повернулся и быстро пошел прочь, делая широченные шаги и сердито размахивая руками. Я расхохоталась ему вслед:

— Эй, ты куда? А как же три непрочитанные книги? Ты же не можешь покинуть наш благословенный город, не познав всей глубины творчества Джеффри Халса! Том, ты меня слышишь?

Но он даже не оглянулся. Когда Том скрылся за деревьями, я растерянно замолчала. Признаться, я не ожидала, что он действительно уйдет. Мне-то казалось, он из той породы псов, которых можно пинать изо дня в день, а они все равно норовят лизнуть. Я только начинала входить во вкус…

— Интересно, — произнесла я вслух и, подождав немного, снова легла на траву.

Я опять осталась одна.

4

Страшно мне не было, в этом месте я чувствовала себя даже спокойнее, чем дома, где оставалась Джун. Мне даже пришла мысль: не соорудить ли какой-нибудь шалашик и прожить тут хотя бы лето? Чтобы Джун не решила, что я пропала без вести и не обрадовалась бы, я б время от времени наведывалась домой, а потом снова возвращалась сюда, в это райское место, полное теплых, веселых воспоминаний.

Надо мной не было даже облаков, не за что было зацепиться взгляду, и я не заметила, как задремала. А когда проснулась, обнаружила, что Том сидит рядом. Отвернувшись, чтобы не разбудить меня взглядом, и, похоже, не шевелясь.

— Привет! — сказала я, тронув ладонью его широкую спину, обтянутую синей майкой. — Ты сейчас как частичка неба. Только более насыщенного цвета.

Он обернулся и подарил мне одну из своих неподражаемых улыбок.

— Я не смог уйти, — сказал он.

— Хорошо, что ты вернулся.

— Кто-то же должен сторожить твой сон…

— Лучше ты, чем кто-то другой.

Том выпрямился:

— Кто — другой?

— Да нет никого другого.

— Это потому, что тебя боятся, — заметил он убежденно. — Ты сама всех распугиваешь. Они думают, что это взаправду.

Я удивилась:

— А ты так не думаешь? Уже не думаешь?

— Я думаю, что ты сама напугана.

— Вот как? И чем же?

Том смело взял мою руку. А меня так разморило на солнце, что я и не подумала вырвать ее.

— Всем. Ты ведь всего боишься, Эшли, сразу видать. Боишься, вдруг еще что-нибудь случится из-за тебя. И со страху бросаешься на всех.

Его слова заставили меня насторожиться:

— С чего ты взял, что это случилось из-за меня? Он пожал плечами:

— Ни с чего. Просто ты ведешь себя так. Ну, как будто ты виновата в чем-то, и бесишься от этого.

Я почувствовала себя уязвленной.

— Неужели? — пропела я с ехидцей. — Мое поведение так похоже на бешенство?

— Есть маленько, — добродушно отозвался Том.

— А если я укушу тебя? Ты ведь тоже тогда взбесишься. Не боишься?

Его взгляд стал серьезным:

— Боялся, так не вернулся бы.

Я заверила:

— Но я не стану тебя кусать.

— Брезгуешь?

— Как тебе сказать…

— Да так и скажи! Что ты так любишь ходить вокруг да около? Я вот говорю, как думаю.

Я не удержалась:

— Не такое уж большое это достоинство…

— Может, и нет, — спокойно согласился Том. — Только я по-другому не могу. И если я говорю, что ты мне нравишься, так, значит, оно и есть.

Меня опять дернуло за язык:

— Я польщена!

— И можешь кусаться сколько угодно, я все равно от тебя не отстану.

Мне стало слегка не по себе. Никто никогда не прилипал ко мне настолько, чтобы приходилось отрывать его с кожей. Похоже, Том собирался многому меня научить. Причем против моей воли…

— Знаешь, Том, твое заявление звучит не очень-то привлекательно. Хочешь сказать, что ты будешь торчать поблизости, даже если я прогоню тебя?

Он тут же опроверг свои слова:

— Нет, не буду.

— Тогда что же ты имел в виду?

— Я имел в виду, — повторил Том словно через силу, — что пока ты только делаешь вид, что брыкаешься, я тебя не брошу. Ни за что.

— Том! — завопила я, подскочив. — Я тебе не вещь какая-то, чтобы меня бросать!

— Я и не…

— И между нами вообще ничего нет, понимаешь?

— Да я…

— А ты говоришь так, будто я каким-то образом принадлежу тебе! Это же полная нелепица.

Том успел вставить:

— Я знаю.

— Тогда почему же ты несешь подобную чушь?

— Я только сказал, что ты мне нравишься, — попытался он оправдаться.

Но я не собиралась давать ему поблажку.

— Нет, ты не только это сказал. Ты имел наглость заверять, что не бросишь меня. Так? Посмотри мне в глаза, Том! — потребовала я. — Ты ведь не отрицаешь, что говорил мне это?

Он потерянно пробормотал:

— Не отрицаю.

— И ты согласен, что не имел никакого права говорить такие слова?

— Извини, Эшли.

— Да пошел ты, Том! — выпалила я. — Ты не можешь меня бросить, понял? Никто на свете не может меня бросить! Потому что я — ничья. Я сама по себе. У меня никого нет. Совершенно никого.

Замолчав, я с трудом перевела воздух и подождала, думая, что он опять пробормочет извинения. Но Том тоже молчал, только смотрел на меня с таким состраданием, что я подумала, как же неправильно он опять понял мои слова. Жить в состоянии полной свободы Том не умел. Он воспринимал ее как одиночество. Потому и бросился разыскивать свою сестру, стоило той выйти замуж.

Слегка подвинувшись, он опять попытался погладить меня по голове, будто лишь сейчас выяснил, что я — несчастная сиротка. Но теперь я уже была настороже. Едва его рука потянулась ко мне, я хлестнула по ней.

— Руки прочь, Том Брэдли! Не смей ко мне прикасаться. Никогда.

Он разочарованно вздохнул:

— А я-то подумал, что ты обрадовалась, когда я вернулся…

Пришлось согласиться:

— Я и обрадовалась. Потому что считала, что обошлась с тобой резко, и хотела загладить свою вину. Но с тобой, видно, иначе нельзя. Дашь тебе палец, ты всю руку отхапаешь.

— Ты никогда не дашь мне руку…

Я насторожилась:

— В каком смысле?

— В смысле — руку и сердце.

Произнесено это было с таким тоскливым и одновременно простодушным видом, что я так и покатилась со смеху. Захлебываясь, я простонала:

— Том, ты что, жениться на мне собрался?!

Он невозмутимо ответствовал:

— А почему бы и нет?

— Да с какой стати мне выходить за тебя замуж? Ты сам-то подумай! Ой, Том, уморишь ты меня…

— Я был бы тебе верным мужем, — произнес он таким тоном, что мой смех сразу скукожился.

Я произнесла виноватым тоном:

— Верность — это здорово. Но ведь это не все.

— Нет, — подтвердил он. — Все — это любовь. Верно? Я бы очень любил тебя.

— Том, о любви не говорят, как о чем-то, что может быть. А может и не быть… Любовь или есть, или ее нет. Сейчас. Не в будущем.

Он попытался рассуждать здраво:

— Но ведь все только и пишут о том, что любовь проверяется временем.

— Пишут. Но чтобы что-то проверить на прочность, надо это хотя бы иметь. Согласен? Как можно проверить временем то, чего вообще нет?

Но Том возразил:

— Есть.

Это заставило меня смутиться.

— А ты еще говорил, что я — фантазерка. Твои фантазии куда опаснее, чем мои.

— Это не фантазия. Это… Ну, как? Реальность. Это самая настоящая реальность.

Мне вдруг стало не по себе, как будто на моих глазах оскверняли картину Леонардо.

— Нельзя бросаться такими словами, Том.

— Я и не бросаюсь, — обиженно заспорил он. — Я говорю как есть. Я же тебе говорил, что всегда выкладываю все как есть. Почему ты не веришь?

— Потому что мы встретились два часа назад!

Поглядев на часы, он поправил:

— Уже три.

— Ну, три! Разве это меняет суть дела?

— Нет?

— Любовь с первого взгляда бывает только в кино, Том. Или в книгах моего отца.

Он покачал головой:

— Не только. Моя сестра именно так и влюбилась — с первого взгляда.

— Неужели?

— Она даже не знала, кто он.

Я буркнула:

— Смело. И кем же он оказался?

Ответил Том не сразу и как-то не очень уверенно, как мне показалось:

— Учителем.

— Она была его ученицей?

— Нет. Это было всего полтора года назад, она уже закончила школу.

Я прикинула в уме:

— Полтора года? Когда же она, интересно, успела родить двоих детей?

Мне показалось, что на какой-то миг он смешался, и хотела уцепиться за это, но Том уже пояснил:

— Она… Они… У нее близнецы. Мальчик и девочка. И оба похожи на нее.

— Здорово, — отозвалась я с сомнением.

На самом деле это казалось мне сущим адом: два младенца одновременно, да еще похожих, да еще разного пола… Меня едва не передернуло.

— И что этот учитель ее бросил?

Том неопределенно заметил:

— Бывает.

— Почему же ты не знаешь точно, где она?

Что-то не состыковывалось… Их бесконечная преданность друг другу и это ее отбытие в неизвестность. Если уж к кому она и должна была броситься в трудную минуту, так это к брату. Хотя бы позвонить. Если только… Если он не достал ее так, что она кинулась в это замужество, как в омут. И только потом поняла, что это действительно омут.

— У меня нет телефона.

— Как это — нет телефона?

Вот уж не думала, что столкнусь в жизни с человеком, у которого нет телефона! Минуту назад я считала, что телефон теперь есть у каждого жителя земли, начиная с трехлеток. Ну может, только в африканских племенах по одному сотовому на всех. У вождя.

— Том, ты и впрямь вышел из прерий…

— У меня никогда не было лишних денег, — сухо пояснил он.

— Телефон в наше время — это предмет первой необходимости, — назидательно произнесла я. — Я вообще не представляю, как без него жить?

Том пожал плечами:

— Ничего. Живу как-то.

— А что, если, например, ты попадешь в беду? Как ты позовешь на помощь?

— Никак. Я постараюсь сам выпутаться.

— Но легче же…

— Если кто-то помчится тебя спасать, рискуя своей жизнью?

В груди у меня похолодело от этих слов. Дождливый вечер, темнота, отцовский «мустанг» мчится по невидимой дороге к тому проклятому месту, где заглохла моя машина. Если б у меня не было с собой телефона…

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у меня.

Еще несколько секунд он смотрел на меня с холодным презрением (мне это не почудилось, так и было!), потом опустил глаза.

— Я просто сказал, что можно обойтись и без телефона. Только и всего.

Но мне не показалось, что «только и всего». И почему-то захотелось поскорее уйти отсюда. Из самого любимого уголка этого мира, где без моего разрешения поселилось нечто неприятное. Даже страшноватое. Куда я собиралась направиться? Где мне могло полегчать? Не было такого места на этой земле.

Я знала это, и все же встала и пошла прочь, не пригласив Тома последовать за собой.

— Куда ты? — крикнул он мне вслед. — Эшли! Я тебя чем-то обидел?

Я даже не отозвалась. И ни разу не оглянулась. Больше всего мне сейчас хотелось, чтобы Том не догонял меня. Чтобы он остался в отобранном у нас раю, в этом потерянном дне, в который мне не хотелось возвращаться. Не хотелось вспоминать.

И вместе с тем было что-то пугающее в том, что он не пойдет за мной следом. Точно, если я выпускала его из внимания, Том становился еще опаснее для той жизни, которую я выбрала. Нет, которая сама выбрала меня. Для моего одиночества.

5

Я не пошла домой, чтобы Том не обхитрил меня и не встретил у ограды своей полудетской, полумужской улыбкой, против которой трудно устоять. Если разобраться беспристрастно, ничего плохого он мне не сделал, ничем не обидел, а если и всколыхнул чувство вины, не дающее мне покоя, то это ведь произошло случайно.

В газетах ничего не писали о том, что Джеффри Халс помчался в дождь выручать свою непутевую доченьку, которая в очередной раз поссорилась с его молодой женой, потом сломала машину и так далее и так далее… Удивительно, конечно, что Джун не раскрыла рта и упустила возможность выставить меня на всеобщее осуждение. Но так было. Она не дала ни одного интервью за эти три месяца. Не вылезла на телевидение, не пригласила газетчиков. Уж не знаю почему. Только не потому, что горевала по моему отцу. Чтобы горевать, надо, по крайней мере, иметь сердце.

Свернув в другую сторону от дома, я прошла мимо здания школы, которую окончила, когда отца уже похоронили. На бал я, конечно, не пошла, но не думаю, что кто-нибудь из одноклассников заметил мое отсутствие. Когда мы только переехали в этот убогий городишко и я впервые пришла в школу, директрису сразу черт дернул объявить, что отныне здесь будет учиться дочь известного писателя Джеффри Халса. И тут же кто-то выкрикнул: «Кому известного?» И все заржали. А следом прозвучало: «А чем известного?»

Так и пошло. Стоило мне появиться на вечеринке, кто-нибудь обязательно начинал ехидничать по поводу моей известности. Точнее, неизвестности, ведь никто из этих примитивных существ с жующими челюстями вообще не читал книг. Большее, на что они были способны, — в выпускном классе осилить «Гарри Поттера»…

Мою не прекращающуюся детскую битву за место под солнцем учителя считали отъявленным хулиганством. Но я продолжала кулаками доказывать свое право называться Эшли Халс и никак иначе. Костяшки пальцев у меня вечно были сбиты в кровь, а ноги темнели от синяков, потому что мои противники предпочитали пинаться. Однако я упорно продолжала ходить в эту школу, директриса которой все норовила вызвать моего отца, якобы для того, чтобы он помог им справиться с этим «исчадием ада».

Но я подозреваю, что ее просто разбирало любопытство. И жутко хотелось похвастаться потом в кругу пресмыкающихся, к которым она принадлежала, что видела Джеффри Халса: «Вот, как вас!» Ей было невдомек, что никогда, как бы близко отец ни подошел к ней, он не уподобится одному из них…

Заходить в бывшую школу я, естественно, не стала. Думаю, такое желание не возникнет у меня даже у последней черты. Если только я не получу Нобелевскую премию и не захочу насладиться зрелищем ползающих у моих ног пресмыкающихся. Но, надеюсь, я никогда не опущусь до такого. Конечно, я не Нобелевскую премию имею в виду…

Благополучно миновав школу, я зашла в маленький бар, куда иногда заглядывал мой отец. Он не был завсегдатаем и вообще мало пил. Все его дурные наклонности ограничивались страстью к игре и слабостью к Джун. По мне, так лучше б он был алкоголиком, с этим мне легче было бы примириться.

Барменом тут работала сухая, жутко накрашенная тетка с неизменной сигаретой в почти черных губах, про которую отец говорил, что она — добрейшее существо. Звали ее — Бобби, как мужчину, и это мне нравилось. Она ни у кого не спрашивала: «Сколько тебе лет, детка?», — и не требовала показать водительские права. Только мрачно предупреждала: «Нагрянут фараоны, пеняйте на себя. Мне неприятности не нужны».

И те, кто просиживал в этом заведении из вечера в вечер, сами следили, чтобы среди посетителей не было малолеток. Никому не хотелось, чтобы этот бар закрыли. Трудно объяснить, чем отличался он от подобных, была в нем какая-то особая атмосфера, что-то притягательное, почти домашнее, если, конечно, иметь в виду не такой дом, как теперь у нас с Джун.

Я знала, что ее здесь не встречу, и можно расслабиться, хотя и напиваться я тоже не собиралась. Хотелось просто спрятаться от всего, чем был полон сегодняшний день, даже не думать об этом, отрешиться и слушать чужие разговоры, которые за стойкой бара всегда кажутся многозначительными.

У Бобби я попросила пива, и она в ответ улыбнулась одним уголком рта. Тем, в котором не было сигареты. Я знала, что она и сама любит пиво, отец говорил мне.

— Как ты, милая? — спросила она, не разжимая зубов. — Отходишь помаленьку?

— Отхожу, — подтвердила я.

А что я могла ответить? Что мне так же паршиво, как и в первую ночь, когда я поняла, что все хорошее в моей жизни — позади? Что я не знаю, куда себя деть, чем заняться, как забить до предела оставшиеся мне годы? Зачем было перекладывать это на Бобби? Я ведь знала, что, по большому счету, ей тоже нет до меня дела. Как никому другому на этом свете.

И тем не менее, она, нарушив собой же установленное правило не пить на работе, открыла бутылку и для себя тоже и приподняла:

— Хороший был мужик — твой отец. Стоящий. Не кичился никогда, а ведь мог бы. Мы-то все знали, что он знаменитость, но он не позволял себе смотреть на нас свысока. Уважали его здесь.

— Спасибо, Бобби. — Я хлебнула пива.

Больше мне нечего было сказать ей. Да она и не напрашивалась на разговор, это мне тоже в ней нравилось. Рядом с ней можно было сидеть и молчать. Чего мне сейчас и хотелось.

За спиной, в соседнем зале, цокали бильярдные шары, раздавались возгласы одобрения и разочарования, и я подумала, что, может, стоит сходить и посмотреть на игру. Потрогать пальцем ворс стола, на который ложился грудью отец, когда тянулся к дальнему углу. Он не был отличным бильярдистом, но любил эту игру, как и любую другую. В каком-то смысле литература тоже была его большой игрой, где он сам придумывал правила и передвигал им же созданные фигуры.

— Работа не нужна? — опять обратилась ко мне Бобби. — А то вон в газету корректор требуется. Ты же девочка грамотная, осилишь, поди.

Это последнее словцо напомнило мне о Томе, и опять стало как-то неловко за то, что я так бросила человека в незнакомом ему месте. Но я тут же вспомнила, что именно он привел меня туда, а не наоборот, значит, не заблудится, отыскивая обратную дорогу.

— Я загляну к ним, спасибо, — пообещала я Бобби. — Наверное, и вправду пора куда-то устроиться.

Она протяжно вздохнула:

— Это, смотря по деньгам. Я так сейчас лучше б бросила к чертям всю работу, да кто меня кормить будет, старую клячу?

— Меня тоже кормить некому.

— У тебя-то еще, поди, найдется. Молоденькая.

— Не хочу я, чтоб меня кто-то кормил.

Бобби равнодушно заметила:

— Дело хозяйское.

И отошла к новому посетителю, шумному и потному — это чувствовалось даже на другом конце стойки.

«От Тома не пахло, — вспомнила я. — А ведь он и спал-то неизвестно где… Я даже не спросила. Какого черта он начал давить на меня? Только разозлил. А ведь он уже понял, что меня нетрудно вывести из себя».

Я постаралась сосредоточиться на том, хочется ли мне начать работать или лучше заняться продажей дома и уехать из этого города-могилы подальше. Купить себе маленький домик, который будет хорош уже тем, что по нему не станет болтаться Джун с ее слащавыми кудряшками и ямочками. Странно, что она еще никого ни разу не притащила ночевать за эти три месяца. Неужели совесть у нее еще не окончательно атрофировалась? Или… Да нет, не может быть, чтобы она действительно настолько любила моего отца…

У меня была еще одна страховка на случай, если я совсем буду умирать от голода. Подлинное письмо Ван Гога, которое попало к отцу какими-то заковыристыми путями. Он говорил, что этот документ может обеспечить нам безбедное существование, если он сам в силу каких-то причин не сможет больше зарабатывать своим пером. При его жизни это время, слава Богу, не настало, на его книги всегда был спрос, но теперь…

Я еще не узнавала, сколько могу получить за это письмо, если выставлю его на аукцион «Сотбис», например, но уже несколько раз возвращалась к этому мыслями. Помню, я разозлилась на отца за то, что он рассказал об этом письме Джун в один случавшихся с ним приступов откровенности. Я напомнила ему, как он говорил, что это письмо — только наше с ним сокровище, неприкосновенный клад, о котором никто не должен узнать. И сам же раскрыл нашу тайну первой встречной!

Он тоже обиделся на меня за последние слова, но я была тогда так зла, что не испытала никакого чувства вины. У меня было ощущение, что отец не просто выболтал наш секрет, но предал меня. Предал все самое хорошее, что было между нами.

Теперь я молила о прощении, только отец меня уже не слышал. Оставалось похвалить себя за то, что я вспомнила об этом письме достаточно быстро для того, чтобы Джун не успела наткнуться на него. Если б она первой добралась до этой бумаги, то загнала бы ее в два счета, причем я своей доли не увидела бы. Завещания отец не оставил, и Джун вполне могла присягнуть в суде, что никакого письма в глаза не видела. С нее сталось бы…

Честно говоря, я тоже не собиралась с ней делиться, и не считала это преступлением. Я готова была отдать ей половину дома, потому что она жила в нем на законных правах, но претендовать на все, что касалось литературы, Джун не имела права. Она была равнодушна не только ко всему, что написал отец, но и к мировой литературе в целом. С какой стати литература должна была обогатить эту женщину?

Мои невеселые и отчасти стяжательские размышления были прерваны типичным для такого заведения вопросом:

— Разрешите вас угостить?

Я повернула голову — ровно настолько, чтобы краем глаза ухватить черты говорившего. Они оказались ничего, эти черты, довольно тонкие, хотя парень явно был метисом, только непонятно с примесью какой крови. Что-то азиатское было в легкой раскосости черных глаз, смуглости кожи, густоте жестких, коротко остриженных волос. Но лицо у него было узкое, и скулы не выдавались. Говорил он без малейшего акцента, как местный, хотя в нашем городке я его встретила впервые. Впрочем, я ведь редко выбиралась из дому, и знала в основном тех, кто учился в нашей школе или жил по соседству.

— Признаться, с меня хватит, — сказала я. — Бутылочка пива — это самое большое, что мой организм способен принять без особого ущерба для себя.

Он коротко улыбнулся, не разжимая губ, не полных, но и не слишком тонких, и это мне понравилось. Особенно после того, как Том целый день демонстрировал мне лучший образец американской улыбки. Действительно красивой, ничего не скажешь…

— Не смею настаивать, — сказал он. — Я и сам не большой любитель.

— Что же вы тут…

— А вы?

Я согласилась:

— Резонно. Я здесь потому, что… Бывает, знаете, когда пойти вроде как и некуда.

— Бывает, — откликнулся он. — Тогда просто приходишь в ближайший…

— И не самый плохой!

— …и не самый плохой бар, где работает старая Бобби, не склонная лезть в душу, берешь традиционную порцию виски с содовой…

— Бутылочку пива.

— И говоришь девушке, сидящей рядом: «Привет. Меня зовут Дэвид Ховард».

— Привет! Я — Эшли… — Я замялась на миг, потом все же добавила: — Халс.

Не прореагировав на мое имя, Дэвид кивнул:

— Рад познакомиться. Ты живешь здесь поблизости? Я ни разу не встречал тебя в этом баре.

— Минуту назад я подумала это о тебе.

— Выходит, мы просто не совпадали во времени, — произнес он задумчиво, но потом улыбнулся. — Я родился в этом городке, а ты?

— Мы переехали несколько лет назад.

Он улыбнулся:

— Судя по тому, как ты молодо выглядишь, твое детство тоже прошло здесь.

Я мрачно посоветовала:

— Даже не заговаривай о моем детстве.

— А что с ним такое?

— Оно было ужасным. Меня ненавидела вся школа.

Отхлебнув виски, Дэвид спокойно спросил:

— За то, что ты — дочь Джеффри Халса?

— О! — вырвалось у меня. — Так ты знаешь…

— Я читал в газетах. Мне очень жаль.

— Мне тоже. — Я обвела пальцем горлышко бутылки. — Ты даже не представляешь, до чего мне жаль.

На что он так же невозмутимо возразил:

— Кажется, представляю. Прошлой осенью я похоронил маму. Мы тоже жили с ней одни.

— Извини… Если б мы жили с ним одни!

— Ага! Значит, была еще некая неприятная тебе особа! Я не ошибаюсь?

Я сказала себе: «Договаривай, раз уж начала!» — и призналась:

— Он женился незадолго до… Она и сейчас живет со мной в одном доме.

Допив виски, Дэвид поинтересовался:

— Что ж вы не продадите этот дом? В таком случае, по-моему, лучше разбежаться.

Я вяло отозвалась:

— Да, надо бы как-нибудь заняться этим…

Он помотал головой и улыбнулся:

— Но жутко не хочется!

— Ты прав.

— Тогда тебе крупно повезло.

Я насторожилась:

— В каком смысле?

— Я как раз занимаюсь недвижимостью.

— Ты — риэлтер?

Почему-то мне трудно было поверить в это, и Дэвид заметил, с каким сомнением я оглядела его.

— По-твоему, риэлтеры выглядят как-то иначе?

— Я уже не помню, как выглядел тот, что продал нам этот дом. Может быть, я с ним и не встречалась. Тогда отец все решал сам.

— Когда-нибудь тебе все равно пришлось бы учиться решать что-то и самой…

Словно услышав, как это прозвучало, он спохватился и шлепнул себя по губам:

— Извини. Произносить банальности мы все горазды. Я после смерти матери с неделю даже на кухню не заходил. Но у меня ведь еще есть младший брат, так что пришлось встряхнуться.

Я покосилась на него:

— Ты же говорил, что вы жили с ней вдвоем…

— Я имел в виду: без отца.

— Прозвучало так, будто вас было только двое.

Я поймала себя на том, что все в этот день кажется мне подозрительным и в любой фразе слышится двойной смысл. Не помню, чтобы это было свойственно мне раньше, наверное, что-то стало меняться во мне. И кажется, не в лучшую сторону…

— Извини, если ввел тебя в заблуждение, — сказал Дэвид. — Ты не будешь против, если я закажу еще порцию? Я не напьюсь, не бойся.

— С чего бы мне бояться?

— Ну, я думаю, неприятно беседовать с человеком, который постепенно утрачивает рассудок, тогда как твой остается трезвым.

Я заверила:

— Скорее всего я уйду отсюда до того, как ты окончательно утратишь рассудок.

Вопросительно приподняв темные брови, Дэвид церемонно спросил:

— Разве ты не позволишь мне проводить тебя? Уже совсем темно.

— В Гринтауне преступлений не совершают.

Он удивился:

— О! Ты слишком идеализируешь наш город.

— Я его терпеть не могу!

Кивнув, Дэвид заметил:

— Я это понял по твоему тону. Я сумел бы назвать десяток причин, по которым и я могу его ненавидеть, и все же не питаю к нему таких чувств.

— И тебе никогда не хотелось уехать отсюда?

— Куда? Это Америка. Здесь везде одно и то же. Нью-Йорк? Но я не люблю одиночество. Мне нравится видеть на улице знакомые лица.

— Наверное, тебя здесь любят. А меня ненавидят.

Его длинные, темные брови резко сдвинулись к переносице.

— Да почему ты так думаешь? Из-за нескольких придурков из твоей школы? Я слышал, как люди говорили о трагедии, случившейся с твоим отцом. И тебя все вспоминали очень по-доброму. С состраданием.

— Обо мне тоже говорили? — не поверила я. — Да не может быть!

Мне-то казалось, что о моем существовании никто и не подозревал. А если кто и знал, так давно забыл.

И вдруг опять мою душу накрыло черной тенью. Конечно же, он все врет, этот смуглолицый красавчик, отдаленно похожий на Киану Ривза. Просто решил по-быстрому склеить меня на вечерок, вот и заливает, не краснея. Оттого и путается, и попадается. Говорил бы правду, так не забыл бы про младшего брата. А то его сначала нет, потом есть…

Не подозревая, что я уже раскусила его, Дэвид, если его действительно звали Дэвидом, принялся с охотой рассказывать, как он слышал разговоры о моем отце и обо мне сначала в публичной библиотеке, потом в книжном магазине, затем в обычном супермаркете… Последнее я еще могла принять, но что он делал в библиотеке?

— Дэвид, а что ты делал в библиотеке?

— Менял книги брата, — ответил он, не моргнув глазом. — Их ведь выдают на определенный срок. Но он успевает все прочитать задолго до окончания этого срока.

— А почему ты меняешь за него книги? Почему он не делает этого сам?

Дэвид посмотрел на меня без улыбки.

— Потому что он не может ходить.

— Ох…

— Эшли, если ты подозреваешь, что я вру…

— Нет, Дэвид! Ты не понял.

— Опять мое лицо, да?

Я сконфуженно пробормотала:

— А что такого с твоим лицом?

— Я с этим уже сто раз сталкивался. Каждая девушка сразу думает: «Да он такой красавчик! Разве с ним можно рассчитывать на что-то серьезное?»

Мне хотелось отрицать и это, но почему-то я призналась:

— Именно так я и подумала. Извини, Дэвид.

У него раздраженно дернулась щека, но сказал он без злобы:

— Ты прощена.

— Я не знала, что это так болезненно для тебя. — Я постаралась перевести разговор на другую тему, но не нашла ничего лучшего, как спросить про его брата.

И тут же испугалась, что причиню этим еще более острую боль, но Дэвид, к моему удивлению, улыбнулся, и все его смуглое лицо так и засветилось.

— Он — классный парень и очень веселый, хотя другой, наверное, раскис бы после такой аварии. Это еще при маме было. Его сбил грузовик, когда он ехал на велосипеде. Это было за городом, и водитель даже не остановился. Крис сам пытался доползти до дому на руках, и этим сделал себе еще хуже. Позвонки сместились.

— И теперь уже ничего не сделаешь?

— Теперь он раскатывает в коляске. Ему это даже нравится, он иногда лихачить пытается.

Я с уважением заметила:

— Мужественный пацан.

Дэвид с гордостью согласился:

— Это да. Хотя иногда, — добавил он, — по ночам я слышу, как он плачет. Каждый плакал бы на его месте, правда? Иногда, в подушку.

— Я бы ревела целыми днями…

— Не думаю, — спокойно возразил Дэвид. — Когда реальность меняется, принимаешь ее очень быстро. Ведь ничего другого не остается.

Я вспомнила:

— Ты собирался заказать еще порцию.

Он отодвинул стакан:

— Расхотелось что-то… Знаешь, у меня есть предложение. Давай возьмем пиццу и пойдем к нам? Я познакомлю тебя с Крисом.

У меня вырвалось:

— Зачем?

— Чтобы ты больше никогда не сомневалась в моих словах, — сказал Дэвид.

И я согласилась.

6

Крис действительно существовал. Я поняла это, едва мы только подошли к маленькому домику, который отделяли от нашего два квартала. Из окна лилась музыка «U2», на что Дэвид сказал с улыбкой, что его брат большой поклонник Боно. Мне сразу же захотелось узнать, что читает этот мальчик, а заодно и сам Дэвид, хотя я уже поняла: отцовских книг я в этом доме не найду.

И ошиблась. Оказалось, что Дэвид просто не стал мне говорить этого сразу, чтобы я не подумала, будто он старается умаслить меня таким образом. Книги моего отца не были демонстративно выстроены в ряд, они искрами проскакивали среди других. Было очевидно, что покупались они в разное время, и уж точно не вчера, чтобы сегодня поразить мое воображение.

А Крис любил научную фантастику. Я увидела у него на столе том Саймака и поняла, что ошибалась, думая, будто никто его уже не читает.

Внешне он здорово походил на старшего брата, те же тонкие черты лица и крепкие плечи — в его возрасте только оттого, что ему приходилось крутить колеса своей коляски. Но в лице Криса, как ни странно, было больше задора и готовности к веселью.

Я подумала, что он о себе переживает куда меньше, чем Дэвид, глаза которого так не искрились. Разве что когда он говорил о своем брате. Мне даже не хотелось представлять, как каждый из них смирился со смертью матери. Что с ней случилось, я боялась спрашивать.

— Привет, Эшли! — проорал Крис, когда Дэвид представил меня. Музыку он в тот момент еще не приглушил. — Где-то я тебя видел.

— Заткни ты Боно, ради Христа! Это дочь писателя Джеффри Халса, — без обиняков сообщил Дэвид.

Мальчишка обрадовался:

— А! Я видел тебя в новостях.

Это был сюжет с похорон, и он следом вспомнил об этом и сконфузился. Я смело потрепала его темные волосы, чтобы заодно узнать, каковы они на ощупь у Дэвида. Что-то было в нем необъяснимо притягательное… Я имею в виду, конечно, старшего. Особенно хорошо я прочувствовала это, когда убедилась, что Дэвид не лжет.

В чем-то Том был прав, я действительно немного побаивалась этого мира, который так обманул меня. И хотя больше мне терять вроде было нечего, я не хотела попасть в ловушку. И подстилала соломку, еще и не падая…

— Я знаю, что меня показывали в новостях, — сказала я Крису. — А ты много смотришь телевизор?

Он спросил с вызовом:

— Думаешь, у меня много занятий?

— У меня тоже немного, — призналась я. — Вот сейчас как раз подумываю, чем бы заняться в жизни?

— Пиши книжки, — с легкостью посоветовал Крис. — Отец тебя не научил?

Дэвид заметил:

— Этому научить невозможно. Это уж или дано, или нет, приятель.

Крис заинтересованно посмотрел на меня:

— А как узнать?

Я предположила:

— Написать что-нибудь. И посмотреть: понравится ли это кому-нибудь, кроме тебя.

— А если никому не понравится, а тебе все равно захочется написать что-нибудь еще?

Присев перед коляской, я заглянула мальчику в глаза. Он смотрел на меня с ожиданием, которое я легко разгадала. И тихонько спросила:

— Ты уже написал что-нибудь?

Крис быстро взглянул на брата:

— Нет.

— Не ври ей, — предупредил Дэвид. — Она подозревает ложь даже в правде.

Я выпрямилась:

— Не всегда. Сегодня просто такой день…

— Какой?

— Странный.

— Ты сидела в баре у Бобби с бутылкой пива, что здесь странного? Полмира так время проводит.

Посвящать его в подробности я не собиралась, по крайней мере, пока, и все же ответила:

— Странно то, что было до этого.

Крис нетерпеливо постучал ладонью по ободу колеса:

— А что было? Что было?

Я вздохнула:

— Ну, сначала я решила продать все книги из домашней библиотеки.

Дэвид усмехнулся:

— Это действительно странно.

— Продала?

— Ни одной.

Крис разочарованно протянул:

— Ну, и что такого интересного? Удивила! Кто сейчас книги читает?

— А ты?

— Ну, вот только я. И Дэвид.

Дэвид вернулся к моей не заладившейся торговле:

— Так никто к тебе и не пришел?

— Пришел, — созналась я. — Только это был совсем не покупатель.

У Криса от любопытства округлились глаза:

— А кто? Ну, Эшли, не тяни!

Старший брат шикнул на него:

— Крис, не лезь не в свое дело! Ты не исповедник, в конце концов.

Надувшись, мальчик пробурчал:

— Ну, и не надо.

— Это был поклонник моего отца, — сказала я. — Пришел вдохнуть священный воздух нашего дома.

Дэвид с недоумением приподнял брови:

— И часто вас посещают такие чудики?

— Почему чудики? — Это задело меня. — По-твоему, быть преданным читателем такого писателя, каким был мой отец, — это смешно?

— Я вовсе не это хотел сказать. По-моему, смешно, когда люди лезут к писателям, к артистам со своими признаниями.

— Ты не понимаешь, Дэвид! Моему отцу это было необходимо. Он для того и писал свои книги, чтобы всякие чудики влюблялись в них!

Шагнув ко мне, Дэвид обнял меня так крепко, что я даже не попыталась вырваться.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня, Эшли. Но ты сама заговорила об этом таким тоном…

— Это чтобы… Чтобы…

У меня неожиданно затряслись губы, так неудержимо, что пришлось уткнуться лицом в плечо Дэвида. Его незнакомый запах входил, казалось, мне прямо в сердце, минуя другие органы. И оно также незнакомо заволновалось. И вместе с тем от Дэвида исходил необъяснимый покой, я погружалась в него, и просто физически ощущала, как размягчается моя душа.

«Неужели только из-за того, что этот парень так красив? — подумала я даже с некоторой обидой за себя. — Неужели все так просто?»

Он потерся щекой о мои волосы, наверное, торчащие во все стороны, как обычно.

— Чтобы не заплакать, — сказал Дэвид тоже шепотом. — Я понимаю.

Я хотела кивнуть, но тогда моя макушка оторвалась бы от его щеки, и я не шевельнулась. От него исходило такое тепло, какого я давно не чувствовала. А может быть именно такого — никогда. Разве я любила кого-то не родственной любовью? Если я и могла представлять ее, так только по книгам, в том числе и по романам Джеффри Халса. Написанных о моей матери.

И мне подумалось: если у моих родителей была когда-то любовь, достойная того, чтобы остаться в американской литературе, неужели я не способна на такую? Например, к одному из тех двоих, с которыми меня свел этот поистине странный день?

Меня едва не передернуло, но я успела справиться с собой, иначе Дэвид мог бы неправильно меня понять. Почему это мне вдруг вспомнился Том, о котором я старалась вообще не думать? Но он никак не желал оставить меня в покое, как и обещал, и мои мысли то и дело возвращались к нему.

Он был не так красив, как Дэвид, и хуже воспитан, но ведь это именно Том нашел наше с отцом любимое место, а это достаточно много значило для меня. Почему я так решительно оттолкнула его, стоило ему поцеловать меня? Ведь, если не кривить душой, это не вызвало у меня нестерпимого отвращения.

Заскучавший Крис плаксиво протянул:

— Ну, мы будем есть пиццу?

— Сию секунду, — оторвавшись от меня, Дэвид замер перед братом в полупоклоне, изображая официанта. — Чего еще изволите, сэр?

— Вот так бы почаще, — протянул мальчик довольным тоном.

— Мне совсем чуть-чуть, — предупредила я. — У меня пиво весь желудок заняло.

— А мне он пива не дает, — пожаловался Крис. — Как будто я маленький!

Я улыбнулась ему:

— Значит, он тебя очень любит.

— Он?! Меня?!

— Мой отец тоже не разрешал мне алкоголь. А он меня очень любил.

Крис разочарованно протянул:

— У-у… Я думал, писатели все понимают.

— Вот именно. И он понимал, как легко можно спиться. У него ведь были такие друзья, которые не смогли удержаться на грани.

— И он с ними раздружился?

— Он их не отталкивал, если ты это имеешь в виду. Они просто со временем разошлись. Разные интересы, понимаешь? У него — литература и я.

Мне вспомнилась Джун, и я поморщилась, не удержавшись. Она бесцеремонно лезла во все, что касалось только нас с отцом. И я не знала, как избавиться от ее назойливого присутствия…

— К тому же от пива здорово толстеют, — вовремя добавил Дэвид.

Крис озабоченно взглянул на свои голые ноги, почти не прикрытые шортиками, и заверил:

— Ну, я-то вряд ли растолстею.

— Это тебе так кажется, — заметила я. — Стоит только начать…

Дэвид продолжил с серьезным видом:

— Так что лучше тебе отказаться от пиццы в мою пользу. Мучное…

— А-а! — завопил Крис. — Вот ты к чему все это! Наплели мне тут с три короба, лишь бы только мой кусок захапать!

— Неужели ты не поделишься с любимым братом?

— Не поделюсь!

Повернувшись ко мне, Дэвид сделал скорбное лицо:

— Видишь, с каким вероломством мне приходится мириться!

— А мне-то! А мне!

— Ладно, братцы-кролики, — решила я завершить перепалку. — Пиццы всем хватит. А не хватит, закажем еще, какие проблемы?

И мы действительно заказали еще, и пива выпили, несмотря на то, что мне казалось, что в меня уже не влезет. Ничего, влезло… Мы даже Крису плеснули немножко, правда, не сразу, а когда сами уже развеселились до неприличия, мы, помнится, даже устроили соревнования по плевкам, хотя я всегда презирала подобные забавы. Но тут никому из нас не было стыдно, мы только хохотали, как сумасшедшие. И мне казалось, что я, наконец, очутилась в том подростковом возрасте, какого у меня никогда, по сути, не было. Потому что друзей не было…

Не знаю, что в те минуты испытывал Дэвид, но у него вырвалось:

— Я и не думал, что ты такая…

— Ты меня вообще не знал, — напомнила я.

Он задумчиво согласился:

— Не знал. Жаль.

А потом Дэвид — уже не помню, с чего, — назвал меня прекрасной амазонкой, а сам вызвался быть моим конем, поскольку мужчины им были без надобности. Я вспрыгнула к нему на спину, и он легко побежал со мной по дому, то и дело взбрыкивая и издавая громкое ржание. Крис повизгивал от смеха, наблюдая за нами, и прыскал пивом, которое в конце концов пришлось у него отобрать.

Потом мы резались в карты, в разные игры, некоторым я обучалась по ходу дела, и все время проигрывала. А Крис проиграл только один раз, но сразу жутко обиделся, даже глаза покраснели. Признаться, у меня то и дело возникало подозрение, что Дэвид жульничает, но я пообещала доверять ему и помалкивала.

Тем более проигрыши ничуть не огорчали меня. Даже когда приходилось лезть под стол и кричать петухом. Кстати, Крис отказался это сделать, хотя под стол его никто и не погнал бы. Зато надо мной он хохотал от души. Но я, конечно, не обижалась. Я им обоим все готова была простить за это забытое, прекрасное ощущение, будто я, наконец, дома…

Когда мы очнулись, оказалось, что уже глубокая ночь и до утра осталось всего ничего. Мы переглянулись, и тут Крис демонстративно зевнул:

— Ладно, я спать пошел, а вы тут как хотите…

И, бодро накручивая колеса, направился к своей комнате. Проводив его взглядами, мы оба (уверена, что и Дэвид тоже!) почувствовали себя неловко и в то же время в груди и даже в животе опять заволновалось так, что лицо у меня так и запылало. И опять вспомнился Том с его вечно краснеющими щеками.

«Я знаю, как от тебя избавиться», — подумала я и протянула руку к лицу Дэвида. Оно дрогнуло, и его губы прижались к моей ладони. Мы замерли так надолго, и эта неторопливость взволновала меня еще больше, чем если б мы набросились друг на друга. Потом он поцеловал мое запястье, скользнул губами к сгибу локтя…

Когда Дэвид поднял голову, лицо у него было умоляющим, волосы растрепались, и он выглядел совсем мальчишкой. Немного испуганным и счастливым. Я положила ладонь ему на шею: под горячей кожей быстро билась жилка, напрямую связанная с его сердцем. Я потрогала ее губами, и Дэвид не выдержал, стиснул меня и усадил к себе на колени, лицом к нему.

Ощутив, как он хочет близости еще большей, я вспомнила собственные слова о нежелании повторять эксперимент, и в душе рассмеялась над этой глупостью. Разве можно было зарекаться от того, что может получиться совсем иначе?

Рано или поздно это все равно должно было повториться, ведь уходить в монастырь я не собиралась, так лучше пусть это случится с таким парнем, как Дэвид, чем с кем-то другим. В те минуты я была уверена, что как бы ни сложилось все в дальнейшем, я ни за что не пожалею об этой ночи, внезапно случившейся в моей жизни.

Я не противилась, когда Дэвид снял с меня майку, под которой никогда ничего не было. Его губы сразу припали к моей груди, отчего у меня в животе возникла зовущая пустота, которую мог заполнить только Дэвид. И он сделал это так осторожно и ласково, что я не почувствовала никакой боли, которой так опасалась.

Его тело скользило по моему, и мне чудилось, что он проникает в меня всеми своими членами и мы становимся одним многоруким, четвероногим существом. Счастливым существом, которое должно жить долго и счастливо, потому что оно — единственное в своем роде.

Удивленная происходящим, круглая луна следила за нами через незадернутые занавеси, и я подумала, что тот кузнец, который видится с Земли, подглядывает за нами. И почему-то преисполнилась гордостью за то, что занимаюсь любовью на глазах у этого далекого, но всевидящего свидетеля. Мне нечего было стесняться. Мы ведь не просто занимались любовью. Мы любили друг друга. Теперь я знала, что это такое.

— Я и не думал, что найду тебя, — прошептал Дэвид мне не на ухо, а в губы. — Мне казалось, что так не может быть ни с кем. Что это все выдумки писателей. Их прекрасные фантазии. Плоды воображения…

Мне стало смешно:

— Я и есть писательский плод. Только не плод воображения, а настоящий…

— Может, поэтому ты такая?

— Какая?

Он рассыпал нежные поцелуи по всему моему телу, нашептывая:

— Самая нежная, самая красивая, самая веселая, самая лучшая… Я счастлив, Эшли.

— Я тоже, Дэвид.

— Если б я знал, какая ты, — опять повторил он свои слова, уже звучавшие сегодня.

Я попыталась понять их:

— Тогда ты нашел бы меня раньше?

Он часто заморгал, потом улыбнулся:

— Я нашел бы тебя еще в детстве.

— Вот когда мне тебя очень не хватало… У меня совсем не было друзей.

— Зато у тебя был классный отец. Это, знаешь ли, тоже не мало.

Я охотно согласилась, но добавила, что все-таки родительская любовь не совсем защищает от одиночества.

— Я знаю, — сказал Дэвид.

Я подумала, что надо бы подробнее расспросить о его детстве, но сейчас мне не хотелось разговоров. Этого мне хватало и с отцом… Я снова нашла губы Дэвида. И подумала, что таких нет ни у кого.

Мне показалось, что времени прошло совсем немного, мне не хватило его, чтобы насытиться этой любовью, которая по-настоящему была первой. Но за окном уже стало светло, когда мы, наконец, устали и решили вздремнуть. Впервые я уснула на чьем-то плече и не почувствовала никакого неудобства, хотя раньше мне казалось, что это выдумки литераторов, так ведь и шею можно свернуть! Но с Дэвидом было удобно все.

И, проснувшись, я тоже не испытала неловкости. Я только успела посмотреть на него, спящего, и он тут же открыл глаза и улыбнулся. У меня дух захватило от этой улыбки! И подумалось: «Как же это случилось, что такой красивый парень заметил такую уродину, как я?»

И тут снова, как всегда некстати, влез Том Брэдли, заверявший, что научит меня видеть себя. Я подавила вздох, чтобы Дэвид не подумал, будто я сожалею о чем-то. Нет, я только решила, что, видимо, отныне мне придется смириться с присутствием Тома. Таким, незримым, он все-таки раздражал меня меньше.

— Лучшее утро в моей жизни, — сказал Дэвид негромко. — Обычно я просыпаюсь со стоном: ну вот, опять! Я — типичная сова, так что и не думай будить меня рано.

— Ты уже проснулся.

— Я имею в виду, завтра. И послезавтра. И всю оставшуюся жизнь.

Я закрыла глаза. Мне показалось, что я все еще сплю. Разве могло быть правдой то, что отныне, открывая по утрам глаза, я всегда буду видеть это необыкновенное лицо? Хотя, собственно говоря, Дэвид предлагал мне то же самое, что и Том днем раньше… Почему-то всем хотелось немедленно прибрать меня к рукам, точно без отца я выглядела откровенно сиротливо.

В его голосе прозвучала тревога:

— Тебе такая перспектива не нравится?

Быстро открыв глаза, я воскликнула, забыв, что Крис еще может спать:

— Что ты, Дэвид! Ничего и лучше быть не может.

— А если еще и маленькая чашечка кофе? — спросил он насмешливо.

— Это уже неправдоподобно! Ты сваришь мне кофе? Дэвид, ты меня пугаешь!

Он тихонько рассмеялся:

— Я боюсь попросить об этом тебя. Вдруг ты сделаешь какую-нибудь бурду?

И он был прав: варить кофе я никогда не умела. Отец пытался меня научить, но, поскольку у него это получалось превосходно, я не чувствовала особой необходимости обучаться.

У Дэвида кофе тоже вышел замечательным. Когда я выбралась из душа, домик уже был полон густым ароматом, и мой нос заработал, как у ищейки.

— Сюда! — крикнул показавшийся из кухни Крис. — А то я сам все выпью.

Дэвид встретил меня стоя, лицо у него так и сияло. Мне трудно было поверить, что это мое присутствие делало его настолько счастливым. Но я старалась убедить себя, что нахожусь во власти глупого стереотипа, думая, будто красивый мужчина способен влюбиться только в красивую женщину. В моем случае дело тоже было не в красоте. Если б Дэвид был таким же дураком, как бедняга Том, я вряд ли попала бы во власть его очарования. Будь у него хоть самая ослепительная улыбка на свете…

— Ну, как тебе? — спросил он нетерпеливо, когда я попробовала его кофе.

— Чудно! — простонала я. — Лучше и быть не может.

— Как и все этим утром…

— Ох-хо-хо! — ехидно пропел Крис. — Какие нежности! Меня сейчас стошнит.

Дэвид вопросительно взглянул на меня:

— Выгнать это помело, чтоб не болтало?

— Этого милого ребеночка? Ну что ты, пускай забавляется.

Крис так и взвился:

— Это кто тут ребеночек?!

— Тот, кто еще не дорос, чтобы понять взрослых, — произнесла я противным, наставительным тоном. Но не выдержала и рассмеялась: — Ладно, Крис, не обижайся! Меня бы тоже стошнило, если б при мне любезничали, как мы с Дэвидом. Но когда это происходит с тобой, все воспринимаешь иначе, понимаешь?

Но он вдруг помрачнел:

— Не понимаю. И никогда не пойму, ты же видишь! Думаешь, найдется девчонка, которая захочет со мной…

— Думаю, найдется, — ответила я спокойно. — Потому что, когда находится парень, с которым интересно и легко, девушки чаще всего принимают все в нем. Есть, конечно, исключения, всякие стервочки, но ты же умный мальчишка, ты на таких не будешь западать.

Он покосился на брата:

— У Дэвида была одна стервочка.

В груди у меня больно кольнуло: я так и знала. Что-нибудь должно было обнаружиться…

— Я и не сомневалась, — ответила я вслух. — Он же взрослый человек. И уже научился варить кофе. Спасибо, Дэвид! А теперь мне пора.

Дэвид вскочил:

— Сейчас я переоденусь.

— Не надо, — остановила я. — Мне нужно поскорее оказаться дома. Мы потом… созвонимся, ладно?

Но он вышел из кухни следом за мной.

— Эшли, ты же не можешь обижаться за то, что было еще до тебя.

Я обернулась уже в дверях:

— Нет, конечно! А кто сказал, что я обижаюсь? Дэвид, мне просто пора идти.

— Это закончилось еще в прошлом году.

— Жаль. Жаль, что тебе пришлось пережить такое.

— А мне ничуть не жаль. Ничего серьезного и не было. Ничего, о чем можно пожалеть. Видишь ли, она была… не тем человеком.

Я холодно заметила:

— Так всегда говорят, когда расстаются. Если у нас с тобой ничего не выйдет, ты тоже скажешь потом, что я была не тем человеком.

У него резко сузились глаза:

— Я никогда не скажу этого!

— Я этого не узнаю.

Он не выбежал за мной следом, а я не оглянулась, хотя мне очень хотелось. Не поднимая головы, потому что мне ни с кем не хотелось ни здороваться, ни тем более вступать в разговор, я быстро шла, занимая себя счетом шагов и не пытаясь разобраться в том, почему же все-таки ухожу. Ревность к прошлому? Неуверенность в его искренности? Боязнь чего-то более прочного, чем связь на одну ночь? Если бы Крис не сболтнул про ту девушку, чем обернулось бы это солнечное утро?

Я представила, что все могло сложиться иначе: мы допили бы кофе и вышли из дома вместе, чтобы сходить за моими вещами. И я поселилась бы у братьев, по крайней мере, до тех пор, пока наш дом не был бы продан. Дэвид продал бы его, и тогда мы решили бы, что делать дальше. Может, я и согласилась бы остаться в этом городке, скрывающем, как оказалось, такие чудесные тайны, как Дэвид. Я узнала эту тайну.

7

Еще завидев издали свой большой дом, я подумала, что ненавижу его. Я ни за что не хотела оставаться в нем даже на день. Отца здесь не было, значит, и ничего хорошего не было, а была только Джун, которую я уже видеть не могла. И она меня наверняка тоже.

Я надеялась, как-нибудь проскользнуть в свою комнату, но Джун встретила меня уже в холле, будто поджидала. На ней было оливкового цвета платье, в котором со своей незагорелой среди лета кожей она выглядела бледной поганкой. Но самоуверенной поганкой.

— Не буду спрашивать, где ты провела эту ночь, — начала она скрипучим, противным голосом.

— Да уж, пожалуйста! — отозвалась я ехидно и попыталась все же пройти к себе.

Однако Джун твердо решила задержать меня. Бесцеремонно встав на пути, она заявила:

— Но так не делается, Эшли!

— Как именно? Я должна была предупредить тебя? С какой стати?

Джун скривила свое кукольное личико:

— Да я не об этом. Ты приглашаешь в дом гостя, а сама исчезаешь неизвестно куда и насколько.

У меня похолодели руки:

— Какого еще гостя?

— А! — У нее от изумления едва глаза не выскочили. — Ты даже не помнишь? Хороша хозяйка!

— Какого гостя?!

— Это она про меня говорит, — раздался с лестницы голос Тома.

Я медленно обернулась, едва справившись со жгучим желанием броситься прочь.

— Что ты здесь делаешь?

— Я же снял у тебя комнату, забыла? — ответил он с уже знакомым мне простодушным видом. — Это ж только вчера было, а ты уже…

С трудом собравшись с мыслями, я начала:

— Во-первых, мы не договорились окончательно. А во-вторых, мы же… Том, я вообще не думала, что ты явишься сюда после нашего… прощания.

— Ну, — промычал он. — Я вообще-то извиниться пришел. А Джун…

— Вы уже подружились?

Она отрезала:

— Ничего подобного.

— А что так? Вы — одного поля ягода.

Пояснять, что имею в виду, я не стала. Почему-то жаль стало Тома, вся вина которого была в недостатке извилин. Но это, конечно, не уравнивало его с Джун.

— Ладно, — вздохнула я. — Раз уж ты переночевал тут, оставайся. Правда это ненадолго.

Джун напряглась:

— В смысле?

— Я решила прямо сегодня начать продажу дома. Сколько можно тянуть?

— Такие дела враз не делаются, — глубокомысленно заметил Том.

— Я прекрасно понимаю это сама, Том. Но начинать ведь когда-то надо.

Сплетя пальцы, которые она ежесекундно выгибала то в одну, то в другую сторону, Джун прошлась из угла в угол и остановилась передо мной.

— Хорошо, Эшли. Делай, как знаешь. По всему видно, нам с тобой уже не найти общего языка.

«Дошло наконец-то!» — подумала я с облегчением и даже улыбнулась ей одним уголком рта.

Том с тревогой спросил:

— Но я поживу пока, да?

Я махнула рукой:

— Живи себе, странник! Но готовить завтраки тебе тут никто не собирается. Усвоил?

— Я сам могу! — оживился он.

— Опять омлет?

Мне вдруг вспомнилось, что омлет был вкусным, да и вообще полдень вчерашнего дня выдался по-настоящему солнечным. На секунду мне даже стало жаль того, что потом у нас с Томом все вышло так несуразно.

— Могу придумать и чего-нибудь повкуснее, — проговорил он просительно.

Я заставила себя сказать то, что думала:

— Омлет был классным, Том. Серьезно, очень вкусным. Ты — прирожденный повар. Не думал заняться этим профессионально?

У него предсказуемо вспыхнули щеки:

— Спасибо, Эшли. Только какой из меня повар.

— Вот ступай на кухню и покажи какой. А нам с Джун нужно поговорить.

Я произнесла это слишком повелительным тоном, но он не взбрыкнул, послушался. И опять память к чему-то подсунула фразу, произнесенную голосом Тома: «Я буду тебе верным мужем». В душе откликнулось: а вдруг вот оно — подлинное. Бесхитростный парень из Техаса, который никогда не предаст, не обманет и не изменит. А такой, как Дэвид… Ох, Дэвид!

Едва удержавшись, чтобы не застонать вслух, я опрокинулась в кресло-качалку, обожаемое моим отцом, и покосилась на Джун.

— Я хочу знать, останешься ты в Гринтауне после того, как мы продадим этот дом, или уедешь отсюда? Давай сразу расставим все точки над «i».

Присев на стул напротив меня, Джун настороженно уточнила, не разнимая пальцев, выдававших напряжение, которое возникло в ней:

— А тебе зачем?

— Затем, что мы с тобой не уживемся в одном городе, даже если дома у нас будут разные.

— Да брось, Эшли! — произнесла она развязным тоном, который так забавлял отца. — Какая тебе разница, где я буду? Ты-то ведь все равно уедешь отсюда! Ты сто раз об этом говорила. Не столкнемся же мы с тобой опять в каком-нибудь городишке!

— Кстати, Джун, — впервые заинтересовалась я, — а откуда ты родом?

На ее пухлом личике вдруг отразилась легкая паника, возмутившая скудную душу.

— А тебе зачем? — повторилась она, рассмешив меня. — Чего это ты смеешься?

Но я уже не могла остановиться:

— Не из Техаса, нет? То есть сначала из Алабамы, потом из Техаса.

— Это ты к чему?

— Ладно, Джун. Вижу, с тобой каши не сваришь. — Я постаралась взять себя в руки. — Видишь ли, в чем дело… Я еще не решила окончательно, стоит ли мне уезжать отсюда. Но если ты точно остаешься здесь, тогда мне пора складывать чемоданы.

Подражая мне, она заявила:

— Видишь ли, Эшли… Я тоже пока сама не знаю, уехать мне или остаться. Но все решится прямо на днях. Тогда я тебе и скажу.

— Ты завела женатого любовника? — весело спросила я, разглядывая ее в упор.

Джун с нелепым вызовом приподняла свою круглую мордашку:

— Почему это сразу — женатого?

Оттолкнувшись ногой, я закинула руки за голову. Разговор начинал нравиться мне.

— Такой вывод напрашивается сам собой, — пояснила я. — Ну, раз он что-то решает на твой счет. Первое, что приходит в голову: он решает сбежать с тобой из семьи или нет. Я бы ему не советовала.

— А тебя кто спрашивает?

— Никто. К сожалению.

Она вся передернулась:

— Нечего тут жалеть!

Я ласково улыбнулась ей:

— Не к моему сожалению. К грядущему сожалению того парня, который связался с тобой.

— Прямо сразу так — связался?

— Сразу или нет, этого я не знаю.

На ее лбу появились некрасивые морщины:

— Чего ты не знаешь?

— Ох, Джун, ты меня так утомляешь… Почему с тобой так трудно разговаривать? Наверное, надо быть мужчиной, чтобы переносить тебя.

Теперь у нее дрогнул подбородок. Подобрав ноги, она, наконец, разняв руки, сложила их на коленях и стала похожа на перезревшую школьницу.

— Эшли, за что ты меня так ненавидишь?

— Ты уже спрашивала, Джун, — вежливо напомнила я. — И я уже объясняла тебе. По-моему, даже не один раз. Но если ты настаиваешь…

Она прервала меня:

— Не надо.

— А, ты вспомнила!

— Не надо, Эшли!

Я поморщилась от ее крика:

— Ладно, ладно, Джун! Успокойся. Ты же сама хотела повторения урока. Но раз ты отказываешься…

— Господи, Эшли, о чем мы вообще говорим?

— Ты что забыла? — Я остановила кресло, чтобы посмотреть ей в глаза.

Она потупилась:

— Перестань, Эшли…

Снова оттолкнувшись, я сказала:

— Ты все помнишь, Джун, правда? Ты помнишь, как задурила ему голову?

— Да нет никакого женатого парня!

Она вскочила со своего стула, опрокинув его, и решительно шагнула ко мне, как будто собиралась ударить. Но, конечно, даже не прикоснулась. Попробовала бы она тронуть меня…

Мне уже не хотелось скрывать своей злости, не хотелось веселиться.

— Ты — беспросветная дура, Джун! Я говорю о своем отце. О Джеффри Халсе, еще помнишь такого? Талантливого, умнейшего человека, перед которым ты вертела задом до тех пор, пока он не…

— Перестань! — вдруг завизжала она и затрясла перед моим лицом сжатыми кулаками.

Я ударила ее по руке, и она отскочила. По щекам ее текли слезы, в которые я, конечно, не верила.

— Это ты перестань, — попросила я, стараясь не потерять самообладания. — И подними стул, пока не растянулась сама. Может, ты забыла, но в доме посторонний. Ему совсем необязательно знать все подробности нашей прошлой счастливой жизни.

Растерев по лицу слезы, она посетовала:

— Какая же ты злая, Эшли!

— Зато ты — сама доброта. Сделай еще одно доброе дело: уезжай из Гринтауна. И чем дальше, тем лучше.

Нагнувшись за стулом, Джун посмотрела на меня снизу. Светлые кудряшки нависли на глаза, как у болонки. Глупой и злой.

— Может, и уеду, — сказала она. — Только не потому, что ты так просишь, так и запомни.

— Да как угодно, Джун. Только уезжай.

Теперь она опустилась на краешек дивана. Все время казалось, что Джун вот-вот бросится бежать.

— Так ты точно решила остаться? — спросила она с любопытством.

— Нет, — ответила я коротко.

— Тогда с чего же мне обязательно сматываться отсюда?

Я пожала плечами:

— Хочу напоследок облагодетельствовать этот городок. Очистить его от тебя.

Внутри меня было другое: «Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь встретилась с Дэвидом. Только не ты. Даже если у нас с ним не сложится. Ты — это то, чего я меньше всего желаю этому человеку».

Но Джун не следовало знать даже его имени. Достаточно было того, что однажды она каким-то образом узнала имя моего отца.

И в этот момент опять возник Том. Стоило мне подумать о Дэвиде, как Том снова вклинился между нами, вылез из кухни с абсолютно счастливой физиономией и сообщением о том, что завтрак готов.

Я с недоверием спросила:

— И что же это?

— Гренки с яйцом, — объявил он радостно.

— Опять яйца?

— Ты хотела… А чего ты хотела?

— Чего?

Ответом прозвучал телефонный звонок. Мы все вздрогнули так, будто в этот момент делили награбленное. Джин с испугом спросила:

— Кто это?

Из меня опять полезло ехидство:

— Тебе стоит поднять трубку, и ты узнаешь ответ на этот вопрос.

— Только недолго разговаривайте, — взмолился Том. — А то ведь все остынет.

— Холодные гренки — это ужасно, — откликнулась я, перекрикивая телефонные звонки.

Наконец поднявшись с дивана, Джун нервно одернула платье, которое было ей узковато в бедрах, и пошла к телефону. Мы с Томом проследили за ней молча. Я думала о Дэвиде, а Том о своих гренках.

— Алло? — протянула Джун, и брови ее поползли вверх. — Нет, это не Эшли. Да, она дома.

Выпрыгнув из кресла-качалки, я бросилась к телефону, на бегу выкрикивая:

— Отдай! Не смей разговаривать с ним!

Джун сунула мне трубку, но не отошла, и мне пришлось толкнуть ее в грудь.

— Отойди же! Нет, это не тебе, — добавила я, услышав вопросительный голос Дэвида. — Это тут… Ну, ты знаешь. Как ты узнал мой номер?

— Эшли, милая, с помощью компьютера можно найти любой, стоит только набрать имя. Но я не об этом хотел поговорить, — оборвал он сам себя.

Я торопливо заговорила:

— Слушай, только не сейчас, ладно? И не по телефону, если можно.

У него сразу померк голос:

— А что, он у вас на прослушке?

— Я не могу, понимаешь?

— Ладно, Эшли, как хочешь. Я только хотел сказать тебе, что прошлое не должно уничтожать будущее. У каждого из нас есть прошлое, у тебя тоже, но для меня оно будет что-то значить, только если ты захочешь этого. Сама захочешь. Например, твой отец всегда будет с нами, хоть я и не знал его…

Сзади раздался голос Тома:

— Эшли, там все остывает.

— Да пошел ты! — заорала я, не подумав закрыть трубку, и тут же мне в ухо впились частые гудки.

От ужаса я завопила на весь дом:

— О нет! Дэвид!

— Дэвид? — немедленно уцепилась Джун. — Кто такой этот Дэвид?

— Какое тебе-то дело?!

Я металась по комнате, не понимая того, что не должна была все еще оставаться здесь. И все натыкалась на Тома, который следил за мной с непонимающим и сочувствующим видом. В мыслях у меня мелькнуло, что, если он еще хоть раз скажет про гренки, я ударю его чем-нибудь тяжелым, например большой глиняной вазой, что стояла возле окна. И тут меня осенило.

— Пойдем со мной. — Я схватила Тома за руку.

Не заикнувшись о завтраке, он только спросил:

— Куда?

— Какая тебе разница? — рыкнула я. — Ты все равно ничего тут не знаешь.

Кое-что он, правда, успел узнать, но сейчас мне не хотелось даже думать о том, что именно Том проник на наше с отцом место.

Джун насмешливо крикнула мне вслед:

— А как же с домом? Ты же прямо сегодня собиралась выставить его на продажу.

— Я как раз и тороплюсь к риэлтеру! — не обернувшись, ответила я.

Руку Тома я не выпускала из своей, хотя он наверняка последовал бы за мной и без принуждения. Почему? Этим вопросом я больше не задавалась. Мне просто было некогда об этом подумать.

8

До дома Дэвида мы добежали в три раза быстрее, чем я прошла этот путь утром. С разбега стукнув в дверь, я ворвалась в комнату и сразу поняла, что Дэвида нет, потому что Крис сидел у телевизора с бутылкой пива.

— Ой! — вскрикнул он и попытался спрятать улику. — Это ты, Эшли… А это кто?

— Никто, — отрезала я. — Где Дэвид?

— Ушел на работу.

— На работу…

Я как-то и забыла, что весь мир сейчас работает, только я выясняю отношения с моими мужчинами. Том шумно дышал за моей спиной, не вмешиваясь в разговор. На миг я даже почувствовала к нему что-то вроде слабенькой благодарности.

— Где его найти? — спросила я у Криса.

Все еще не решив, можно ли открыто показывать мне бутылку, не выдам ли я его, он пробормотал, продолжая держать руку за колесом:

— Откуда я знаю? Может, в офисе. А может, с клиентом где-нибудь… Ты позвони ему на мобильный.

Я хлопнула по карману:

— Свой не взяла!

Крис с сожалением сообщил:

— А мой сдох. А знаешь что, позвони ему в офис, может он еще там. Где телефон, ты знаешь.

— А… — Я замялась. — Крис, а как ваша фамилия?

Том присвистнул:

— Ну, ты даешь!

— Заткнись, — посоветовала я. Он опять начал раздражать меня.

Фыркнув, Крис с гордостью сообщил:

— Уилкинсон.

— Дэвид Уилкинсон, — повторила я, как мантру, и решительно сняла трубку.

Крис продиктовал мне номер, и, на удачу, в офисе оказалось не занято, вот только Дэвида на месте не было. Мне сообщили, что он работает с клиентом.

— Я — жена этого клиента, — легко соврала я. — Мне ведь тоже необходимо посмотреть дом! Мы договаривались встретиться на месте, а я куда-то затеряла бумажку с адресом. Вы не напомните мне? Будьте добры! Я прямо сейчас и подъеду.

Нащупав в кармане джинсов денежные бумажки, я решила, что не стану возвращаться за машиной, а возьму такси. Тем более и с Тома можно взять половину, хоть он и ехал со мной против своего желания.

Когда мне сказали адрес — дом, который продавал Дэвид, находился на другом конце города, но у нас все расстояния преодолевались за четверть часа — я бросилась к двери, на бегу бросив Крису:

— Спасибо! Еще увидимся.

Он завопил вслед:

— Эшли! Не говори ему!

— Ни за что! — проорала я уже из-за двери.

Том схватил меня за руку:

— Куда теперь?

— Мне известно куда, и этого вполне достаточно, — отрезала я.

Он издал какой-то странный смешок, но ни о чем не стал больше спрашивать.

Выскочив на улицу, мы поймали такси и помчались по заветному адресу. Том ни разу не взглянул на меня, он смотрел только в окно, будто надеялся заметить кого-то, и я вспомнила про его сестру.

— Ее мы тоже найдем, — пообещала я и даже похлопала его по колену. — Только попозже.

Том ничего не ответил и не тронул мою руку, и это заставило меня задуматься о том, что если он действительно влюбился в меня, то страдает сейчас не меньше моего, только у него еще и надежды никакой нет. Как бы ни была я напугана, мне все-таки верилось, что Дэвид простит меня и все поймет, ведь умный парень — сразу видно, и не злой, судя по тому, как он нянчится с братом. У Тома же такой веры в душе быть не могло, и мне стало от души жаль его.

Покинув такси (причем Том вышел, даже не предложив разделить со мной затраты!), мы немного поплутали в поисках названного адреса. Все молча, не глядя друг на друга. Зачем я взяла его с собой, Том не спрашивал. Да так было и спокойнее.

Наконец мы вышли к нужному нам дому, и я первой вошла через незапертую дверь. И на всякий случай оглянулась: не сбежит ли Том. Но мой техасец все еще был рядом, и это опять напомнило его слова, что он не бросит меня, пока я буду делать вид, что брыкаюсь. Выходит, сейчас он был уверен, что я только прикидываюсь влюбленной в другого, чтобы раззадорить его.

Это поразило и разозлило меня. Неужели мне придется выйти за Дэвида замуж, чтобы Том, наконец, поверил, что это всерьез? Честно говоря, слово «придется» было не совсем точным. Я ведь ничего не имела против… Теперь, когда так ясно почувствовала, что могу потерять Дэвида. Потерять? О нет!

Я нашла его на втором этаже, в просторной светлой комнате, похожей на детскую. Он что-то увлеченно объяснял молодой светловолосой женщине в стильном брючном костюме кремового цвета и улыбался так, что у меня сжалось сердце. Они оба были такими красивыми, высокими, взрослыми и почти юными одновременно, что я сразу вспомнила, какого я маленького роста и как смешно торчат мои короткие волосы. А улыбка… Ничего голливудского в ней не было, мы с отцом смеялись над теми, кто демонстрирует все свои зубы.

Но я все-таки позвала:

— Дэвид!

Он оглянулся и удивленно вскинул брови:

— Ты что тут…

Потом вспомнил о клиентке и вежливо — на мой взгляд, так чересчур вежливо — извинился и добавил:

— Я на секунду.

«Для меня хватит и секунды», — перевела я.

— Что ты здесь делаешь? — Он проговорил это, еще только подходя ко мне, и тут увидел Тома. — Привет!

Тот буркнул что-то неразборчивое и опустил голову. Я подумала, что теперь, когда он увидел Дэвида, все его надежды умерли окончательно.

Дэвид вопросительно посмотрел на меня:

— Ты нас не познакомишь?

— С кем? А, это Том. Он… Он снимает у нас комнату. Разыскивает тут свою сестру.

— Ему это неинтересно, — сказал Том.

Но Дэвид возразил:

— Напротив. Наверняка это очень важно… Только сейчас у меня нет на это времени.

— Я вижу, — сказала я, посмотрев на блондинку. — Ты очень занят.

— Да, очень, — подтвердил он с вызовом.

— Извини, мы сейчас уйдем. Я только хотела, чтобы Том подтвердил, что это я ему крикнула: «Пошел к черту!» Или что я там крикнула?

— А, ну да, — промямлил Том.

Дэвид нетерпеливо оглянулся:

— Хорошо, я понял. Потом, ладно? Извините, но мне действительно некогда.

Я повернулась и побежала вниз по лестнице, не дожидаясь, когда он повторит это в третий раз. Громко топая, Том помчался за мной следом, и мне то и дело казалось, что он сейчас наступит на меня, раздавит и понесется дальше.

Дэвид крикнул сверху:

— Эшли, подожди!

Но когда я уже внизу оглянулась, он по-прежнему был на втором этаже.

— Это и есть твой круг, да? — спросил Том, когда мы уже оказались на улице. — Вот так тебе нравится, да?

Я приказала уже в который раз:

— Заткнись, Том.

— Я-то заткнусь, — согласился он. — Только и тебе придется заткнуться, если выйдешь за богатого. Будет помыкать тобой как захочет.

— Это мы еще посмотрим…

— И смотреть нечего. Видала, как он тебя отшил? Некогда, и все тут.

Я не очень уверенно заметила:

— Он работает.

— Ну, понятное дело! У этих, которые деньги зарабатывают, всегда один ответ. Работаю, мол, и все тут. Денежки счет любят.

Это уже вывело меня:

— Да с чего ты взял, что Дэвид — богатый? Ты же видел, как они с братом живут! Это что, было похоже на дворец? Халупа халупой…

— Мы и похуже жили.

— И что из этого следует? Все, кто живет чуть лучше вас, уже богачи? Я тоже?

Он спросил каким-то странным тоном:

— А что, нет, что ли?

— Я так не думаю, — рассеянно отозвалась я, высматривая такси.

— Но у тебя ведь чего-нибудь припрятано на черный день, а? С голоду-то, поди, не помрешь, ежели чего.

Вспомнив о письме Ван Гога, я согласилась, что помереть, как изъяснялся Том, конечно, не помру, но из этого не следует… Мне почему-то показалось, что мы уже говорили об этом.

— Я бы тебе и так не дал помереть, будь уверена, — неожиданно сказал Том.

— Ты?

Я едва удержалась, чтобы не спросить: «А при чем тут вообще ты?» Но тут показалось такси, и я бросилась ему наперерез. Нельзя сказать, чтобы я очень торопилась домой, что меня ждало там? Но мне хотелось поскорее убраться отсюда и не видеть, как Дэвид выведет эту молодую даму. И какие у них будут лица…

Когда мы забрались в машину, Том опять забубнил, не глядя на меня:

— Я ж тебе говорил. Вышла б за меня, горя бы не знала. Я на жизнь всегда заработаю.

— Да ну?

— Да точно тебе говорю!

— Что ж вы тогда с сестрой так бедно жили?

Он смутился и, по обыкновению, покраснел до ушей. Потерев кончик носа, Том пробормотал:

— Так я же маленьким был.

— Она что, уже давно замуж вышла? Я так поняла из твоего сумбурного рассказа, что вот только что…

— Да ладно тебе о моей сестре! — с неожиданной злостью бросил он. — Ты о нас с тобой можешь поговорить? Что ты все юлишь туда-сюда?

«Ну ладно, — решилась я. — Ты сам напросился».

— О нас с тобой никакого разговора быть не может, — сказала я напрямик. — И нас с тобой быть не может, понимаешь? Никогда.

Немного помолчав, он спросил, продолжая разглядывать свои колени, обтянутые джинсами:

— Это твое последнее слово?

— Да, Том, — ответила я решительно. — Никогда — это мое последнее слово. Я никогда не то что не выйду за тебя замуж, но и спать с тобой никогда не буду. Признайся, ты ведь этого хочешь?

— Я тебе так противен?

Мне показалось, что подтвердить такое будет слишком жестоко. И я пошла на попятный:

— Не противен, нет. Но я не хочу этого без любви, понимаешь? Потому что уже убедилась: когда любишь человека, все совсем иначе.

Чуть повернув голову, Том заглянул мне в глаза. Взгляд у него был, как у обиженного ребенка, у меня даже сердце сжалось.

— Ты спала с ним?

— Да, — ответила я, чтобы у него не оставалось иллюзий на этот счет.

— И ты его любишь?

И я опять ответила:

— Да.

Потом добавила:

— Мне кажется, да.

— А как ты поняла, что любишь?

Это был правомерный вопрос, я и сама задавала его себе. И сформулировать ответ было сложновато.

— Это невозможно объяснить, Том. Это просто чувствуешь… И интуитивно понимаешь, что это — настоящее. А слова…

— Но он же тебя не любит!

— Заткнись! — прошипела я уже в который раз. — Ты не смеешь мне этого говорить.

Том ухмыльнулся:

— Злишься, потому что сама это уже поняла. Любил бы, так не отшил бы тебя так…

— Как?

— Эшли, да он же холодный, как лед!

Я усмехнулась ему в лицо:

— Оригинальное сравнение!

Том вспыхнул:

— А ты не к словам цепляйся, а в душу смотри.

— Тебе? — протянула я со всем презрением, на какое была способна. — Мне неинтересна твоя душа.

Он опять забубнил:

— Конечно, тебя только деньги интересуют.

— Господи! Опять ты о деньгах? Да какие деньги? Нет их у него, понимаешь?

Откинувшись, он вдруг спокойно спросил:

— А если б у меня были деньги?

Я отрезала:

— Это ничего не изменило бы.

— А у тебя не было бы ни гроша. Даже твоей заветной заначки не было бы.

— Все равно.

— Да? Ну, посмотрим.

Том произнес это так зловеще, что мне стало как-то не по себе, хотя я и отдавала себе отчет, что это всего лишь пустые угрозы отчаявшегося, глупого человека. Но я понимала и то, что даже круглый дурак может быть опасен, если его вывести из себя, а Том все-таки не был таковым. Кто знает, не встреться мне вчера Дэвид, может, со временем я и убедила бы себя, что Том вовсе не так уж плох. Сейчас в такое трудно было поверить, но кто знает…

9

Больше мы ни о чем не говорили до самого дома. Когда выходили из такси, Том сунул мне руку, но я не подала свою. Мне не хотелось от него никакой помощи.

— Ладно, — процедил он. — Как хочешь.

Мы вошли в дом, причем он так уверенно, будто жил здесь уже по крайней мере с неделю. Заперев за собой входную дверь, Том вдруг громко крикнул:

— Джун, иди сюда!

— Зачем? — вскинулась я. — Мне сейчас не до разговоров, понимаешь? Особенно с ней.

— Зато нам есть о чем поговорить с тобой, — проговорил Том совсем другим, незнакомым мне голосом. — Не торопись скрыться в своей комнате, Эшли, нам предстоит достаточно важный разговор.

До меня вдруг дошло, что он совсем иначе выговаривает слова и выстраивает фразы. Я смотрела на него во все глаза и понимала, что даже в лице его что-то изменилось. Не было больше того простовато-туповатого выражения, которое так бесило меня, и взгляд его стал другим. Можно было сказать, что передо мной был совсем другой человек.

Я выдавила из себя:

— Том?

— Что, Эшли? Ты несколько удивлена, правда?

— Что это значит?

Но тут появилась Джун. И с первого взгляда угадала произошедшую перемену. Но не удивилась, а с досадой всплеснула руками:

— Том! Ты рассекретил себя?!

У меня мороз пробежал по коже. Я переводила взгляд с одного лица на другое, и все больше цепенела от ужаса. Нужно было выяснить, что происходит, спросить о чем-то, но мне хотелось только одного — убежать отсюда.

— Я был вынужден, дорогая, — сказал Том, и несвойственным ему прежнему изящным движением уселся в кресло-качалку и закинул ногу на ногу.

— Дорогая? — повторила я и перевела взгляд на Джун. — Так вы… Давно знакомы? Кто вы вообще?

Улыбнувшись, он напомнил:

— Я же говорил тебе, что у меня есть сестра.

— Ты его сестра? Так это от тебя исходит божественный свет? О боже!

Я расхохоталась прямо ей в лицо. Том недовольно заерзал и пробурчал:

— Я же говорил, что не все его видят.

Но я продолжала говорить только с Джун:

— А где же твои несчастные малютки? Что вообще значит весь этот спектакль?

— Как он тебе, кстати? — спросил Том с живым любопытством. — Я был весьма достоверен, не так ли? Простой парень из Техаса.

Мне пришлось признать:

— Ты сыграл на славу. Но зачем?

— А ты еще не поняла?

— Нет, если честно. Тебя действительно зовут Томом? А тебя Джун? Или это…

Он со смехом воскликнул:

— Нет-нет! Это как раз правда. Видишь ли, мы с сестренкой актеры не профессиональные, боялись проколоться на вымышленных именах.

— Разумно.

Том озабоченно сморщил лоб:

— Но прокололись-то мы в другом.

Молчавшая до сих пор Джун сердито спросила:

— Так в чем же именно? Я так и не поняла, почему ты вдруг раскололся.

— Видишь ли, детка…

— Это ты кому? — возмутилась я, потому что смотрел он в этот момент на меня.

Миролюбиво вскинув руки, Том заверил:

— Не тебе, не тебе!

— Тогда продолжай.

Он с усмешкой раскланялся, не вставая с кресла:

— Спасибо, Эшли! Ты так любезна… Так вот, милые леди, вас ведь обеих интересует, почему я внезапно решил выйти из роли? Не так ли?

Я нетерпеливо бросила:

— Так, так. Будь добр, не тяни резину.

— Ни в коем случае! Все дело в том, Эшли, что мы с Джун просчитались, пойдя на поводу у стереотипов.

Она нервно спросила:

— Каких именно?

— Мы исходили из расхожего штампа, что притягиваются противоположности. И если ты у нас вся такая интеллектуалка, значит, тебе должен был понравиться простой, но обаятельный парень. Этакий грубовато выполненный, но прочный сосуд, в который ты могла бы перелить избыток своих книжных знаний. А он поделился бы с тобой непридуманным жизненным опытом…

— Которого у тебя на самом деле нет!

— Почему же — нет? — Он сделал вид, что обиделся, но я уже ничему не верила. — Как раз этого вполне достаточно. Но ты почему-то предпочла чистенького Дэвида, который с тобой одного поля ягода.

Том обратился к сестре:

— Видишь ли, Эшли заявила мне… Кстати, в довольно грубой форме… Что никогда и ни при каких обстоятельствах не снизойдет до меня. Дэвид и только Дэвид. Что мне оставалось делать?

Джун, манера общения которой тоже заметно изменилась, сказала мне:

— А вот с твоим отцом наша затея как раз сработала… Девушка-кухарка. Дитя природы. С тобой почему-то этот номер не прошел. Что там такого в этом Дэвиде? Ты его видел?

Том лениво оттолкнулся ногой:

— Смазливая мордашка, не более того. Роет землю носом, чтобы заработать побольше. Если тебе любопытно мое мнение, Эшли, то ты не особенно интересуешь его.

— Стоп! — заорала я. — При чем тут Дэвид и наши с ним отношения? Чего вы-то хотели от меня?

Заинтересованно подавшись вперед, Том укоризненно протянул:

— Эшли, не надо так волноваться! Что ты? Мы же как раз тем и занимаемся, что полностью раскрываем перед тобой все карты.

— Это называется: раскрывать карты? Я что-то пока ничего не вижу.

— Потому что ты не даешь нам закончить, — со вздохом заметила Джун.

Она стояла, привалившись к стене и накручивала на палец свой светлый локон. Теперь ее пухлая мордашка казалась мне вовсе не глупенькой, а порочной. Олицетворение лжи и коварства — жена моего отца. Хорошо, что он не узнал этого.

— Ладно, — смирилась я. — Я слушаю.

Продемонстрировав свою широкую улыбку, Том с легкостью сообщил:

— Да, собственно, почти все. Мы рассчитывали, что ты влюбишься в парня из Техаса и доверишь ему не только свою скромную особу…

— Вот спасибо!

— Но и Письмо Ван Гога.

У меня перехватило дух. Ну конечно… Если что и могло заинтересовать во мне таких аферистов, как эти двое, так только хранившийся у меня документ, ценности которого я и сама толком не знала.

Словно угадав мои мысли, Том произнес с тошнотворной ласковостью:

— Ты ведь, Эшли, и сама не представляешь, каким сокровищем владеешь.

Я искоса взглянула на дверь, но Джун тут же оторвалась от облюбованной ею стены и встала, загородив выход. Пытаться бежать было поздно. Да и зачем? Их попытка обольстить меня провалилась, не станут же они, в самом деле, пытать меня, чтобы выведать, где спрятано это злополучное письмо?!

И опять Том подтвердил, что видит меня насквозь. Он вежливо заметил:

— Не стоит таиться, Эшли. А то мне придется применить силу.

Я едва не расхохоталась:

— Ты посмеешь?

— С великой неохотой, уверяю тебя. И тот незабываемый поцелуй, что я сорвал с твоих прелестных губ, не остановит меня.

— Прекрати юродствовать!

Джун раздраженно предложила:

— Действительно, давайте прекратим все это. Где письмо, Эшли? Отдай его нам, и мы оставим тебя в покое. Разумеется, деньги от продажи половины дома я тоже потом заберу. Но это никуда не денется.

— Я не отдам вам письмо.

Я произнесла это голосом Жанны д'Арк, готовой взойти на костер ради народного блага. Правда, благо в данном случае предполагалось только мое собственное. И у меня зародилось сомнение: так ли уж это грядущее богатство важно для меня?

Как раз в этот момент зазвонил телефон. Мы все быстро переглянулись, но трубку я схватила первой. Однако еще не успела донести ее до уха, как Том оказался рядом и приставил к моему горлу нож. Откуда он его взял?

В голове у меня помутилось, и звуки словно погрузились во что-то вязкое. То, что происходило, никак не могло случиться со мной, и в то же время какой-то частью сознания я понимала, что все это и есть реальность. Я не читаю об этом, и не смотрю голливудский триллер. В мое горло действительно впивается лезвие ножа. И это, оказывается, и в самом деле страшно.

— Эшли? — донесся из трубки голос Дэвида. — Это ты? Эшли, ну поговори со мной!

Том шепнул мне в ухо:

— Отвечай.

— Да, — только и смогла я выдавить.

— Эшли, прости меня, ради Бога! — быстро заговорил Дэвид. — Я вел себя, как скотина, сам понимаю. Но это безумно важная сделка! Проценты от продажи будут очень высокими, я не могу упустить эту клиентку. Если б она разозлилась, то запросто могла бы уйти, и все сорвалось бы. Так уже было несколько раз, она стольких наших ребят замучила своими капризами… А мне очень нужны деньги, Эшли! Ты меня слушаешь?

Я опять выдохнула:

— Да.

Он заговорил так, будто испытал облегчение, будто мы уже помирились:

— Я узнал, что Крису можно сделать операцию, только это безумно дорого. Но я все равно заработаю, сколько нужно. Надо только получше стараться… Теперь ты понимаешь, почему я так вцепился в эту дамочку? Эшли, ты не сердишься?

— Нет.

Том кивнул, я почувствовала движение его головы.

— А почему у тебя такой голос? — спросил Дэвид. — Ты все-таки еще сердишься. И я тебя понимаю, это было отвратительно, что я так… Что мне сделать, чтобы ты простила меня?

— Дэвид, спаси меня! — выкрикнула я, и поняла, что кричу в пустоту.

Том успел нажать на рычаг прежде, чем я назвала имя Дэвида. Тот ничего не услышал. Он решил, что я в сердцах бросила трубку.

— Вряд ли он позвонит снова, — радостно сказал Том, ослабив свою хватку.

Потом опустил руку и залихватским жестом сдул с лезвия ножа невидимую пыль. Затем нажал на кнопку и лезвие ушло внутрь. Том самодовольно улыбнулся и подмигнул мне. Ни дать ни взять — крутой парень из Техаса. Я видеть его не могла.

— Твой друг самолюбив, не так ли, Эшли? Такое он производит впечатление. После того как ты только что бросила трубку, прервав его трогательный рассказ о бедном мальчике, которого может спасти дорогая операция, Дэвид больше не наберет твой номер.

Джун вдруг подала голос:

— А он-то, кстати, не за тем же письмом охотится, если ему так нужны деньги? Может, пронюхал?

— Дэвид ничего не знает об этом письме.

Я вынуждена была ответить, хотя мне совсем не хотелось говорить ни с одним из них. Но я не могла оставить Дэвида под подозрением.

Джун презрительно усмехнулась:

— Да ты ведь была уверена, что и мне об этом письме ничего не известно!

— Как ты выпытала у отца?

— О, — раздался ее мерзкий смешок, — женщины знают много способов выведывать у мужчин их секреты! При всем своем таланте Джеффри был обыкновенным мужчиной. И у него было множество слабых точек, если хочешь знать, — добавила она с превосходством.

Я заверила, что ничего не желаю знать об этом, и поинтересовалась, почему же тогда она просто не пойдет и не заберет этот вожделенный документ, если уж она такая мастерица выведывать тайны? Неужели тут у нее ничего не вышло? Да не может быть!

Том фыркнул за моей спиной:

— Да, сестренка, тут ты немного не доработала, согласись!

— Я все узнала бы, если б не эта авария! — выкрикнула она, явно задетая за живое.

Меня так и передернуло от очередного прилива ненависти к ней:

— Вот, чем объясняются твои слезы на кладбище! Лицемерная, лживая тварь, он же любил тебя!

— Я тоже любила его!

Она вдруг зарыдала так, что я даже растерялась. Размазывая слезы по разом покрасневшему, но все такому же пухлому личику, Джун продолжала кричать, наступая на меня так агрессивно, что я невольно попятилась:

— Я никогда не любила никого другого! Я восхищалась Джеффри, как ни одним из мужчин!

Наткнувшись спиной на Тома, все еще стоявшего позади, я отпрянула и прокричала в ответ:

— О любимом не говорят, что он был обыкновенным мужчиной! Ты только что сказала это!

— Потому что я видела в нем живого человека и любила его. А ты придумала себе какой-то идол, и носишься с ним до сих пор!

— Неправда. Я тоже видела в отце человека.

— Да ну?

— Но и чудесного писателя тоже. А ты даже не удосужилась прочитать все его книги.

Я тут же поняла, что попала впросак, потому что Джун перестала рыдать и хохотнула:

— Ты поверила в это? Ну да, так ведь и было задумано. Глупышка Джун, засыпающая над любой книгой.

— Ты — сволочь, Джун! — вырвалось у меня. — Ты лжешь на каждом шагу. То ты любила его, то всего лишь разнюхивала, где хранится письмо.

— Сама ты сволочь, Эшли!

Том вышел вперед:

— Леди, думаю, пришла пора вмешаться, пока вы не устроили тут кошачью драчку. Эшли, ты напрасно обвиняешь Джун во лжи. Она действительно влюбилась в твоего отца, и любила его все то время, что они прожили вместе. Но он ведь покинул наш бренный мир, а мы, грешные, остались.

— К моему великому сожалению!

— И нам нужно как-то о себе позаботиться. Мысль раздобыть письмо, пришла ей в голову только после его смерти. Можешь мне поверить.

— С какой стати мне верить тебе? Вам обоим. После спектакля, который вы разыграли передо мной — верить? Вот это было бы чистой воды глупостью. Тем более концы с концами все равно не сходятся.

Теперь я заняла отцовское кресло-качалку. Том почему-то улыбнулся, когда я устроилась в нем. Не обращая внимания на это усмешку, я продолжила:

— Если твоя сестрица была искренна с моим отцом, почему же она с самого начала воспринималась нами обоими, как хорошенькая пустышка, не более того?

Джун ответила сама:

— Потому что Джеффри именно этого и хотелось. Любому мужчине втайне хочется, чтобы рядом с ним была сексапильная дурочка.

— Неужели?

— А ты не знала? Поменьше выпячивай свой интеллект, мой тебе совет. Какому мужику хочется выглядеть примитивом на фоне своей девушки?

— Моя мама не была дурочкой. И не пыталась ею казаться. Но отец любил ее все эти годы. Не переставал любить. А ты не знала? — повторила я ее слова.

Джун нервно тряхнула головой:

— Вот и из-за нее тоже мне приходилось играть эту жалкую роль. Соперничать с ней? Это могло вызвать у него раздражение. И боюсь, он выбрал бы не меня…

— Это уж точно!

— Тем более ты тоже старалась изо всех сил. Но пока вы вместе посмеивались надо мной, вам казалось, что я — не соперница. Ни твоей матери, ни тебе.

Том вдруг обнял ее и погладил по спине:

— Бедная моя детка… Сколько же тебе пришлось вытерпеть! Я и не подозревал, что они обходились с тобой так паршиво.

Склонив голову ему на плечо, как кроткая голубка, она тихо призналась:

— Ты не представляешь, сколько раз я засыпала с мыслью наутро собрать вещи и просто исчезнуть из этого дома. Но, понимаешь, Том, уйти от Джеффри… У меня никогда не хватило бы на это сил!

— Ты очень мужественная девочка, — похвалил он. — И все же за твои слезы кто-то должен заплатить.

Я уже догадалась кто. Они могли и не смотреть на меня так выразительно.

— Это ты рассказала ему про наше с отцом заветное место? — поинтересовалась я у Джун. — Как ты сама про него узнала? Шпионила за нами?

Она так гордо вскинула голову, что я не смогла удержаться от смеха.

— Нечего хихикать, — огрызнулась Джун. — не собиралась я за вами шпионить. Джеффри и меня туда водил, думаешь, ты одна такая — любимица? Мы с ним бывали там тысячу раз.

Я еле удержалась, чтобы не вцепиться ей в волосы.

— Неправда, — ответила я спокойно. — Он никогда мне не лгал. А он заверял меня, что это — только наше.

Джун засветилась улыбкой:

— Наивная простота!

Том охотно подхватил:

— Время разоблачений настало! Сейчас все, в том числе и покойники, скинут маски!

— Блестяще сыграно! Просто блестяще! — Я поаплодировала. — Продолжайте, прошу вас!

Но Том любезно расшаркался:

— Что вы, что вы! Теперь ваш ход!

— Мой?

— А как же? В этой драме…

Я покачала пальцем:

— Ты хотел сказать: в этом фарсе!

— Ну, как будет угодно… Словом, в этой пьесе ты, Эшли, — главное действующее лицо. Исполни свою роль также красиво, и расстанемся довольные друг другом. Мы же не хотим все испортить?

Может быть, я и сдалась бы. Все-таки довольно унизительно было подвергать себя риску всего лишь ради денег. Да и страшновато… Если бы Дэвид не позвонил бы и не упомянул об операции, которая может спасти Криса, я и бросила бы им в лицо вожделенное письмо. Это действительно был бы красивый жест… В конце концов, я не так уж и мечтала о колледже.

Но теперь только это письмо, вернее, деньги, полученные от его возможной продажи, давало шанс помочь мальчику немедленно, а не ждать годами, пока Дэвид заработает достаточно. Я не могла отдать его этим здоровым и наглым скотам.

— Я не собираюсь участвовать в вашем дешевом фарсе, — сказала я, глядя Тому в глаза, и стараясь ничем не выдать, как мне страшно. — Собираетесь пытать меня? Давайте! Только потом вам это обернется несколькими годами тюрьмы. Думаете, я так оставлю все это?

— А ты думаешь, что мы оставим тебя в живых? — с интересом спросил Том.

У меня похолодели ладони, но я с беспечным видом откинулась в своем кресле:

— В таком случае, какой мне смысл сообщать вам, где спрятано письмо? Если конец все равно один…

Он зловеще, как мне показалось, улыбнулся:

— Есть смысл, Эшли. Думаю, ты и сама уже догадалась. Ты же умница!

— Увы…

— Ты скажешь нам, где письмо только ради того, чтобы прекратить, наконец, мучения, которые тебя ожидают.

Я напомнила:

— Именно так рассуждали палачи инквизиции. Между прочим, им признавались даже в том, чего не было на самом деле. Я ведь могу придумать, что угодно, лишь бы вы отвязались.

Том согласно кивнул:

— Можешь. Но ведь после того, как мы убедимся, что письма в указанном тобой месте нет, пытки возобновятся. Зачем тебе это? По мне так лучше вовсе их избежать. Так что если ты достаточно умна, то сообщишь нам все, что мы хотим знать, еще прежде того, чем тебе станет по-настоящему больно. Тогда — ты ведь улавливаешь разницу? — нам незачем будет убивать тебя.

10

Дэвид и вправду больше не позвонил. Или Том отключил телефон, чтобы тишина отозвалась во мне паникой? Они дали мне пару часов на размышление, и отвели в подвал (а куда же еще?), чтобы я не сбежала через окно и не смогла позвать на помощь. Ну, и смогла бы вполне осознать свое положение.

Пристроившись на непонятно откуда взявшемся здесь огромном глиняном горшке, который я перевернула и накрыла сложенным старым покрывалом, чтобы было помягче, я попыталась найти возможный выход из всего этого ужаса.

Я сказала себе, что если отдам этим двоим письмо сейчас, то останусь целой и невредимой, что, конечно, немаловажно. Правда, я не смогу заявить на них в полицию, потому что не будет никаких доказательств того, что они ограбили меня, фактически, я ведь отдам им этот документ добровольно.

Опять же в этом случае я, конечно, сохраню себе жизнь, но Крис лишится возможности вскоре встать на ноги. А этот мальчишка воспринимался мной почти как брат, я не могла только из страха за свою персону перечеркнуть его будущее.

Но если я стану противиться им, и не отдам письма, они скорее всего действительно не остановятся перед убийством, и тогда мне тоже не удастся помочь Крису. Этот вариант устраивал меня меньше всего, поскольку я-то в этом случае теряла все.

Единственным выходом, который казался мне привлекательным, было тайное освобождение из этого чертова подвала, арест Тома с Джун и продажа письма Ван Гога на аукционе. Но каким образом это устроить, я не имела ни малейшего представления.

Я сжимала свою голову и терла виски: «Думай, думай!» Но ни одной достойной идеи у меня так и не возникло. Передвигаясь на цыпочках, я тщательно обследовала подвал, но единственное крошечное окошечко было слишком высоко и зарешечено. Вряд ли я сумела бы просунуться в него, даже если б оно располагалось пониже.

И все же я попыталась добраться до этого окошка, в надежде, что кто-то случайно пройдет через задний двор возле нашего дома и услышит мои крики. Ни разу до сих пор я не замечала, чтобы здесь ходили посторонние, но вдруг именно сегодня тот исключительный день?!

Стащив под окошко все ящики и коробки, которые только нашлись в подвале, я попыталась взобраться на это шаткое сооружение и сразу же свалилась вниз, больно ударив локоть. Я взвыла, скрючившись на полу. Из ссадины темной струйкой полилась кровь, но мне сейчас некогда было заниматься такой ерундой. Какой смысл лечить руку, если можешь лишиться головы?

Я размазала кровь ладонью и вытерла ее о джинсы. И только потом подумала, что Том увидит это пятно и догадается, какие я предпринимала попытки. И наверняка развеселится, представляя, как я рвалась к свободе. Они станут перемывать мне косточки и зубоскалить за чашкой кофе, купленного еще моим отцом.

— Дэвид, — прошептала я жалобно, — ну догадайся, милый! Ну приди сюда, к этому окошку…

Но ждать не имело смысла, и я, подтащив свой обжитый горшок, встала на него, и, ухватившись за трубу, к счастью, оказавшуюся холодной, сумела удержаться на верхнем ящике. Перехватившись рукой за другую трубу, я дотянулась до окошка, выглянула наружу и вскрикнула, едва не разжав руки. На меня смотрела ухмыляющаяся физиономия Тома.

— Ку-ку! Ты заставила меня ждать, Эшли! — весело сообщил он. — Но я знал, что ты все равно доберешься до этого окна. Вот я и сидел тут, сгорая от нетерпения снова увидеть твое прелестное личико. Знаешь, несмотря на все обстоятельства, ты вызываешь у меня восхищение. Я должен сказать тебе об этом.

Я просипела, едва удерживаясь на верху неустойчивой пирамиды:

— Пошел к черту!

Том ласково улыбнулся:

— Ты имеешь в виду мою сестренку? Напрасно ты так. Она вовсе не черт и в общем даже человек неплохой. Не без недостатков, конечно, но кто из нас не грешен? И насчет горячей любви к твоему отцу вовсе не солгала.

— Вы оба понятия не имеете, что такое любовь. Сатана никого не любит!

— А ты с ним общалась?

— Как раз сейчас имею такое сомнительное удовольствие…

Его голос зазвучал огорченно:

— Ты злишься, Эшли. А ведь это я должен сердиться на тебя. Зачем я посадил тебя в этот подвал? Подумать. Взвесить все «за» и «против». Правда, лично я никаких «против» не нахожу… А ты чем занимаешься?

— Сейчас я спущусь, — сказала я, скорее потому, что больше не могла оставаться в таком положении. Пальцы мои каждую секунду могли разжаться, и тогда я загремела бы вниз, к полному восторгу Тома.

Продвигаясь тем же путем, я кое-как спустилась вниз и с наслаждением расслабила руки. Ладони горели, и пальцы ломило, хотя я провисела под потолком не так уж и долго. Опустившись на свой горшок (зачем он был нужен отцу?), я едва не заплакала от бессилия и обиды.

Я не представляла, что еще можно сделать. Оставалось отдать им письмо, выбраться на свободу нищей и попытаться заработать на операцию для Криса другим способом. Правда, я и делать-то ничего не умела…

В конце концов, оставалась еще моя половина дома, хотя я даже приблизительно не знала, сколько могу выручить за нее. В Гринтауне недвижимость никогда особенно не ценилась. Люди здесь жили веками, передавая дома по наследству, а новички, вроде нас с отцом, появлялись редко. Странно, что Дэвиду еще удается как-то сводить концы с концами. Но заработать на дорогую операцию с его-то доходами…

Сверху донесся голос Тома:

— Пока, Эшли! У тебя остается еще больше часа. Но время летит незаметно, так что скоро увидимся! И я надеюсь, ты порадуешь меня больше, чем сейчас. Да я просто не сомневаюсь!

Меня опять подмывало выкрикнуть что-то грубое, но я удержалась, и не удостоила его ни словом. Он не стоил того, чтоб я становилась на одну доску ними обоими.

Я уже начала обдумывать, каким образом теперь раздобыть денег, будто письма уже лишилась, как вдруг дверь в подвал с лязганьем распахнулась, и кого-то втолкнули внутрь.

— Чтоб тебе не было скучно! — выкрикнул Том, и захлопнул дверь.

В первую секунду я даже не поняла, кого это бросили в мою камеру, только в страхе вскочила, а потом закричала, бросившись к нему:

— Дэвид!

Я была счастлива его видеть, и в то же время меня ужасало, что он здесь. Помогая ему подняться, я одновременно забрасывала его вопросами:

— Дэвид, как ты здесь оказался? Ты пришел ко мне? Ты догадался, что со мной что-то случилось?

— Если бы, — отозвался он с досадой. — Дай-ка я посмотрю на тебя…

Сперва отстранив, он оглядел меня и, крепко прижав к себе, покачал, как ребенка:

— Бедная моя… Они тебя не били? Что здесь вообще происходит? Почему нас заперли?

Лаская взглядом его встревоженное, но такое красивое лицо, я в нескольких словах обрисовала неприглядную картину нашего положения, но заверила, что если мы отдадим то, что они просят, нас тотчас отпустят.

Дэвид с сомнением качнул головой:

— Ты уверена? Они столько наврали, чего им стоит обмануть и в этом?

— Это, конечно, так, — вынуждена была согласиться я. — Но хочется верить в лучшее…

— Постараемся, — согласился Дэвид без особого оптимизма в голосе.

Я вернулась к главному:

— А ты-то как здесь очутился?

Он усмехнулся:

— Пришел мириться.

Я прижалась к нему еще крепче. Его тепло наполняло меня уверенностью, что все как-то образуется, мы выпутаемся из этой передряги, и, возможно, будем жить долго и счастливо. Дэвид был таким живым и сильным, что совсем не верилось, что я могу сегодня умереть.

«Я удержусь за него», — сказала я себе.

— По телефону у тебя был такой странный голос… — продолжал объяснять мне Дэвид. — Ты ведь толком ничего мне не сказала, поэтому я сразу и подумал, будто что-то случилось. Но такого я не представлял…

У меня вырвался вздох:

— Жаль. Видимо, я все же надеялась, что ты вызовешь полицию. Глупо, конечно. Тебе могло прийти такое в голову?

— Не пришло…

— Но, понимаешь, я никак не могла намекнуть, он мне нож к горлу приставил!

— Мерзавец, — мрачно процедил Дэвид.

— Еще какой!

— А я, как дурак, еще вежливо поинтересовался у него, могу ли поговорить с тобой. Он так радостно осклабился: «Конечно, можешь!» И повел меня сюда. То есть я не догадывался, что мы сюда идем, думал, здесь какая-то комната. Ну, вот я и угодил в эту ловушку, простофиля. Что теперь будем делать?

Я предложила:

— Поцелуй меня.

Он опешил:

— Что?

— Ты же слышал! Поцелуй меня, Дэвид.

Качнув головой, он рассмеялся:

— А ты храбрая! Нас в любой момент могут жизни лишить, а ты даже не трясешься от страха.

— Именно потому, что в любой момент… Вдруг нам больше не удастся поцеловаться?

Дэвид провел по моей щеке согнутым пальцем:

— И то верно… Эшли, ты такая красивая…

— Ты правда такой меня видишь?

— Ты очень красивая. И я восхищаюсь тобой. Ты действительно отдала бы эти деньги Крису?

Неужели он мог подумать, что я это сказала для красного словца?!

— Конечно! Дэвид, неужели ты сомневаешься?

— Спасибо тебе. Хотя бы за намерение.

— Жаль, что ничего у нас не вышло…

— Только пока! И только с операцией. Думаю, они все-таки отпустят нас.

Мне тоже не верилось, что с нами может случиться что-то по-настоящему плохое, когда мы только-только нашли друг друга. Но у Дэвида были свои доводы.

— Убийство — это слишком рискованно для них, — пояснил он. — Слишком многие в городе видели тебя с Томом… Не говоря уже о Джун.

Я обрадовалась:

— А ведь верно! Так, может, они побоятся убить нас в любом случае? И не стоит отдавать им последнее?

Но Дэвид решительно отверг мою попытку спасти заветное письмо:

— Нет уж! Я не хочу, чтобы ты подвергала себя риску. Может, убить и не убьют, но Том может покалечить тебя со злости. Я не могу этого допустить.

— Но тогда я уж точно напущу на них полицию!

— А тебе станет легче от этого? Ты-то уже останешься калекой. Зачем тебе это, Эшли? Я уверен, мы спасем Криса и без этих денег.

Немного поразмыслив, я согласилась:

— Хорошо, Дэвид. Раз ты так считаешь.

Он вдруг заметил:

— Возможно, они и сами уже нашли его.

— Письмо? Это вряд ли?

— Почему ты так уверена? Наверняка они уже все перерыли в твоей комнате.

Я усмехнулась:

— Оно вовсе не там.

— Нет? А где? В банке?

— Вот еще! Мы с отцом никогда не доверяли банкам. Правда, нас до сих пор и не грабили…

Дэвид кивнул:

— Вот именно. Теперь ты, наверное, арендуешь сейф. Еще какие-нибудь сокровища имеются?

— Только ты.

— Ты спрячешь меня в свой тайник?

Представив эту картинку, я рассмеялась:

— Он слишком маленький для тебя.

— Ну, ты меня заинтриговала! — Воскликнул Дэвид. — Это хотя бы в доме? Нет?

— Тепло, Дэвид, тепло.

— Не может быть! — у него разгорелись глаза, как у мальчишки, разыскивающего им самим придуманный клад. — Ты хранишь письмо не в доме?

Мне больше не хотелось его томить:

— Старая кормушка для птиц. Прямо напротив этого окошка, — я указала на свой вожделенный ход на свободу. — Там стоит древняя-древняя секвойя… На одной из ветвей мы с отцом еще лет десять назад сделали кормушку. В ее днище сделан тайник. Мы так играли…

— Кто бы мог подумать…

— Ты удивлен?

— Эшли, ты настолько мне доверяешь?

— Ты ведь мой рыцарь… Мой герой.

Он почему-то покраснел, совсем как Том. Я тут же отвергла это сравнение. При чем здесь Том?! Они не имеют ничего общего.

— Я не герой, — пробормотал он.

Тогда я сказала по-другому:

— Мой любимый…

Я погладила его взъерошенные волосы. Ночью мне нравилось запускать пальцы в их густоту.

— А ты ведь так и не поцеловал меня…

Притянув к себе, он нежно провел губами по моим, потом осторожно поцеловал. Было похоже, что он делает это впервые, хотя еще дня не прошло с тех пор, как мы были близки. Мы сидели на грязном полу, запертые в подвале, но я чувствовала себя счастливейшей из женщин, потому что со мной был мой любимый.

Он примчался спасать меня, и хоть это не удалось, но он разделил мою незавидную участь, поддержал и приласкал. Даже если б я не была уверена, что мы выкрутимся (не могу же я и в самом деле умереть!), и то не посмела бы посетовать на свою судьбу в эти долгие и короткие минуты.

Руки Дэвида мягко обволакивали мое тело, и оно струилось рекой наслаждения, которая стремится сразу в две стороны — от него ко мне, и от меня к нему. Это противоречило законам природы, но не законам любви, которые для всех разные. Встречаются двое и придумывают свои законы, и потому судить об их отношениях не могут посторонние. Они ведь существуют по иным законам.

11

Мне казалось, что это длилось целую вечность, прекрасный, золотой век. Но внезапно все кончилось. Отстранив меня, Дэвид сказал, отведя взгляд:

— Надо их остановить, пока не поздно. Я не хочу, чтобы они разрушили твой дом. Знаешь, недвижимость начала расти в цене, так что…

Я не поняла:

— К чему ты это?

— Прости, Эшли, — сказал он виновато. — Но ты же и сама говорила, что необходимо помочь Крису.

— Ну, конечно! Но зачем ты…

— И все же он тебе не брат, Эшли. Ты ведь можешь передумать в любой момент. А я не могу рисковать. Прости меня, если сможешь…

И он достал из заднего кармана джинсов что-то похожее на маленький плеер. Ничего еще не произошло, но отчего-то у меня екнуло сердце.

— Что это?

Но Дэвид не ответил. Нажав кнопку, после чего раздался легкий треск, он сказал, поднеся аппарат к губам:

— Том, готово. Можешь открывать.

— Что?!

Меня будто парализовало. Я смотрела на Дэвида, не шевелясь, не произнося ни слова, и не верила своим глазам. Мой Дэвид… Мой рыцарь…

Избегая моего взгляда, он пробормотал:

— Ты ведь действительно можешь передумать, Эшли. А я у брата — единственная надежда. Эти деньги мне так нужны! Даже третья часть… Но Том не должен был запирать тебя сюда, мы договаривались, что он даст мне немного времени. Я надеялся, что ты сама мне расскажешь. Я просил их подождать…

На мгновенье Дэвид зажмурился, точно сам ужаснулся тому, что говорил, но нашел в себе силы продолжить:

— Все было спланировано заранее, я ведь еще не знал тебя. И я не подозревал, что могу влюбиться в тебя… Джун говорила, что ты — избалованная, богатенькая девочка, которую стоит наказать. И все в городе болтали, какая ты испорченная… Писательская дочка. Папочка на руках носил, все позволял, ну и все в таком роде… Я ведь наврал, что все сочувствовали тебе. Ни черта они не сочувствовали! Им вообще плевать, что происходит с другими. А про тебя, может, это Джун всем наболтала, не знаю. Потом, когда мы с тобой встретились, я понял, что все совсем не так, что ты не такая. И Крису ты так понравилась… Мне хотелось все это прекратить, но маховик уже был запущен, и… Я надеялся, что все обойдется мирно. Что ты просто проговоришься, я заберу письмо, и… И, конечно, никто тебя не тронет, Эшли. Это сразу было оговорено.

Услышав, что дверь в подвал открывается, он скороговоркой добавил:

— И еще… Слышишь, Эшли! Я и вправду восхищаюсь тобой. Все было непритворно, слышишь?

Том уже возник на пороге со своей неизменной сияющей улыбкой на лице:

— Что я слышу! Дело сделано? Не так ли, друг мой? Черт возьми, я проиграл пари по всем статьям! Ты действительно дока в любовных делах…

Дэвид огрызнулся:

— Закрой рот, придурок!

Поднявшись, он прошел мимо Тома и, не оглянувшись на меня, вышел из подвала. Дожидаясь, пока я встану, Том поделился с печалью в голосе:

— А я-то делал ставку на этого паренька из Техаса. Мне казалось, что ты оценишь его простодушную преданность. Что тебя так зацепило в Дэвиде? Всего лишь то, что он такой красавчик? Как же мало вам надо…

Он процедил это с презрением, и я подумала, что действительно заслужила его. Своей беспробудной глупостью. Своей болтливостью. Своим неумением возненавидеть Дэвида даже сейчас.

— Прошу!

Том уже взял себя в руки и сделал галантный жест, пропуская меня вперед. Пристроившись сзади, он ворковал, пока мы поднимались по лестнице:

— А как все хорошо у нас начиналось! Любимое папочкино место, уединение на фоне природы… Идиллия да и только. Пастораль. Почему ты не рассказала мне тогда, где прячешь свою главную тайну? И не болело бы сейчас так, как болит. Ведь болит?

— Что ты об этом знаешь!

Это были мои первые слова после крушения мира, и я пожалела, что произнесла их. От подступивших слез у меня засаднило в горле так, что захотелось завопить, зарыдать в голос. Но наш дом был не настолько велик, Дэвид услышал бы… Ему не нужно было знать, каково мне сейчас. Я должна была загнать свое горе внутрь до того момента, когда останусь в доме одна.

— Я знаю, — негромко отозвался Том. — Хотя тебе, наверное, трудно поверить, что во мне есть что-то человеческое. Но я позволю тебе кое-что узнать о себе… Это будет компенсацией за доставленные тебе страдания. Может, тебе скорее полегчает, если ты будешь вспоминать, что я тоже достаточно настрадался из-за твоего отца.

Я резко обернулась:

— Неправда! Он никому не причинял зла. Он был очень добрым человеком.

Том согласно вскинул руки:

— Не спорю. Я имел в виду, что он косвенно был причастен к этим моим страданиям, — он снова ухмыльнулся, потом усмешка ушла куда-то вбок. — Видишь ли… Джун… Она ведь…

Я догадалась:

— Не сестра тебе? Но ведь вы похожи! Я сразу подумала, что ты кого-то мне напоминаешь. Господи, почему же я не догадалась…

Но он возразил:

— Нет, она мне сестра. Только сводная. Значит, не совсем родная. Только по отцу. Мы и познакомились-то не так давно. И я не могу любить ее, как родную.

— Это же кровосмешение!

— И не любить тоже не могу…

— Очень трогательно, — буркнула я. — Может, всплакнем друг у друга на плече?

— Не стоит, — отозвался он сухо.

Неужели надеялся, что я проникнусь сочувствием к нему? В эти минуты он и впрямь показался мне простодушным парнем из Техаса.

Том ввел меня в комнату, где ждала Джун. И я сразу увидела валявшуюся на полу разоренную кормушку, в которой больше не было письма. Дэвид держал его в вытянутой руке, словно боялся, что на него брызнет кислотой. На лице у него застыло какое-то брезгливое выражение.

Даже Том удивился:

— Быстро ты!

Джун нетерпеливо заглянула Дэвиду через плечо:

— Ну? Это то самое?

— Судя по всему… Но его должна проверить какая-нибудь экспертиза.

— Это уж точно.

Забыв обо мне, Том занялся изучением письма:

— Почерк, вроде, похож… Я видел снимки других писем Ван Гога.

Джун насмешливо уточнила:

— Готовился, я смотрю.

Искоса глянув на меня (поверенную в его душевных делах!), Том коротко отозвался:

— А как же.

Она перехватила его взгляд:

— Вы уже посвятили Эшли?

Том спросил с явным вызовом:

— Почему бы и нет? Она не представляет опасности. Ей, кстати, и доказать-то нечем, что у нее было это письмо. Только ее отец и знал об этом. И почему самые необходимые люди уходят так рано?

— Как ты прав, Том, — отвернувшись от Дэвида, отозвалась она сухо. — Самые необходимые всегда уходят рано. Единственные.

— А, ты о Джеффри? — сообразил он. — Извини, Джун. Я как-то подзабыл, что могу задеть и твои чувства. Так он был для тебя единственным?

Она добавила, удивив меня:

— И остается.

Я встретилась с взглядом Тома, и он сказал, опять обращаясь ко мне:

— Твой старик и вправду был замечательным писателем. Я нисколько не лукавил, Эшли, я — его поклонник. На самом деле, я и те три книги его тоже читал. Это я соврал.

Я отвернулась. Мне было тошно поддерживать этот абсурдный разговор.

— Дай-ка посмотреть, Дэвид, — забрав письмо, Джун, разглядывая, отошла с ним к окну.

Будто бы не обращая на нее внимания, Том весело сказал, поддев ногой разбитую кормушку:

— Вот только талант был довольно однобоким у твоего единственного.

Джун подняла голову:

— Это еще что значит?

— А то и значит, что писал-то он здорово, а ездить с подрезанными тормозами не умел.

— Что?! — закричали мы с Джун одновременно.

Том всплеснул руками:

— Какое единение! Наконец-то мачеха и падчерица слились в…

Не дав договорить, я бросилась к нему, испытывая одно лишь желание: разбить в кровь эту ухмыляющуюся физиономию, вцепиться обеими руками в шею и душить его, душить до тех пор…

Том отшвырнул меня одним ударом, и я укатилась Джун под ноги.

— Не смей ее трогать! — выкрикнул Дэвид. — Мы договаривались: она не пострадает!

Подскочив, он попытался помочь мне подняться, но я оттолкнула его руку. И опять едва удержалась, чтобы не зареветь в голос. Не только из-за отца, но и из-за того, что Дэвид продолжал делать вид, будто ему не безразлично, что со мной происходит. Как он мог так поступить со мной?! Так обмануть меня… Ради каких-то паршивых денег…

Потоптавшись рядом, Дэвид виновато вздохнул, отошел к двери, словно уже собрался уходить, и оперся на нее спиной.

Том спокойно пояснил:

— Это была самозащита. Ты же видел, как она на меня набросилась. Задушить могла.

Над моей головой Джун проговорила:

— Так это твоих рук дело?

Голос у нее звенел от ненависти. Даже со мной она никогда так не разговаривала.

Том театрально раскланялся:

— Признаю, госпожа судья! Виновен, виновен! И в том, и в этом. Все беру на себя. Тем более, ничего мне за это не будет! Ты ведь не сдашь меня, детка?

— Не сдам, — согласилась она.

Я попыталась подняться, чтобы не валяться у нее в ногах. Тем более, Том, кажется, больше не угрожал мне. Но Джун резко толкнула меня ногой:

— Лежать!

Дэвид вдруг выпрямился:

— Ого!

— Ты что, детка?! — испуганно выкрикнул Том.

Лицо у него смешно перекосилось, а вытаращенные глаза, не отрываясь, смотрели на что-то над моей головой. Я подняла взгляд. Прямо надо мной, удерживаемый рукой Джун, поблескивая, нависал пистолет. Не маленький, дамский, а самый настоящий, увесистый пистолет. Откуда только она его вытащила? У них с Томом была какая-то врожденная способность прятать оружие.

А вот письма я уже не увидела, она успела куда-то засунуть его.

— Быстро на диван! — скомандовала Джун. — Оба. Скоты паршивые…

— Джун, ты не можешь так… — начал было Дэвид, но она приказала ему заткнуться.

И велела мне:

— Эшли, принеси-ка из кухни скотч. Ты знаешь, где он лежит… И примотай этих скотов друг к другу, пока я не отстрелила им яйца.

Уже придя в себя, Том невозмутимо сказал:

— Ты блефуешь, милая. Никогда ты в меня не выстрелишь.

— Неужели? — спросила Джун и нажала на курок.

Я так и припала к полу, а Том взвыл на весь дом. Когда я решилась поднять глаза, из ноги у него повыше колена вовсю текла кровь, а он пытался руками зажать рану и матерился во весь голос.

— Умолкни, — негромко сказала Джун. — А то отстрелю то, что обещала.

Закусив губу, Том замолчал, а я бросилась в кухню, решив, что не стоит заставлять Джун повторять мне дважды. В голове у меня болтался горячий желток — такое было ощущение. Мне так трудно было сосредоточиться, что я даже не додумалась сбежать через запасной выход в кухне, а послушно нашла липкую ленту в верхнем ящике стола, и вернулась к остальным.

И Том, и Дэвид уже сидели на диване, видно, тоже решили больше не злить Джун, которая сегодня всех удивила. Впрочем, не она одна и не первая…

На секунду мы встретились с Дэвидом глазами, и он опустил свои, не выдержал.

— Давай, Эшли, действуй, — сказала Джун.

Я смело приблизилась к дивану, и, действуя довольно неуклюже, начала приматывать моих мучителей друг к другу. Дэвида я старалась не касаться, чтобы память тела не заставила меня размякнуть. Жалости я в тот момент не испытывала, и затягивала покрепче, чтобы хоть чем-то отплатить за все унижения им обоим.

Впрочем, закончив это, и заклеив им рты, я не почувствовала себя отмщенной. И я спросила у Джун, достаточно вежливо, на мой взгляд:

— Можно мне ударить… каждого?

Она нервно рассмеялась:

— Да ради бога! Бей, сколько захочешь, девочка. А я пошла. Мои чемоданы уже в машине. Надеюсь, ты не вызовешь полицию, а то твой драгоценный Дэвид тоже загремит за решетку. Да нет, я уверена, что не вызовешь! Побить его — это одно, а посадить в тюрьму…

Я коротко отозвалась:

— Посмотрим.

— Да тут и смотреть нечего. Я-то знаю, что такое любовь. Хотя эти двое ее никак не заслуживают… Но дело твое, Эшли. Ты выкарабкаешься из этой беды, я тебя знаю. Пока, самодовольные скоты. Дэвид, дешевый соблазнитель! Чтоб ты угодил в ту же яму! А тебе, братец, желаю истечь кровью и сдохнуть.

Наверное, Том и представить не мог, что когда-нибудь его возлюбленная скажет на прощание такие слова. Но мне не было его жаль. Страсть не оправдывает убийства, я и раньше так считала. Когда речь еще не шла об убийстве моего отца…

Но когда Джун вышла, у меня внезапно пропало желание бить связанных. Это значило бы опуститься до их уровня, а этого мне отец не простил бы. И я оставила их там, где они сидели, и вышла на крыльцо, залитое закатным солнцем. Вокруг было так хорошо и спокойно, так умиротворенно напевала вечерняя птица, спрятавшаяся в ветвях той самой секвойи, что даже не верилось в то, что пару минут назад происходило с нами.

Никто из соседей, похоже, не услышал выстрела. Или решили, что этот звук — другого происхождения. Разве кто-то мог стрелять из настоящего пистолета на нашей тихой, сонной улочке, утопающей в зелени?

Машины Джун уже не было видно, она не стала медлить с отъездом. Я подумала, что, наверное, письмо, как своего рода наследство, и должно было достаться ей — так любившей моего отца. И так не понятой нами.

Усевшись на верхней ступеньке, я несколько раз глубоко вздохнула и сказала себе вслух:

— Ну, приходи в себя!

Несколько минут я просто дышала свежим воздухом своего зеленого города, и ни о чем не думала, не строила никаких планов. Я возвращалась к жизни. Потом снова вошла в дом и развязала обоих мужчин, так грубо и жестоко ворвавшихся в мою жизнь.

Том все время громко стонал, и как только я освободила ему руки, схватился за рану.

— Эшли, — взмолился он. — Принеси бинт и вату! И что там еще надо.

— Что-нибудь дезинфицирующее, — мрачно подсказал Дэвид. — Тебе помочь?

Я попросила:

— Лучшее, что ты можешь сделать, Дэвид, это поскорее уйти отсюда. И никогда больше не возвращаться.

Он молча поднялся и пошел к двери, напугав Тома, который завопил ему вслед:

— Эй, не бросай меня здесь! Не нужны мне бинты, потом перевяжусь. Не оставляй меня с ней! Она же запросто добьет меня. Ненавижу этих сумасшедших баб!

Я бросила ему оставленную на стуле вязанную кофточку Джун, чтобы он зажал ею рану, и Том понял, скомкал голубую шерсть и приложил к ноге. Неохотно вернувшись, Дэвид подхватил его, и потащил к выходу, приговаривая:

— Постоишь на крыльце, я подгоню машину поближе. Нечего всей улице смотреть, как ты поливаешь кровью траву. Удержишься?

— Сяду, если что, — простонал Том.

Он был так жалок, что меня чуть не стошнило от отвращения: и это ничтожество разрушило нашу жизнь. Пыталось напугать меня, грозило пытками и смертью. Я отвернулась, чтобы не видеть их обоих.

— Эшли, — позвал Дэвид, видимо, в дверях.

— Мне нечего сказать тебе, Дэвид, — отозвалась я, не повернувшись.

На несколько секунд за моей спиной воцарилась тишина, даже Том перестал стонать, потом раздался металлический щелчок. Я осталась одна.

12

Дом был продан так быстро, что я даже удивилась. Но после сообразила, что для всех наше жилище оставалось домом знаменитого писателя Джеффри Халса, духом которого до сих пор пропитаны все стены. Я чувствовала, что так и было, только не могла понять, почему отец не защитил меня в тот страшный день? Или он заранее знал, что все обойдется, но почему-то хотел, чтобы я прошла через весь этот ужас?

В подарок новым жильцам я оставила запасной комплект всех отцовских книг, и в последнюю ночь в Гринтауне, которую я провела в лучшем отеле города, представляла, как они обрадуются. Хотя могло оказаться, что дом купили совсем не потому, что там жил Джеффри Халс, и книги они просто выбросят, чтобы лишняя пыль не скапливалась.

Номер в отеле я выбрала подороже, чтобы своим великолепием он вытеснил из моей памяти наш старый дом. Столько лет я мечтала, как можно дальше уехать от Гринтауна, а теперь не могла избавиться от тоскливого нежелания отрываться от этой земли.

О Дэвиде я запрещала себе даже вспоминать, но стоило на улице появиться высокому черноволосому парню, как мое сердце падало в холод, и подкашивались колени. Однако самого Дэвида я так ни разу и не встретила. К счастью, конечно, иначе я могла бы и не удержаться на том уровне достоинства, который мне хотелось сохранить. Он ведь должен был думать, что я не испытываю к нему ничего, кроме презрения.

Но Дэвид снился мне каждую ночь. И темные глаза его улыбались, как в ту нашу единственную ночь. И тело мое во сне раскрывалось ему навстречу с тем же нетерпением. И снова все было так, как мне и не мечталось еще накануне. Мы снова твердили друг другу, что счастливы. И этим утром, и следующим, и через десяток лет. Мы должны были быть так счастливы…

Почти всегда я просыпалась в слезах, которых сама стыдилась, и долго лежала в постели, вживаясь в ту реальность, от которой отвыкала за ночь. В реальность, в которой не было счастья, не было любви, не было Дэвида. А были только притворство, ложь, ненависть, жадность… Зачем я возвращалась сюда снова и снова? Пока я не находила ответа. Но, проснувшись окончательно, опять запрещала себе думать о нем.

Для этого необходимо было постоянно забивать свою голову чем-то другим, хоть старыми стихами, хоть детским считалочками, если ничего поумнее не приходило на ум. А я совсем отупела за это время, потому что Дэвид просто высасывал мои мысли, и все заполнял собой.

Новости я не слушала, и не знала: начала ли Джун действовать. Она могла решить выждать, но могла и все провернуть быстро, пока Том не пришел в себя и не стал охотиться за ней. Впрочем, что с ними будет, мало волновало меня.

Порой мне даже казалось, что это было не со мной. Что я просто вспоминаю какой-то триллер с ярко выписанной любовной линией, который посмотрела несколько лет назад. Оттого воспоминания так смутны, а лица словно подернулись дымкой. Кроме одного лица…

Последний вечер в Гринтауне я решила отметить в ресторане отеля. Вечернее платье у меня было только одно, отец подарил мне его на восемнадцатилетие, но здесь меня в нем никто не видел, и я смело могла появиться в своем единственном наряде. Честно говоря, я не часто носила платья, и опасалась, что буду выглядеть в нем нелепо. Но нельзя же было прийти в хороший ресторан в старых джинсах!

Спустившись вниз часов в девять, я попросила метрдотеля:

— Столик на одного, пожалуйста.

Пожилой метрдотель с загорелым, живым лицом («Тертый тип!» — почему-то подумалось мне) отвесил легкий поклон и повел меня через зал. Мне казалось, что я держусь довольно неуклюже, от непривычки носить платье и ходить на каблуках. И собрала в кулак всю волю, что преодолеть этот бесконечный путь до своего столика.

А там уже съежилась (только внутренне, спину я продолжала держать!) и затихла, уткнувшись в меню. От волнения мне нисколько не хотелось есть, но необходимо было выбрать что-то, раз уж я сюда явилась. И выпить вина, чтобы перестали трястись поджилки.

Только сейчас мне со всей ясностью открылось, до чего же я одинока: во всем городе не нашлось ни одного человека, который согласился бы разделить со мной этот последний ужин. Я не сумела ни с кем подружиться, меня никто не смог полюбить. Из родных у меня больше не было даже мачехи… Хотя видеть напротив себя Джун мне бы сейчас и не хотелось.

Я заказала целую бутылку красного вина, хотя сомневалась, что могу столько выпить, тем более, в одиночку, и какое-то мясное блюдо со сложным французским названием. Отец владел этим языком почти свободно, по крайней мере, во французских ресторанах объяснялся с официантами без труда. И все собирался заняться языком со мной, но так и не успел. И еще он обещал мне найти лучшего парня в Америке…

Вино оказалось очень вкусным, оно явно стоило тех денег, которые за него запрашивали. От одного глотка у меня приятно заволновалась кровь, но это был уже не стыд и не неловкость, а легкое возбуждение, какое испытываешь перед выступлением на сцене, когда точно знаешь, что зрители любят тебя и ждут. Я знала это состояние только со слов отца, который иногда встречался с читателями, которые только что на руках его не носили.

Я успела сделать только пару глотков, когда за спиной раздался голос, от звука которого у меня едва не выпал стеклянный бокал.

— Это получше пива, правда? Красивая, нарядная, богатая девушка пьет хорошее красное вино. Ее жизнь похожа на сказку…

Удержавшись от резкого движения, я медленно повернула голову и посмотрела Дэвиду в лицо. Все еще любимое лицо… Меня поразило, что он был небрит, и выглядел каким-то больным. Глаза казались воспаленными. Одет он был не в смокинг, как все остальные, а в обычный, серый костюм, и поэтому я спросила, стараясь не выдать того, как заколотилось сердце:

— Как тебя пустили сюда?

Он двусмысленно отозвался:

— Всем нужны деньги.

— Ты сунул метрдотелю пару долларов?

— Ты слишком дешево ценишь его услуги.

— Я плохо разбираюсь в финансовых махинациях, — сказала я. — Это ты в этом дока.

Дэвид поморщился:

— Не преувеличивай. Я могу присесть?

— Это столик на одного, если ты не заметил. Я не нуждаюсь ни в чьем обществе.

— Эшли, нам надо поговорить.

— О чем? Неужели ты думаешь, что-то осталось неясным для меня?

— И все же я хотел бы…

Перегнувшись через столик, я поманила официанта, совсем юного, но крепкого мальчика с круглым, веснушчатым лицом. Я с опаской подумала: «Еще один простой парень из Техаса».

— Слушаю, мисс? — подскочил он.

— Пожалуйста, проводите джентльмена, — попросила я подчеркнуто вежливо.

У Дэвида дернулось лицо:

— Не надо, Эшли, прошу тебя.

— Прощай, Дэвид. Больше мы не увидимся.

Я не смотрела, как он уходит. Сжавшись, я слушала, как все внутри меня вопит от горя: «Он уходит навсегда! Я никогда его больше не увижу!» У меня даже не хватило сил улыбнуться официанту, который подлил мне вина. Мне больше не хотелось вина…

Я повторяла себе вновь и вновь, что он обманул меня, что он только притворялся влюбленным, что он пытался меня обокрасть. И все это было правдой, только ничего не значило в те минуты, когда Дэвид уходил из моей жизни. Теперь уже наверняка, потому что утром я покидала Гринтаун. И он не знал, куда я поеду.

«Почему он пришел? — трепетала во мне какая-то жилка, в которой еще теплилась последняя надежда. — Может быть, не все было ложью?»

Я удивлялась самой себе: неужели я способна простить его? Неужели такое можно простить? Разве можно поверить человеку, обманувшему в самом главном?

Но я не знала не только ответов на эти вопросы, я не знала главного: хочет ли Дэвид, чтобы я простила его? Или он приходил совсем с другой целью? Мало ли о чем ему хотелось поговорить? Может быть, они с Томом хотят выследить Джун, и он хотел выведать, не известно ли мне что-нибудь о ее планах?

«Нет, — ответила я себе. — Если кто из них и может что-нибудь знать о том, как планировала свою жизнь Джун, какие города или страны предпочитала, так это только Том. Хотя, как выяснилось, Джун совсем не глупа. Она вряд ли поедет хоть в один из тех, о котором говорила с ним. Она же понимает, чем ей это грозит…»

Вопрос так и завис в воздухе: зачем он приходил? Как же я могла прогнать его, не выведав этого? Теперь всю оставшуюся жизнь мне придется терзаться этим вопросом. Но я понимала, что если б предложила Дэвиду присесть, и согласилась поговорить, это уже значило бы, что я пошла на попятный, и мне до того плохо без него, что я готова закрыть глаза на все его подлости…

«А ведь так оно и есть, — я смотрела на расплавленный рубин в бокале, и чувствовала, как глаза мои втягивают его цвет. — Мне до того плохо без него… А ведь была одна только ночь. Разве можно влюбиться за одну ночь? Вот так — на смерть…»

В романах отца подобное случалось с теми героинями, что были списаны с моей мамы. Значит, он не только считал, что такое возможно, но и одобрял это. У них с мамой все именно так и произошло: чужая вечеринка, и — единственное родное лицо. Они просто увидели друг друга и все поняли, зачем нужно было тянуть время? И они не тянули, насколько мне известно. Я всегда радовалась за них, ведь им было отпущено так мало…

Я попыталась представить: что она сделала бы на моем месте? Постаралась бы понять. Поставить себя на его место, на время забыв свои обиды. Я сделала попытку рассуждать хладнокровно: Дэвид сказал, что деньги нужны были на операцию Криса. Судьба предоставила ему такой шанс раздобыть их сразу, почти без усилий. Но тут же подкатило к горлу: они, наверное, здорово повеселились, планируя эту операцию, делая ставки, в кого я влюблюсь скорее…

У меня вспыхнули щеки, и мне припомнилось, как, то и дело, краснел Том. Почему? Неужели в нем тоже не умерло все человеческое, совестливое? И он тоже время от времени ужасался тому, что делает?

В это верилось с трудом, но ведь он не был законченным уголовником. Кто знает, возможно, у него тоже была какая-то важная причина обокрасть меня… Всем нужно было это письмо безумного, гениального Винсента. А досталось оно одной Джун.

От этой мысли у меня опять заныло сердце: а как же теперь Крис? Дэвид накопит денег лет через сто… И вдруг меня осенило: он приходил потому, что у меня вновь появились деньги. Дэвид не мог знать, что на этот раз я все-таки доверила их банку, а туда ему вряд ли удалось бы забраться. Если только… Если они с Томом не собирались вновь запереть меня в каком-нибудь подвале и пытками не заставили бы подписать чек.

Похолодев от этой догадки, я несколько минут сидела, как парализованная. Потом отхлебнула вина и съела все мясо, рассудив, что силы могут мне пригодиться. Проще всего было обратиться в полицию, но я понимала, что могу и ошибаться. Дэвид мог и не планировать ограбить меня снова, и если я подставлю его напрасно, то не прощу себе этого. Вдруг он приходил совсем за другим… Но то, что он следил за мной, было очевидно. Невозможно было случайно оказаться в этом ресторане в один час со мной.

И все же я решила, что справлюсь с этой ситуацией сама. Просто буду начеку каждую секунду, и не позволю Дэвиду подкрасться ко мне. Тома я не опасалась, вряд ли он уже встал на ноги. По крайней мере, убежать от него я была в состоянии даже на каблуках. Но Дэвид мог бы справиться со мной, если б напал неожиданно.

Оставаться в ресторане мне не хотелось, все казалось, что Дэвид наблюдает за мной через окно. Я расплатилась и отправилась к себе в номер. Но перед этим я подошла к молодому, улыбчивому портье и очень настойчиво попросила никого — никого! — ко мне не пускать.

— А на шесть утра, пожалуйста, закажите мне такси. Только никому — никому! — не говорите, во сколько и куда я уезжаю.

Чтобы портье, с лица которого сошла улыбка, не заподозрил неладного, я сделала оговорку:

— Разумеется, это не касается полиции. Неприятностей с законом у меня нет. Это сугубо личное дело.

Почувствовалось, что он испытал некоторое облегчение, и заверил, что все будет выполнено в лучшем виде. Чтобы он не забыл о своем обещании, я выложила сотню, решив, что моя безопасность этого стоит. Всем нужны деньги, как сказал Дэвид.

Я запланировала уехать так рано, чтобы Дэвид еще не прибыл на пост, если он действительно выслеживает меня. Наверняка он убедится, что я легла спать, а утром примчится к завтраку. Только меня в это время уже не будет. И я никогда больше его не увижу…

Признаюсь, была минута слабости (или приступ великодушия?), когда я подумала: а не отдать ли мне еще и эти деньги — для Криса! — и уйти из этого города нищей, но свободной. Тогда я наверняка знала бы, что мне нечего больше бояться. Разве ощущение полной безопасности не стоило того?

Но потом я подумала, что в этом случае Дэвид с Томом решили бы, что победили, напугав меня до смерти. А мне было противно даже думать о таком. Мне искренне хотелось помочь Крису, но как это сделать теперь, когда мы с Дэвидом стали врагами, я не могла придумать.

Я уснула, положив рядом единственный нож, который нашла в номере, — нож для фруктов. Вряд ли он сумел бы защитить меня, но так мне все-таки было спокойней. Сны были короткие, я то и дело вскакивала и прислушивалась. Сердце у меня так и норовило выскочить из груди. Я то пила воду, то высовывалась в окно и осматривала улицу, но ничто не могло успокоить меня. Я ругала себя за то, что не уехала из Гринтауна еще вечером.

В шесть утра, когда позвонил все тот же портье и сказал, что такси ждет внизу, я уже была одета. Свитерок, джинсы и кроссовки показались мне самой подходящей одеждой для грядущего дня. Нельзя сказать, что я была свежа и готова к бою. Несмотря на принятый контрастный душ и чашку кофе, голова моя была тяжелой, а душу наполняла малознакомая апатия. Больше всего мне сейчас хотелось плюнуть на все, подписать чек, положить его на пороге номера и забраться в постель. Только врожденная, видимо, внутренняя строптивость мешала мне поступить именно так.

Не проснувшийся коридорный вынес мои чемоданы, не зная, что половину багажа составляют отцовские книги. И несколько особенно любимых других авторов. Остальные — так и не проданные в тот злополучный день — я подарила местной библиотеке. Мысль о своей школе, которая появилась было вначале, я отвергла, как совсем недавно школа отвергала меня.

— Благодарю вас, — светским тоном сказала я портье, когда мы спустились вниз.

Он улыбнулся:

— К вашим услугам, мисс. И, кстати, вам только что принесли письмо.

У меня ослабели ноги, и едва не села прямо на мраморный пол. Кажется, рука моя тряслась, когда я брала письмо, и портье не мог не заметить этого, но не сказал ни слова. В этом отеле все было на высшем уровне. Я и не ожидала такого в Гринтауне.

— Отнесите в машину, — попросила я коридорного, и когда он скрылся с моими чемоданами, распечатала конверт, на котором значилось мое имя.

Чей это был почерк? Я не знала. Дэвид никогда не писал мне раньше. Да и никто другой.

Опустившись на низкий диванчик, я развернула сложенный вдвое листок. На нем было всего несколько фраз: «Тебе не нужно бояться меня и убегать. Криса больше нет. Том проболтался ему, и малыш наглотался снотворного. Мне больше не нужны твои деньги. Я хотел еще раз извиниться и поговорить о нас. Но, видимо, поздно».

Подписи не было, но я и так знала, кто это написал. Апатия сегодняшнего утра обернулась тоской — Криса больше нет. Я зажмурилась от стыда: в то время, когда я собиралась драться за свои паршивые деньги, этот ребенок уходил из жизни, чтобы из-за него брат не пошел на еще одну подлость.

— Мы оба недостойны тебя, Крис, — прошептала я, закрыв губы листком бумаги, на котором было его имя.

И продолжением проявилось явное: и мы с Дэвидом достойны друг друга. Парочка мерзавцев, дерущихся из-за долларов. Сможем ли мы стать лучше, пережив эту боль? Пережив ее вместе…

Я закрыла лицо руками, но слез не было, все во мне словно выгорело. Найдется ли на свете такое, что сможет оживить это пожарище? Опустив руки, я попыталась представить, каково же сейчас Дэвиду. И снова увидела его лицо, каким оно было вчера в ресторане: давно не бритое, измученное… Как же я могла не понять, что случилось нечто ужасное?!

Он пришел ко мне за помощью, ко мне! а я даже не пожелала выслушать. Приказала выставить его из ресторана, как назойливого попрошайку, хотя Дэвид искал всего лишь сочувствия. Ему уже были не нужны мои деньги, а я думала только о них…

Вскочив, я быстро пошла к выходу, забыв попрощаться с портье, о чем вспомнила гораздо позднее. Такси все еще ожидало меня у крыльца, дверца была распахнута. Юркнув внутрь, я на секунду задумалась: «Не пожалею?», потом назвала водителю адрес. И, откинувшись на спинку, закрыла глаза.

Мне больше не хотелось спать, и не о чем было подумать. Все было решено, все теперь зависело только от того, как примет меня Дэвид. Заставит ли он меня снова пройти через немыслимые унижения? Или молча прижмет к себе, чтобы мы напитались теплом друг друга, и обоим стало легче? Я полностью отдавала себя в его власть.

Возле знакомого домика я попросила таксиста подождать, может, мне еще придется уехать из города, как и собиралась. Осторожно прикрыв дверцу, я бесшумно подошла к калитке, оказавшейся не запертой, и, крадучись, пошла к дому.

Только сейчас я вспомнила, что, скорее всего, Том тоже все еще здесь. Вряд ли его нога уже зажила. Вот кого мне меньше всего хотелось бы видеть… Или Дэвид выставил его после того, что случилось с Крисом? Мне все это предстояло узнать прямо сейчас…

Но в доме не оказалось вообще никого. Я постояла возле пустой инвалидной коляски, оглядела заваленный грязной посудой стол, перешагнула через пару пустых бутылок из-под виски, и вышла на задний двор. И тут увидела Дэвида. Присев возле одной из грядок, он возился в земле, и не заметил меня сразу.

— Что ты делаешь? — спросила я так, будто мое появление здесь было вполне обычным делом.

Вскинув голову, Дэвид долго смотрел на меня молча. Лицо у него было все таким же заросшим и темным, а глаза больными. Потом он сказал:

— Сажаю желтые тюльпаны.

Это поразило меня:

— Ты сажаешь цветы?

— Он любил тюльпаны. Вообще любил цветы. Он давно просил посадить их здесь, а я все тянул… Вот, что надо было сделать для него!

Сморщившись, Дэвид опустил голову. Я быстро подошла к нему и присела рядом.

— Почему именно желтые? — спросила я, чтобы как-то отвлечь его.

Дэвид громко шмыгнул и проговорил, не поднимая головы:

— Это ведь цвет надежды.

Я взяла его перепачканную землей руку и прижала к своей щеке. Он поднял покрасневшие глаза:

— Ты заехала выразить соболезнование? Такси ждет на улице, верно?

— Ждет, — подтвердила я.

Он зло усмехнулся:

— Не стоило менять маршрут. Я и так знаю, что тебе жаль Криса. Но не меня. И я заслужил это, сам знаю.

— Глупый, — я погладила его спутанные волосы. — Я здесь не проездом. Я приехала помочь тебе посадить тебе эти тюльпаны. Чтобы в нашем домике поселилась надежда. Солнечного цвета.

Дэвид с недоверием переспросил:

— В нашем?

— Или ты против? — я убрала руку. — Тогда я действительно могу уехать. Такси ждет.

— Глупая, — подражая мне, сказал он. — Думаешь, я позволю себе потерять тебя еще раз?

Я улыбнулась ему:

— Не знаю. Нет?

Улыбнувшись в ответ, Дэвид лукаво спросил, на миг став собой прежним:

— И потом, разве ты сможешь жить без меня?

Content

Натали Митчелл
Раздвоение чувств

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12