Жигарев Сергей

Оброк

Сергей Жигарев

Оброк

«Нам не дано предугадать…»

F. T.

Во рту девочки вместо языка подрагивал короткий обрубок.

Андрей Иванович перевел взгляд на хозяина избы. Тот погладил девчушку по русым волосам и вложил ей в руки тряпичную большеглазую куклу.

Держи, родимая. Поиграй.

Горемычная взяла подарок, взглянула испуганно и быстро на двух мужчин и отодвинулась на лавке подальше.

– Вчера приютили. Возле церкви она побиралась, – сказал мужик. – Даже имени ее не знаю. Мычит только как телок, от мамки отлученный.

Девчушка подбежала к сидевшей подле божницы женщине и уткнулась ей в колени. Женщина убрала Евангелие в потертом переплете, заложив страницы старой газетной вырезкой и стала нашептывать девочке в ухо тихие правильные слова.

– Вот, Андрей Иванович, сами убедились. Так ведь она – первая, кто мне в руки дался и со мной пошел. Остальные и вовсе взрослых боятся: чуть только заговоришь с ними – деру дают. – Мужик тяжело вздохнул. – И ведь все больше их становится. Посмотришь, на папертях перед церквами их все прибавляется. И все молчат, безъязыкие. Ни смеха детского, ни считалки какой – только тишина. Мелькают по городу, как тени побитые.

Мужик посмотрел на привеченную им гостью, оседавшую сонным кулем на руках у хозяйки.

– Вот и поговаривать стали. Пока все больше между собой. Так вслух-то и на публике боязно в своих страхах и домыслах признаться. А тут еще городской голова сиротский дом закрыть распорядился. Жутко становится…

Избенка, куда мужик зазвал Андрея Ивановича в гости, выглядела опрятно, точно девка, засидевшаяся на выданье. В центре горницы, перед протянувшейся вдоль рядка окон лавкой, стоял стол с нехитрым крестьянским угощением, без которого, по мнению хозяев, не стоило и приступать к столь важному разговору. В красном углу стояла большая икона Николая Угодника с зажженной перед нею свечкой. Тепло пахло лампадным маслом. И все вещи были затертыми, лоснящимися, выцветшими. Изобилия и излишеств, привычных для Андрея Ивановича, как он только что с удивлением для себя самого осознал, в доме не было.

Однако хозяин – крепкий мужик, едва разменявший четвертый десяток, – этими лишениями не тяготился, да и едва ли их ощущал. Все здесь было сделано добротно, приспособлено под его нужды и находилось на своем месте. С той же деловитостью он перешел к сути:

– Я ведь, Андрей Иванович, к вам потому и обратился, что человек вы в нашем городе новый и в интриги местные не вовлечены. А между тем в большие дома вхожи. Я уж, не сердитесь, Христа ради, служак гостиничных порасспрашивал немного о важном госте. – Говоривший несколько смутился. – Подсобите разобраться. Ведь странно это: детей безъязыких и безмолвных на улицах все больше, а вступиться за них никто не торопится. Ни городской голова, ни промышленник какой или купец, о благе общем или репутации своей пекущийся. Андрей Иванович, будьте милосердны к деткам-то. Может, в столицах слово замолвите или здесь, – мужик сделал выразительную паузу, – что-то об их участи узнать и прояснить сумеете.

Андрей Иванович подумал о том, что миссия, с которой он прибыл в Томск, в том как раз и заключалась, чтобы узнать и прояснить. Хотя касалась она участи совсем иной по возрасту и статусу персоны.

Он посмотрел на спящую безымянную девочку и сказал:

– Непременно детской участью обеспокоюсь и сделаю все, что в моих силах.

– Нам-то Бог детей не послал пока. А за сироток переживаем.

Андрей Иванович помолчал немного, вспоминая приемного сына, названного в его честь, и утвердительно кивнул. Уже на крыльце он крепко пожал мужицкую руку в знак заключенного между ними соглашения и уточнил, не допуская иного исхода:

– Вскоре свидимся.

Метель разыгралась. Она заигрывала с Андреем Ивановичем, покусывая ему щеки и холодя уши, когда тот возвращался в гостиницу. Ветер сбивал с ног, подобно кулачному бойцу, поднаторевшему в модной английской забаве. Андрей Иванович принял защитную позицию: он поглубже закутался в шубу, поднял воротник, натянул перчатки, обмотался шерстяным шарфом и надвинул на самые брови меховую шапку.

Андрей Иванович прибыл в Томск засветло и не успел еще свыкнуться с норовом местной погоды. Теперь он шел, наклонясь против ветра и медленно переставляя ноги по все прибывающему снегу, словно утверждая себя на этой земле. Снег хрустел под подошвами валяных сапог, как пачки новеньких ассигнаций. Сугробы увеличивались в размерах. Морозы брали свое, напоминая, как далеко еще было до теплых, ясных весенних дней.

Будь на то воля Андрея Ивановича, он не оказался бы здесь, да еще в разгар хваленой – разумеется, за глаза, – сибирской зимы. Но дело, а точнее, общество, интересы которого он представлял на территории Российской империи, не терпело отсрочек и отлагательства.

Едва только появились странные слухи о бумагах старца Федора Кузьмича, которые считались пропавшими после его смерти, было принято решение отправить в Томск эмиссара. Помимо очевидных причин интерес к архиву подогревался и тем обстоятельством, что Федор Кузьмич был единственным выжившим в примечательном происшествии почти десятилетней давности, и бумаги могли раскрыть подробности этого загадочного дела.

Шаткие хитросплетения чужих мыслей, которым Андрей Иванович должен был подчиниться, отложив текущие дела и хлопоты, отправили его в путь по Сибирскому тракту, который в глазах многих еще оставался, несмотря на крепнувшую торговлю с Китаем, дорогой в каторжный край.

Предлог для путешествия и знакомства с влиятельными особами из местных Андрей Иванович нашел в привычной себе сфере коммерции, вознамерившись говорить о сооружении здесь небольшого свечного завода.

Однако теперь у пребывания в Томске появились иные задачи, равнодалекие и от бумаг, и от заводов. Из головы не шел образ обреченной на молчание пред людьми девочки, чье лицо выражало униженное и терпеливое страдание. Остаться в стороне он не мог. Подобный шаг вступил бы в разлад со всей его натурой, цельностью и целеустремленностью, которой Андрей Иванович по праву гордился. Он твердо вознамерился исполнить данное Романычу обещание.

Тот был первым, с кем он свел знакомство в городе. Обустроившись в гостинице, Андрей Иванович предпринял небольшую прогулку не как фланер, а в свойственной ему энергичной манере, по центру города и окраинам. Он обдумывал в деталях предстоящее дело, которое, как он предполагал и надеялся, будет состоять большей частью из расспросов и разговоров.

От размышлений его внимание отвлек мужик, коловший на подворье дрова. Андрей Иванович невольно залюбовался его сноровистыми, экономичными движениями. Мужик доставал чурку, ставил ее на иссеченную колоду и легко раскалывал колуном надвое, умело избегая сучков и свилей. А затем бил плашки еще раз и складывал четверти в поленницу. Работа спорилась и явно доставляла работнику удовольствие.

Андрей Иванович подошел перекинуться с дровоколом парой слов. Мужик, довольный неожиданным перерывом, отложил топор и степенно представился Романычем.

В краях сибирских он оказался не своею волею, жил в Омске, а теперь перебрался сюда на поселение. Более о прошлом Романыч не распространялся, обходя неприятную для него тему стороной.

Впрочем, на судьбу он не роптал, жил, по его признанию, с любимой супругой душа в душу, а на пропитание зарабатывал плотницким и столярным ремеслами, для чего имел пристроенную к дому мастерскую. Хаживал Романыч вместе с другими мужиками и в тайгу: промышлял кедровый орех, бил зверя.

Недолгая беседа включила и краткий рассказ Штольца о причинах, разумеется, официальных, его появления в городе, и местные новости в виде сплетен, щедро пересказанные Романычем. После чего тот вернулся к колке дров, а Андрей Иванович продолжил прогулку.
Он и помыслить не мог, что уже вечером новый знакомец будет поджидать его у гостиницы с просьбой о помощи.
По возвращении в гостиничный номер Андрей Иванович достал непривычно тяжелый дорожный саквояж и нашарил на его дне небольшой кожаный футляр. Внутри него покоились надежно защищенные от сотрясений стеклянные ампулы. Вещество было синтезировано взамен натурального гениальным Бутлеровым по приватной просьбе Андрея Ивановича и с пожеланием хранить оную просьбу в строжайшей тайне.

Андрей Иванович опустошил одну из ампул – колером жидкость походила на бургундское – и ощутил привычный и долгожданный прилив деятельных сил.

Обычно вещество действовало на протяжении пяти, реже шести часов, наполняя силой, даруя бодрость и необыкновенную, поначалу даже пронзительную, четкость мысли. Возможно, что принимать поздним вечером столь сильнодействующее средство и не следовало, но Андрей Иванович чувствовал непреодолимую необходимость в подкреплении собственных сил, изрядно истощенных и долгой поездкой вольными ямщиками и почтовыми каретами, и зрелищем молчаливо страдающей девочки.

Он был намерен лично убедиться в безопасности вещества – Андрей Иванович положил этому срок в три года и немедленно приступил к эксперименту на собственной персоне – и затем предъявить результаты обществу как возможную панацею от тех неудобств, с которыми было сопряжено потребление природного аналога. К тому же открытие могло обернуться немалыми коммерческими преференциями.

Андрей Иванович бегло просмотрел почту, которую он заблаговременно распорядился пересылать по новому адресу, и распечатал по порядку несколько писем.

В первом из них его недавний знакомый, господин Адуев, предлагал вступить капиталом в новообразуемое пароходство. Вторым письмом супруга уведомляла о здоровье домочадцев и предпринятых ею хозяйственных хлопотах. К уведомлению добавлялись пожелание скорейшего разрешения всех дел и возвращения домой, уверения в бесконечной любви и несколько приятных Андрею Ивановичу фривольностей. Еще пара писем была от кредиторов, ссудивших его деньгами и теперь требующих уплаты капитала и процентов.

Андрей Иванович на скорую руку подготовил обратную корреспонденцию. Господину Адуеву он подтвердил возможную заинтересованность в размещении капитала в указанном предприятии на условиях равноправного партнерства и интересовался расчетами финансовой состоятельности прожекта. Жене написал короткое, но пылкое письмо с ответными фривольностями и общими фразами. Кредиторов уважительно просил принять во внимание тот факт, что располагаемые им денежные средства находятся в деле, то есть работают на получение прибыли, и преждевременно извлечь их из оборота никак не возможно.

Илья Ильич, его добрый приятель, не преминул бы подсчитать количество назойливо повторяющихся слов и проверить, на свои ли места расставлены запятые, но сам Андрей Иванович, повинуясь велениям времени, на первое место ставил скорость и точность ответа, полагая строгую красоту формы, обязательной лишь для поэтов и философов.

Оттого он был вдвойне рад письму с городским гербом и печатью из бурого сургуча, отложенному напоследок. Не ожидая так скоро получить ответ на свое послание, которым он уведомлял городского голову о прибытии в Томск, в содержании этого ответа Андрей Иванович не обманулся: городской голова свидетельствовал ему свое почтение и ожидал с визитом.
Он написал короткую записку с благодарностью за приглашение и обещанием, что он, Андрей Иванович Штольц, посетит городского голову завтра же, ровно в полдень. А затем подумал о грядущем веке, который сулил ускорение всех сообщений, и, словно споря с последствиями этой деловитой стремительности, присоединил к энергичной подписи два каллиграфических завитка.
Над столом городского головы, заставленным одинаковыми письменными приборами, со всей очевидностью даренными, висел огромный портрет его предшественника. Картина должна была то ли служить знаком преемственности власти, то ли демонстрировать охотничий трофей хозяина кабинета наподобие медвежьих и волчьих голов, висящих по соседству.

Владелец кабинета, одетый по-простому, в купеческую сибирку, был приятен лицом, невелик ростом и жантилен манерами. Беседу начали на заморский манер с главного.

Зима лютовала. Воздух трещал от мороза, а сугробы грозили уподобиться египетским пирамидам. Приметы обещали урожайное лето, однако соображение это горожан никак не согревало. Старожилы вспоминали, что такие же морозы выпадали на их долю лет пятнадцать назад, и предрекали скорое падение небесных тел, с которым их память связала прошлый погодный катаклизм.

Вскоре выяснилось, что город, вверенный попечительству городского головы, процветал, пренебрегая этими и прочими трудностями, носившими, несомненно, временный характер, и при должных усилиях и опытном руководстве неминуемо должен был и далее умножать свое благосостояние.

Штольц заметил, что речь его собеседника можно уподобить оперной арии, и она исполнялась для публики уже не в первый раз. В нужные моменты исполнитель умело делал паузу, в требуемых, большей частью для рассказа о собственных достижениях, местах – патетически возвеличивал голос, а в особо торжественных случаях и вовсе артистически заламывал руки.

Андрей Иванович прекрасно понимал, что подобное распределение ролей вызвано потребностью города в притоке людей и капитала, и беседуй он с градоначальником в Европейской России, ситуация была бы строго обратной: развлекать публику арией гостя пришлось бы ему…

Нынешнее положение дел Штольца прекрасно устраивало и тем, что уточняющими вопросами, кивками и даже молчанием он направлял течение беседы в нужное ему русло.

Благосклонность властей к его предприятию? Всенепременнейше, иначе и быть не может. Личные уверения в благосклонности, благоприятствовании, благожелательстве и полудюжине других благ. Торговля и производство – два кита, на которых покоится благополучие любого поселения, от стольного града до уездного городка.

Конкуренция? Почвой и природными дарами сибирская земля обильна, а в толковых купцах и дельцах имеет недостаток. На таких просторах каждому начинанию место найдется, и круг хозяев здесь еще не замкнулся. К тому же купечество здешнее славно атмосферой взаимовыручки. Упоминание о выручке, да еще и взаимной, по наблюдению Штольца, говорившего заметно оживило. Впрочем, вступать в ряды золотопромышленников или заниматься винокурением и виноторговлей он не советовал во избежание гибельных случаев.

Возможности для меценатства? Обилие таких возможностей. Хотя город и находится, по некоторым мнениям, посреди ледяной пустыни, но духовной жажды никто из горожан не испытывает. Театр имеется, собор. Больницы, дома призрения… Деньги-то много куда можно помеценатствовать, чтобы потомкам о себе добрую память оставить. Вот, к примеру, музей краеведческий…

Андрей Иванович заметил, что при упоминании музея глаза городского головы едва ли не увлажнились, и полюбопытствовал:

– А может, тогда деньги сразу? То есть напрямую потомкам? Сиротские дома у вас в городе имеются?

– Тут, любезный Андрей Иванович, у нас прореха в сети меценатства. Был такой дом, но вот как раз незадолго до вашего приезда я его велел прекратить, а подопечных перевести… Туда, где теплее, одним словом. Сами заметили, для детишек у нас здесь климат совсем не подходящий. – Он сочувствующе вздохнул, покивал и снова вздохнул. – Слышал, слышал, конечно, что люди говорят. Будто дети-то все поразбежались.

Городской голова, прерывая плавное течение речи, всплеснул руками, словно показывая, как стремителен был их побег:

– Чушь! Ну, не все, не все… Да и тех обязательно наши блюстители закона и нравственности возвратят на полагающееся им место.

– А с кем из уважаемых в городе людей знакомство свести посоветуете?

– Вы, любезный Андрей Иванович, заглядывайте в наше Общественное собрание. Оно название получило как раз потому, что все общество, достойное вашего внимания, в нем собирается. Газеты, журналы, библиотека. Бильярд, карточных партий любители. Все есть, даже шашки. Мы в Томске живем, а скукой и унынием не томимся. – Он улыбнулся испытанному каламбуру. – Запишу вас членом клуба, взнос у нас на столичные мерки небольшой: как человеку семейному – пятнадцать рублей.

Прошлогодние события на Венской бирже, уже вызвавшие в Европе банковский кризис и сулившие продолжение неурядиц, сказались и на финансовом положении Штольца – в той степени, которую сам Андрей Иванович полагал неудобной. Должно быть, он допустил какое-то мимическое отражение этих мыслей, потому что его собеседник быстро предположил:

– А если вы по деловой части, то с Евграфом Николаевичем Кухтериным рекомендую пообщаться. Вы на тракте чайные обозы до Нижнего Новгорода видели? Кухтеринских среди них немало. Он ямщиком начинал, но уже в купечество переписался и торговый дом открывать собирается. – Видно было, что городской голова готов отнести часть кухтеринских заслуг на свой счет. – Буду вас рекомендовать. К губернатору ходить не советую: его интересы лежат совсем в других сферах. А вот еще с золотопромышленником Хротовым непременно знакомство сведите. Большой оригинал и невероятной удачи человек. На золотых приисках состояние сделал. А ведь это дело, понимаете, рискованное. Так ведь после наш Семен Феофанович торговать на бирже взялся. Мы уж сами начали ставки делать, как скоро он состояние спустит, а он исхитрился его приумножить. И по сей день, – доверительно сказал градоначальник, – большой со своих вложений доход имеет.

– Я еще о некотором старце слышал, – поинтересовался Штольц. – Фрол… Нет, Федор Кузьмич…

– О, Федор Кузьмич – первейшая наша местопримечательность. Благочестивый старец. Все ходоки какие-то к нему были, гости странные. Одет простолюдином, а все, кто его видел, наблюдали в его чертах и манерах нечто влаственное. Одним словом, непростой человек. – Городской голова был сторонником единоначалия, и чужая власть в городе пришлась ему не по вкусу. – Был… А как преставился, стало, конечно, попроще. Так это уж десять лет минуло. За такой срок многое перемениться может. Прогресс, Андрей Иванович, неумолим. В обоих значениях.

На лице Штольца отразилось недоумение, которое его собеседник поспешил исправить:

– Во-первых, умалять значение прогресса в развитии наук и улучшении общественных нравов невозможно. Сами посудите, крестьянину свободу дали. Торговля крепнет. Железные дороги строим, географические изыскания проводятся… А во-вторых, умолять прогресс о снисхождении невозможно. Он подобно тому же поезду стремится в будущее и отстающих ждать не будет. Стоит тебе замешкаться или промедлить, и останешься на перроне глазеть вслед убегающим вагонам. А значит, за место в этом поезде – в «берлинах» или даже третьим классом – придется побороться. А прогрессу и дела нет до того, есть ли у тебя силы для этой борьбы или ты и вовсе полагаешь направление его неверным… Говорю же, Андрей Иванович, прогресс неумолим.

Он снова взял паузу, но Штольц, уже искренне заинтересованный в этих рассуждениях, поинтересовался:

– А какие у вас взгляды на Томск в будущей перспективе?

– Будущее? Блистательное будущее! Уж вы мне поверьте, наперед знаю. Просто блистательное! Заводы. Промышленность. Торговля. Деловая жизнь кипит. Железная дорога! Та, впрочем, смутно и странно видится. Университет! И непременно с садом! Расцвет наук. Театры. Население в миллион душ!

В глазах градоначальника с ребяческим задором играл огонек, освещающий прекрасное будущее подопечного города. Энтузиазм и фанатичная убежденность в незыблемости и обязательности нарисованных им обликов грядущего были столь велики, что впечатлили Штольца.

Еще разгоряченный, но уже заметивший, какое воздействие его краткая, но пылкая характеристика оказала на гостя, градоначальник предложил:
– А вы, коли не на шутку в будущем заинтересованы, с Хротовым пообщайтесь. Он – субъект экзотический, но новых знакомств не чуждается. Он и у Федора Кузьмича, о котором вы любопытствовали, доверенным лицом был, а после – душеприказчиком. Можете сей час к нему и отправляться: Семен Феофанович – человек праздный и имение свое редко покидает. Непременно ему укажите, что прежде были у меня и у нас доверительный разговор состоялся. Он вам про будущее все и растолкует. Да вы только, – подчеркнуто, с намеком, заключил он, – знайте, что спрашивать.
Однако спешить с визитом Штольц не стал. Прежде он заехал в гостиницу и, поднявшись в номер, взялся за перо, чтобы написать в двух строках Романычу о том, куда он направляется, и более пространное письмо о собственных изысканиях и подозрениях московскому секретарю общества. Немного поразмыслив, Андрей Иванович написал и своему биржевому маклеру, кратко изложив несколько соображений о видах на урожай в Азиатской России и наказав распорядиться прогнозом с умом и к выгоде. Передав письма гостиничной прислуге, он открыл саквояж. Не в силах противостоять нарастающей жажде, Андрей Иванович выпил содержимое еще одной ампулы и ощутил растворение в теле живительного и деятельного тепла. Теперь он был готов нанести визит, за исключением одной незначительной детали. Штольц достал из саквояжа увесистый револьвер и, убедившись, что тот заряжен и готов к бою, сунул его в карман шубы.

Усадьба удачливого золотопромышленника находилась на излете городских улиц. Дорога к ней была отвратительной, но месторасположение – на высоком холме, вблизи заснеженного частокола леса – замечательным. Это вековое российское свойство уравнения достоинств недостатками Штольц давно признал, в том числе потому, что оно действовало и в обратную сторону.

Располагалась усадьба наособицу, вдали от примет городской жизни. Что, подумал Андрей Иванович, по всей видимости, соответствует и месту владельца в обществе. Время Семен Феофанович действительно проводил свободно, трактуя свободу как возможность безвыездно находиться у себя дома.

Неожиданный визит не смутил Хротова, и лакей, выряженный в матросскую форму, проводил Андрея Ивановича в гостиную. Ее обстановка наводила на мысль о театральных подмостках, причем декорации взяты были из различных спектаклей. Первым, подобно магниту, внимание притягивал огромный якорь, размещенный в углу и размерами этого угла явно тяготящийся. В другом углу стояла мраморная статуя Венеры Каллипиги, для наглядности отвернутая лицом к стене. На стенах висели персидские ковры, весьма натурально иллюстрирующие самые пикантные эпизоды из сказок Шахерезады. Стойкий к живописному изобилию плоти Штольц разглядел и то, на что мало кому доставало внимания. Поверх сплетений тел на коврах была развешана коллекция охотничьих ружей из Льежа, среди которых он определил несколько лепажевских, а также произведения мастерских Лебо и Франкотта. Были в гостиной и красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами, и множество красивых мелочей с острова Святого Маврикия.

Сам хозяин возлежал на диване в центре комнаты и курил кальян, неспешно пуская в воздух тяжелые клубы дыма. Из одежды на нем был лишь черный халат китайского шелка да венчавшая голову капитанская фуражка. Хротов встал гостю навстречу, не глядя, попав в стоящие у дивана разношенные туфли, и с доброжелательным энтузиазмом потряс Андрею Ивановичу руку.

Они обменялись приветствиями и любезностями. Хротов являл собой точный оттиск жовиальной персоны, как ее обычно отображают в театральных представлениях. С личными представлениями Андрея Ивановича о матером золотопромышленнике и расчетливом биржевом игроке он соотносился мало. Но Штольц не успел развить эту мысль, будучи стремительно вовлечен в беседу.

– Подождите, Андрей Иванович. Ни слова о цели нашей встречи! Позвольте мне разгадать эту загадку. – Хротов выражением лица показал работу мысли. – Уверен, что прервали мой адмиральский час визитом по очень важному вопросу, который вы непременно хотите разрешить в будущем. Угадал? По глазам вижу, что угадал. А удивил? Проницательностью своею? Да вы не удивляйтесь. Гости у меня бывают только по рекомендации – а значит, с важными вопросами, требующими разрешения. Вам со мной кто рекомендовал встретиться? Сам градоначальник? Значит, вопрос исключительной важности. Так я посодействую.

– А о какого рода содействии идет речь? Надеюсь, мы можем говорить открыто, без умолчаний и утаек.

– Вы торопитесь. Еще грот не поставили, а уже якорь поднимаете… – Густые усы на лице Семена Феофановича казались живыми и чутко, подобно хорошему барометру, отражали умонастроение их обладателя. Сейчас они распушились, притворно негодуя на поспешность собеседника. – Вот представьте, что оказались вы перед сфинксом и не он вам, а вы ему вправе вопросы задавать. Так о чем спросили? Хотя я круг ваших чаяний прекрасно представляю. Да не отвечайте даже. Ко мне ходоков-то немало ходит, и у каждого хлопоты вроде свои, да все одинаковые. Ямщик в купцы метит – хоть гужом и кнутом, а хоть и обухом. Купец к преуспеванию стремится: торговый дом открыть, сыновьям капитал передать, да так, чтобы и у внуков дело ладилось. Кто повыше будет, тот и смотрит подальше. Градоначальник о городе и горожанах печется, губернатор о вверенной ему губернии. А кто и судьбой Отечества обеспокоен.

– И что же, вы во всем можете посодействовать? И даже государственной важности дела разрешаете? – Штольц рассчитал, что в характере Хротова действительно говорить открыто, не расходуя времени на оговорки, двусмысленности и экивоки. Если вдуматься, это был самый экономный и деловой подход. Андрей Иванович даже воочию представил, как прямыми честными фразами золотопромышленник убеждает губернатора в необходимости предоставления ему преференций и добивается своего. – И каким же способом вам это удается?

– А вы, любезный Андрей Иванович, знаете, что самое важное в карьере морского офицера? Жизнью его правят рука, струя и случай. Не скажу за первые два, а представьте себе, что у вас есть возможность для того, чтобы власть случая над собой уничтожить. Вот, к примеру, знай Наполеон стратегический план англичан на сражение при Трафальгаре… А так все на волю случая, а он иначе распорядился.

– Как же, Семен Феофанович, вы власть случая над человеком можете свергнуть?

– Разрешите, я вопросом на вопрос отвечу? А что есть случай? Да вы опять не отвечайте, это я в порядке риторического приема спросил… Случай есть разрешенная неопределенность. И если мы заранее в будущее заглянем, то сами эту неопределенность и разрешим…

– Да, да… – сказал Штольц. – Увлекательная теория. И где же вы хрустальный шар прячете? Или вы, подобно мадам Ленорман, карты предпочитаете?

Хотя усы его и ощетинились на собеседника, Хротов, вместо того чтобы выразить обиду, расхохотался во весь голос:

– У меня понадежнее инструмент. Проверенный временем. Вы про старца нашего, Федора Кузьмича, слышали? От него мне в наследство перешел.

– От Федора Кузьмича? Историй много слышал, но полагал их слухами. – Штольц постарался выразить ту степень заинтересованности, которая побудила бы Хротова продолжить доверительный рассказ и не показалась бы ему чрезмерной и оттого подозрительной.

– От него самого. – Хротов выделил «самого», особо уважительной интонацией. – Федор Кузьмич несколько лет этим способом пользовался, до самой своей смерти, и мне его передал. После ко мне важные чины приезжали: полковник Шервуд и граф какой-то, Дибич-Забалканский. Пытали меня – к счастью, словесно, – о наследии старца, архивах-бумагах. Я тогда утаился, конечно. А сейчас мне бояться некого, для больших людей дело делаю и нахожусь под их опекой. Так что, – он почти достиг максимума отпущенной ему серьезности, – извольте мне шуток не шутить и коленца не выкидывать. А доказательства? Да вы вокруг взгляните: все мною собственным трудом нажито. Трудился, конечно, как галерный раб. – Хротов щегольски крутанул ус кверху, жестом поиграл в гребца и сложил руки на выпирающем животе. – Но главное – в умении будущее видеть. Кому это по силам, тот перед остальными имеет большое преимущество. Это же как с зайцем. Чтобы сделать соус из зайца, надо зайца. Чтобы уверовать в Бога, надо Бога. А чтобы будущее по своему замыслу построить, нужно сначала его увидеть.

Штольц согласно кивнул, но купец и золотопромышленник уже тащил его дальше, к неминуемому вопросу:

– Так я о сфинксе спрашивал. Уже решили, какие вопросы ему задавать? Насквозь вас вижу – наверняка по коммерческой части.

– Я решился, – сказал Андрей Иванович.
– Это хорошо! – утвердил Хротов. – Только сейчас мы никуда не пойдем. Его прежде покормить надо.
Штольц и Романыч, потрясенный знакомством с новой, совершенно неведомой ему действительностью, сидели в избе и при свете лучины, точно два заговорщика, обсуждали план предстоящих действий.

– Никак в толк не возьму, – сказал мужик. – То, что в народце нашем пестром, из варнаков, чалдонов и кержаков составленном, есть и те, кто на любую низость способен, чтобы только над ближним своим выше стать, я знаю. А вот как этот бесовской антропофаг, если ему будущее наперед доподлинно и в точности известно, дозволяет пособникам его к своей выгоде перекраивать?

Голова Андрея Иванович была поглощена расчетами иного свойства, но мысль увлекла его.

– В таком случае появляется новый, перекроенный вариант будущего, – сказал он. – А затем, с каждым новым обращением к Хротову, еще и еще. И варианты эти могут множиться бесконечно. И что, если антропофаг для каждого наилучшую возможность вычисляет и в подходящий вариант переносит?

Андрей Иванович подумал о том, как хорошо было бы, чтобы эти варианты перебирала какая-нибудь вероятностная машина. И, покончив с математическими расчетами, одаривала каждого будущим по его устремлениям.

– А может, и проще все, – предположил Романыч, в ожидании постукивая пальцами по краю стола. – Может, он о будущем не больше нашего знает, а просителей своих подталкивает в том направлении, что им выгодно. Нарисует золотые копи, славу пообещает всемирную или любовное блаженство – зажжет огонек у человека в сердце, сил придаст. А сильный человек с пылом сердечным и душевным рвением сам мечту свою воплотит и сам себе будущее построит.

Романыч помолчал, постучал еще немного по столу и продолжил:

– А может, он не только чужие, но и свои стремления реализовать жаждет. Кто знает, что на уме у антропофага? Мировое господство установить, сородичей найти, домой вернуться… Вот и движется история наша по тем рельсам, которые он для нее определил.

Их размышления были прерваны появлением мальчишки, почти подростка, которого уже можно было бы отправить в ночное в компании старших.

– Гришкой зовут, – представил его Романыч.
– Григорием, значит, – уточнил малец, расправив белую рубашку с узором из васильков и вперив в Штольца немигающий взгляд серых глаз.

– И вправду не боишься? – спросил у него Андрей Иванович, когда они уже посвятили Гришку в подробности их незамысловатого плана.

– Не боюсь, – горделиво ответил тот. – Заговоренный я. Так что ни пуля, ни яд меня не возьмет.

– Веришь в заговоры?

– Верю, пробовал, – скупо ответил Гришка и добавил, обращаясь зачем-то к Штольцу: – Кровь могу заговорить.

Стали собираться. Романыч простился с супругой и девочкой, игравшей с куклой на полатях.

– Удочерили мы ее. Нам прокормиться нетрудно будет, – пояснил мужик. – А после и имя подберем.

Он проверил пальцем остроту плотницкого топора, удовлетворившись результатом, осторожно заткнул его за гашник и надел поверх истертую собачью доху. Штольц обрадовался и дружески хлопнул мужика по плечу, накрепко положив себе приглядеть за Романычем в предстоящей схватке.

Он нащупал в карманах шубы успокаивающую сталь револьвера и завернутые в платок ампулы. Андрей Иванович уже израсходовал одну менее часа назад, чтобы восстановить бодрость духа и запас нравственных сил, и теперь размышлял над тем, что содержимое еще одной ампулы поможет ему лучше подготовиться к встрече с Хротовым и его живым инструментом. Он решил принять полезное лекарство в дороге. Однако улучить момент ему не удалось, а выпить вещество на глазах спутников отчего-то казалось ему предосудительным и даже постыдным.

Хротов ждал их в гостиной, капитанской фуражки на нем не было. Он оценивающе посмотрел на Гришку. Малец таращил глаза на персидские ковры, и Романыч хотел было одернуть его, но в свой черед столкнулся с тяжелым золотопромышленным взглядом.

– А это кто? – спросил Хротов.

– Романыч, мой… – Штольц помедлил в затруднении, – поставщик и доверенное лицо.

Семен Феофанович смерил мужика взглядом и пришел к какому-то выводу, видимо, положительному, потому что продолжил:

– Вот и пойдемте.

Хротов зашел на кухню и взял несколько тяжелых медных подсвечников и свечи. Как подметил Андрей Иванович, он пренебрегал спермацетовыми или восковыми свечами и использовал в хозяйстве простые сальные.

– Да что вы, Андрей Иванович, на меня с волчьей нежностью смотрите? – От Хротова сытно пахнуло стерляжьей ушицей. – Будто не помните, какую плату сфинкс требовал с тех, кто на его вопросы не мог ответить? А какой, по-вашему, должна быть плата сфинксу за то, что он на ваши вопросы ответит? Какой он за это оброк потребует?

– Детишек жалко, – признался Штольц.

– Малым сим Господь наш определил Царствие небесное. А там ни руки, ни ноги им не понадобятся. И уж тем более языки, – заметил Хротов. – К тому же думается мне, что бессловесной твари всяко легче от греха себя уберечь. Да и упрека мы от них вряд ли услышим. Или вы отказаться задумали? Тогда вот так на это дело взгляните: в основе каждого крупного состояния лежит случай. И я вам над этим случаем власть предлагаю. А вы беспорточных бродяг призреть хотите. Смурные у вас какие-то мысли. Согбенные… А небо-то атланты держат, а не горбуны такие.

– Отказаться не задумал, – ответил Штольц, – а задумался над тем, может ли один человек для другого быть средством. И почему, чтобы вы право имели, непременно пред вами кто-то дрожать должен?

– Вы свои иеремиады оставьте, все они – пагубный вздор и неэкономическая бессмыслица. А вот блага, вами полученные, могут и вниз просочиться – тогда для многих благодетелем окажетесь. Сами знаете эту арифметику: морально то, что наибольшему числу людей полезно. Так что цена-то невелика. Или вы из тех, кто непременно для всего человечества хрустальный дворец соорудить хочет? Так я вам вот что скажу. Во-первых, лишь то стоит крепко, подо что кровь подтечет. И чтобы хрустальные башни на солнце играли, в подвалах дворца немало крови должно пролиться. А во-вторых, я единственно верный способ знаю, как всех людей счастливыми сделать. Хотите, скажу? Да вы не отвечайте. Понимаю, что любопытно. А рецепт такой: чтобы всех людей на земле счастливыми сделать, нужно собрать всех несчастливых в одном месте и расстрелять.

Они подошли к стоящему во дворе флигелю, и Семен Феофанович начал возиться с увесистым замком.

– Мы его раньше на заимке держали, а недавно я сюда перевел, – пояснил он.

Они вошли в дом, и Хротов зажег свечи. Их колеблемое сквозняком пламя осветило короткий коридор. Две ближние ко входу двери были наглухо заколочены, третья чуть приотворена.

Комната за ней была пуста, единственным видимым исключением служила исписанная стопка бумаги высотой по пояс взрослому человеку. Однако Хротов входить не торопился и предостерег остальных:

– Вы только с ним поосторожнее. Он же у Федора Кузьмича в любимцах был, грамоте от него обучился. Старец его все почему-то струфианом звал. А только любимец его однажды словно взбесился, взял, да и укусил своего благодетеля. Федор Кузьмич и преставился вскоре. Я с тех пор этого струфиана на привязи держу.

Сейчас и Штольц заметил вделанное в стену кольцо, к которому крепилась толстая железная цепь. Другой ее конец скрывался в странно прозрачной воздушной ряби.

Аркадий Иванович вздрогнул от осознания того факта, что укус струфиана повлек за собой гибель старца, и задумался о том, какую опасность для него лично и для общества ему подобных представляло эту существо.

– Вы, Андрей Иванович, зря побледнели, – указал ему Хротов, по-прежнему перекрывая собой проход. – Так переживаете, будто мы ноги мальчонке отрывать будем. Там всего-то ничего: мяса кусочек. И ни крови не будет, ни криков… Неужели вы думаете, мы по злобе или по извращению какому струфиану такой рацион определили? Уж мы с Федором Кузьмичем чего только не перепробовали…

– Мироеды! – в сердцах сплюнул Романыч, но Хротов не удостоил его ни взглядом, ни окриком.

– Действие нам предстоит, в сущности, простое. Сейчас вы вслух, громко и четко зададите струфиану важные вам вопросы и оставите здесь мальчика и чернила. – Семен Феофанович достал из кармана перо и закрытую чернильницу, усы его демонстрировали полную безмятежность. – А через несколько минут мы вернемся и заберем бумагу с описанием будущего. Бумага эта касается вас персонально и содержит указания, которым вам надлежит в точности следовать. А это, – он указал рукою на стопку бумаг, – для всей России подробные вычисления… Федор Кузьмич-то, не чета нам, все больше о Российской империи беспокоился. Вот не успел… Для расчетов нужно много времени и расходного материала. Ничего, скоро досчитаем. Поеду в столицу, к императорскому двору. С этими бумагами я для государя незаменимый человек буду.

Он дернул за лежащую на полу цепь, и та чуть подалась. По ее медленному, неохотному движению можно было предположить наличие на конце цепи массивного существа. Воздух в комнате стал быстро нагреваться, так что Романыч даже расстегнул доху. Неожиданно появились быстрые всполохи, вышивающие контур нелепой и громоздкой фигуры. Искры загорались все чаще, смыкая багровые отрезки между собой, и очертания существа вырисовывались в пространстве все явственнее. Однако загадочный образ никак не являл себя во всей полноте. В укрывающей струфиана ряби мелькали прорехи, сквозь которые открывались части нечеловеческого, чуждого тела.

Едва в одной из таких прорех показалось ожерелье из сморщенных языков, ниспадающих на грудь существа, как Гришка вскрикнул и отступил назад.

Хротов положил ему на плечо тяжелую ладонь.

– Не пугайся ты. – Он развернул мальчика в сторону струфиана и немного подтолкнул. – Иди, миленький.

Штольц молча смотрел на разыгрывающуюся перед ним картину.

Конечность струфиана вплотную приблизилась к лицу мальчика, и рука Андрея Ивановича метнулась в спасительный карман, нащупала там ампулы, затем револьвер… Он медлил.

Ситуацию разрешил Романыч. Он выдвинулся из-за спины Штольца, дернул Гришку за ворот рубахи, отбросив мальчишку в коридор, и почти без замаха ударил по конечности струфиана топором. Вытащив свое оружие из плоти чудовища, он нанес еще один удар, на сей раз целя туда, где, судя по видимым очертаниям, находилось туловище.

Струфиан, прежде безмолвный, по-змеиному зашипел; воздух вокруг него будто взорвался, и Романыча отбросило к стене. Он крикнул Гришке бежать за ружьем, и тот опрометью бросился в дом. На груди мужика появился треугольник красных точек. Они начали двигаться по кругу, догоняя друг друга, – хоровод приближался к области сердца. Хротов, украдкой подбиравшийся к бумагам, замер, зачарованный багровым узором. В этот момент Штольц выстрелил.

Точки исчезли. Шипение прекратилось, и раздался свист – высокий, пронзительный, перешедший границы человеческого восприятия.

Струфиан, по-прежнему невидимый, выдернул цепь из стены и оказался рядом со Штольцем. Что-то опрокинуло Андрея Ивановича и больно ударило в плечо, но он выстрелил снова. Антропофаг подался к Хротову; окутывающая существо пелена растаяла, но черты сливались в сплошное темное пятно. Массивный корпус заслонил на мгновение золотопромышленника, выдавил собой окно и выбрался наружу.

Штольц посмотрел на руку: из широкой раны хлестала кровь. Зрелище показалось ему неприятным, и он перевел взгляд на Хротова. Тот ничком лежал на полу; бумаги старца загорелись от выроненной им свечи. Андрей Иванович подумал, что все-таки достиг цели своего путешествия, снова потянулся в карман и порезал пальцы осколками ампул. В его сознании заметались лихорадочные мысли об Андрюше, о милосердных русских мальчиках и неумолимом прогрессе…

На ногах был лишь Романыч. Не обращая внимания на разгорающиеся бумаги, он стоял у окна и отбивал пальцами ритм какой-то слышной лишь ему мелодии. Вбежавший Гришка передал мужику ружье и ягдташ и, присев рядом со Штольцем, зашевелил над раной губами, сплетая чуть слышные слова в ловкую скороговорку.

Романыч зарядил ружье и умело приладил франкотту к плечу. Он выцелил струфиана, почти добравшегося до кромки леса, повел ствол и взял упреждение.

– Стреляй, Родион Романыч! Стреляй! – закричал Гришка.

Хлестко ударил выстрел, и фигурка, бежавшая по грязно-белому, как старый саван снегу, стала ниже, а затем и вовсе исчезла из виду.

– Теперь подождать надо, – удовлетворенно заключил Романыч. – Зверь лечь должен.

После того как рану Штольца перевязали, а Гришка набил за пазуху немало бумаг из тех, что удалось спасти от огня, они вышли из флигеля и потропили по следу.

Цепочка отпечатков провела их через ледяной пустырь и буреломы на лесную прогалину, где лежало раненое существо, и теперь они впервые могли разглядеть его. Перед ними, распластав шесть крыльев на зеленом от крови снегу, умирал серафим.

Content

Жигарев Сергей Оброк

Сергей Жигарев Оброк