Лог Марк

Конради Питер

Король говорит!

Марк Лог, Питер Конради Король говорит!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мое детство пришлось на 1970-е и 1980-е годы, мы жили в Бельгии, где мой отец Энтони работал юристом в европейской штаб-квартире фирмы «Проктор энд Гэмбл». В те годы мы постоянно переезжали из дома в дом в предместьях Брюсселя, но одно было неизменно: где бы мы ни поселились, всегда на каминной полке или на подоконнике размещалась коллекция фамильных реликвий.

Среди них были фотография моего отца в форме шотландского гвардейца, еще одна фотография — его с моей матерью Элизабет в день их свадьбы в 1953 году, фотография моего деда с отцовской стороны Лайонела и его жены Миртл, уроженцев Австралии. И тут же, по не совсем понятной причине, присутствовал — в кожаной рамке — портрет короля Георга VI, отца нынешней королевы, подписанный и датированный 12 мая 1937 года, днем коронации. Была еще его фотография с женой Елизаветой, больше известной моему поколению как королева-мать, и с двумя дочерьми — будущей королевой Елизаветой, тогда еще одиннадцатилетней девочкой, и ее младшей сестрой Маргарет Роз. И была третья фотография королевской четы, датированная 1928 годом, на которой они еще герцог и герцогиня Йоркские, подписанная: «Элизабет и Альберт».

Мне, должно быть, рассказывали историю этих фотографий, но мальчишкой я не придал этому значения. Я понимал, что связь с королевской семьей возникла через Лайонела, но он был для меня персонажем из древней истории — он умер в 1953 году, за двенадцать лет до моего рождения. Все, что я знал про деда, — это что он был «королевским логопедом». И что бы оно ни означало, мне этого было довольно. Никаких вопросов я не задавал и никаких более подробных сведений мне не сообщали. Гораздо больше меня интересовали разные медали и значки, разложенные рядом с фотографиями. Я особенно любил, надев офицерский ремень и фуражку отца и гордо нацепив на грудь медали, играть в войну.

Но когда я повзрослел и у меня самого появились дети, я стал задумываться, кто были мои предки и откуда они. Всеобщий всплеск интереса к генеалогии еще более подхлестнул мое любопытство. Исследуя фамильное древо, я обнаружил прабабку из Мельбурна, имевшую четырнадцать детей, из которых семеро умерли в младенчестве. Я также узнал, что прапрадед в 1850 году отбыл из Ирландии в Австралию на пароходе «Бойн».

Мне было известно лишь то, что мой дед — один из членов большой, разветвленной семьи, члены которой жили в Австралии, Ирландии и Британии. Так продолжалось до 2001 года, когда после смерти отца на мою долю выпало разбирать личные бумаги, которые он хранил в высоком сером картотечном шкафу. Там, среди завещаний, актов и других важных документов, хранились сотни старых писем и фотографий, собранных моим дедом, — все они были аккуратно разложены в хронологическом порядке в прозрачные папки для документов.

Только в июле 2009 года, когда ко мне обратился Айен Каннинг, продюсер фильма «Король говорит!» о Лайонеле, я начал понимать, какую важную роль сыграл в этой истории мой дед: как он помогал тогда еще герцогу Йоркскому (ставшему в декабре 1936 года, вопреки своему желанию, королем после отречения старшего брата Эдуарда VIII) в его продолжавшейся всю жизнь борьбе с хроническим заиканием, превращавшим любую публичную речь и любое выступление по радио в тяжкое испытание. Я начал сознавать, что его жизнь и работа представляют интерес не только для нашей семьи.

В апреле того года Лайонел уже стал героем радиоспектакля с тем же названием «Король говорит!», который поставил на Би-би-си Марк Берджесс. Фильм, однако, был явлением более крупным — полнометражный, с первоклассным исполнительским составом: Хелен Бонэм Картер, Колин Ферт, Джеффри Раш, Майкл Гэмбон и Дерек Джакоби. Режиссировал Том Хупер, известный фильмом «Чертов „Юнайтед“», который посвящен краткому и бурному пребыванию футбольного менеджера Брайана Клафа на посту руководителя «Лидс Юнайтед» в 1974 году.

Каннинг и Хупер, конечно, хотели, чтобы фильм был исторически максимально точен, поэтому я постарался узнать все, что только можно, про своего деда. Разумеется, я начал с отцовского картотечного шкафа. Впервые подробно и тщательно просматривая бумаги Лайонела, я нашел живо написанные дневники, в которых он в мельчайших деталях рассказывал о своих встречах с королем. Там же была обширная переписка, часто теплая и дружеская, с самим Георгом VI и различные другие записи, включая тонкую «карточку пациента», исписанную паутинно-тонким почерком деда, где он описывает первую встречу с будущим королем в своей маленькой приемной на Харли-стрит 19 октября 1926 года.

Вместе с другими разрозненными сведениями, которые удалось собрать в Интернете, и несколькими страницами упоминаний о Лайонеле, внесенными в большинство биографий Георга VI, эти бумаги помогли мне больше узнать о необычных отношениях моего деда с королем, а также внести поправки в некоторые не вполне достоверные воспоминания или неточные рассказы, которые утратили четкость при передаче от поколения к поколению.

Вскоре, однако, обнаружилось, что архив неполон. Отсутствовало несколько писем и дневниковых записей, которые цитировались в авторизованной биографии Георга VI, опубликованной Уилер-Беннеттом в 1958 году. Нигде было не найти и альбомов с газетными вырезками, которые, как я знал от двоюродных сестер и брата, Лайонел собирал почти всю свою взрослую жизнь.

Но более всего, пожалуй, меня огорчило отсутствие письма, написанного королем в декабре 1944 года и особенно занимавшего мое воображение. О его существовании говорится в дневнике Лайонела, где он передает их разговор после того, как монарх впервые выступил с ежегодным рождественским обращением к нации без присутствия при нем моего деда.

— Моя работа окончена, сэр, — сказал ему Лайонел.

— Вовсе нет, — ответил король. — Главное — это предварительная работа, а здесь вы незаменимы.

Затем, вспоминает Лайонел, «он поблагодарил меня и через два дня написал мне замечательное письмо, которым, я надеюсь, будут дорожить мои потомки».

Будь у меня это письмо, я бы им дорожил, но его не удалось найти в массе корреспонденции, газетных вырезок и дневниковых записей. Это отсутствующее письмо побудило меня, не щадя усилий, используя любые доступные способы, пуститься на поиски, собирая все возможные подробности о жизни моего деда. Я не давал покоя родственникам, вновь и вновь возвращаясь поговорить с ними. Я писал в Букингемский дворец, в Королевский архив в Виндзорском замке, авторам и издателям книг о Георге VI в надежде, что письмо может оказаться среди материалов, которые они позаимствовали у моего отца или его двух старших братьев и забыли вернуть. Но следов письма не было нигде.

В конце 2009 года меня пригласили на съемочную площадку фильма «Король говорит!» во время съемок в Портленд-Плейс в Лондоне. Во время перерыва я познакомился с Джеффри Рашем, игравшим моего деда, и Беном Уимсеттом, который играл моего отца в десятилетнем возрасте. Когда я преодолел странное чувство, увидев ребенком того, кого знал только взрослым мужчиной, меня совершенно очаровала сцена, где герой Раша наклоняется над моим отцом и его старшим братом Валентином, которого играл Доминик Эпплуайт, когда их заставляют декламировать Шекспира. Это напомнило мне подлинный эпизод из моего детства — отец заставлял меня делать то же самое.

У отца была страсть — и способности — к поэзии. Он часто декламировал наизусть целые стихотворные пассажи, запомненные с детства. Он, бывало, упивался своей способностью декламировать километрами стихи Хилэри Беллока для развлечения гостей, но самой благодарной его слушательницей была моя старшая сестра Сара: порой во время чтения она даже плакала.

Не припомню, чтобы в то время меня впечатлял отцовский талант, но теперь, оглядываясь назад, я могу оценить и его упорные старания, и то, как, должно быть, огорчало его мое нежелание разделить с ним любовь к поэзии, привитую ему отцом.

Съемки фильма закончились в январе 2010 года, и это стало началом моей одиссеи в поисках открытий. Каннинг и Хупер ставили перед собой задачу снять не документальный, а, скорее, биографический фильм, который, хотя и близок по духу к образу моего деда, ограничен узкими временными рамками: от первой встречи деда с будущим королем до начала войны в 1939 году.

Вдохновленный фильмом, я захотел полностью рассказать историю жизни деда — от детства в Аделаиде, в Южной Австралии, 1880-х годов до самой смерти. И так я начал обширное и подробное исследование его личности и того, чем он занимался всю жизнь. Во многих отношениях задача оказалась невыполнимой, потому что, несмотря на профессиональный статус Лайонела, о методах, использованных им в работе с королем, известно очень мало. Хотя он и написал несколько популярных статей о лечении заикания и других речевых дефектов, он никогда не представлял свои методы официальным образом и не имел ни учеников, ни помощников, с кем мог бы поделиться секретами своей работы. И вероятно, по причине той сдержанности, которую он всегда проявлял по поводу своих отношений с королем, он не описал самого знаменитого случая в своей практике.

А затем, в июле 2010 года, когда издатели торопили меня со сдачей рукописи, мое упорство наконец принесло плоды. Услышав о моих поисках, моя двоюродная сестра Алекс Маршалл позвонила мне и сказала, что нашла несколько коробок с документами, касающимися деда. Она сильно сомневалась в их важности, но я напросился к ней в Рютленд — посмотреть. Еще с порога я заметил, что меня ожидает целая гора документов: на обеденном столе стояли две полные коробки, содержащие переписку между королем и Лайонелом в период с 1926 по 1952 год, и еще две коробки с рукописями и вырезками из газет, которые Лайонел аккуратно вклеивал в два больших альбома — зеленый и синий.

К моему полному восторгу, у Алекс нашлись также недостающие части архива вместе с тремя пачками писем и частью дневника, который моя бабушка Миртл вела, когда в 1910 году они с дедом совершали кругосветное путешествие, а также в первые несколько месяцев Второй мировой войны. Написанные в более личной манере, чем дневники деда, они давали гораздо более живую и детальную картину их совместной жизни. Документы, насчитывающие сотни страниц, были настоящей сокровищницей, и я целыми днями перебирал и расшифровывал их. Одно только огорчало меня: письма, которое я так стремился найти, среди них не было.

Эти материалы и составили основу настоящей книги, написать которую мне помог Питер Конради, журналист и литератор, сотрудник «Санди таймс». Я надеюсь, что, читая ее, вы тоже почувствуете интерес к личности моего деда и к его необычным и очень тесным отношениям с королем Георгом VI.

Хотя я постарался всесторонне исследовать жизнь моего деда, быть может, от меня ускользнули какие-нибудь сведения о нем. Если вы состоите в родстве с Лайонелом Логом, были его пациентом или коллегой или располагаете какой-либо информацией о нем и его работе, свяжитесь со мной, пожалуйста. Мой адрес — lionellogue@gmail.com.

Марк Лог Лондон, август 2010

Глава первая БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЯ

Альберт Фредерик Артур Георг, король Соединенного Королевства и британских доминионов, последний император Индии, вздрогнув, проснулся. Было начало четвертого ночи. Спальня в Букингемском дворце, которую он занимал с тех пор, как пять месяцев тому назад стал монархом, обычно оставалась уголком тишины и покоя в самом сердце Лондона, но в то утро сон его был грубо прерван треском громкоговорителей: их опробовали за стенами дворца, на Конститюшенел-Хилл. «Можно было подумать, один из них прямо в комнате» [1] — записал он в своем дневнике. Затем, когда ему уже казалось, что он все-таки сумеет опять заснуть, в дело вступили военные оркестры и войска.

Было 12 мая 1937 года, и сорокаоднолетнему королю предстоял один из величайших в его жизни дней, мучительно трудный, — день коронации. Традиционно эта церемония совершалась через полтора года после занятия монархом престола, оставляя время не только на все приготовления, но и на то, чтобы соблюсти достойную продолжительность траура по предшественнику. Эта коронация стала необычной: короновать в тот день должны были старшего брата Альберта, ставшего королем после смерти их отца Георга V в январе 1936 года. Однако Эдуард VIII оставался на троне менее года — он оказался во власти чар Уоллис Симпсон, дважды разведенной американки; и, когда он отрекся от престола в декабре 1936-го, его место без особого желания занял его младший брат Альберт, герцог Йоркский. Альберт принял имя Георг — и как дань памяти покойному отцу, и в знак преемственности своего правления после всех неурядиц минувшего года, которые погрузили британскую монархию в один из величайших кризисов в ее истории.

Примерно в это же время, но в гораздо менее величественной спальне в Сайденхем-Хилле, в юго-восточном пригороде Лондона, просыпался человек лет пятидесяти с небольшим, привлекательной наружности, голубоглазый, с густой копной каштановых волос. Звали его Лайонел Лог, был он уроженцем Австралии, сыном владельца паба и с первой своей встречи с будущим монархом, лет десять тому назад, занимал весьма своеобразное, но при этом все более влиятельное положение в узком кругу королевской семьи.

Во избежание неприятных неожиданностей Лог (который неохотно садился за руль) на этот раз оставил шофера ночевать у себя в доме. Вместе со своей очаровательной женой Миртл, которой предстояло сопровождать его, он начал готовиться к поездке в город. Миртл, надевшая драгоценностей на пять тысяч фунтов, выглядела ослепительно. Парикмахеру, которого они согласились подхватить по пути, предстояло добавить завершающий штрих. Лог, в полном придворном облачении, несколько стеснялся своих обтянутых шелковыми чулками ног и старался не споткнуться о шпагу.

По мере того как время шло и улицы Лондона заполнялись толпами зрителей (многие из которых провели ночь под открытым небом на походных койках), у обоих мужчин возрастало чувство тревоги. У короля «сердце уходило в пятки», и он не мог заставить себя съесть хоть что-то за завтраком. «Я знал, что мне предстоит прожить труднейший день и пройти через важнейший ритуал в моей жизни, — записал он в дневнике в тот вечер. — Часы ожидания перед выездом в Вестминстерское аббатство были самыми невыносимыми»[2].

Насчитывающий почти тысячелетнюю историю ритуал коронации британского монарха — торжественная церемония, не имеющая себе подобных нигде в мире. Кульминация ее — обряд помазания, когда архиепископ Кентерберийский наносит священный елей на руки, грудь и голову монарха, сидящего под балдахином в средневековом кресле короля Эдуарда. Благовонная смесь из апельсинового цвета, роз, корицы, мускуса и амбры наносится из филигранной ложки, наполняемой из сосуда в форме орла. Этим обрядом монарх, торжественно поклявшийся служить своему народу, посвящается пред Богом на высокое служение. Для такого глубоко религиозного человека, как король Георг VI, трудно переоценить значительность этого подтверждения своей веры — веры в то, что лишь от Всевышнего ждет он помощи в обретении стойкости духа, силы и власти, дабы нести благо своим подданным.

Быть главным участником такой церемонии — все время удерживая на голове корону весом семь фунтов[3] — стало бы тяжким испытанием для кого угодно, но у короля была особая причина с трепетом ожидать того, что ему предстоит: с детства одолеваемый множеством телесных недугов, он еще и страдал мучительным заиканием. Достаточно тягостное в небольшом обществе, оно превращало любое публичное выступление в настоящую муку. Король, как писал американский журнал «Тайм», был «самым знаменитым заикой» в современном мире[4], пополнив список выдающихся имен, уходящий в глубь веков и включающий в себя Эзопа, Аристотеля, Демосфена, Вергилия, Эразма Роттердамского и Дарвина. Что еще хуже, в недели, предшествовавшие коронации, король был вынужден терпеть закулисную кампанию сплетен по поводу состояния его здоровья, которую развязали сторонники его недовольного брата, жившего теперь в добровольном изгнании во Франции.

Ходили слухи, будто бы новый король настолько физически слаб, что едва ли будет в состоянии вынести церемонию коронации, не говоря уже о том, чтобы исполнять обязанности монарха. Масла в огонь подлило решение короля не устраивать в Дели торжественного приема в честь Дня восшествия на престол, который его предшественник уже дал согласие провести зимой 1937/38 года.

Приглашенные должны были собраться в Вестминстерском аббатстве примерно к семи часам утра. По пути их приветствовали толпы народа. Специальный поезд подземки от Кенсингтон-Хай-стрит до Вестминстера был предоставлен членам палаты общин, а также пэрам и их супругам, ехавшим в парадных мантиях и коронах.

Лог с женой отправились из дома в 6.40, проехали по пустынным улицам на север через Денмарк-Хилл и Камберуэл-Грин, затем на запад в сторону только что перестроенного Челсийского моста, который всего неделю назад торжественно открыл Уильям Лайон Макензи Кинг, канадский премьер-министр, приехавший в город на коронацию. Полицейские, замечая на ветровом стекле их машины зеленую букву «П»[5], один за другим пропускали их взмахом руки, пока перед самой Галереей Тейта они не оказались в скоплении машин, единым потоком направлявшихся со всех концов Лондона к аббатству. Они вышли из машины у крытого прохода напротив статуи Ричарда Львиное Сердце на площади Парламента и к 7.30 протиснулись на свои места.

Король и королева ехали в аббатство в золотой государственной карете — великолепном закрытом экипаже, запряженном восьмеркой лошадей, которым впервые воспользовался король Георг III при открытии парламента в 1762 году. Для нынешнего короля присутствие его супруги, королевы Елизаветы, было неоценимой поддержкой. Все четырнадцать лет брака она оказывала на него безмерно успокоительное влияние; всякий раз, как он запинался в середине разговора, она ласково сжимала его руку, побуждая не останавливаться, — обычно успешно.

В королевской ложе сидела мать короля, королева Мария, с его двумя маленькими дочерьми. Младшая, шестилетняя Маргарет Роз, даже в лучшие времена озорная и непослушная, сейчас скучала и вертелась на месте. Во время нескончаемой службы она тыкала себя пальцем в глаз, тянула за уши, болтала ногами, укладывалась головой на локоть и щекотала свою гораздо более серьезную старшую сестру Елизавету, только недавно отпраздновавшую одиннадцатилетие. Как это часто бывало, старшая из сестер пыталась убедить младшую вести себя хорошо. Королева Мария наконец сумела унять Маргарет Роз, дав ей театральный бинокль.

Успокоение и ободрение иного рода шло от Лайонела Лога, чье присутствие на одном из мест, дающих возможность наилучшим образом наблюдать церемонию, указывало, насколько он важен для короля. Этот, как сам он себя называл, «простой человек из колоний», так и не избавившийся — несмотря на избранную им профессию, связанную с техникой речи, — от своего австралийского акцента, казался странно неуместным среди представителей высших кругов британской аристократии, занимавших почетные места в аббатстве.

Однако трудно переоценить вклад в знаменательные события этого дня, сделанный человеком, которого газетчики прозвали «королевским логопедом». Статус Лога был так значителен, что его только что произвели в кавалеры ордена Королевы Виктории, а эта награда может быть дарована лишь сувереном. Газеты поместили новость на первых полосах; его имя, как объявила «Дейли экспресс», «было одним из самых интригующих, в списке коронационных награждений». Лог с гордостью надел медаль, отправляясь в аббатство.

За одиннадцать лет, прошедших с его приезда морем из Австралии, Лог, начав с маленькой приемной на Харли-стрит, в самом сердце британского медицинского сообщества, сделался одной из наиболее заметных фигур в стремительно развивающейся области логопедии. На протяжении многих лет он помогал тогда еще герцогу Йоркскому справиться с дефектом речи.

В последний месяц они готовились к знаменательному дню, вновь и вновь репетируя освященные временем ответы, которые король должен будет произносить в аббатстве. За годы совместной работы — будь то в маленьком кабинете Лога или в Сандрингеме, Виндзоре, Букингемском дворце — они выработали собственную систему. Сначала Лог изучал текст, отмечая слова, на которых король может споткнуться, к примеру те, что начинаются на сложные для него звуки «к» и «г», или слова с повторяющимися согласными, и по возможности заменял их. Затем Лог отмечал в тексте места, где предлагал переводить дыхание, а потом король начинал раз за разом практиковаться, пока не добивался успеха, хотя на пути к нему совершенно выбивался из сил и падал духом.

Но в обращении со словами коронационной службы о какой-либо вольности не могло быть и речи. Это было настоящее испытание — и оно вот-вот должно было начаться.

Многочисленных принцев и принцесс — английских и иностранных — начали сопровождать к их местам в 10.15. Потом под торжественную музыку коронационного марша вошла мать короля, за которой следовали представительства различных государств, а затем королева, чей великолепный шлейф несли шесть фрейлин.

«Зазвучали фанфары, и вот уже приближается королевская процессия в сиянии золота и пурпура, — записывает Лог в дневнике, который он вел на протяжении большей части своей жизни в Британии. — В конце ее идет человек, которому я десять лет служил всем сердцем и душой. Он медленно приближается. Он несколько бледен, но с головы до ног он — Монарх. Сердце начинает колотиться, когда я осознаю, что человек, которому я служил, сейчас станет королем Англии».

Пока Козмо Лэнг, архиепископ Кентерберийский, вел коронационную службу, никто из присутствующих в аббатстве, должно быть, не слушал его с более напряженным вниманием, чем Лог, хотя его мучила зубная боль. Поначалу ему казалось, что король нервничает, и сердце его замерло, когда тот начал произносить слова клятвы, но в целом король говорил хорошо. Когда все закончилось, Лог ликовал. «Король прекрасно интонировал речь», — сказал он одному журналисту.

По правде говоря, при всех тех досадных случайностях, с которыми пришлось совладать королю, просто чудо, что он смог произнести свои слова так ясно и отчетливо: держа перед его глазами книгу с текстом службы, архиепископ нечаянно закрыл большим пальцем слова клятвы. И эта неприятность была далеко не единственной: когда лорд обер-гофмейстер стал облачать короля в мантию, у него так тряслись руки, что он чуть не сунул королю под подбородок эфес меча, который следовало пристегнуть к поясу. А когда король поднимался с коронационного трона, один из епископов наступил на край его мантии, отчего король едва не упал и довольно резко приказал епископу отойти в сторону.

Подобные неприятности неизбежно сопутствовали любой британской коронации. Более всего король опасался, как бы Лэнг не надел на него корону задом наперед, как это уже случалось в прошлом, и поэтому распорядился, чтобы под один из крупных драгоценных камней в передней части короны подсунули короткую красную ниточку. Очевидно, кто-то не в меру усердный выдернул ее, и король так и не был до конца уверен, правильно ли надета корона. Коронации некоторых предшествовавших монархов граничили с фарсом: коронацию Георга III в 1761 году остановили на три часа, после того как куда-то исчез парадный меч, а коронация его сына и наследника, Георга IV, была омрачена скандалом с покинутой и ненавистной ему женой Каролиной Брунсвикской, которую только силой удалось не пустить в аббатство.

Все мелкие неурядицы остались не замечены присутствующими, не говоря о тысячных толпах, которые все еще стояли вдоль лондонских улиц, несмотря на портящуюся погоду. По окончании службы король и королева поехали в золотой карете дальней дорогой в Букингемский дворец. К этому времени дождь уже лил вовсю, но это, казалось, не смущало толпу, которая радостно приветствовала их. Лог и Миртл воспользовались передышкой, чтобы подкрепиться взятыми с собой сэндвичами и шоколадом; в 15.30 усиленный радиорепродукторами голос объявил: «Публика из сектора J может пройти к машинам». Они спустились к выходу, еще через полчаса была вызвана их машина, и они в изнеможении повалились на сиденья. Лог при этом чуть не упал, зацепившись за свою шпагу. Они проехали по Вестминстерскому мосту, миновали опустевшие трибуны и к 16.30 были дома. Мучась теперь уже не только зубной, но и головной болью, Лог пошел вздремнуть.

При всей важности коронации она была лишь частью того, что предстояло осилить в этот день королю. В восемь вечера его ожидало еще более серьезное испытание: радиообращение в прямом эфире к народу Соединенного Королевства и всей обширной Империи. И Логу снова надлежало быть рядом с королем. Речь должна была длиться несколько минут, но от этого она страшила их ничуть не меньше. С годами у короля развился особый страх перед микрофоном, отчего обращение по радио казалось ему даже более тяжким испытанием, чем выступление перед живой аудиторией. Не облегчал его задачи и сэр Джон Рит, генеральный директор Би-би-си, созданной королевским указом десять лет тому назад: он настаивал на выступлении в прямом эфире.

В течение нескольких недель перед выступлением Лог работал с королем над текстом. После репетиций на чтение текста вразбивку оба, казалось, чувствовали себя вполне уверенно, но все же рисковать не хотели. За последние несколько дней Роберт Вуд, один из опытнейших звукооператоров Би-би-си, большой специалист в быстроразвивающемся искусстве внестудийной трансляции, сделал записи их многообразных упражнений на граммофонных пластинках, включая особую пластинку, на которой были собраны в единое целое самые удачные фрагменты. И все же Логу было не по себе, когда машина везла его к семи часам вечера во дворец.

По приезде он выпил виски с содовой в обществе Александра Хардинжа, королевского личного секретаря, и Рита. Пока они пили, из верхних покоев прислали сказать, что король готов встретиться с Логом. На взгляд австралийца, монарх казался вполне бодрым вопреки треволнениям этого неспокойного дня. Они еще раз прошлись по тексту речи перед микрофоном, а потом вернулись в его комнату, где к ним присоединилась королева. Вид у нее был усталый, но счастливый.

Лог чувствовал, однако, что король нервничает, и, чтобы отвлечь его мысли от предстоящего испытания, поддерживал разговор о событиях этого дня до той минуты, когда в самом начале восьмого из репродукторов послышались первые звуки национального гимна.

— Удачи тебе, Берти, — сказала королева, когда ее муж пошел к микрофону.

— С переполненным сердцем я обращаюсь сегодня к вам, — начал король, и Би-би-си донесла эти слова до его подданных не только в Британии, но и во всей обширной Империи, включая и родину Лога. — Никогда прежде новокоронованный король не мог обратиться ко всем своим народам в их собственных домах в самый день коронации…

Пот ручейками стекал по спине Лога.

— Королева и я желаем здоровья и счастья всем вам и не забываем в эти праздничные часы о тех, кто живет в мрачной тени болезни, — продолжал король.

«Прекрасно», — оценил про себя Лог.

— Я не нахожу слов, чтобы выразить благодарность за вашу любовь и вашу преданность королеве и мне… Скажу только: всем способам выразить свою благодарность я предпочту верное служение вам в грядущие годы… Королева и я навсегда сохраним в наших сердцах воодушевление, испытанное в этот день. И да окажемся мы достойны того доброжелательства, которое я с гордостью ощущаю вокруг с самого начала своего правления. Благодарю вас от всего сердца, и да благословит вас Бог.

К моменту окончания речи Лог был так взволнован, что не в силах оказался говорить. Король вручил Вуду памятную коронационную медаль, а вскоре к ним присоединилась королева.

— Ты говорил замечательно, Берти, — сказала она. — Гораздо лучше, чем на пластинке.

Король простился с Вудом, потом, повернувшись к Логу, пожал ему руку и сказал:

— Спокойной ночи, Лог. Большое вам спасибо.

Так же поступила и королева. Ее голубые глаза сияли. Глубоко взволнованный, Лог ответил:

— Самое замечательное событие в моей жизни, ваше величество, — это представившаяся мне возможность оказаться вам полезным.

— Спокойной ночи. Спасибо, — повторила она и тихо добавила: — Да благословит вас Бог.

Слезы навернулись ему на глаза, и он чувствовал себя последним дураком, спускаясь по лестнице в комнату Хардинжа, где выпил еще виски с содовой, о чем тут же и пожалел. Глупо было делать это на пустой желудок, размышлял он чуть позже, замечая, что мир начинает вращаться, а язык — заплетаться. Тем не менее он сел вместе с Хардинжем в машину, высадил того у Сент-Джеймса, а потом свернул на юго-запад, к дому.

Почти весь следующий день Лог провел в постели, не отвечая на настойчивые телефонные звонки друзей, желавших его поздравить. Газетные отклики на королевскую речь были в подавляющем большинстве благоприятными. «Голос короля был вчера сильным и звучным, поразительно напоминая голос его отца, — сообщала газета „Стар“. — Слова звучали уверенно, ясно и без малейших запинок». Лучшей похвалы оба они не могли и желать.

Глава вторая «ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ КОЛОНИЙ»

Аделаида в 1880-х годах была городом, исполненным патриотической гордости. Названная в честь королевы Аделаиды, родившейся в Германии, супруги короля Вильгельма IV, она была основана как предполагаемая столица Британской провинции свободных колонистов в Австралии. Город застраивался по сетчатому принципу, в нем были запланированы широкие бульвары и большие общественные скверы; его окружали парковые территории. Ко времени своего пятидесятилетия он сделался удобным для проживания: с 1860 года сюда подавалась по трубам вода из водохранилища Торндонского парка; конки и железнодорожные пути облегчали передвижение; ночью улицы освещались газовыми фонарями. В 1864 году в Аделаиде появился университет, а семью годами позже впервые распахнулись двери Южно-Австралийской художественной галереи.

Здесь, вблизи Колледж-Тауна, на окраине города, 26 февраля 1880 года родился Лайонел Джордж Лог, старший из четырех детей. Его дед Эдуард Лог, уроженец Дублина, приехал сюда в 1850 году и открыл на улице Короля Вильгельма Пивоваренный завод Лога. В городе в то время были десятки пивоварен, но у Эдуарда Лога дела пошли особенно хорошо. Газета «Аделаида обсервер» приписывала этот успех хорошему качеству воды и «особому мастерству» владельца, которому удавалось производить «такой отличный эль, что он мог успешно конкурировать со всеми прочими изготовителями этого золотистого напитка, утешителя в людских печалях».

Лог никогда не видел своего деда. Эдуард умер в 1868 году, и завод перешел к его вдове Саре и ее деловому партнеру Эдвину Смиту, который позже выкупил ее долю. В конце концов, после нескольких слияний, первоначальное предприятие стало частью Южно-Австралийской пивоваренной компании.

Отец Лога, Джордж, родившийся в 1856 году в Аделаиде, получил образование в колледже Святого Петра и по окончании учебы стал работать на пивоваренном заводе, где дослужился до старшего бухгалтера. Позднее он получил лицензию на торговлю спиртными напитками в отеле «Бэрнсайд», которым управлял вместе со своей женой Лавинией, а затем приобрёл отель «Слон и замок», который по сей день стоит на Вест-Террасе. Свое детство Лог вспоминает с большой теплотой. «Я рос в удивительно счастливом доме — мы были очень дружной семьей».

Лог учился в одной из старейших мужских школ Аделаиды — в колледже Принца Альфреда, который был главным соперником колледжа Святого Петра. Школа славилась как учебными, так и спортивными достижениями (особенно в крикете и австралийском футболе). Однако Лог, по собственному его признанию, старательно искал дисциплину, в которой мог особенно отличиться. Озарение пришло неожиданно. Как-то раз, оставленный после уроков, он наугад открыл какую-то книгу: это оказалась «Песнь о Гайавате» Лонгфелло. В глаза ему бросились слова:

И рассказчик сказок Ягу,

Говорун, хвастун великий,

Много по свету бродивший,

Верный друг Нокомис старой,

Сделал лук для Гайаваты[6].

Лог целый час читал не отрываясь, завороженный словами. Вот оно, по-настоящему главное, — ритм, и он отыскал ту дверь, которая позволяет в него войти. Даже в раннем детстве больше лиц ему были интересны голоса. Шли годы, и интерес к голосам, их притягательность для него росли. В те времена выразительности речи придавали гораздо большее значение, чем сейчас; ежегодно четыре мальчика, признанные лучшими чтецами, выступали в ратуше Аделаиды с декламацией, состязаясь за главный приз. Лог, конечно, бывал в числе победителей.

В шестнадцать лет он окончил школу и стал заниматься с Эдуардом Ривзом, преподавателем декламации, уроженцем Сэлфорда, который еще ребенком вместе с семьей эмигрировал в Новую Зеландию, а в 1878 году переехал в Аделаиду. Днем Ривз давал уроки декламации, а вечерами выступал перед огромными аудиториями в Виктория-холле или в других публичных местах. Специальностью его было художественное чтение Диккенса. Выступления такого рода являли настоящие чудеса не только дикции, но и памяти. Заметка в газете «Реджистер» от 22 декабря 1894 года с восторгом описывала исполнение «Рождественской песни». «Два часа с четвертью мистер Ривз без помощи каких-либо записей декламировал эту увлекательную историю, — говорилось в заметке. — Взрывы аплодисментов часто прерывали чтеца, а когда он завершил повесть словами Малютки Тима: „Да осенит нас Господь Бог своею милостью!“[7] — его наградили овацией, которая неопровержимо свидетельствовала об искреннем восхищении слушателей».

В эпоху, не знавшую телевидения, радио и кинематографа, такие «декламации» были очень популярной формой развлечения. Эта популярность, очевидно, также отражала особый интерес англоязычного мира к манере говорить и качеству речи. То, что можно назвать «движением за мастерство речи», стало возникать в Англии в конце восемнадцатого века отчасти как растущее признание важности публичных выступлений. Люди становились грамотнее, общество постепенно демократизировалось — все это способствовало тому, что больше внимания стало уделяться мастерству публичных ораторов, будь то политики, адвокаты и даже священнослужители. Движение особенно широко развернулось в Америке. В 1830-х годах Йельский и Гарвардский университеты ввели в программу обучения отдельный предмет — технику речи, а ко второй половине столетия он стал обязательным во многих колледжах Соединенных Штатов. В школах особое значение придавали чтению вслух, а это означало, что большое внимание уделялось артикуляции, дикции, произношению. Всему этому сопутствовал интерес к ораторскому искусству, к риторике.

В Австралии подъему этого движения способствовало и все растущее расхождение между английским языком ее населения и тем английским, на каком говорят в Британии. Для некоторых эта характерность австралийского произношения была знаком национальной гордости — особенно после того, как 1 января 1901 года шесть колоний объединились в федерацию, образовав Австралийский Союз. Некоторые комментаторы, однако, видели в этой характерности всего лишь признак лени. «Привычка говорить с постоянно полуоткрытым ртом — это еще одно проявление национального „чувства усталости“, — сетовал автор статьи в „Бюллетене“, австралийском еженедельнике на рубеже прошлого столетия[8]. — Многие из типичных мужланов вообще никогда не закрывают рот. Часто это указывает на аденоиды и увеличенные гланды — извечные австралийские недуги».

Южноавстралийский акцент, с которым вырос Лайонел Лог, удостаивался особенно суровой критики как «помесь американского и ирландского диалектов, говора кокни, старомодного произношения и ломаного английского». Особенностью этой речи считались «языковая лень» и стремление «сообщить как можно больше с помощью как можно меньшего количества простейших звуков». Проявлялась «языковая лень» в обкромсанных предложениях и размазанных звуках.

В 1902 году двадцатидвухлетний Лог стал секретарем и помощником Ривза, занимаясь при этом в консерватории Элдера, которая была учреждена в 1898 году, «дабы осуществлять полный курс систематического обучения искусству и науке музыки», на средства, пожертвованные богатым уроженцем Шотландии, филантропом сэром Томасом Элдером.

По примеру своего учителя Лог начал выступать как чтец-декламатор, кроме того, он принимал участие в любительских постановках. Его выступление, состоявшееся в среду 19 марта 1902 года в отделении Ассоциации христианской молодежи в Аделаиде, позволило ему продемонстрировать свои способности и в том и в другом. «Зал был полон, и публика чрезвычайно благожелательна, — писала на другой день местная газета „Адветайзер“. — Мистер Лог выглядит очень юным, но обладает чистым и звучным голосом и с большим изяществом держится на сцене. В представленной им программе он проявил значительный драматический талант, пока, однако, еще не вполне зрелый, а также глубокое проникновение в характер изображаемых им персонажей и в исполняемые им произведения». Критик отметил, что Лог с успехом исполнил все выбранные им стихи и прозаические отрывки, хотя более всего ему удался «Эдинбург после Флоддена» У. Э. Эйтона[9].

Гордость Лога таким отзывом вскоре омрачила трагедия: 17 ноября того же года в возрасте всего лишь сорока семи лет его отец умер после долгой и мучительной борьбы с циррозом печени. На следующий день «Адветайзер» поместила на своих страницах некролог, и проводить Джорджа Лога пришло множество людей.

В двадцать три года Лог почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы самостоятельно обосноваться в Аделаиде в качестве преподавателя техники речи. «Лайонел Лог имеет честь уведомить о начале 27 апреля своих занятий и приглашает желающих по адресу: Гренфелл-стрит, Гренфелл-билдингз, 43. Рекламный проспект высылается по требованию», — сообщалось в объявлении, помещенном в «Адвертайзер» тремя днями раньше. Одновременно Лог продолжал выступать как чтец и даже организовал «Драматическую и комедийную труппу Лайонела Лога».

11 августа 1904 года «Адветайзер» опубликовала особенно восторженный отзыв о «вечере художественного слова», устроенном накануне Логом в поэтическом клубе, под девизом: «Раз уж я не рожден англичанином, я желал бы быть тем, кто я есть, — „простым человеком из колоний“». Лог, как отмечал рецензент, «является счастливым обладателем необычайно музыкального голоса, утонченных интонаций, изящных жестов, в которых нет и намека на преувеличенность». В заключение говорилось: «Мистер Лог может не страшиться соперников; его исполнение отличается драматической выразительностью, безупречной дикцией и тонким пониманием юмора, которыми он завоевал восторженное одобрение публики».

А затем произошла одна из первых резких перемен, которых немало потом было в жизни Лога. Несмотря на свою крепнущую популярность в Аделаиде, он сорвался с места и отправился за две с лишним тысячи километров на запад — работать в электротехнической компании, занимающейся установкой первого электрооборудования в золотодобывающих шахтах Калгурли. Город быстро вырос, когда с открытием здесь в начале 1890-х годов богатых золотых россыпей началась золотая лихорадка. К 1903 году в Калгурли насчитывалось тридцать тысяч жителей, девяносто три гостиницы и восемь пивоваренных заводов. Однако время старателей-одиночек было уже позади, и на смену им пришли широкомасштабные глубинные шахторазработки.

Лог пробыл там недолго, но, отработав срок по контракту, скопил достаточно денег, чтобы передохнуть несколько месяцев, обдумывая следующий этап своей жизни. Неудивительно, что он решил продвигаться дальше на запад, в более цивилизованный район Перта, столицы штата. На востоке Западную Австралию традиционно считали отдаленной и незначительной частью страны, но с открытием в Калгурли золота все переменилось, и Западная Австралия стала силой, с которой следовало считаться, в особенности в дебатах о Федерации накануне 1901 года.

Поселившись в Перте, Лог снова открыл школу обучения технике речи и в 1908 году организовал в городе ораторский клуб. Годом раньше он познакомился с Миртл Грюнерт, конторской служащей двадцати двух лет — на пять лет моложе его, — разделявшей его увлечение любительским театром. Эта видная молодая девушка, ростом выше Лайонела, происходила из немецкой семьи: ее дед Оскар Грюнерт приехал из Саксонии (в Восточной Германии). Отец Фрэнсис, бухгалтер, гордился своими немецкими корнями; он был секретарем клуба «Verein Germania» [10] в Западной Австралии. Фрэнсис уже довольно давно болел и в августе 1905 года внезапно умер в возрасте всего сорока восьми лет, оставив после себя жену Майру, сорока семи лет, двадцатилетнюю Миртл и ее брата Руперта.

Лайонела и Миртл обвенчал 20 марта в соборе Святого Георга декан[11] Перта — событие было достаточно значительным, чтобы удостоиться упоминания на следующий день в «Уэст Австрэлиен». Невеста, как сообщалось в газете, была прекрасна в подвенечном платье из белого шифона. Белой тюлевой вуали с вышитым в уголках белым шелком узором из цветущих веточек была придана форма диадемы. После церемонии состоялся прием в кафе «Александра» на Хэй-стрит, гостей встречала мать Миртл в платье из темно-синего шифона. Медовый месяц молодые провели в Маргарет-Ривер к югу от Перта, осматривая пещеры, ставшие незадолго до того главной местной достопримечательностью.

Поселились новобрачные на Эмералд-Хилл-Террас, в доме № 9. Когда 7 октября 1908 года родился их первенец Лори Парис Лог, они переехали на Колин-стрит. Миртл, с которой Логу предстояло прожить вместе сорок лет, обладала твердым и энергичным характером. «Моя жена очень спортивная женщина, — сказал он в интервью одной газете несколькими годами позже. — Она занимается фехтованием, боксом, плаванием и гольфом, она хорошая актриса и прекрасная жена». Она, как-то раз сказал Лог, «не позволяет ему стоять на месте».

Должно быть, именно Миртл два года спустя пришла идея отправиться на полгода в грандиозное кругосветное путешествие — на восток через всю Австралию, далее через Атлантический океан в Канаду и Соединенные Штаты, а затем пересечь Америку и вернуться домой через Британию и Европу. Часть денег на это путешествие им готов был одолжить дядя Лайонела, Парис Несбит, личность весьма живописная, адвокат, ставший политиком. Маленький Лори, чей второй день рождения они только что отпраздновали, должен был остаться на попечении матери Миртл, Майры.

Побуждение это отчасти было продиктовано простым желанием посмотреть мир. Но Лог еще и стремился расширить свой профессиональный опыт. К этому времени он уже пользовался известностью в Перте благодаря своим декламациям и пьесам, которые ставил и в которых играл. Росла и его частная практика — занятия с политиками и другими выдающимися местными деятелями, которым он помогал совершенствовать их речевые способности, — хотя, когда репортеры пытались узнать имена хоть кого-нибудь из его клиентов, он неизменно сохранял тайну. «Всякому, кто выступает перед слушателями, хочется, чтобы те считали его ораторское мастерство природным даром, а не результатом долгих и терпеливых занятий», — говорил он в виде пояснения.

В Америке жили многие ведущие специалисты в области техники речи и ораторского искусства, у которых Лог был бы рад поучиться. К тому же он и Миртл явно думали о том, что, если им понравится увиденное в путешествии, можно будет поселиться за границей и выписать к себе сына и мать Миртл. Многочисленные и пространные письма, которые Миртл и, реже, Лог писали домой, дают живое представление об их поездке.

Они отправились в путь в первый день Рождества 1910 года и обогнули Австралию вдоль восточного побережья через Аделаиду, Мельбурн и Сидней до Брисбена, останавливаясь в каждом на несколько дней. Гавань Сиднея была, по словам Миртл, «потрясающа, великолепна — просто не описать». Гораздо меньшее впечатление произвел на нее Брисбен, который она нашла «ужасным местом — захолустным, нездоровым и адски жарким». Во время остановок они посещали друзей и родственников. Лайонел, или Лайни, как в письмах называла его Миртл, восхищал других пассажиров мастерством в крикете, гольфе и хоккее, а будучи прекрасным рассказчиком и используя опыт публичных выступлений, развлекал попутчиков и команду своими историями.

Вполне предсказуемо, что они вскоре начали скучать по маленькому Лори и корить себя за то, что оставили его дома. «Я не позволяю себе слишком много думать о моем малыше, чтобы не плакать, — писала Миртл в одном из своих первых писем матери. — Как он трогательно сказал на прощание: „Не плачь, мамочка…“ Не давай ему забывать меня, милая мама… Полгода пройдут быстро, и мы вернемся домой с чудесными впечатлениями, с новым представлением о жизни, полнее и шире прежнего».

Следующий этап их путешествия — переезд через Атлантику — оказался более тяжелым: первые восемь дней пути из Брисбена Лог проболел, не вставал с койки и не прикасался к еде. Дело было не только в морской болезни: питьевая вода, взятая в Брисбене, оказалась плохой; заболели многие из пассажиров. Лог был убежден, что у него свинцовое отравление. «Он совершенно не переносит качки, бедняжка. Не знаю, что сталось бы с ним, если бы он был один, — писала Миртл. — Он превратился в тень».

Дела пошли лучше после того, как 7 февраля они добрались до Ванкувера и ступили на сушу. Оттуда они продолжили путь на поезде через Миннеаполис и Сент-Пол в Чикаго, где в общежитии Ассоциации христианской молодежи за пять долларов в неделю сняли комнату с видом на озеро Мичиган. Этот город, писала Миртл, «считается одним из опаснейших в мире», но вопреки своим ожиданиям они его полюбили и вместо предполагаемых одной-двух недель остались в нем на месяц.

Жизнь в большом американском городе стала увлекательным культурным опытом. На Миртл особое впечатление произвели аптеки, где можно купить что угодно — от патентованных лекарств до сигар, американские кафе и множество автомобилей. Однако манеры местных женщин, которые «разглядывают вас в упор, ставят локти на стол, намазывают масло на хлеб, держа его на весу и опираясь о стол локтями, обгладывают куриные кости и ежеминутно пользуются зубочистками», не вызвали ее одобрения.

Супруги Лог были очень популярны в городе. Благодаря друзьям друзей, с которыми они познакомились на пароходе, их приглашали на обеды в фешенебельные дома и дорогие рестораны, им случалось бывать на престижных приемах. Посетили они также ряд спектаклей и выставок. Лайонел был остроумным и приятным собеседником, а, кроме того, будучи австралийцами, они с Миртл, должно быть, представляли для местных жителей нечто новое и необычное. Развлечения, однако, занимали не все их время. Днем они отправлялись в Северо-Западный университет, где посещали занятия и лекции Роберта Камнока, преподавателя техники речи, который основал в университете Школу ораторского искусства и которого Миртл находила «просто очаровательным». Лог, кроме того, выступал перед студентами с художественным чтением и с лекциями о жизни в Австралии.

Затем, посетив Ниагарский водопад, они приехали в Нью-Йорк, ошеломивший их своими размерами. «Вчера я спустилась в подземку и ехала почти час, а когда вышла, то все еще была в Нью-Йорке», — писала Миртл[12]. Еще их поразило количество иностранцев в городе, многие из которых едва могли объясняться на простейшем английском. Бродвей с его милями «электрических огней рекламы» ослепил их своим сиянием, и Лог повел жену на первый в ее жизни оперный спектакль. Они поднимались на статую Свободы и посетили аттракционы Кони-Айленда. Здесь, как и в Чикаго, многочисленные рекомендательные письма, привезенные из дома, помогли им быстро войти в местное общество и получать приглашения на некоторые расточительно-дорогие светские развлечения вечернего города. Они составляли резкий контраст с общей грубостью жизни Нью-Йорка. «Нью-Йорк поистине город злодейств и беззакония, — писала Миртл матери. — Газету здесь читаешь, точно дешевый роман ужасов. У нас всегда при себе револьвер. Он просто прелесть. Лайонел купил его сразу по приезде».

Как и в Чикаго, Лог отыскал здесь экспертов в своей области и среди них — канадца Гренвила Клейзера, специалиста по технике речи, автора нескольких увлекательных книг и самоучителей по овладению ораторским искусством и техникой речи. Лог выступил в местном клубе публичных дебатов и прочел доклад в Ассоциации христианской молодежи. Во время краткой поездки в Бостон он встретился с Леландом Тоддом Пауэрсом, ведущим специалистом в области техники речи, основавшим Школу устного слова, и выступил перед студентами, а также в престижной Эмерсоновской школе ораторского искусства.

При неизвестных обстоятельствах во время своего пребывания на восточном побережье Лог познакомился с будущим президентом Вудро Вильсоном, возглавлявшим тогда Принстонский университет. «Превосходный тип американца! — заявил Лог в интервью пертской газете „Санди таймс“, рассказывая по возвращении о своем путешествии[13]. — У него острый, проницательный взгляд. Он словно видит вас насквозь. Это человек великого ума и сильного характера, но притом добросердечный и скромный. Многие считают, что он будет следующим президентом Соединенных Штатов». Страстный собиратель автографов, Лог бережно хранил письмо Вильсона, написанное его аккуратным, типично академическим почерком.

Пора было отправляться в путь, и 3 мая Лайонел и Миртл поднялись на борт «Тевтоника», принадлежащего пароходной компании «Уайт стар лайн», которой предстояло на следующий год отправить в плавание злополучный «Титаник», и отбыли в Лондон. Время, проведенное в Америке, было для них одним долгим приключением. «В Америке было прекрасно. Это восхитительное место для того, чтобы жить, но очень плохое, чтобы растить детей, — писал Лог своей теще. — Американцы — удивительный и странный народ, а в стране у них — подкуп, мошенничество, проституция… И все же это одна из самых завораживающих стран в мире».

Супруги прибыли в Ливерпуль 11 мая и на поезде проделали четырехчасовой путь в Лондон. Английскую сельскую местность Миртл в письме к матери объявила «сказочной страной, невероятно живописной, с зелеными полями, разделенными множеством прекрасных живых изгородей из боярышника, с каналами, по которым баржу тянут на канате старая лошадь и человек, идущие по тропе вдоль воды». Но первое ее впечатление от имперской столицы (после обеда и прогулки по Пиккадилли и Трафальгарской площади), скорее, было неблагоприятным: по сравнению с Нью-Йорком Лондон показался ей «провинциальным». Однако очень быстро город покорил их, и вскоре Миртл уже приходила в восторг от того, что видела вокруг. Они осмотрели все традиционные достопримечательности: Британский музей, лондонский Тауэр, Хэмптон-Корт и, разумеется, Букингемский дворец (частым посетителем которого Логу предстояло сделаться в будущем). Снаружи дворец Миртл не понравился: «грязное, старое здание отвратительного серого цвета, неописуемо уродливое, а перед воротами — замечательный новый памятник Виктории, торжественно открытый на прошлой неделе, — писала она. — Эта прекрасная работа лишь подчеркивает безобразие Букингемского дворца».

Они часто бывали в театрах, где среди прочих смотрели великого Чарльза Хотри, который им очень понравился, и родившуюся в Австрии актрису Мари Лор, которая не понравилась: Миртл считала, что она, как все англичанки, слишком худа и — не к добру — прославилась слишком быстро. Они часто посещали рестораны, хотя им не нравилось, что лондонские рестораны закрываются гораздо раньше, чем в Нью-Йорке.

Лайонел и Миртл побывали в Оксфорде, куда были приглашены друзьями своих друзей на Неделю восьмерок, ежегодные гребные состязания между колледжами Оксфордского университета. По утрам они посещали различные колледжи и любовались сотнями празднично украшенных плоскодонок, из которых мужчины в парадных белых костюмах и девушки в нарядных платьях наблюдали за гребцами. Их знакомый тоже повез их кататься на плоскодонке, и они, откинувшись на подушки, плыли по реке под низко свисающими ветвями, а он показывал им все местные достопримечательности. Они с неохотой покидали Оксфорд после проведенных там, как написал в письме Лог, «шести райских дней».

Одно из самых значительных событий их поездки в Британию произошло 22 июня, когда они оказались в гуще людей, заполнивших улицы Лондона по случаю коронации короля Георга V, «короля-моряка», наследовавшего своему отцу Эдуарду VII в мае прошедшего года. Город превратился в сплошное людское море, улицы украшало такое множество флагов и электрических огней, что Миртл он казался сказочной страной. Люди начали занимать лучшие для обзора места еще накануне вечером и спали на мостовой, чтобы к шести утра уже быть на месте. Друг Лога по фамилии Кауфман, с которым он познакомился на «Тевтонике», сумел добыть для него журналистский пропуск, позволяющий пробраться к самым дверям Вестминстерского аббатства. Вооружившись этим пропуском, Лог с Кауфманом пришли к половине десятого и были пропущены полицией на место всего в нескольких сотнях метров от Букингемского дворца, откуда им были прекрасно видны король и королева в золотой карете. «Толпа была настроена восторженно, но ведь англичане всегда боятся шуметь», — написал он своей теще.

На другой день происходил торжественный королевский въезд в Лондон, и у Лога с Миртл были места на трибуне Адмиралтейства, рядом с новой адмиралтейской аркой, и, хотя ждать им пришлось от 7.15 до 1.30, время пролетело быстро, и они «вели себя как дети малые, когда король и королева проезжали мимо в своей прекрасной парадной карете, запряженной знаменитыми кремового цвета лошадьми — каждая со своим форейтором и служителем, ведущим ее в поводу». Лайонел и Миртл нашли время и навестить свою дальнюю родственницу, писательницу Эдит Несбит, автора книги «Дети железной дороги», живущую в красивейшем доме в графстве Кент. Поездкой туда Миртл была совершенно очарована.

Первоначально они предполагали продолжить путешествие по Европе. Но теперь возникло затруднение. Дело в том, что Лог вложил значительную часть сбережений в акции синдиката «Булфинч голден вэлли», который в декабре минувшего года вызвал великий ажиотаж на Пертской фондовой бирже, объявив об открытии месторождения золота в новой шахте близ Калгурли. Однако прогнозы компании оказались непомерно завышенными, стоимость акций через несколько месяцев рухнула, унеся с собой большую часть сбережений супругов. Они телеграфировали дяде Парису, прося выслать еще денег, но стало ясно, что теперь нужно экономить, и вместо Европы они отправились на несколько дней к родственникам в Бирмингем.

Домой они отплыли 6 июля на борту парохода «Сьювик» компании «Уайт стар лайн», специально спроектированного для рейсов в Австралию, и месяц спустя благополучно возвратились в бухту Короля Георга в Олбени, Западная Австралия. «Ну как, хватит с вас пока путешествий?» — спросили у Лога в том же интервью пертской газете «Санди таймс», в котором он упомянул о своей встрече с Вудро Вильсоном. «Да уж, хватит, — ответил он. — Австралия — самая прекрасная страна в мире».

Вернувшись домой, Лог сумел использовать свои путевые впечатления о Британии. Когда в августе того же года пертский Новый королевский театр представил специальную программу, посвященную коронации и озаглавленную «Королевская Англия», Лога пригласили сопровождать комментариями «движущиеся картины, снятые С. Спенсером при помощи кинематографического аппарата с наиболее выгодных позиций на пути следования».

Лог едва ли мог вообразить, что в один прекрасный день к нему за консультацией обратится королевский сын, однако благодаря этому и другим таким же представлениям он становился заметной фигурой в светской жизни Перта. В декабре 1911 года его недавно созданная театральная школа, в которой занимались многие известные в городе актеры-любители, дала свое первое представление: 16-го числа в субботу была показана комедия «Однажды летом» английского драматурга Генри Эсмонда в постановке Лога. Двумя днями позже другой состав актеров выступил в пьесе «Наши парни», весь сбор от которой пошел на нужды приюта для младенцев.

Миртл между тем также начинала привлекать к себе внимание: в апреле 1912 года газета «Уэст Австрэлиен» сообщила, что она открывает «школу шведской гимнастики и фехтования для женщин и девушек в гимнастическом зале Уэсли» — высоком, хорошо проветриваемом помещении позади Куинз-холла. Миртл, как утверждал автор статьи, «недавно вернулась из-за границы, где имела возможность изучить самые современные из ныне существующих методик как в Англии, так и в Америке».

В следующем месяце труппа Лога вновь выступила с благотворительным спектаклем в Театре Его Величества, представив публике салонную комедию Хьюберта Дэвиса «Ожерелье миссис Горриндж». Спектакль на этот раз давался в пользу паккервильского приюта для бездомных. «Мистера Лога и его учеников можно поздравить от всей души, — писала „Уэст Австрэлиен“. — В их игре нет механической заученности, она не состоит лишь в произнесении текста, и весь спектакль с искренностью и добротой обращен к простым человеческим чувствам». Миртл тоже участвовала в спектакле: об исполнении роли миссис Джардин газета писала, что ее «голос, движения и манера держаться на сцене очень артистичны»[14].

Между тем выступления самого Лога с художественным чтением собирали большие и восторженные аудитории. «Вчерашнего объявления о выступлении мистера Лога стало достаточно, чтобы заполнить Зал Святого Георгия, и все присутствующие были с избытком вознаграждены за то, что отважились в этот вечер выйти из дому под проливным дождем», — говорилось в августе 1914 года в газетной рецензии, где он был назван «мастером тонкого искусства декламации во всех его областях».

Лог явно пользовался особым успехом у женской части публики, как заметил репортер местной газеты, когда Лог приехал в Калгурли выступить в роли старшего арбитра на состязании чтецов в духе валлийского айстедвода[15], несколько напоминающем, судя по описанию, современные телевизионные шоу «Мы ищем таланты». «Мистер Лайонел Лог, — пишет репортер, — очень привлекательный молодой человек, что некоторые девушки с золотых приисков не замедлили оценить. Две из них присутствовали на состязаниях каждый вечер, и томные взоры их по большей части были устремлены на судейскую коллегию. Быть может, этим юным леди небезынтересно будет узнать, что у мистера Лога очаровательная жена и двое прелестных детишек»[16].

Лог удостаивался похвал и за преподавание техники речи. В сентябре 1913 года на торжественном обеде в «Розовом кафе» (который устроили члены Публичного ораторского клуба, основанного Логом пятью годами раньше) несколько его учеников, по словам современника, «продемонстрировали и свое восхищение талантом этого джентльмена, и доказательства успеха его преподавания». Под смех двух десятков зрителей один из выступавших спросил, а не может ли Лог посредством своего многостороннего таланта заставить политиков и прочих деятелей, претендующих на роль публичных ораторов, прекратить болтать всякий вздор и обратиться к здравому смыслу. Лог в ответ на шутку сказал, что правильное использование родного языка — «это первый признак цивилизованности и культуры».

Как ни благополучна была их жизнь в Перте, путешествие открыло глаза Лайонелу и Миртл, и они постепенно приходили к мысли о том, чтобы начать новую жизнь за границей — быть может, в Лондоне. Немедленный переезд оказался невозможен: 1 ноября 1913 года родился их второй ребенок, Валентин Дарте. А случившееся вскоре убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда в далеком Сараево заставило их отложить свои планы на неопределенное время.

Австралия, как и Британия, понесла в Первой мировой войне огромные потери убитыми и ранеными. Из ее менее чем пятимиллионного населения на войну ушло 416 809 человек, из которых более 60 000 было убиты и 156 000 ранены, отравлены газами и взяты в плен.

Как и в Британии, начало войны было встречено с энтузиазмом, и, хотя предложение о введении воинской повинности дважды было отвергнуто плебисцитом, многие молодые австралийцы пошли на войну добровольцами. Большинство из взятых в армию в августе были поначалу направлены не в Европу, а в Египет, навстречу угрозе, которую представляла Оттоманская империя для британских интересов на Ближнем Востоке и в зоне Суэцкого канала. Первая крупная кампания, в которой участвовали объединенные силы Австралийского и Новозеландского армейских корпусов (АНЗАК), была развернута в Галлиполи.

25 апреля 1915 года австралийцы высадились в месте, которое стало известно как Бухта АНЗАК, непрочно закрепившись на крутых склонах над полосой берега. За атакой союзных войск последовала турецкая контратака — та и другая окончились неудачей, и скоро началось затяжное противостояние, которое длилось до конца года. По сведениям, собранным австралийским Департаментом по делам ветеранов, 8709 австралийских солдат были убиты и 19 441 ранен. Психологический эффект кампании в Галлиполи для страны был огромен: у австралийцев была подорвана вера в превосходство Британской империи. Анзаки же быстро обрели статус героев, и признанием их героизма стало учреждение Дня АНЗАКа, который с тех пор отмечается 25 апреля.

Логу уже исполнилось тридцать четыре года, и у него было двое сыновей, но тем не менее он решил идти добровольцем. Его забраковали по медицинским показаниям: после окончания школы он, играя в футбол, упал, сильно ударился и размозжил колено, что исключало серьезные занятия спортом и службу в армии. «Я вступил в стрелковый клуб, но вынужден был бросить его, потому что не смог бы маршировать, — сказал он в газетном интервью, которое появилось во время войны. — Боюсь, что, став солдатом, я после первого же длинного перехода вышел бы из строя на несколько недель и оказался лишь обузой для своей страны».

Ему не пришлось перенести ужасы Галлиполи, но Лог все же намерен был внести вклад в усилия своей воюющей страны. Он направил всю энергию на организацию выступлений, концертов и различных представлений любительских театров Перта в помощь фонду Красного Креста, французскому Фонду заботы, бельгийскому Фонду помощи и другим благотворительным организациям. Программы часто представляли собой любопытную смесь глубоко серьезного и комического. Во время выступления группы «Квартет из Фримэнтла» в июле 1915 года Лог начал программу, по словам рецензента, «драматизированной декламацией „Адских ворот Суассона“[17], где выразительно описывался подвиг двенадцати солдат Королевских инженерных войск, преградивших немцам путь к Парижу в сентябре минувшего года». А потом заставил публику безудержно хохотать над несколькими «восхитительно смешными пустячками».

До сих пор деятельность Лога была связана с декламацией и драмой, но теперь он попытался применить свои знания о голосе так, чтобы получить возможность помогать военным, у которых вследствие контузий и газовых атак развились нарушения речи. С некоторыми он добился успеха, включая таких, кому госпитальные врачи уже сказали, что помочь им невозможно. Достижения Лога были подробно описаны в статье, которая появилась в «Уэст Австрэлиен» в июле 1919 года под драматическим заголовком «Немые говорят».

Первым его успехом был, по-видимому, случай Джека О’Дуайера, бывшего рядового из Уэст-Ледервилла, которого он встретил в пертском пригороде. В начале года Лог оказался в вагоне поезда рядом с незнакомым солдатом: он обратил внимание, как тот, наклоняясь к двум своим товарищам, разговаривает с ними шепотом. «Мистер Лог обдумал увиденное и, перед тем как выходить во Фримэнтле, дал солдату свою карточку и предложил прийти к нему на прием», — пишет журналист. О’Дуайер, как оказалось, был отравлен газом при Ипре в августе 1917 года, и в лондонском госпитале ему сказали, что он никогда больше не сможет говорить. В госпитале Тидворта под Солсбери его пытались лечить суггестивным и гипнотическим методами, но они не дали результата. И вот 10 марта 1919 года бедняга пришел к Логу.

Лог был уверен, что сможет ему помочь. Насколько он мог судить, газ затронул горло, нёбо и гланды, но не голосовые связки — и это вселяло надежду. Однако это была лишь теория, ему предстояло применить ее на практике. Через неделю Логу удалось добиться вибрации голосовых связок, и его пациент смог произнести ясное и отчетливое «ах». Лог продолжил, показывая пациенту, как надо артикулировать: в значительной степени так же, как мать учит младенца говорить. Менее чем через два месяца О’Дуайер полностью излечился.

Лог определил способ лечения (которое — он ясно дал понять — было бесплатным) как «терпеливое обучение подаче голоса в сочетании с поддержкой в пациенте веры в результат» — то самое соединение физического аспекта с психологическим, ставшее впоследствии характерной особенностью его работы с королем. Это резко отличалось от гораздо более грубых методов, включая электрошоковую терапию, уже опробованных на пациентах в Британии — по всем признакам, безрезультатно.

Ободренный излечением О’Дуайера, Лог повторил свой успех с пятью другими бывшими военными, среди которых был Дж. П. Тилл, отравленный газом, когда в составе австралийских войск сражался при Вильер-Бретонне на Сомме. Когда Тилл обратился к Логу 23 апреля того же года, у него отсутствовала вибрация голосовых связок и то, что осталось от его голоса, можно было расслышать не дальше полуметра. Лог выписал его 17 мая, после, судя по всему, полного выздоровления. «Сказать по правде, я недели три говорил без остановки, — рассказал Тилл газетчикам. — Друзья шутили: „Ты что, никогда не замолчишь?“ А я им отвечал: „Мне нужно наговориться за все потерянное время“».

Глава третья ПЕРЕЕЗД В АНГЛИЮ

19 января 1924 года Лайонел и Миртл отплыли в Англию на борту «Хобсонз Бэй», двухмачтового однотрубного судна, принадлежащего компании «Содружество и Доминион». Они путешествовали третьим классом. С ними были трое сыновей — Лори, которому уже исполнилось пятнадцать, десятилетний Валентин и трехлетний Энтони Лайонел (в семье его звали Мальчиком), который родился 10 ноября 1920 года. Судно водоизмещением 13 837 тонн, имеющее на борту 680 пассажиров и 160 человек команды, совершило свой первый рейс из Лондона в Брисбен менее трех лет тому назад. После сорока одного дня в пути оно 29 февраля вошло в Саутгемптонский порт.

Только по воле случая — да еще одного из тех мгновенных решений, что определяли ход всей его жизни, — Лог, в то время преподававший технику речи в пертской технической школе, оказался на борту «Хобсонз Бэй». Он и его приятель, врач по профессии, собирались вместе отправиться на каникулы со своими семьями. Чемоданы Логов были упакованы, машина готова, но тут зазвонил телефон: это был тот самый приятель.

— Извините, не смогу поехать с вами, — сказал он, согласно рассказу, опубликованному позднее Джоном Гордоном, журналистом и другом Лога[18]. — У меня друг заболел. Придется остаться с ним.

— Ну вот, каникулы отменяются, — сказал Лайонел жене.

— Но тебе нужен отдых, — ответила она. — Почему бы тебе не поехать на восток одному?

— Нет, — ответил он. — Я был на востоке в прошлом году.

— Тогда, может быть, в Коломбо?

— Ну, — нерешительно сказал Лог, — если я поеду в Коломбо, мне, вероятно, захочется в Англию.

— В Англию? А почему бы и нет? — воскликнула Миртл.

Мгновенно загоревшись этой идеей, Миртл заставила мужа позвонить другу, возглавлявшему пароходное агентство. Когда Лог спросил, можно ли заказать две каюты на пароходе, отправляющемся в Британию, его друг рассмеялся.

— Не говорите глупостей, — ответил он. — Нынче год Уэмбли. Ни на одном пароходе нет ни единой свободной каюты, и быть не может.

Логу не нужно было объяснять, что означает Уэмбли. В апреле этого года предстояло открытие Георгом V и принцем Уэльским в Уэмбли, северо-восточном пригороде Лондона, выставки Британской империи — одного из грандиознейших зрелищ в мире. Выставка должна была стать крупнейшей за всю историю, и ей надлежало представить империю во всем ее величии: ставшую домом для 458 миллионов жителей (четверти населения земного шара) и занимающую четвертую часть суши. Целью выставки провозглашались «поощрение торговли, укрепление уз, связующих Державу-мать с ее сестринскими и дочерними государствами, более тесное их сплочение и уникальная возможность для всех, кто хранит верность британскому флагу, сойтись вместе, узнать и научиться понимать друг друга».

Были сооружены три гигантских здания — Дворец промышленности, Дворец техники и Дворец искусств, а также Имперский стадион с его видными издалека башнями-близнецами. (Подобно стадиону Уэмбли, он стал центром английского футбола и оставался им до 2002 года, когда был снесен.) Выставку посетили около 27 миллионов человек — многие приехали из отдаленных уголков империи, в том числе из Австралии.

Огромное количество людей направлялось в Британию, так что у Лога почти не оставалось надежды осуществить свое намерение, но спустя полчаса зазвонил телефон: это был агент пароходства, и в голосе его звучало ликование.

— Вам неслыханно повезло, — сказал он Логу. — Только что отменили заказ на две каюты. Они ваши. Пароход отправляется через десять дней.

— Я дам ответ через полчаса.

— Сию минуту или никогда.

Миртл кивнула, и Лог более не колебался.

— Согласен. Беру, — ответил он.

Путешествие длилось шесть недель, и у них была масса времени, чтобы познакомиться с пассажирами и командой. Они особенно подружились с капитаном, шотландцем по имени О. Дж. Кидд, который впоследствии, восемь лет спустя, пригласил Лога провести праздники у него дома, под Абердином, и показал ему замок Холируд, Гленко, перевал Килликренки и десятки других мест, о которых Лог читал мальчишкой.

Трудно сказать, входило в планы Лога и Миртл эмигрировать или просто еще раз увидеть страну, из которой они уехали десять лет назад. Во всяком случае, в Австралии их ничто не удерживало. Их отцы оба давно умерли; в 1921 году скончалась мать Лога, Лавиния, в 1923-м — мать Миртл, Майра.

Британия, где оказалась семья, пребывала в состоянии брожения. Первая мировая война вызвала резкие и глубокие перемены, и вернуть страну к мирной жизни было невероятно трудной задачей. Английский премьер Дэвид Ллойд Джордж поклялся превратить Британию в «страну, достойную своих героев», но прежде надо было найти рабочие места для возвращающихся солдат и убедить женщин, сменивших их у станков, вернуться к домашнему хозяйству. Оптимизм быстро увял, когда краткий послевоенный бум сменился в 1921 году спадом: социальные расходы были урезаны, число безработных резко выросло. Война ввергла Британию в огромные долги. Даже имперский пафос, воплотившийся в павильонах Уэмбли, был иллюзорным: Британия ощущала непомерность взваленного на себя экономического бремени по защите своей империи — та обрела дополнительные 1,8 миллиона квадратных миль территорий и 13 миллионов новых подданных благодаря Версальскому договору, по которому Ллойд Джордж и другие главы победоносных держав Антанты перекроили мир.

Менялась и политическая карта страны. Стэнли Болдуин, ставший премьер-министром в правительстве консерваторов в мае 1923 года, не смог получить большинства голосов на внеочередных выборах в декабре того же года, открыв тем самым дорогу для первого в истории Британии правительства лейбористов. И вот в январе 1924 года Рамзею Макдональду, незаконнорожденному сыну шотландского батрака и служанки, Георг V поручил сформировать правительство меньшинства при поддержке либералов. Макдональд произвел на короля большое впечатление. «Он хочет делать то, что справедливо, — записал король в своем дневнике. — Сегодня исполняется 23 года со дня смерти любимой бабушки [королевы Виктории]. Интересно, что бы подумала она о правительстве лейбористов!»

Правительство просуществовало недолго: лейбористы потерпели поражение на выборах в октябре того же года, вымостив дорогу для возвращения Болдуину и консерваторам, которым предстояло руководить британской политикой в последующие два десятилетия, пройдя через всеобщую стачку 1926 года, через Депрессию 1930-х годов и, наконец, через Вторую мировую войну.

Эти мрачные дни были еще впереди, а сейчас у Лога были другие неотложные заботы. Они с Миртл, возможно, поначалу предполагали устроить себе каникулы, но вскоре решили остаться на более долгий срок. Но как прокормить семью? Он пытался найти работу, но это было нелегко. С собой он привез свои сбережения — две тысячи фунтов. В то время это была во много раз большая сумма, чем сейчас, но все же недостаточная, чтобы долгое время содержать семью из пяти человек Серьезность положения, в которое он поставил себя и своих близких, внезапно открылась ему во всей полноте. У него не было здесь знакомых, и он привез с собой только одно рекомендательное письмо — к Гордону, журналисту родом из Данди, на десять лет моложе его, который в 1922 году стал помощником редактора «Дейли экспресс». В последующие годы он продолжал работать в этой газете, а с 1928 по 1952 год с большим успехом издавал приложение к ней — «Санди экспресс».

Лог поселил семью в скромных комнатах в районе Мэйда-Вейл, в западной части Лондона, и стал обходить местные школы, предлагая свои услуги в занятиях с детьми, страдающими дефектами речи. Работа, которую ему удавалось получить, приносила некоторый заработок, но при том, как малы были его сбережения, этого дохода было недостаточно. И тогда он принял решение — оказавшееся судьбоносным, — в котором отразилась его твердая уверенность в своих способностях. Он снял квартиру в Болтон-Гарденз, в Южном Кенсингтоне, и арендовал консультационный кабинет в доме 146 по Харли-стрит[19], в самом сердце медицинского сообщества Британии. Большинство зданий на этой улице относилось к концу восемнадцатого века, но лишь к середине девятнадцатого название «Харли-стрит» стало синонимом медицинской профессии. Одним из первых медиков, обосновавшихся здесь в 1830-е годы, был Джон Сент-Джон Лонг, известный лекарь-шарлатан, осужденный за непредумышленное убийство, когда в ходе лечения искалечил позвоночник своей молодой пациентке. За ним последовали другие, привлеченные не просто близостью состоятельной клиентуры на прилегающих улицах, но и удобным сообщением с вокзалами Кингз-Кросс, Сент-Панкрас и Юстон, поставлявшим пациентов со всех концов страны. К 1837 году здесь обосновались 36 докторов, к 1900-му медицинское население этой улицы выросло до 157, а десятью годами позже — до 214 человек.

Говоря коротко, Харли-стрит была уже на пути к тому, чтобы из адреса превратиться в знак профессиональной принадлежности. Первостепенное значение, однако, имела только часть улицы. Чем меньше номер дома, чем дальше на юг в сторону Кавендиш-сквер, тем престижнее адрес. Приемная Лога была близко к северному концу улицы, где Харли-стрит сливается с оживленной Мерилибоун-роуд, пересекающей Лондон с востока на запад.

Однако Харли-стрит есть Харли-стрит. О том, что именно думали другие обитатели этой улицы о «неотесанном австралийце», сведений не сохранилось. К тому времени, когда он приехал, былых лекарей-шарлатанов уже сменили современные дипломированные врачи. Лог, в отличие от них, не имел никакого официального медицинского образования. Но никто из его соседей не умел помогать людям с дефектами речи и не представлял себе, как эти дефекты осложняют жизнь.

Одно дело — открыть практику, совсем другое, и в те времена гораздо более трудное, — привлечь пациентов. Лог быстро освоился и нашел друзей в австралийской общине Лондона. Человек «кипучей энергии и самобытности», по определению его друга-журналиста Гордона, он был из тех, кого легко запоминают. И постепенно Лог начал выстраивать свою врачебную практику со смешанным составом пациентов, большую часть которых направляли к нему другие австралийцы, жившие в Лондоне. Он устанавливал внушительную плату для богатых пациентов, снижая за ее счет плату для бедняков. Но это по-прежнему была борьба за выживание. «Я все еще пробиваю себе дорогу наверх. А это требует времени, труда и денег, — писал он брату Миртл в июне 1926 года. — Мне вскоре нужно будет хорошенько отдохнуть, иначе я не выдержу». Он постоянно искал всевозможные подработки. Когда страна была парализована всеобщей стачкой, он стал специальным констеблем[20], получая шесть шиллингов в день.

Логопедия — и лечение заикания в особенности — еще пребывала в относительно младенческом состоянии. «То было время пионеров в области работы с речью, и в далекой Австралии почти ничего не знали о лечении речевых заболеваний; потому долгие годы приходилось лишь экспериментировать, — вспоминал впоследствии Лог. — Ошибки, которые делались в то время, составили бы целую книгу».

От дефектов речи люди страдали, по-видимому, с тех пор, как человек начал говорить. В Книге пророка Исаии, написанной, как предполагают, в восьмом веке до новой эры, заикание упоминается трижды[21]. Древние египтяне имели даже особый иероглиф для его обозначения. В Древней Греции и Геродот, и Гиппократ упоминали заикание, хотя наиболее полно знание древних греков о речевых дефектах отражено у Аристотеля: в сочинении «О спорных вопросах» он описывает несколько видов речевых дефектов, название одного из которых — ischnophonos — переводится словом «заикание». Он отмечал также, что заикающиеся обычно страдают от этого дефекта сильнее, когда нервничают, и меньше, когда бывают пьяны.

Самым знаменитым заикой во времена Античности был Демосфен. Как повествует Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях», Демосфен, стремясь победить этот недостаток, говорил с камешками во рту, практиковался перед большим зеркалом и декламировал стихи, бегом поднимаясь в гору и спускаясь с нее. Римский император Клавдий, правивший с 41 по 54 год н. э., тоже заикался, но ничего не известно о том, пытался ли он излечиться от заикания.

Интерес к дефектам речи стал расти в девятнадцатом веке, отчасти благодаря прогрессу в медицине. В середине столетия уже велись физиологические исследования речи, механизмов произношения и восприятия. Многие открытия еще только предстояли: лишь к середине двадцатого века фонетика (наука об артикуляции речевых звуков) значительно шагнула вперед.

Растущий интерес к искусству и технике речи неизбежно притягивал внимание к тому несчастному меньшинству, для которого произнести самую простую фразу было тяжким испытанием.

Одним из первых авторов, писавших о заикании в пост-античные времена, был Иоганн К Амман, швейцарский врач, живший в конце семнадцатого — начале восемнадцатого века. Недуг этот он называл «hesitantia» (колебание)[22]. Хотя лечение его было прежде всего направлено на то, чтобы обучить пациента контролировать движения языка, Амман считал заикание «дурной привычкой». Авторы, писавшие после него, склонны были видеть в заикании приобретенную особенность, являющуюся по большей части следствием страха.

По мере того как расширялись познания в области анатомии человека, все чаще начинали искать физиологические объяснения, сосредоточив внимание на органах, которые участвуют в процессах артикуляции, звукоизвлечения и дыхания. Заикание объясняли нарушением функции той или иной зоны голосового аппарата. Внимание сосредоточилось преимущественно на языке как органе речи. По мнению одних специалистов, проблема заключалась в том, что он слишком слаб, другие, напротив, считали, что причина в его гиперактивности.

Самым безобидным следствием этого подхода было назначение упражнений, контролирующих движения языка, и применение всевозможных причудливых устройств, вроде вилообразной золотой пластинки, изобретенной французским врачом Марком Итаром, в качестве подпорки для языка. Страдающим заиканием рекомендовалось также держать между верхними и нижними зубами кусочки пробки. Гораздо хуже было то, что это привело к моде на хирургию на языке. Пионером в этой области стал в 1840 году немецкий хирург Иоганн Диффенбах, и у него появилось множество последователей в континентальной Европе, Британии и Соединенных Штатах. Конкретная процедура варьировалась от хирурга к хирургу, но в большинстве случаев сводилась к частичному удалению языковой мускулатуры. Помимо неэффективности, в эпоху отсутствия действенных средств анестезии и антисептиков такое медицинское вмешательство было болезненным и опасным. Случалось, что пациенты умирали при операции или в результате осложнений.

В своей опубликованной в 1908 году книге «Воспоминания о людях и книгах» преподобный А. Дж. Черч пишет, что в 1840 году, четырнадцатилетним мальчиком, он был прооперирован доктором медицины Джеймсом Йерсли с Сэвил-роуд, 15, первым медиком, практиковавшим как отоларинголог. «Он утверждал, что, удалив гланды и язычок, может излечить от заикания», — пишет Черч. Не убежденный в эффективности операции, он далее замечает: «Я не думаю, что лечение принесло какую-либо пользу».

Со временем внимание стало смещаться на процессы дыхания и подачи голоса: решения проблемы стали искать в дыхательных упражнениях и системах дыхательного контроля. Авторы, многие из которых говорили на немецком, стремились установить, какие именно звуки представляют особую трудность; они определили также, что затруднение часто возникает при переходе от согласного звука к гласному. Были отмечены и другие факты: например, то, что для страдающих заиканием поэтическая речь представляет меньшую трудность, чем прозаическая, а пение и вовсе не вызывает затруднений и что с возрастом недуг отступает. Установлен был и тот факт, что страдающих заиканием мужчин значительно больше, чем женщин. Большое внимание в исследованиях уделялось ритму как возможному средству лечения.

Становление психологии как самостоятельной науки и развитие бихевиоризма, как и учения о наследственности, способствовали в начале двадцатого века возникновению новой научной дисциплины — науки о речи и слухе — и новой профессии. На континенте она имела тенденцию оставаться специальной областью медицины. В Британии, напротив, врачи склонны были искать совета по поводу заикания и других речевых отклонений у тех, кто профессионально имеет дело с голосом и речью. Хотя новые клиники в большинстве случаев размещались на территории больниц и номинально находились под началом медиков, практикующие специалисты, каким был Лог, обычно приходили из классов декламации и драматических школ.

Одним из самых известных специалистов в Британии был тогда Г. Сен-Джон Рамзей. Он много лет работал логопедом и лектором в лондонской больнице Гая, написал в 1922 году несколько статей для медицинского журнала «Ланцет» о дефектах речи, а годом позже обобщил свои идеи в книге «Незачем заикаться». Аргументы Рамзея сводились к следующему: два главных фактора как в речи, так и в пении — создание звука в гортани и формирование этого звука в слова посредством движений языка, губ и челюсти. Одни и те же органы, разумеется, используются как для речи, так и для пения, но если речь сосредоточена на словах, а не на голосе, то с пением дело часто обстоит прямо противоположным образом. По этой причине, утверждает Рамзей, заика часто поет без затруднений и нередко способен имитировать диалекты и акценты, так как при этом должен уделять больше внимания гласным звукам.

В одном случае Рамзей предложил необычное лечение от заикания — бальные танцы. Как он утверждает, это средство действительно помогло одной пациентке, двадцатилетней девушке. «Теперь ее заикание проходит, и она может не только следовать, но и вести в танце, — рассказал Рамзей репортеру[23]. — Ее заикание было вызвано отсутствием чувства ритма. Теперь благодаря танцу она может чувствовать и понимать ритм».

Лог был согласен с Рамзеем в том, что заикание объясняется физическими причинами. Как позже рассказывал один из его бывших пациентов, он был убежден, что источник проблемы в нарушении координации между мозгом и диафрагмой и, как только наступает «отсутствие синхронности», оно вскоре закрепляется в виде привычки. Метод лечения Лога основывался на том, чтобы заставить пациента забыть о неправильной координации, которую он развил в себе, и заново научиться говорить. «Но надо помнить, что самое главное — верный диагноз», — продолжал он:

Одним людям трудно делать вдох. У других происходит спазм диафрагмы. Третьи не поспевают словами за мыслью. Многие люди, обычно не заикающиеся, оказываются не в состоянии говорить гладко в минуты сильного возбуждения. Это чаще всего иллюстрация третьего типа дефекта — мысль опережает дыхание и артикуляцию. Задержка длится, пока мозг не сумеет, так сказать, возвратиться вспять и распутать узел[24].

Позже Лог несколько иным образом сформулировал свои идеи в радиопередаче, озаглавленной «Голоса и кирпичные стены», которая транслировалась 19 августа 1925 года из Лондона по 2ЛО — одной из радиостанций, управляемых недавно возникшей Британской радиовещательной компанией[25]. Выбранное им для передачи название подразумевало самые главные препятствия, которые, как он считал, преграждают дорогу хорошей речи: нарушенное дыхание, нарушенная подача голоса, неправильное и нечеткое произношение.

Однако, продолжал он, ничто не может быть более тягостным, чем речевые недостатки, разросшиеся до степени запинания и заикания:

Ничто не способно воздвигнуть такую же гигантскую «кирпичную стену», как этот речевой дефект. Утешает только то, что при упорной работе со стороны обучаемого от дефекта можно теперь излечиться примерно за три месяца. Но невежество, которое обнаруживается в этой области, поразительно.

Люди с этими нарушениями могут в большинстве случаев с легкостью петь, без всяких затруднений кричать во время спортивных игр, но простое дело — купить в кассе билет на поезд или спросить дорогу у прохожего — превращается в немыслимое мучение.

Те, кому приходилось иметь дело с такими случаями во время и после войны, знают, какой огромной помощью была и остается вокальная терапия, заменяющая муки с произнесением слов на легкое, необременительное пение.

В той же радиопередаче Лог рассказал о любопытном эксперименте, в ходе которого ему удалось с помощью визуализации снизить слишком высокий тембр голоса пациента. Пациента посадили перед панелью с несколькими разноцветными лампочками и дали команду тянуть гласный звук, глядя на верхнюю лампочку. Затем его заставили понижать тембр его обычного разговорного голоса по мере того, как лампочки одна за другой гасли. Ценой очень большого напряжения удалось несколько снизить тембр. В следующий раз отсчет начали на более низком звуке, и голос внезапно и окончательно сместился в более низкую тональность.

Глава четвертая БОЛЕЗНИ РОСТА

Будущий король Георг VI родился 14 декабря 1895 года в домике Йорк-коттедж, в поместье Сандрингем на южном берегу залива Уош. Он был сыном будущего короля Георга V и правнуком королевы Виктории. В Гайд-парке и в Тауэре прогремели пушечные залпы. «Мальчик. Весит 8 фунтов. Родился в 3.30 (С. В.). Все вполне благополучно. Оба чувствуют себя хорошо, — записал его отец. — Отправил множество телеграмм, немного поел. Лег в 6.45, очень усталый»[26]. «С. В.» означало «сандрингемское время» и было данью своеобразной традиции, установленной его отцом Эдуардом VII, страстным охотником, переводившим часы на полчаса назад: такой у него был способ продлевать световой день, чтобы подольше поохотиться.

Дата была не самой благоприятной в королевском календаре: именно в этот день 1861 года умер в возрасте всего сорока двух лет горячо любимый супруг королевы Виктории, принц Альберт. 14 декабря 1878 года умерла ее вторая дочь, тридцатипятилетняя принцесса Алиса. Появление младенца на свет в день, который в семье почитался днем траура и печали, вызывало у родителей некоторую тревогу.

Ко всеобщему облегчению, Виктория, ставшая к этому времени почтенной старой дамой семидесяти шести лет, сочла событие добрым знаком. «Первым чувством Джорджи было сожаление, что это милое дитя родилось в такой печальный день, — записала она в свой дневник. — А у меня такое чувство, что это может быть благословением свыше для дорогого малютки и на это можно смотреть как на дар Господа!» Ей было приятно, что правнук получил при крещении имя Альберт, хотя для близких друзей и семьи он всегда будет Берти.

У принца Георга и его жены Марии, или Мэй, как ее называли в семье, уже был один сын, Эдуард (известный как Дэвид), родившийся полтора года назад, и ни для кого не было секретом, что супруги хотели бы дочь.

Некоторые считали рождение «запасного» сына хорошей страховкой в престолонаследовании. Как-никак, сам Георг, второй сын будущего Эдуарда VII, обязан был своим положением наследника престола внезапной смерти, три года назад, своего беспутного старшего брата Эдди. Тот умер менее чем через неделю после своего двадцать девятого дня рождения от инфлюэнцы, перешедшей в пневмонию.

Ранние годы Берти прошли в спартанской обстановке, что было типичным для жизни в загородном доме того периода. Сандрингемское поместье, занимающее 20 000 акров, было куплено для будущего Эдуарда VII в 1866 году как охотничьи угодья. Прежний здешний дом он счел недостаточно импозантным, распорядился снести и начиная с 1870 года строил новый (все увеличивая на протяжении последующих двух десятилетий) в «умеренно-елизаветинском» стиле, как определил это местный историк. Не особенно безобразный и не особенно красивый, дом этот напомнил одному королевскому биографу шотландскую гостиницу для игроков в гольф[27].

Йорк-коттедж, подаренный Георгу и Марии к свадьбе в 1893 году, был гораздо скромнее. Расположенный в нескольких сотнях метров от главного дома, на травянистом холме, он был построен Эдуардом для дополнительного расселения гостей, приезжающих на охоту. «Первое, что поражало посетителя в этом доме, были его малый размер и безобразие, — писала Сара Брэдфорд, королевский биограф[28]. — В архитектурном отношении это было сумбурное строение без каких бы то ни было достоинств — с маленькими помещениями, эркерами, башенками и балконами, из красновато-коричневого камня, найденного на территории поместья, и цемента с галькой, с деревянными балками, выкрашенными в черный цвет». Он был к тому же чрезвычайно тесен, поскольку в нем жили не только супруги и, со временем, шестеро детей, но и адъютанты, фрейлины, личные секретари, четыре взрослых пажа, шеф-повар, лакей, камердинеры, десять ливрейных лакеев, трое дворецких при винном погребе, няньки, кормилицы, горничные и различные работники.

Два мальчика и принцесса Мария, которая родилась в 1897 году, а затем и последовавшие за нею принц Генри, родившийся в 1900 году, принц Георг — в 1902 году, и принц Джон — в 1905-м, проводили большую часть времени в одной из двух комнат наверху — в дневной детской и в чуть более просторной детской спальне, окна которых выходили на пруд и на парк за ним, где бродили олени.

Подобно другим детям в семьях высшей английской аристократии того времени, Берти, его братья и сестра в первые годы жизни воспитывались няньками и гувернанткой, правившей за вращающейся дверью на втором этаже, где они главным образом и обитали. Раз в день, во время чаепития, их, одетых в лучшее платье и аккуратно причесанных, сводили вниз и они представали перед родителями. Все остальное время они оставались на попечении нянек, одна из которых, как позднее выяснилось, имела едва ли не садистские наклонности. Она ревниво относилась даже к тому недолгому времени, которое Дэвид ежедневно проводил с родителями, и (как впоследствии утверждал герцог Виндзорский в автобиографии) больно щипала его и выкручивала ему руку в коридоре перед дверью в гостиную, чтобы он появился перед отцом и матерью в слезах и его поскорее отправили назад.

При этом она почти не уделяла внимания Берти и полагающееся ему днем молоко из рожка давала во время выезда на прогулку в виктории — экипаже, известном своей неровной и тряской ездой. Именно это ее обыкновение стало (по мнению его официального биографа Джона Уилер-Беннетта) причиной хронических желудочных заболеваний, от которых он страдал в молодости. Позже у этой женщины случился тяжелый нервный срыв.

Неудивительно, что отношения между детьми и родителями не были близкими. Не способствовал тому и подход их отца к вопросам воспитания, хотя сам будущий король Георг V воспитывался в сравнительно, для той эпохи, нестрогих правилах, благодаря своему отцу Эдуарду VII, у которого снисходительность к детям была реакцией на неукоснительную строгость в обращении с ним его родителей, Виктории и Альберта. В результате всякий раз, встречаясь с внуками, королева Виктория выражала ужас по поводу их необузданного поведения.

Георг отнюдь не намеревался воспитывать собственных детей в столь же либеральном духе: по словам его биографа Кеннета Роуза, он «был любящим родителем и при этом несгибаемым викторианцем». Так, безусловно любя своих детей, он считал необходимым с малых лет развивать в них чувство дисциплины — отчасти под влиянием привычки неукоснительного повиновения старшим, привитой ему в ранней юности, когда они с братом служили в военно-морском флоте. К пятому дню рождения Георг написал своему сыну очень показательное письмо: «Теперь, когда тебе исполнилось пять лет, я надеюсь, что ты всегда будешь послушным и станешь по первому слову делать то, что тебе сказано; ты сам увидишь, что это тем легче, чем раньше ты начнешь. В твоем возрасте я всегда старался так поступать и быстро понял, что так жить гораздо лучше»[29].

Наказание за проступки совершалось в библиотеке, в которой, вопреки названию, книг не было: полки занимала внушительная коллекция марок, которой Георг посвящал свободное время, если не охотился или не ходил под парусом. Иногда мальчики получали лишь словесную взбучку, за более серьезные проступки отец шлепал их. Неудивительно, что комната мальчикам запомнилась главным образом как «место увещевания и порицания».

Жизнь детей разительно изменилась после смерти королевы Виктории в 1901 году. Принц Уэльский, ставший королем Эдуардом VII, вступил во владение Букингемским дворцом, Виндзорским замком и замком Балморал, а его сын получил Мальборо-хаус как свою лондонскую резиденцию, Фрогмор-хаус в Виндзоре, а также Абергелди, небольшой замок на реке Ди около Балморала. Как наследник престола (и с ноября того же года — принц Уэльский), Георг начал исполнять более многочисленные обязанности, часть которых была связана с отъездами из дому. В марте он и Мария отправились в восьмимесячную поездку по Империи, оставив детей на более снисходительное попечение Эдуарда и Александры. Занятия были заброшены, дети вслед за королевским двором кочевали между Лондоном, Сандрингемом, Балморалом и Осборном, а добродушный дед только снисходительно смотрел на их шумное буйство.

Мальчикам пора было давать образование. Сам Георг не получил систематического официального образования и не считал его делом первостепенной важности для своих детей. Дэвида и Берти не отдавали в школу. Вместо этого они занимались с Генри Ханселлом, высоким, тощим бакалавром в твидовом пиджаке и с большими усами, который в Оксфорде, похоже, больше времени проводил на футбольном и крикетном полях, чем в аудиториях и лекционных залах. Этот отнюдь не вдохновляющий на усердные занятия учитель полагал, что мальчиков было бы разумнее отправить в приготовительную школу, как и их ровесников. Мать, по-видимому, разделяла такое мнение. Но Георг и слышать об этом не хотел и в отсутствии академических успехов винил их тупость. (Примечательно, однако, что впоследствии он пошел на уступку: двух младших сыновей послали в частную школу.)

Если помнить, сколько времени они проводили вместе, а также какими прохладными были отношения с родителями, нетрудно понять, почему Дэвид и Берти были так близки. Это не были отношения между равными: как старший из детей, Дэвид и присматривал за младшими, и командовал ими. Сам он много лет спустя написал в автобиографии: «Я всегда умел управлять Берти». Немного повзрослев, Берти, как это бывает со всеми младшими братьями, начал проявлять недовольство этим «управлением», что не без озабоченности заметил Ханселл. «Поразительно, до какой степени присутствие одного действует словно „красная тряпка“ на другого», — написал он[30].

Это было нечто большее, чем обычное братское соперничество. Дэвид был не просто старше — он был еще и красив, обаятелен, приятен в общении. К тому же оба мальчика с самого раннего возраста сознавали, что ему предстоит стать королем. Берти был не так обласкан судьбой: он страдал от плохого пищеварения, ему приходилось днем по многу часов носить на ногах шины и спать в них ночью, чтобы выправить вывернутые вовнутрь колени, — этот дефект он унаследовал от отца. Кроме того, он был левша, но, как заведено было в то время, его заставляли писать и выполнять другие действия правой рукой, что обычно создает психологические трудности.

Проблемы Берти дополняло — и до некоторой степени было их следствием — заикание, начавшее заявлять о себе, когда ему было восемь лет. Кстати сказать, исследования показывают, что вероятность заикания выше у тех, кто родился левшой. Звук «к» в словах «король» и «королева» представлял особый риск, создавая специфическую трудность для того, кто родился в королевском семействе.

Дело осложнялось и отношением отца, чьей реакцией на борьбу сына с непокорным звуком была простая команда: «Не мямли». Тяжким испытанием становились дни рождения деда и бабушки, когда соблюдался давно заведенный ритуал: дети должны были выучить по стихотворению, переписать его на листы бумаги, перевязать их ленточкой, продекламировать стихи на публике, затем поклониться и преподнести их персоне, чей день рождения праздновался. К тому же, словно мало было неприятностей со стихами на английском, позже, когда они начали обучаться иностранным языкам, стихи надлежало еще читать и на французском, и на немецком. Такие праздники, да еще с участием приглашенных гостей, стали для Берти сущим кошмаром, как пишет один из его биографов.

«Стоять перед блистательным собранием знакомых и незнакомых взрослых, сражаться с трудностями гётевского „Der Erlkönig“[31], мучительно сознавая контраст между своей запинающейся декламацией и декламацией „нормальных“ брата и сестры, было унизительно, и, вполне возможно, это и положило начало его ужасу перед публичными выступлениями, когда он стал королем»[32].

По примеру их отца, оба мальчика предназначались к службе в Королевском военно-морском флоте. Однако если Дэвиду полагалось только пройти краткосрочную подготовку, прежде чем он приступит к исполнению своих обязанностей как принц Уэльский, то Берти предстояло сделать флотскую службу своей профессией. Первой ступенью было Королевское военно-морское училище в Осборн-хаусе, прежнем доме королевы Виктории на острове Уайт. Король Эдуард отказался поселиться в доме, где умерла его мать, и отдал его государству. Главное здание стало использоваться как офицерский реабилитационный госпиталь, а конюшенный блок был превращен в приготовительную школу для кадетов. Оказаться здесь было очень странно для двух мальчиков, которые навещали Пра (как называли Викторию) в этом доме в ее последние годы.

Берти было тринадцать лет, когда в январе 1909 года его приняли в училище; Дэвид поступил сюда двумя годами раньше. Пребывание в училище составляло резкий контраст с их жизнью в Сандрингеме — в отношении как бытовом, так и интеллектуальном. Согласно с традицией королевского дома, ни один из них прежде не общался с другими детьми своего возраста. В отличие от братьев, их ровесники (большинство которых до того учились в приготовительной школе) были привычны к разлуке с родителями и к дисциплине, к суровым бытовым условиям, плохой пище и тем странным ритуалам, которые считаются неотъемлемой частью образования в английском высшем обществе.

В обычае были притеснения и жестокие шутки. Братья не только не пользовались, в силу своего королевского происхождения, никакими поблажками со стороны своих будущих подданных — обоих изводили немилосердно. Дэвида один раз заставили участвовать в пародийном представлении казни Карла I, где он должен был высунуть голову в подъемное окно, а ему на макушку с силой опустили верхнюю раму. Берти, прозванного за хрупкое телосложение Сардинкой, его соученик как-то раз обнаружил в переходе, ведущем от столовой: он был плотно закатан в подвесную койку-гамак и звал на помощь. При том значении, которое придавали в училище командным играм, братья оказались в невыгодном положении, не имея опыта в футболе и крикете.

Затруднения Берти усугублялись плачевно низкой успеваемостью. Осборн был преимущественно техническим заведением с преобладанием математики, навигации, естественных и инженерных наук. Хотя Берти успешно справлялся с конкретными задачами инженерной и морской практики, с математикой дела обстояли катастрофически: он постоянно оказывался если не на последнем месте в классе, то близко к тому. Несомненно, его заикание тоже играло здесь некоторую роль. Хотя оно практически пропадало, когда он бывал с друзьями, на занятиях в классе оно возвращалось с удвоенной силой. Он был не в состоянии произнести начальную букву в слове «дробь», а как-то раз не сумел ответить на вопрос о том, что такое половина половины, из-за не поддающегося ему начального согласного в слове «четверть», — все это слагалось в злосчастную репутацию тупицы. Его отец, которому всегда лучше удавалось общаться с сыном на расстоянии, казалось, понимал его. «Уотт [помощник учителя] считает, что Берти стесняется в классе, — писал он Ханселлу. — Я полагаю, что отвечать ему мешает нежелание обнаружить свое заикание, но я надеюсь, что с возрастом это пройдет»[33].

Однако на это потребовалось несколько лет. На выпускных экзаменах, состоявшихся в декабре 1910 года, Берти был шестьдесят восьмым из шестидесяти восьми. «Боюсь, я не смогу скрыть от вас тот факт, что П. А.[34] провалился, — писал Уотт Ханселлу. — Он в последние несколько дней был просто вне себя от радости, что возвращается домой, и, поскольку, к несчастью, это были дни экзаменов, все кончилось крайне плачевно».

Вскоре умер его любимый дедушка, Эдуард VII. 7 мая Берти выглянул из окна своей старой классной комнаты в Мальборо-хаус и увидел, что королевский штандарт над Букингемским дворцом спущен до середины флагштока. Два дня спустя, одетые в форму военно-морских кадетов, он и Дэвид наблюдали с балкона Сент-Джеймского дворца церемонию провозглашения их отца королем. В день похорон деда они маршировали за его гробом от вокзала в Виндзоре до часовни Святого Георгия.

Вступление на престол их отца означало, что Дэвид был теперь первым по линии престолонаследования, а Берти — вторым.

Незавидные академические результаты не помешали Берти перейти к следующей стадии образования — в Королевском военно-морском колледже в Дартмуте, где Дэвид учился уже последний семестр. Здесь снова Берти приходилось терпеть неизбежное сравнение со старшим братом (который и сам не отличался большими академическими способностями). «Можно только пожелать, чтобы у него было побольше энергии и энтузиазма принца Эдуарда», — писал Уотт[35].

Дела у Берти, однако, пошли лучше в следующем году — не в последнюю очередь потому, что Дэвид сменил Дартмут на колледж Магдалины в Оксфорде, позволив младшему брату выйти из его тени. Учебный план стал больше отходить от теоретических дисциплин и обращаться к практическим аспектам судовождения, которые были ему ближе. К тому же старший офицер его курса лейтенант Генри Спенсер Купер посоветовал ему заниматься теми видами спорта, которые ему лучше даются, — верховой ездой, теннисом, бегом по пересеченной местности.

После двух лет в Дартмуте, в январе 1913 года, он приступил к следующей ступени подготовки — к полугодичному учебному плаванию на крейсере «Камберленд». Во время плавания с заходом в Вест-Индию и Канаду Берти испытал на себе официально-льстивое внимание, неизбежное в его положении члена королевской семьи. Ему так часто приходилось появляться на публике, что он уговорил однокурсника подменять его в качестве «двойника» на некоторых менее значительных мероприятиях. Но главное — он столкнулся с необходимостью произносить речи, и это стало для него тяжким испытанием на протяжении всей его жизни. Особенно мучительным было чтение подготовленной речи на открытии Кингстонского яхт-клуба на Ямайке.

15 сентября 1913 года Берти получил назначение младшим корабельным гардемарином[36] на линкор «Коллингвуд» водоизмещением 19 250 тонн. Это было первой ступенью службы в военно-морском флоте, которую он, как и его отец до него, считал своим главным делом на несколько последующих лет. В судовой роли он числился как Джонсон — видимо, из соображений безопасности.

Все же между отцом и сыном было существенное различие. Если будущий Георг V одинаково любил флот и море, то его сын, боготворя флот, не особенно любил само море и сильно страдал от морской болезни. К тому же его преследовала мучительная застенчивость, о чем сохранились свидетельства нескольких его сослуживцев-офицеров. Один из них, Ф. Дж. Ламберт, отозвался о принце как о «маленького роста краснолицем юнце с сильным заиканием», добавив: «Он отдавал мне рапорт и вроде как споткнулся на слове, при этом брызнув слюной. Я понятия не имел, кто он такой, и чуть не обругал его за то, что он меня обрызгал». Другой, младший лейтенант Гамильтон, написал о своем подчиненном: «Джонсон полон молодой жизнерадостности и веселья, но я не в силах вытянуть из него ни слова»[37]. Произнести тост «За короля!» в кают-компании корабля Королевских ВМС было для него мучением из-за страха перед звуком «к».

Но впереди ждали гораздо более серьезные испытания. 3 августа 1914 года Соединенное Королевство объявило войну Германии вслед за «неудовлетворительным ответом» на британский ультиматум о том, что Бельгия должна оставаться нейтральной. 29 июля «Коллингвуд» в составе боевой эскадры покинул Портленд, направляясь к Скапа-Флоу[38] на Оркнейских островах, у самой северной оконечности Шотландии, чтобы охранять от немцев доступ с севера в Северное море.

Берти отправился на север на своем корабле, но через три недели у него начались проблемы со здоровьем, которые омрачали всю его флотскую карьеру. Он испытывал резкие боли в животе и с трудом дышал; диагноз был — аппендицит, и 9 сентября Берти прооперировали в Абердине.

Оказавшись полуинвалидом в девятнадцать лет, когда сверстники сражались и умирали за его страну, он стал служить в военно-морском штабе. Однако Берти находил штабную работу нудной и после настоятельных просьб получил разрешение вернуться на «Коллингвуд» в феврале следующего года. Он пробыл на корабле лишь несколько месяцев, и вновь вернулись боли в животе. Впоследствии выяснилось, что у него язва желудка, но врачи не сумели поставить правильный диагноз, объяснив его недуг «ослаблением мускулатуры желудка, вызвавшим катаральное состояние». Ему был назначен отдых, строгая диета и на ночь — клизма, но он, вполне предсказуемо, этих предписаний не выполнял.

Почти всю оставшуюся часть года Берти провел на берегу — сначала в Абергельди, а затем в Сандрингеме, наедине с отцом; в итоге они сблизились. За это время он смог многое узнать о том, что значит быть королем во время войны, — это был опыт, на который он смог опереться, когда сам оказался в таком же положении два десятилетия спустя.

В середине мая 1916 года он вернулся на «Коллингвуд», как раз успев к Ютландскому сражению[39] в конце месяца. Хотя в вечер отхода корабля он вновь оказался в судовом лазарете (на этот раз, по-видимому, после того, как поел маринованной макрели), на следующий день достаточно оправился, чтобы занять свое место в орудийной башне «А». Роль «Коллингвуда» в сражении не была особенно значительной, но Берти был рад, что участвовал в боевых действиях и прошел проверку под огнем.

К его облегчению, боли в желудке, казалось, отступили. Но в августе они возобновились с удвоенной силой. Берти был переправлен на берег, обследован новой группой врачей, определивших наконец язву желудка. Однако в мае 1917 года он вернулся в Скапа-Флоу, на этот раз в звании лейтенанта на линкоре «Малайя», более крупном, быстром и современном, чем «Коллингвуд». К концу июля он снова заболел и был переправлен на берег в госпиталь в Саут-Куинзферри, близ Эдинбурга. После восьми лет флотской подготовки и службы Берти вынужден был признать, что его морская карьера окончена. «Я лично чувствую, что не гожусь к службе на море, даже когда оправлюсь от этого легкого приступа», — сказал он отцу[40]. В ноябре после долгих колебаний он в конце концов решился на операцию. Она прошла удачно. Однако затянувшийся период нездоровья еще многие годы сохранял свое физическое и психологическое воздействие.

Берти решил не возвращаться к гражданской жизни, пока идет война, и в феврале 1918 года перевелся в Королевскую военно-морскую авиацию, которая двумя месяцами позже слилась с армейской авиацией, образовав Королевские ВВС.

После заключения мира Берти, как и многие вернувшиеся с войны офицеры, пошел учиться в университет. В октябре 1919 года он поступил в Тринити-колледж Кембриджа, где изучал историю, экономику и гражданское право. Тогда было непонятно, для чего ему, второму сыну короля, могли понадобиться такого рода знания, но десятилетие спустя они оказались в высшей степени востребованными.

Хотя Берти исполнял все возлагаемые на него обязанности, дефект речи (и чувство неловкости, связанное с ним) в сочетании с природной застенчивостью по-прежнему его угнетали. Трудно было вообразить двух более несхожих между собой людей, чем он и его старший брат, который все больше входил во вкус лести и обожания со стороны прессы и публики.

На деле все было не совсем так, как представлялось. Когда братьям было за двадцать, их отношения с отцом начали меняться. Дэвид уже совершал с большим успехом поездки по империи, но окружающие стали замечать, что ему нравится быть в центре внимания несколько больше, чем это может пойти на пользу ему или стране. Короля начинали беспокоить почти фанатичная одержимость старшего сына всем современным (чего сам король не любил), пренебрежение придворным протоколом и традициями и, более всего, его пристрастие к замужним женщинам, которое он, по-видимому, унаследовал от Эдуарда VII. Между отцом и сыном стали происходить частые столкновения, нередко по самым незначительным поводам, таким как одежда, которой король склонен был уделять чрезвычайно большое внимание. Как позже отмечал принц, всякий раз, как отец начинал с ним разговор о долге, само это слово воздвигало между ними барьер.

Берти, напротив, постепенно становился любимцем отца. 4 июня 1920 года он получил титул герцога Йоркского, графа Инвернесс и барона Килларни. «Я знаю, что в ситуации, трудной для молодого человека, ты вел себя как должно и исполнил то, о чем я тебя просил, — написал ему король. — Я надеюсь, что ты всегда будешь видеть во мне своего лучшего друга, всегда рассказывать мне обо всем, и я всегда буду готов помочь тебе и дать хороший совет»[41].

В качестве президента Общества детского социального обеспечения, которое затем выросло в Общество социального обеспечения промышленных рабочих, герцог, как мы в дальнейшем будем его называть, начал посещать шахты, фабрики и железнодорожные депо, знакомясь с условиями труда рабочих и получив при этом прозвище Промышленный Принц. В июле 1921 года он положил начало интересному социальному эксперименту — ежегодным летним лагерным сборам сначала на территории неиспользуемого по назначению аэродрома в Нью-Ромни на кентском побережье, а позже — на Саутуолд-Коммон в Суффолке. Целью было собрать вместе мальчиков из самых разных социальных слоев. Последний такой сбор должен был состояться в 1939 году, накануне войны.

Герцог еще более поднялся во мнении отца, когда 26 апреля 1923 года женился на светской красавице Элизабет Бауэз Лайон. Хотя новобрачная и вела жизнь, быть может, даже более защищенную и оберегаемую, чем ее муж, она не принадлежала к высшей знати, притом что была благородного происхождения. Король, который должен был дать свое согласие в соответствии с Актом о королевском браке от 1772 года, ни минуты не колебался. Видимо, он рассудил, что общество изменилось, и теперь для его детей допустимы браки с лицами некоролевской крови, при условии что они будут происходить из трех высших рангов британского дворянства.

Берти и Элизабет встретились на балу летом 1920 года. Двадцатилетняя дочь графа и графини Стратмор, Элизабет только что появилась в лондонском обществе, вызвав всеобщее восхищение. Многие молодые люди желали жениться на ней, но она не спешила давать согласие ни одному из них, особенно герцогу. И дело не только в том, что она не хотела становиться членом королевской семьи, со всеми стеснениями и ограничениями, которые это налагало. Герцог вовсе не казался ей особенно привлекательным: он был добр, обаятелен, хорош собой, но застенчив и неразговорчив, отчасти вследствие заикания.

Герцог влюбился, но первые его попытки добиться взаимности были безуспешны. Отчасти его затруднение заключалось в том, что (как он признался Дж. К. К. Дэвидсону, молодому политику-консерватору, в июле 1922 года) он сам не должен делать предложение женщине, поскольку, как сыну короля, ему не подобает ставить себя в такое положение, когда он может получить отказ. По этой причине он отправил к Элизабет поверенного просить от его имени ее руки, и ответ был отрицательным.

Дэвидсон дал ему простой совет: ни одна девушка с решительным и живым характером не примет предложение из вторых рук, поэтому, если герцог действительно так сильно влюблен, как утверждает, он должен сделать предложение сам.

Тридцать лет спустя, овдовев, королева-мать написала письмо Дэвидсону, чтобы «поблагодарить его за совет, данный королю в 1922 году»[42].

Их венчание 26 апреля 1923 года в Вестминстерском аббатстве, впервые использованном для бракосочетания сына короля, стало радостным событием. На невесте было платье из кремового шифона с муаровыми разводами, с длинным шлейфом из шелковой кисеи и вуаль из фламандского кружева. Шлейф и вуаль одолжила ей королева Мария. Герцог был в форме Королевских ВВС. В аббатстве было 1780 мест для гостей (как сообщила на другой день газета «Морнинг пост») и присутствовало «многочисленное и блистательное общество, включавшее в себя многих ведущих деятелей нации и Империи».

«Тебе по-настоящему повезло, — написал король сыну. — Мне тебя недостает… ты всегда был таким здравомыслящим, и с тобой так легко работать (ты совсем не похож на дорогого Дэвида)… Я вполне уверен, что Элизабет будет тебе превосходной помощницей в твоем деле».

Однако при этой всеобщей радости звучали напоминания о том, что это лишь подобие праздника в сравнении с тем грандиозным событием, которое настанет, когда его старший брат наконец последует его примеру. В специальном приложении, опубликованном за день до свадьбы, журналист газеты «Таймс» выразил удовлетворение выбором герцога, чья невеста — «англичанка до мозга костей», и одобрительно отозвался о его «стойкости и мужестве». Но при этом заключил он, как и многие в то время, сопоставлением Берти с его «блистательным старшим братом», добавив: «Есть лишь одна свадьба, которой народ ожидает с еще более жгучим интересом, — свадьба, которая подарит супругу наследнику престола и, по естественному ходу вещей, королеву Англии народам Британии». Газету и ее читателей ждало разочарование.

Женитьба оказалась поворотным пунктом в жизни герцога: он стал гораздо жизнерадостнее, увереннее в себе и спокойнее в общении с королем. Помогало и расположение его отца к Элизабет. Известный ревнитель пунктуальности, тот прощал своей невестке ее постоянные опоздания. Как-то раз она явилась к обеду, когда все уже сидели за столом, и он негромко сказал: «Вы не опоздали, дорогая. Это мы, должно быть, сели за стол слишком рано». Рождение первой дочери, будущей королевы Елизаветы, 21 апреля 1926 года еще более сплотило семью.

Первое время они жили посреди Ричмонд-парка, в Уайт-Лодже, — обширном и весьма мрачном здании, которое выстроил для себя король Георг II в 1720-х годах. Супруги, однако, хотели жить в Лондоне и после долгих поисков чего-нибудь в пределах их бюджета поселились в 1927 году на Пиккадилли, в доме № 145, — каменном доме на углу Гайд-парка, фасадом на юг, с видом через Грин-парк в сторону Букингемского дворца.

Герцог продолжал посещения фабрик, и это занятие, казалось, приносило ему душевный покой и радость. Совсем иное дело были более официальные мероприятия — особенно те, что предполагали произнесение речей. Продолжающееся заикание тяготило его. С детства веселый и дружелюбный нрав стал теряться под сумрачной маской и нерешительной манерой поведения. Речевые затруднения мужа стали действовать и на герцогиню: как рассказывает один современник, за обедом всякий раз, как герцог поднимался, чтобы произнести ответный тост, она побелевшими от напряжения пальцами сжимала край стола, в страхе ожидая, что муж начнет заикаться и не сможет выговорить ни слова[43]. Это еще больше усиливало его нервозность, которая вела к вспышкам раздражительности, и только жена могла их успокоить.

В полной мере речевые трудности герцога стали очевидны в мае 1925 года, когда он должен был сменить старшего брата на посту президента Имперской выставки в Уэмбли. Событие предстояло отметить речью, которую он должен был произнести десятого числа. Годом раньше тысячи зрителей наблюдали, как стройный, золотоволосый принц Уэльский официально просит разрешения отца на открытие выставки. Король тогда произнес ответную краткую речь, и впервые его слова были транслированы на всю страну тогдашней Британской радиовещательной компанией (впоследствии — корпорацией). «Все прошло чрезвычайно успешно», — отметил король в дневнике[44].

То же предстояло теперь герцогу. Сама речь была краткой, и он лихорадочно, раз за разом повторял ее, но страх перед публичным выступлением давал о себе знать. Не менее страшило его то, что он будет впервые выступать в присутствии отца. По мере приближения торжественного дня он нервничал все сильнее. «Я надеюсь, что сделаю все как надо, — писал он королю. — Но мне будет очень страшно, ведь Вы еще никогда не слышали, как я говорю, да и громкоговорители могут заставить сбиться. Поэтому я надеюсь, что Вы поймете — я неизбежно буду нервничать больше, чем обычно»[45].

Не помогла и последняя, на скорую руку, репетиция в Уэмбли. Произнеся первые несколько фраз своей речи, герцог заметил, что из громкоговорителей не раздается ни единого звука, и повернулся к сопровождающим. В этот самый момент кто-то повернул переключатель, и его слова — «Эти чертовы штуки не работают!» — разнеслись по пустому стадиону.

Сама речь герцога, транслировавшаяся не только в Британии, но и по всему миру, завершилась для него унизительно. Хотя он сумел, в силу одной только решимости, довести ее до конца, в его выступлении было несколько тягостных моментов, когда лицевые мускулы и губы судорожно двигались, но изо рта не вылетало ни звука. Король попытался сгладить впечатление в письме, написанном на другой день младшему брату герцога, принцу Георгу: «Берти вполне справился со своей речью, было только несколько длинных пауз»[46].

Невозможно переоценить психологические последствия этой речи для Берти и его семьи и ту проблему, которую его злополучное выступление поставило перед монархией. Такие речи считались частью повседневных обязанностей герцога, стоящего на втором месте в ряду наследников престола, однако он явно не справился с испытанием. Последствия как для его будущего, так и для будущего монархии представлялись серьезными. Как отметил один из современных биографов, «становилось все очевиднее, что нужно принять решительные меры, чтобы он не превратился в застенчивого, замкнутого неврастеника, как это обычно происходит с теми, кто страдает от дефектов речи»[47].

Случилось так, что Лог в тот день был в толпе тех, кто слушал речь герцога на стадионе Уэмбли. Вполне понятно, что он профессионально заинтересовался тем, что услышал. «Он уже не в том возрасте, чтобы я мог его полностью излечить, — сказал он сыну Лори, пришедшему вместе с ним, — но почти полностью — вполне бы смог. Я в этом уверен». По странному совпадению он получил возможность сделать именно это, правда через несколько месяцев.

Существует несколько версий того, как герцог стал самым знаменитым пациентом Лога, но, если верить Джону Гордону из «Санди экспресс», череда событий, которая привела к этому, началась в следующем году, когда некий австралиец, познакомившийся с Логом, вслед за тем встретился с озабоченным королевским служителем по особым поручениям.

— Я должен съездить в Соединенные Штаты и попытаться привезти оттуда специалиста по дефектам речи, чтобы он обследовал герцога Йоркского, — объяснил служитель. — Но это безнадежно. Его уже обследовали девять экспертов. Перепробовали все мыслимые способы лечения. И ни один не принес ни малейшего успеха.

Австралиец предложил решение:

— Сюда недавно приехал один молодой австралиец, кажется, хороший специалист. Почему бы не обратиться к нему?

На другой день, 17 октября 1926 года, служитель пришел на Харли-стрит поговорить с Логом. Тот произвел на него хорошее впечатление, и служитель спросил, не сможет ли он встретиться с герцогом и попытаться как-то ему помочь. «Смогу, — ответил Лог, — но он должен будет прийти ко мне сюда. Это налагает на него обязанность сделать усилие, что существенно для успеха. Если я увижусь с ним у него дома, мы утратим это преимущество».

Есть и другая, более интригующая версия, согласно которой роль посредника принадлежала Эвелин «Бу» Лэй, блистательной звезде музыкальной комедии. Герцог был сильно увлечен ею с тех пор, как в 1921 году впервые, девятнадцатилетней, увидел ее на сцене, и Лэй, лирическое сопрано, позже стала дружна с ним и с его женой. Через пять лет она выступала на сцене театра «Адельфи» в заглавной роли в музыкальном спектакле «Бетти в Мейфэр». После выматывающей череды спектаклей (по восемь в неделю) она почувствовала, что петь становится все труднее.

По словам Майкла Торнтона, писателя и многолетнего друга Лэй, певица обратилась за советом к Логу, который поставил диагноз: неправильная подача голоса — и прописал несколько упражнений на глубокое дыхание для укрепления диафрагмы, которые быстро принесли ей облегчение. Это поразило ее. Поэтому, когда летом 1929 года она встретилась с герцогиней Йоркской и разговор зашел о предстоящей поездке супругов в Австралию и о всех речах, которые герцогу предстояло там произносить, Лэй порекомендовала Лога.

«Герцогиня выслушала с большим интересом и спросила, не сможет ли Лэй сообщить подробные сведения о мистере Логе, — вспоминает Торнтон, — Герцогиня, по-видимому, сочла очень важным тот факт, что Лайонел Лог — австралиец и что она и герцог едут в Австралию»[48]. Вскоре Лэй позвонила Патрику Ходжсону, личному секретарю герцога, и сообщила ему телефонный номер Лога.

Сама Лэй продолжала консультироваться у Лайонела Лога много лет, в особенности в 1937 году, когда ей предстояла напряженная работа — исполнение главной роли в оперетте «Паганини» вместе с Рихардом Таубером, великим австрийским тенором. Поощряемая Логом, она стала давать будущему королю уроки пения, целью которых было улучшить плавность его речи при разговоре.

Кому бы ни принадлежала заслуга первоначальной рекомендации, первая встреча герцога и Лога едва не сорвалась. Хотя жена всячески уговаривала Берти обратиться за профессиональным советом, он все больше падал духом от неудачных попыток лечения, которые его убеждали предпринимать, — особенно когда они были основаны на представлении, что его заикание имеет причиной нервное расстройство, отчего ситуация лишь ухудшалась. Герцогиня все же настаивала, что надо попробовать обратиться к Логу, и только ради нее герцог наконец уступил и согласился на встречу. Эти несколько минут изменили его жизнь.

Глава пятая ДИАГНОЗ

«Душевное здоровье: совершенно нормален; постоянное нервное напряжение, вызванное дефектом…» Карта, заполненная мелким почерком без нажима и озаглавленная «Его Королевское Высочество герцог Йоркский — карта пациента», содержит первые впечатления Лога о герцоге Йоркском после того, как тот поднялся по двум лестничным маршам в его приемную на Харли-стрит в 3 часа дня 19 октября 1926 года.

«Физическое развитие: хорошо сложен, широкие плечи, но поясничная область очень вялая», — продолжается запись в карте.

Хорошо развитая грудная клетка, в верхней части легких дыхание свободное. Не задействует диафрагму и нижнюю часть легких; результат: отсутствие регуляции солнечного сплетения при нервном напряжении, приводящее к нарушениям речи и к депрессии. Стискивает зубы и губы, механически смыкает горло. Опускает подбородок и временами перекрывает горло. Своеобразная привычка — пропускает короткие слова (под, об, от), произносит только первый слог одного слова и последний слог следующего, опуская то, что находится между ними; очень частое заикание.

В этот первый визит Лог установил, что источник проблем его пациента — обращение с ним отца и наставников, которые явно не испытывали сочувствия к его речевым трудностям. В разговоре герцог упомянул о том, как ребенком не мог произнести слово «квадрат» и как у него возникали постоянные затруднения со словами «король» и «королева».

— Я могу вылечить вас, — объявил Лог в конце их встречи, которая длилась полтора часа, — но это потребует от вас огромного усилия. Иначе ничего не получится.

Лог определил, что проблема герцога, как и у многих его пациентов, связана с неправильным дыханием. Они договорились о регулярных консультациях. Лог предписал своему пациенту ежедневный час сосредоточенного усилия: в этот час он должен был выполнять дыхательные упражнения, разработанные Логом, регулярно полоскать горло теплой водой и, стоя перед открытым окном, выпевать одну за другой все гласные — по пятнадцать секунд каждую.

Лог настаивал, однако, что встречаться они должны не в доме герцога или в каком-либо ином доме королевской семьи, а непременно в его рабочем кабинете на Харли-стрит или в его маленькой квартирке в Болтон-Гарденз. Несмотря на разницу в их общественном положении, эти встречи должны происходить на началах равенства, что означает непринужденные отношения, а не те формальные, которые только и могут быть у принца с рядовым членом общества.

Позже Лог вспоминал: «Он вошел в мою приемную, худощавый, молчаливый человек с усталым взглядом; по всем внешним симптомам было понятно, что речевой дефект уже стал накладывать на него свою печать. Когда он выходил, было видно, что в сердце его вновь появилась надежда».

Постепенно началось улучшение, о чем свидетельствуют краткие и конкретные записи Лога в медицинской карте:

30 октября. Диафрагма укрепилась, отчетливый прогресс.

16 ноября. Всестороннее улучшение, регуляция гораздо лучше. Диафрагма почти полностью под контролем.

18 ноября. По мере улучшения щелчок в горле стал очень отчетливым. Может при помощи диафрагмы протолкнуть воздух через горловые мышцы.

19 ноября. Не делает ни одной ошибки за весь час, несмотря на сильную усталость.

20 ноября. Увеличилась подвижность нижней челюсти.

Согласно счету, представленному Логом 31 марта 1928 года, между 20 октября 1926 года и 26 декабря 1928 года герцог приходил на прием восемьдесят два раза. Первоначальная консультация обошлась в 24 фунта 4 шиллинга; другие занятия в целом — в 172 фунта 4 шиллинга. Лог назначил плату в 21 фунт за «урок, данный по случаю поездки в Австралию». Всего это составило 197 фунтов 3 шиллинга — примерно 9000 фунтов сегодня.

Упомянутая «поездка в Австралию» была основной причиной визитов герцога на Харли-стрит. В январе следующего года ему и герцогине предстояло шестимесячное заграничное путешествие на военном крейсере «Ренаун». Кульминацией путешествия должно было стать 9 мая, когда герцогу предстояло открыть новое здание парламента Британского Содружества в Канберре. Это было в высшей степени символическое событие. Газета «Дейли телеграф» утверждала, что речь герцога на открытии будет столь же исторически значимой, как и знаменитое воззвание королевы Виктории в качестве императрицы Индии в 1877 году. На глазах и, что еще важнее, на слуху у всех Берти не мог рисковать повторением своего фиаско в Уэмбли.

Событие, ставшее поводом для путешествия, было отделено от него четвертью века: тогда австралийские колонии, преобразованные в штаты, объединились в федерацию во главе с правительством доминиона. Это правительство и парламент, перед которым оно было ответственно, обосновались в Мельбурне, в штате Виктория. Это было, однако, временное решение: население Виктории хотело, чтобы столица их штата стала столицей федерации, однако Сидней, столица Нового Южного Уэльса, также желал для себя этой чести.

Спустя десятилетие был наконец достигнут компромисс: правительство приобрело у штата Новый Южный Уэльс, территорию в девятьсот квадратных миль, которая должна была получить статус федеральной и послужить местом для строительства новой столицы Австралии — Канберры. Хотя Первая мировая война разрушила все планы, в 1923 году строительные работы в конце концов начались, а 1927 год был выбран для перевода органов власти в Канберру и созыва первой сессии федерального парламента. Премьер-министр Стэнли Брюс обратился к королю Георгу V с просьбой прислать одного из своих сыновей для проведения церемонии открытия.

Старший брат герцога, принц Уэльский, уже совершил в 1920 году поездку в Австралию, где был принят с бурным восторгом, и король решил, что пришло время и его младшему сыну выполнить важную для империи миссию. Но у него не было полной уверенности, что Берти эта миссия окажется по силам, — и не в последнюю очередь из-за его заикания. У Брюса тоже были некоторые сомнения: он несколько раз слышал, как говорил герцог во время Имперской конференции 1926 года, и впечатление не было благоприятным. Сомневался и сам Берти в том, что выдержит тяжелую программу выступлений, ожидаемых от него. Отправиться в такое долгое путешествие к тому же означало длительную разлуку с герцогиней и их единственным ребенком, принцессой Елизаветой, родившейся в апреле минувшего года.

Несмотря на все эти сомнения, генерал-губернатор послал королю телеграмму с просьбой о том, чтобы герцог и герцогиня открыли сессию парламента, и через пять дней из Лондона пришло официальное подтверждение.

Именно на фоне этих событий, через три месяца после них, герцогу предстояло нанести первый визит Логу — и, по-видимому, этот визит дал ему значительную психологическую поддержку. По словам Тейлора Дарбишира, раннего биографа герцога, «великая польза этой первой консультации состояла в том, что она дала герцогу веру в возможность излечения… После столь тяжких разочарований перемена перспективы, вызванная открытием, что его трудности имеют характер физического, а не душевного — как он всегда опасался — расстройства, восстановила его уверенность в себе и вернула ему решимость»[49].

Одно дело — установить суть проблемы, совсем другое — справиться с ней. В течение семи месяцев герцог регулярно проводил один час с Логом на Харли-стрит или у него дома, в Болтон-Гарденз. Каждую свободную от своих официальных обязанностей минуту он использовал для того, чтобы практиковаться и выполнять составленные для него упражнения. Если он бывал на охоте, то неизменно возвращался пораньше, чтобы до обеда успеть позаниматься с Логом. Если дела требовали его длительного присутствия, он заранее оговаривал перерыв, позволяющий провести очередное занятие.

«Нация так и не поняла до конца, какой груз тяжкого труда и усилий герцог вынес на своих плечах за эти семь месяцев», — вспоминал много лет спустя друг Лога, журналист из «Санди экспресс» Джон Гордон. Все эти усилия стали наконец приносить очевидные результаты: герцог начал подчинять себе трудные согласные, на которых прежде спотыкался.

Однажды сноб-сосед послал Логу резкое письмо с требованием указать его посетителю, чтобы тот не ставил свою машину возле дома. Когда австралиец ответил, что он попросит герцога оставлять машину где-нибудь в другом месте, сосед мгновенно переменил тон: «О нет, не надо. Я буду только счастлив, если герцог будет по-прежнему ставить ее здесь».

За две недели до путешествия герцогу пришлось пройти проверку своих ораторских способностей. «Общество пилигримов» — клуб, имеющий целью развитие англо-американских отношений, — пожелал дать в его честь прощальный обед. Члены клуба — пестрая смесь политиков, банкиров, бизнесменов, дипломатов и других влиятельных лиц — привыкли слушать лучших ораторов в мире. Председательствовал на этот раз лорд Бальфур, бывший премьер-министром более двадцати лет тому назад, и в списке пожелавших произнести тост были некоторые из самых талантливых ораторов в Британии. Словом, тут таилась опасность и для самого искусного оратора, не говоря уже о человеке, который все еще с трудом подчинял себе звук «к».

Берти решил выйти навстречу этой опасности. Он сам подготовил и выверил свое выступление, а в день банкета рано уехал с охоты для последней репетиции с Логом. Репутация герцога была такова, что присутствующие не ожидали от него ничего, кроме нескольких запинающихся слов. Вместо этого к ним с улыбкой обратился уверенный в себе человек, который хотя и не был великим оратором, но говорил с удивительным самообладанием и убежденностью.

Хотя еще недавно газеты по большей части обходили молчанием деликатную тему речевых затруднений герцога, на этот раз и они выразили удивление, как прекрасно он справился со своей задачей. «Герцог Йоркский делает успехи как оратор, — сообщила „Ивнинг пост“ 27 декабря. — У него хороший голос — несомненно, фамильная черта. Он пока слишком близко следует тексту написанной речи, что несколько сковывает его манеру говорить, но это тем не менее манера настоящего принца». Другая газета добавляет: «Все знают, какой труд для него — говорить. Он практически преодолел свои затруднения с речью, и как заметил его старый личный секретарь сэр Рональд Уотерхауз, когда общество расходилось: „Как изумительно все прошло! Это лучшая его речь“».

Позже герцог признался, что смотрел на эту речь как на серьезную проверку результатов, которых добился под руководством Лога, и, успешно пройдя эту проверку, он достиг поворотной точки в своей карьере: наконец препятствие, стоявшее на его пути, стало уходить в прошлое[50].

Однако испытания, ожидавшие герцога в поездке, были совершенно иного масштаба. Он очень хотел бы иметь своего учителя при себе, но Лог отклонил это пожелание, подчеркнув, что умение рассчитывать на свои силы крайне важно для излечения. Попытки оказать давление на Лога были напрасны: он твердо стоял на своем, утверждая, что это было бы «психологической ошибкой».

Герцог, видимо, не затаил на него обиды за отказ, что явно указывает на понимание им важности самодостаточности. В день накануне отъезда он написал: «Мой дорогой Лог, я должен отправить Вам эти несколько строк, чтобы сказать, как я благодарен за все, что Вы сделали, помогая мне избавиться от моего дефекта речи. С Вашей неоценимой помощью мне удалось встать на путь исцеления, и я уверен, что если буду и дальше выполнять Ваши упражнения и инструкции, то уже никогда не вернусь в прежнее состояние. По крайней мере, я с уверенностью смотрю на эту поездку. Еще раз — большое спасибо»[51].

Герцог и герцогиня отплыли из Портсмута 6 января 1927 года. Король и королева провожали их на вокзале Виктория. Печальным в их отъезде было прощание с маленькой дочерью Елизаветой. «Мне было очень грустно в четверг, когда мы уезжали, — малышка так мило играла пуговицами на мундире Берти, что у меня просто сердце разрывалось», — позже писала герцогиня королеве[52]. Частые письма из дома с подробными рассказами о том, как растет дочь, слабо утешали их в разлуке.

Берти подавляла ответственность его официальной миссии. Двадцать шесть лет тому назад его отец, в то время герцог Корнуольский и Йоркский, торжественно объявил о создании федерации, открыв первую сессию парламента Британского Содружества в Мельбурне. Теперь его второй сын должен был последовать его примеру. «Вы впервые доверили мне поручение, связанное с делами Империи, и я могу заверить Вас, что приложу все силы, чтобы исполнение его принесло успех, на который мы все надеемся», — писал он отцу[53]. Твердо решив выполнить свою миссию наилучшим образом, Берти принялся за упражнения, подготовленные для него Логом. Он добросовестно следовал графику занятий, даже когда окружающие отдыхали в тропическую жару.

Они плыли в западном направлении с остановками в Лас-Пальмасе, на Ямайке и в Панаме. В письме из Панамы от 25 января герцог подробно описывает, как он выполняет упражнения для чтения и как трижды выступал с речами — один раз на Ямайке и два раза в Панаме, — и все они прошли удачно, несмотря на несносную жару. Герцог пишет:

С тех пор как я здесь, я ни разу не споткнулся ни на одном слове в разговоре, с кем бы я ни говорил. Для ежедневного чтения трудно находить время, но я это делаю в свободные минуты, особенно после физических нагрузок, когда у меня сбито дыхание. Это меня тоже не затрудняет.

Должен сказать, Ваше обучение дало мне огромный запас уверенности в себе, и, если только я буду продолжать занятия и не отвлекаться в предстоящие несколько месяцев, я уверен: Вы увидите, что я ничего не растерял. Я теперь уже совсем не думаю о дыхании; этот навык закреплен, и даже морская качка не сбивает мне дыхания при разговоре. Я стараюсь шире открывать рот и определенно чувствую, что он открывается более широко, чем прежде.

Вы помните, наверное, мой страх перед тостом «За короля!». Теперь я произношу его каждый вечер за ужином на борту. Он меня больше не пугает.

Письмо, как всегда написанное от руки, заканчивалось словами: «Искренне Ваш Альберт»[54].

Патрик Ходжсон, личный секретарь герцога, с таким же энтузиазмом извещал Лога об успехах его ученика. «Несколько строк (в очень сильную жару), только чтобы дать Вам знать, что Его Королевское Высочество отлично себя чувствует и улучшение его речи устойчиво, — писал он в середине февраля с борта корабля вблизи островов Фиджи. — Он очень хорошо выступил с речами на Ямайке и в Панаме, хотя, быть может, и с чуть большей неуверенностью, чем если бы Вы были рядом, но он вполне уверен в себе и чувствует себя много лучше, чем я ожидал, учитывая Ваше отсутствие»[55]. В заключение Ходжсон пообещал написать снова, когда на счету у герцога будет больше публичных выступлений.

Затем они отправились дальше на запад, к Новой Зеландии. На рассвете 22 февраля под проливным дождем они вошли через узкий пролив в бухту Уайтемата и в порт Окленда. Выступления, перспектива которых недавно страшила Берти, начались немедленно и всерьез — в первое же утро ему пришлось выступать трижды. «Последняя речь, в ратуше, была довольно длинной, и я вполне доволен тем, как ее произнес: я был совершенно уверен в себе и совсем не запинался, — написал Берти матери пятью днями позже из Роторуа. — Эффект занятий с Логом пока еще держится, но, конечно, если я устаю, мне пока становится тревожно»[56]. Следующие недели прошли в череде обедов, приемов, балов и других официальных мероприятий, во время которых герцог справлялся со своими обязанностями безупречно.

Единственное обстоятельство, грозившее неприятными последствиями, возникло 12 марта, когда герцогиня слегла с тонзиллитом и по совету врача вернулась в Веллингтон выздоравливать в Доме Правительства.

Сначала герцог думал отказаться от поездки по Южному Острову и вернуться вместе с ней в Веллингтон. Мучительно застенчивый по природе, он привык опираться на поддержку жены. Толпы встречали герцогиню с таким энтузиазмом (предвосхищая прием, который был полвека спустя оказан принцессе Диане, когда она с Чарльзом путешествовала по Австралии и Новой Зеландии), что Берти был убежден: люди желают видеть именно ее.

Герцог все же продолжил свою миссию и был приятно удивлен благодарным откликом на свое решение. Впечатленные таким самопожертвованием, толпы приветствовали его с особой теплотой. Когда 22 марта герцогиня вернулась на борт «Ренауна», он мог с немалой долей удовлетворения оглянуться на то, чего достиг, даже когда ее не было рядом.

Но главное испытание было еще впереди — в австралийской части визита, которая началась четырьмя днями позже, когда они сошли на берег в ярком солнечном блеске гавани Сиднея. Берти явно не пугало то, что ему предстоит. «У меня гораздо больше веры в себя, и я не мучусь мыслями о предстоящей речи, как раньше. Я знаю теперь, что надо делать, и это знание уже не раз помогало мне»[57].

Следующие два месяца, в течение которых герцог и герцогиня путешествовали из штата в штат, были до отказа заполнены всяческими мероприятиями, включая, разумеется, выступления. Одну из самых эмоциональных речей герцогу предстояло произнести 25 апреля в Мельбурне в честь Дня АНЗАКа — отмечали двенадцатую годовщину высадки в Галлиполи. Он успешно справился с задачей.

Затем 9 мая состоялось главное событие их поездки — открытие парламента. Герцог нервничал и плохо спал накануне. Он взвалил на себя дополнительное бремя, предложив произнести сверх программы еще одну речь. Ожидалось присутствие такого большого количества народу, что он решил сделать краткое обращение к толпам перед зданием, когда золотым ключом откроет огромные двери Дома Парламента. Дама Нелли Мельба пропела национальный гимн, войска прошли парадным маршем, над головой пролетели аэропланы. Один из них упал со ста метров в миле от трибуны. Пилот погиб. Хотя присутствовало около двадцати тысяч человек (и около двух миллионов слушали дома по радио), герцог победил в противоборстве с нервами. Это был, как писал глава его штата генерал лорд Кэван королю, «громадный успех, причем идея целиком принадлежала Его Королевскому Высочеству»[58].

Когда герцог вступил в небольшой по размерам Зал сената, чтобы выступить с обращением к членам обеих палат парламента, на него обрушилась жара, усиленная включенными софитами для фотографов и кинооператоров, чьи отснятые пленки предполагалось через компанию «Патэ» передать для показа британским зрителям. «Свет был такой силы, что температура в сенате поднялась за двадцать минут с 18 до 25 градусов, несмотря на то что по особому требованию треть ламп была вывернута», — отметил Кэван[59]. Однако герцог выстоял и произнес, по общему мнению, впечатляющую речь.

На торжественном завтраке пятьсот гостей вместе с герцогом подняли бокалы за его отца. В бокалах были лимонад и оранжад — Канберра соблюдала сухой закон. Эта вынужденная трезвость не помешала герцогу испытывать облегчение и гордость тем, что он сделал. Это чувство присутствует в письме к отцу, где он отдает должное помощи Лога. «Я почти не нервничал, когда произносил речь, потому что та, которую я произнес перед входом, прошла гладко и я ни разу не запнулся. Я испытал облегчение, потому что выступления все еще пугают меня, хотя занятия с Логом сделали чудеса, — я теперь знаю, как предотвращать и преодолевать любое затруднение. Я чувствую себя намного увереннее, что, я убежден, связано с тем, что я наконец могу нормально говорить»[60]. Герцог также позаботился о том, чтобы Лог знал, насколько он благодарен ему: в тот же вечер Ходжсон послал наставнику герцога телеграмму в Болтон-Гарденз. Текст был прост: «Речи Канберре большим успехом все довольны»[61].

Наконец 23 мая герцог и герцогиня отправились в обратный путь. В их ушах все еще звучали поздравления. «Его Королевское Высочество глубоко тронул людей своей молодостью, простотой, своей естественной манерой держаться, — написал королю сэр Томас Бриджес, губернатор Южной Австралии, — а герцогиню встречали громовыми овациями, и сейчас, покидая нас, она оставляет за спиной влюбленный в нее континент. Этот визит сделал великое дело для нашей страны, он перевел стрелки часов разлада и нелояльности на двадцать пять лет назад»[62].

Но приключения еще не закончились. Через три дня после того, как «Ренаун» покинул гавань Сиднея и начал свой путь через Индийский океан, в котельном отделении случился пожар, от которого едва не загорелся весь топливный запас корабля. Пламя удалось быстро потушить, но в какой-то момент ситуация была настолько серьезна, что речь шла о том, чтобы покинуть судно.

27 июня герцог и герцогиня сошли на берег в Портсмуте, дав возможность встречающим оценить достигнутые Берти успехи во время его ответной речи на приветствие мэра. Присутствовавший при этом контролер[63] в штате герцога Бэзил Брукс написал Логу, что был «по-настоящему поражен» тем, что услышал. «Не было практически ни единой запинки, и все прошло просто замечательно, — писал он. — Я подумал, что Вы захотели бы об этом узнать»[64].

Три брата герцога встречали его в Портсмуте, король и королева приветствовали его жену на вокзале Виктория. За время своего полугодового отсутствия герцог с женой преодолели расстояние в тридцать тысяч миль по воде и несколько тысяч миль по суше. Теплый прием, который они встретили, ясно показал, каким глубоким почтением монархия все еще пользуется в Австралии и Новой Зеландии, и было несомненно, что своим присутствием они еще более укрепили эту преданность короне и империи.

Что не менее важно, это путешествие дало герцогу новую веру в свои возможности. Он отчетливо осознавал, насколько исполнение порученного ему дела подняло его во мнении короля. Беседы с отцом не оставляли у него былого чувства подавленности. «Не хочу хвалиться и должен незамедлительно постучать по дереву, но у меня не было ни единого плохого дня с тех пор, как я нахожусь в Шотландии, — писал он Логу 11 сентября из Балморала. — Здесь я подолгу разговариваю с королем, и у меня не возникает никаких трудностей. Я даже могу заставить его слушать меня. И мне не приходится повторять одно и то же снова и снова»[65]. Герцог добавил, что он рассказал королевскому врачу лорду Доусону о своем лечении у Лога, да тот и сам сразу заметил разницу, на что герцог посоветовал ему посылать всех своих пациентов с заиканием к Логу «и ни к кому другому!!!»[66].

На завтраке в его честь в Меншн-хаус[67], где он встречался с деятелями Сити, герцог в течение получаса рассказывал о своей поездке — приятно, гладко и с большим обаянием. Лог начинал думать, что его пациент не только избавляется от своих речевых затруднений, но даже находится на пути к тому, чтобы стать первоклассным мастером беседы! Но как ни велики были его достижения в Австралии, Берти понимал, что ему еще необходимо работать и над своим заиканием, и над публичными выступлениями. И поэтому через несколько дней после возвращения в Лондон он возобновил регулярные визиты на Харли-стрит.

Во время последующих занятий герцог работал над скороговорками, которые назначал ему Лог, например такими: «Сшит колпак не по-колпаковски, надо его переколпаковать», «Билла-верзилу бревном придавило».

Несмотря на глубокое социальное различие, отношения между ними превратились из профессиональных в дружеские, чему способствовал искренний и откровенный стиль общения Лога.

«Самая поразительная черта тех двух лет, что он провел со мной, — это огромная работоспособность его Королевского Высочества, — рассказал Лог биографу герцога Дарбиширу. — Когда только еще наметилось улучшение, у него сложилось ясное представление о том, что такое безупречная речь, и ничто уже не могло удовлетворить его, кроме этого идеала. За два года он ни разу не пропустил занятия со мной — это достижение, которым он вправе гордиться. Он понимал, что одного желания излечиться недостаточно: нужна твердость характера, упорная работа, самоотверженность, и всего этого он не жалел. И теперь он достиг желаемого — чувства удовлетворения и уверенности в дикции».

Герцогиня тоже играла свою значительную (хотя и не для всех явную) роль, ободряя и поддерживая мужа. Хотя обычно это происходило не прилюдно, но порой оказавшиеся рядом замечали это, как случилось однажды, когда после официального завтрака герцог поднялся, собираясь говорить, и дольше обычного, казалось, не мог совладать с голосом. Он уже готов был сдаться, когда присутствующие увидели, как герцогиня протянула руку и сжала его пальцы, словно ободряя его и побуждая продолжить. Неизменно он так и поступал.

Глава шестая ПРИДВОРНОЕ ПЛАТЬЕ С ПЕРЬЯМИ

Машины бампер к бамперу выстроились вдоль всего Мэлла[68] по дороге к Букингемскому дворцу. Было 12 июня 1928 года, и нескольких женщин в роскошных туалетах с перьями и жемчугами ожидало в этот вечер представление королю Георгу V и королеве Марии. По большей части они были из высших кругов английского общества. И среди них была Миртл Лог.

Эта неслыханная честь была одной из многих привилегий, которые теперь сопутствовали работе Лайонела. 20 декабря 1927 года личный секретарь герцога Патрик Ходжсон сообщил письмом, что Миртл будет представлена королю на одном из приемов во дворце в будущем году; представит ее жена Лео Эймери, министра по делам доминионов. 28 мая пришел долгожданный «вызов» от лорд-гофмейстера на первый из двух назначенных на этот месяц придворных приемов в Букингемском дворце.

В приглашении указывалось, что дамы должны быть «в придворном платье с перьями и шлейфом», а сопровождающие их мужчины — в официальном костюме. Наряд Миртл был в должной мере великолепен: бледно-розовая горжетка из перьев поверх платья из кремового атласа, на бретельках с мелкими алмазами и шлейф из серебряной парчи на розовом тюле, который был перекинут через левое плечо и пристегнут на груди алмазной застежкой, а потом ниспадал складками по спине к правому бедру, где его удерживала другая алмазная застежка.

Было самое начало седьмого, когда они с Лайонелом выехали на Мэлл, но потом едва продвигались по нему до половины девятого, когда одна за другой машины начали медленно выбираться к Букингемскому дворцу, и наконец оказались около него к девяти часам. Церемония была назначена на половину десятого. К торжественному настроению Миртл по случаю предстоящего события примешивались тревога и досада из-за долгой задержки и неожиданно окружившего их хаоса.

«Ожидание на Мэлле было ужасно, — написала она на другой день в отчете, который был позже опубликован в одной австралийской газете. — Зеваки взбирались на подножку, заглядывали внутрь, рассматривали ноги женщин. Это было мерзко, их вокруг были просто миллионы. Стоило выглянуть из окна на дорогу — и взгляд тут же упирался в глаза молодых людей, да и стариков тоже, — которые сновали в машинах взад и вперед вдоль автомобилей и, ухмыляясь, пялились в окна. Хорошо, что Лайонел был со мной, иначе я сошла бы с ума от страха и возмущения».

В девять часов они наконец оказались во дворце, в роскошном вестибюле, где колеблющиеся перья, тюлевые вуали и драгоценности создали незабываемое зрелище. После еще одного ожидания, на этот раз около часа, за ними пришел лорд-гофмейстер. Мужчин отвели в другой вестибюль — дожидаться, а дамы с перекинутыми через плечо шлейфами встали в очередь. Перед входом в тронный зал два распорядителя быстро снимали у каждой с руки шлейф и расправляли его на полу, шепча при этом: «Один реверанс королю и один королеве». Возглашали имена дам (так громко, что они почти пугались), их представляли королю, и они без улыбки делали реверанс. Он отвечал наклоном головы, серьезно глядя на каждую даму, пока она проходила перед ним, затем то же повторялось перед королевой. Потом прозвучали фанфары, и все закончилось. Служители с церемониальными жезлами вышли, пятясь к двери перед королем и королевой, которые — в сопровождении пажей, несущих их мантии, — шли, кивая направо и налево, перед присевшими в глубоком реверансе дамами и стоявшими навытяжку, склонив голову, мужчинами. Позже, усталые и измученные, Лайонел и Миртл отыскали банкетные комнаты, где был накрыт ужин — цыплята и шампанское. После фотографирования они отправились домой. «Я бы никогда не поверила, что это может стать таким тяжелым испытанием», — вспоминала Миртл, хотя и написала Ходжсону, какое большое удовольствие получила в тот вечер. 26 июля он пригласил их обоих на королевский прием в саду.

В это время супруги приобрели небольшой летний дом, называвшийся «Иоланда», на острове Диттон-на-Темзе. Дом окружали кусты роз, а лужайка спускалась прямо к воде. «Лайонелу нужно место, где можно спокойно отдохнуть от работы весной и летом, — объясняла Миртл, — и нам стало надоедать целый месяц возить детей по всему континенту и пропускать при этом лучшее время года в Англии. Вот мы и решили остаться на лето. Здесь восхитительно. Мы приезжаем каждую неделю всю весну и все лето. Рыбачим, купаемся, плаваем на лодке и просто лентяйничаем. Это прекрасно».

В последующие месяцы британские газеты все чаще публиковали статьи, отмечающие успехи герцога, и Лог собирал их и наклеивал в большой зеленый альбом, который хранится в семье.

Сообщая о присутствии герцога на благотворительном банкете в лондонском Меншн-хаус в пользу Королевской детской больницы, «Стандард» от 12 июня 1928 года писала: «Герцог добился огромных успехов как оратор, и его заикание почти совсем исчезло. Его призыв о помощи детям отличался подлинным красноречием». Журналист из «Норд-Истерн дейли газетт» пришел к такому же заключению месяцем позже после выступления герцога на другом благотворительном обеде в пользу больницы — на этот раз в «Савойе». «В целом, я уверен, что его речи могут сравниться с речами, произносимыми принцем Уэльским, — заметил он. — А это очень высокая планка. Герцог усвоил два самых ценных ораторских качества — остроумие и краткость. Он использовал неплохое сравнение на этом обеде, сказав, что надеется на ораторов, которые выступят вслед за ним и добьются тех же результатов, что и электрический ощипыватель, недавно виденный им на сельскохозяйственной выставке, — этот аппарат в секунду ощипывает курицу догола».

«Ивнинг ньюс» высказалась на ту же тему в октябре. «Герцог Йоркский обретает все большую беглость речи. Он стал гораздо увереннее в себе, чем был два года назад и даже — несколько месяцев назад. Постоянная практика сказывается на его выступлениях». Газете «Дейли скетч» импонировало то, что герцог «все более и более освобождается от дефекта речи, который прежде не позволил по достоинству оценить присущий ему дар точной и элегантной фразы». Обнаружив «музыкальность» в голосе герцога во время его выступления в Стейшнерз-холле, несколько более поэтически настроенный автор статьи в «Йоркшир ивнинг ньюс» припомнил других великих ораторов, преодолевших затруднения: «Я подумал о Демосфене, победившем неуверенность своих губ, о мистере Черчилле и одержанной им победе, о мистере Дизраэли, чья первая речь в парламенте была полной неудачей, о мистере Клайнзе[69], который подростком, бывало, уходил в каменоломни практиковаться в ораторском искусстве»[70].

Журналисты замечали, как улучшились публичные выступления герцога, но как он сумел добиться этого (и какова была особая роль Лога), оставалось, к ироническому удовольствию его учителя, тайной для тех, кто слушал эти выступления. В другой газетной вырезке того времени, озаглавленной «Как хорошо научился говорить герцог Йоркский», Лог подчеркнул слово «научился». В короткой заметке от 28 ноября «Стар» приписывала заслугу преодоления герцогом своего «давнего затруднения в речи» коммандеру[71] Луису Грейгу, который стал его близким другом почти двадцать лет назад, когда Грейг был помощником военного врача военно-морского училища в Осборне.

Однако раскрыть секрет было лишь делом времени, учитывая, сколько раз герцог посещал Харли-стрит и как часто Лог появлялся рядом с ним. 2 октября на адрес рабочего кабинета Лога пришло письмо от Кендалла Фосса, корреспондента Лондонского отделения американского агентства новостей Ассошиэйтед Юнайтед Пресс. В письме говорилось:

Дорогой сэр,

насколько я понимаю, Вы располагаете фактами, касающимися излечения герцога Йоркского от дефекта речи.

Хотя некоторая разрозненная информация на эту тему имеет хождение на Флит-стрит, я, естественно, хотел бы получить правдивые сведения, прежде чем опубликую этот материал.

Из почтения к Его Высочеству, я прошу Вас о встрече, надеясь, что Вы окажете нам любезность, дав интервью для эксклюзивной публикации в Северной Америке.

С надеждой на Ваш благоприятный ответ, остаюсь

Кендалл Фосс, Юнайтед Пресс.

Лог, видимо, звонил Ходжсону за советом, но тот оказался «в отпуске, где-то на континенте». Фосс в течение нескольких дней постоянно названивал и в приемную на Харли-стрит, и в Болтон-Гарденз. 10 октября, потеряв терпение, Лог ответил по почте: «Благодарю Вас за Ваше любезное письмо от 2 октября, но сообщить какую-либо информацию по этому вопросу для меня совершенно не представляется возможным».

Ничуть не обескураженный, Фосс продолжал свои изыскания. Его публикация появилась 1 декабря 1928 года на первой странице «Питсбург пресс» и в ряде других американских газет. «Герцог Йоркский — самый счастливый человек в Британской империи, — начиналась статья. — Он больше не заикается… Секрет дефекта речи герцога тщательно охраняли. Он страдал им с детства и в течение двух последних лет проходил курс лечения, который оказался успешным. Однако информация об этом никогда в Британии не публиковалась». Сведения, которые следуют далее, писал Фосс, «были получены лишь путем труднейших и тщательнейших поисков и расследований. Почти никто в Британии, похоже, не в состоянии предоставить какую-либо информацию».

Затем Фосс излагал историю Лога, рассказывал о методах его работы и о том, как он стал заниматься с герцогом. Он также сообщил, что до занятий с Логом, когда герцог с женой появлялись в обществе, герцогиня брала инициативу на себя и вела разговор вместо мужа, спасая его от неловкости. Теперь, напротив, «она держится в тени, застенчиво наблюдая за человеком, которым явно гордится».

О Логе говорилось, что он лишь подтвердил, что герцог был его пациентом, подчеркнув, что профессиональная этика не позволяет ему сообщать ничего более. Личный секретарь герцога проявил столь же малую готовность вдаваться в подробности.

Такая сдержанность не помешала журналисту с похвалой отозваться о работе Лога. «Очевидно, что характер недуга герцога был установлен Логом точно, — заключил журналист. — Тот, кто не слышал герцога до недавнего времени, не смог бы представить себе, что раньше он испытывал мучительную неловкость из-за своей речи. Подобно Демосфену в Древних Афинах, герцог одолел этот недостаток и становится превосходным оратором».

Шлюзы, можно сказать, открылись. На другой день газета Гордона «Санди экспресс» выступила с собственной версией, обошедшей издания всего мира. «Тысячи людей, слышавших в последнее время публичные выступления герцога Йоркского, отмечают поразительную перемену в его манере говорить, — писала газета. — „Санди экспресс“ сегодня может раскрыть любопытный секрет, стоящий за этой переменой». Далее рассказ развивался в значительной степени в том же направлении, что и статья Фосса, повествуя, как то, что начиналось как легкое заикание, превратилось в дефект речи, омрачая всю жизнь герцога, погружая его буквально в немоту, когда он встречался с незнакомыми людьми, в результате чего он стал вообще избегать разговоров.

Несмотря на тесную дружбу с Гордоном, Лог был с ним не более откровенен относительно собственной роли, чем с Фоссом. «Само собой разумеется, что я не могу публично обсуждать случай герцога Йоркского, как и любого из моих пациентов, — сказал он корреспонденту. — Меня неоднократно спрашивали об этом и британские, и американские газеты, но все, что я могу сказать, — случай этот очень интересен». Публикация «Санди экспресс» была перепечатана или подхвачена не только по всей Британии, но и по всей Европе, а особенно в Австралии, где достижения Лога были отмечены с легко объяснимой гордостью.

Должно быть, именно из-за герцога тема заикания стала популярной в прессе. В сентябре 1929 года на страницах «Таймс» и других британских газет бушевали дебаты по поводу сделанного учеными открытия, что женщины значительно меньше подвержены заиканию, чем мужчины. «Открытие» не было особенно неожиданным: люди, работающие в этой области, давно отметили численное преобладание пациентов-мужчин над женщинами. Это не мешало газетам отводить проблеме по многу строк в редакторских колонках. Читатели во множестве сообщали о собственном опыте, хотя и не были единодушны в вопросе о причинах такого расхождения между полами.

Лог прилежно вырезал статьи и письма из газет и вклеивал их в свой альбом, заполняя страницу за страницей. Когда «Санди экспресс» пригласила его к участию в дискуссии, он выступил с собственной точкой зрения, которая была опубликована в выпуске от 15 сентября под заголовком «Почему женщины не заикаются? Они не слушают».

«Одна причина в том, что мужчины больше бывают в обществе, условия которого создают неуверенность в себе и своем мнении, — утверждал Лог. — Женщины часто подолгу болтают друг с другом, и одна не вслушивается в то, что говорит другая». А те женщины, что заикаются, делают все, чтобы скрыть этот недостаток, добавлял он и приводил в пример одну пациентку, которая ежедневно ездила из Сити домой, в Эрлз-Корт, но брала билет до Хаммерсмита, потому что не могла справиться с начальным звуком «к» в слове «Корт». Другая, чтобы скрыть свой дефект речи, всегда готовила точную сумму для уплаты за проезд в омнибусе.

Подтверждение того, как именно герцог обрел уверенность в себе и победил заикание, появилось месяц спустя с выходом в свет книги о нем Тейлора Дарбишира, журналиста из Австрэлиен Пресс Ассошиэйшн, сопровождавшего его с женой в поездке по Австралии и Новой Зеландии. Книгу в 287 страниц, заявленную как «подробное и авторитетное жизнеописание второго сына их величеств короля и королевы, составленное непосредственным участником событий и опубликованное с одобрения его королевского высочества», сегодня мы назвали бы авторизованной биографией.

Книга, широко обсуждавшаяся в газетах, сообщала множество подробностей обо всех сторонах жизни герцога. Прессу более всего интересовали те, что были связаны с заиканием герцога и работой Лога по его излечению. Под заголовками «Как герцог одолел трудности», «Дефект речи, побежденный мужеством», «Человек, вылечивший герцога» газеты публиковали подробности того, что одна из них назвала его «юношеской борьбой за достойное место в общественной жизни».

На этот раз, после согласия герцога на публикацию книги, Лог счел возможным говорить с представителями прессы о своей роли, а также об усилиях, приложенных его знаменитым пациентом. «Настоящая причина дефекта речи герцога заключалась в нарушении взаимной регуляции артикуляционной деятельности диафрагмы и мозга, и, следовательно, дефект был чисто физическим, — сказал он в интервью, которое было опубликовано в нескольких газетах 26 октября. — Как только он начал работать над курсом упражнений для голоса, появилось немедленное улучшение.

У меня никогда не было более терпеливого и добросовестного пациента, — продолжал Лог. — Он ни разу не пропустил ни единого занятия и говорил мне, что готов делать все что угодно, чтобы излечиться». Лог заявил, что герцог уже, безусловно, излечился, «но продолжает делать физические упражнения ради укрепления здоровья». Герцог, сказал он, «самый мужественный и самый трудолюбивый пациент, который у меня когда-либо был».

Весть о заикании герцога и о необычном австралийце, излечившем его, распространилась и за пределы Британских островов. Американский журнал «Тайм» 2 декабря внес свой вклад в виде краткой заметки под заголовком «Великобритания: 3-з-здоров». В ней говорилось: «В течение многих лет публичные выступления были пыткой для заикавшегося герцога Йоркского. Хорошо известен тот факт, что, избегая в официальные моменты слова „к-к-король“, он говорил об отце „его величество“. Специалисты, помня, как застенчив был герцог в детстве, годами лечили его заикание психологическими методами, как вызванное нервозностью. Лечение не давало результатов. Его королевское высочество продолжал заикаться».

На прошлой неделе, писал далее автор, «Британия услышала радостную новость. Заикание герцога почти излечено, он может произнести слово „король“ без спотыканий на звуке „к“. Доктор Лог оказался единственным специалистом, который усмотрел в речевом дефекте герцога физическое, а не умственное нарушение. Он назначил массаж и упражнения для горла». Почему именно в редакции журнала решили, что Лог — доктор, было непонятно, хотя он, несомненно, был бы польщен этим титулом.

Улучшения в состоянии герцога происходили, несмотря на тревогу по поводу здоровья отца. Присутствуя в ноябре 1928 года у Кенотафа на торжественной церемонии по случаю Дня перемирия[72], король сильно простудился. Запущенная простуда вызвала сепсис. Было очевидно, что поправится он нескоро, и 2 декабря было назначено шесть государственных советников для вершения общественных дел: среди них герцог, его старший брат и мать.

Эдуард находился в это время в Восточной Африке и, вопреки предупреждению о тяжелом состоянии отца, не отправился тотчас домой, к ужасу своих сопровождающих. В конце концов, убедившись в серьезности ситуации, он поспешил назад. В пути он получил письмо от герцога, из которого было ясно, что, несмотря на печальные обстоятельства, братья не утратили чувства юмора. «У нас тут ходит очаровательный слух, родившийся в Ист-Энде[73], — писал герцог, — будто твое поспешное возвращение домой объясняется тем, что, если с папой что-то случится, я в твое отсутствие приберу к рукам трон!!! Прямо Средневековье…» Письмо явно позабавило Эдуарда — настолько, что он его сохранил и позже включил в свои мемуары.

Короля прооперировали, и, хотя жизнь его еще некоторое время оставалась в опасности, в наступившем году он постепенно начал поправляться. Но только к июлю он достаточно окреп, чтобы вновь участвовать в публичных церемониях. Для герцога это было нелегкое время из-за беспокойства об отце и из-за дополнительных обязанностей, возложенных на него, но он справился, о чем свидетельствует письмо, отправленное им Логу 15 декабря с благодарностью за книгу, которую тот прислал в подарок ко дню рождения.

«Я не знаю, не послали ли Вы ее в качестве мягкого напоминания, что мне следует чаще приходить к Вам, но мне приятно Ваше доброе намерение сделать мне подарок, — писал герцог. — Как Вы можете себе представить, мои мысли в последнее время были заняты другим, и должен сказать, это напряжение ни в малейшей степени не отразилось на моей речи. Так что все хорошо»[74].

Книги на день рождения стали чем-то вроде традиции. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, Лог посылал герцогу к 14 декабря одну или несколько тщательно выбранных книг, и так до конца его жизни. Герцог, даже после того как стал королем, отвечал благодарственным письмом, написанным собственноручно, в котором непременно сообщал об успехах в своей работе над речью и вкратце упоминал о событиях, происходящих в его жизни. Лог дорожил этими письмами, они приведены в его записках.

Глава седьмая ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

1930-е годы оказались самым бурным десятилетием двадцатого века. Крах на Уолл-стрит в октябре 1929 года положил конец «ревущим двадцатым», открыв дорогу Великой депрессии, которая привела к неисчислимым экономическим невзгодам во всем мире. Она также способствовала восхождению к власти Адольфа Гитлера, ставшего канцлером Германии в январе 1933 года, что положило начало цепи событий, приведших через шесть лет ко Второй мировой войне.

Между тем для герцога по крайней мере первые шесть лет этого десятилетия были годами мира и покоя. «Это был едва ли не последний промежуток безмятежного покоя, который ему довелось узнать, — писал его официальный биограф, — период, когда установилось счастливое равновесие между ревностным исполнением обязанностей слуги государства и радостями существования мужа и отца»[75].

Постепенно, однако, у герцога появлялись новые обязанности на службе короне. В качестве государственного советника во время болезни отца он представлял его в октябре 1928 года в Дании на похоронах Марии Дагмары, вдовствующей русской императрицы, и в марте следующего года — на свадьбе двоюродного брата, норвежского кронпринца Олафа. В том же месяце он был назначен лордом Верховным комиссаром Генеральной ассамблеи Церкви Шотландии. Другие обязанности, как и неизбежные другие публичные выступления, ждали его впереди.

Были перемены и в домашней жизни: 21 августа 1930 года родилась его вторая дочь, Маргарет Роз, а в сентябре следующего года король предоставил ему и герцогине Роял-Лодж в Большом виндзорском парке в качестве загородного дома.

Принцессы, подрастая, быстро превращались в светских знаменитостей. Газеты и журналы по обе стороны Атлантики охотно публиковали их фотографии и рассказы о них, и часто с согласия и одобрения самой королевской семьи, понимавшей ценность такой известности. Примечательно, что третий день рождения малышки Лилибет (как Елизавету называли в семье) был сочтен достаточно значительным событием, чтобы поместить ее фотографию на обложку журнала «Тайм» от 21 апреля 1929 года, хотя в то время ее отец не был даже наследником престола.

Между тем менялись и обстоятельства жизни Лога. В 1932 году они с Миртл переехали из Болтон-Гарденз на высокие холмы Сайденхема, в местность, где располагались преимущественно викторианские виллы с обширными садами и с великолепным видом на город. Их дом «Буковая роща» — Сайденхем-Хилл, 11 — был просторным, хотя и несколько обветшалым трехэтажным зданием с двадцатью пятью комнатами, построенным в 1860-х годах. Лишь несколько улиц отделяли его от Хрустального дворца — гигантского павильона из чугуна и стекла, построенного для размещения Всемирной выставки в 1851 году. Он был воздвигнут в Гайд-парке, но по окончании выставки перенесен на юго-восток Лондона. Когда Хрустальный дворец погиб в грандиозном пожаре 1936 года, собрав вокруг себя сотню тысяч зрителей, Лайонел и Миртл оказались на лучших зрительских местах.

К тому времени Лори Лог был уже крепким молодым человеком двадцати с лишним лет, шести футов росту, с атлетической статью, унаследованной от матери. Он уехал в Ноттингем изучать в фирме «Лайонз» профессию организатора банкетов. Его брат Валентин изучал медицину в больнице Святого Георгия, в то время расположенной на Гайд-парк-Корнер. Младший, Энтони, учился в Далидж-колледже, в полутора милях от дома. Для содержания дома в порядке требовалось несколько слуг, но лишние помещения пришлись кстати, так как семья сдавала их для пополнения бюджета.

К великой радости Миртл, при доме был сад почти в пять акров, с аллеями рододендронов и полоской леса в дальнем конце, где, если верить слухам, хоронили умерших во времена Великой чумы[76]. Был и теннисный корт. В память о родной стране Миртл удалось вырастить эвкалипт и австралийскую мимозу — правда, в теплице, а не снаружи, в прохладном лондонском климате.

К тому времени отношения с герцогом стали вызывать у Лога смешанные чувства. Как всякий учитель, он мог гордиться достигнутым, однако чем больших успехов добивался ученик, тем меньше он нуждался в учителе. Лог, однако, поддерживал контакт с герцогом, регулярно писал ему и продолжал посылать поздравления и книги ко дню рождения. Письма от герцога вместе с черновиками его собственных писем неизменно помещались в альбом.

8 марта 1929 года, к примеру, Лог написал герцогу, прося сообщить, как проходят его выступления. «В это время года я всегда опрашиваю всех своих пациентов, чтобы выяснить, каково их самочувствие, вполне ли благополучно обстоит дело с речью и нет ли каких-либо жалоб, — писал он. — Поскольку я всегда относился к Вам как к одному из своих пациентов, я надеюсь, Вы не будете в претензии на меня за эти вопросы». Через пять дней герцог прислал ответ, что, хотя в доме полно больных гриппом, на его нескольких публичных выступлениях все прошло хорошо[77].

В сентябре герцог написал Логу из замка Глэмис в ответ на его поздравление по случаю рождения принцессы Маргарет Роз: «Наше ожидание несколько затянулось, но все закончилось благополучно. Моя младшая дочь чувствует себя хорошо, и у нее отличные легкие. Состояние жены — превосходное, так что в этом отношении все в порядке. С речью у меня нет никаких неприятностей, и беспокойство на ней никак не отразилось». Затем в декабре, в день рождения герцога, пришло обычное письмо с благодарностью за «книжечку, которая всем хороша и занимает так мало места в кармане».

Люди из окружения герцога также постоянно проявляли интерес к работе с ним Лога, что очевидно из написанного от руки и многое объясняющего письма личного секретаря герцога Патрика Ходжсона от 8 марта 1930 года:

Дорогой Лог,

если бы Вы смогли убедить герцога почаще разговаривать на приемах, Вы оказали бы всем нам большую услугу. Он хорошо держится во время трапезы, но, когда к нему подводят и представляют людей, он имеет обыкновение пожимать им руки, не произнося ни слова. Я думаю, это вызвано исключительно застенчивостью, но на незнакомых людей производит скверное впечатление. Он, я знаю, боится, что подойдет к человеку — и вдруг не сможет выговорить ни слова. Но если бы Вы убедили его, что ему полезно пересиливать себя, это очень помогло бы, потому что этим летом ему предстоит много таких приемов.

Встречи Лога с герцогом, однако, становились все более редкими, несмотря на его попытки в письмах убедить своего пациента найти время для консультации. И хотя они увиделись в марте 1932 года, до следующего свидания прошло целых два года.

«Вы, верно, гадаете, что со мной случилось, — писал герцог 16 июня 1932 года из Рест-Хэрроу в Сандвиче, в графстве Кент, куда он поехал с семьей отдыхать на неделю. — Помните, я говорил в марте, что чувствую себя больным и усталым? Я обратился к доктору, который сказал, что у меня произошло опущение внутренностей, нижние мышцы пресса очень ослабли и поэтому я был нездоров. Я одно время жаловался Вам, что дышу „где-то слишком глубоко“, — мышцы были так ослаблены, что диафрагме было вроде как нечего поддерживать. Теперь я ношу корсет, дышать стало легче, и я говорю гораздо лучше, с очень малым усилием».

В сентябре того же года герцог осмыслил и оценил то огромное улучшение, которого достиг со времени самых первых консультаций у Лога. Публичные выступления все еще внушали ему боязнь; он говорил медленно и осмотрительно, но «во время самой речи не случалось ничего, что заставило бы беспокоиться». Запинки тоже стали реже: Лог посоветовал ему делать паузы не между отдельными словами, а между группами слов.

Экономическая депрессия давала о себе знать. К концу 1930 года безработица в Британии выросла более чем вдвое — с одного до двух с половиной миллионов, что составило одну пятую общего количества официально зарегистрированной рабочей силы в стране. Даже королевская семья сочла необходимым на глазах у населения принести некоторые жертвы (правда, главным образом символические). Одним из первых шагов, предпринятых королем, после того как лидер лейбористов Рамзей Макдональд сформировал в августе 1931 года свое Национальное правительство, стало сокращение на 50 000 фунтов цивильного листа[78] на то время, пока сохраняется чрезвычайная ситуация. Герцог, со своей стороны, должен был отказаться от охоты и от собственной конюшни. «Меня совершенно обескуражило то, что после всей экономии, к которой я был вынужден прибегать, надо отказаться еще и от охоты, — писал он Рональду Три, хозяину гончих „Пайтчли“[79] в Нортгемптоншире, где он два предыдущих сезона арендовал для охоты Нейзби-хаус[80]. — А теперь я должен продать и лошадей. Это хуже всего, и расставаться с ними будет ужасно».

Те же, кто, как Лог, должны были зарабатывать средства к существованию, оказались в более тяжелом положении. Когда всем вокруг приходилось затягивать пояса, от тех услуг, которые предоставлял Лог, отказывались в первую очередь.

Хотя он старательно избегал пользоваться своими связями в королевской семье, тем не менее они помогли ему продержаться в это трудное время. Герцог, всегда испытывавший к Логу благодарность за то, что тот для него сделал, постоянно рекомендовал его своим друзьям.

Известность, которую Лог приобрел благодаря публикации в «Санди экспресс» в декабре 1928 года, тоже сослужила ему добрую службу, о чем он упоминает в письме герцогу в феврале следующего года: «С Рождества я получил больше сотни писем от людей со всего света, желающих стать моими пациентами. Некоторые письма очень забавны, но от всех грустно»[81]. Несмотря на рост популярности, экономический спад делал свое дело, о чем он писал герцогу в январе: «Этот год оказался для меня тяжелым, так как очень многие потеряли работу».

Тем не менее Лог планировал основать собственную клинику, о чем сообщил герцогу в своем ежегодном письме ко дню его рождения в декабре 1932 года. Герцог отнесся к проекту с должным энтузиазмом. «Меня очень заинтересовали Ваши планы относительно клиники, — написал он в ответном письме от 22 декабря. — Уверен, что Вы поступаете правильно, начиная самостоятельное дело, и полагаю, что очень многие считают: только Вы способны добиться устойчивых результатов в лечении дефектов речи. Я часто рассказываю о Вас и даю, когда просят, Ваш адрес». Письмо заканчивалось словами: «Надеюсь вскоре увидеться с Вами».

Встреча не состоялась, и в мае 1934 года Лог написал снова, выражая сожаление об отсутствии контакта между ними, но при этом с одобрением отмечая, как значительны улучшения в дикции герцога. Неделей позже пришло ответное письмо. «Извините, что я так долго у Вас не был (два года, как Вы говорите), но я очень редко ощущал необходимость Вашей помощи, — писал герцог. — Я знаю, что Вы желаете добиться именно такого результата, но в то же время это может казаться неблагодарностью с моей стороны». Дальше он пишет: «Мой корсет за два года сотворил чудеса — теперь мне требуется поддержка лишь ниже диафрагмы, я могу нормально дышать и без его помощи»[82].

Несмотря на занятость, герцог пообещал вскоре прийти к нему. «Сохранили ли Вы свою приемную на Харли-стрит? Как мне кажется, я пока еще сумел бы взбежать по этой лестнице», — писал он.

Они действительно встретились в 1934 году, но это опять оказалась разовая встреча.

Лог тем временем все более выходил из тени. Вслед за книгой Дарбишира появилась статья о нем в «Ньюс кроникл» — 4 декабря 1930 года в колонке «Дневник светского человека». Автор, подписавшийся псевдонимом Квэкс, выразил удивление моложавой внешностью человека, недавно отметившего свое пятидесятитрехлетие: «Его голубые глаза молодо блестят, волосы пышны и упруги. У него цвет лица как у школьника, почти ни единой морщины и румянец скорее английский, чем австралийский».

«Ну что ж, — ответил Лог, — я и правда еще могу пробежать милю, но не особенно стремлюсь делать это; все знают, что можно оставаться молодым душою, если умеешь находить и сохранять друзей».

Говоря о своей профессии, он заметил: «Что поистине поражает, так это число людей, которые никогда по-настоящему не слышали свой собственный голос. Я провел испытание с полудюжиной пациентов при помощи граммофона. Они говорили в раструб, и, когда голоса воспроизводились, очень многие люди не могли распознать свой голос, записанный на пластинку. Несомненно, у большинства зрительная память развита сильнее, чем слуховая».

Любопытно утверждение Лога о том, что в силу своей наблюдательной способности, даже находясь вне пределов слышимости, он может, глядя на группу людей, определить в ней того, кто страдает дефектом речи, — «при условии что они ведут себя естественным образом, а не сидят неподвижно, удерживаясь от естественных жестов».

Лог более подробно изложил свои теории в статье, напечатанной в «Дейли экспресс» от 22 марта 1932 года. Статья, озаглавленная «Ваш голос может стать вашим богатством», появилась в разделе «Беседы о здоровье и доме». Какие-либо упоминания о профессиональных отношениях между автором и герцогом отсутствовали, но, надо полагать, читателям о них было известно. «Величайший недостаток современной речи — слишком высокая скорость», — писал Лог.

Существует ошибочное представление, что «быстрота» — это достижение, тогда как на деле она означает нерациональное расходование энергии и является врагом красоты.

Английские голоса — из прекраснейших в мире, но впечатление от них часто бывает испорчено неправильной подачей голоса. Лишь немногие понимают, каким достоянием может быть голос. Не сказал ли Гладстон: «Время и деньги, потраченные на совершенствование голоса, приносят большие проценты, чем любое другое капиталовложение»?

Мало кто знает собственный голос, потому что трудно «слышать» себя. Поэтому я советую всем, для кого это доступно, услышать свой голос воспроизведенным. Люди обычно бывают удивлены, когда это делают, потому что они практически не представляют, как звучат их голоса. Дефекты речи — одно из зол цивилизации, они почти неизвестны среди примитивных народов. Причина их по большей части — нервы. Голос — точный показатель не только личности, но и физического состояния. Я всю жизнь изучал голоса и могу рассказать о физических особенностях человека, послушав его речь, даже находясь в другой комнате.

Каждый пациент требует слегка иного подхода, учета его психологических особенностей. Условия, которые одному человеку дают достаточную уверенность в себе для преодоления дефекта, у другого могут вызвать подобный дефект. Однажды моими пациентами были два брата. Один с легкостью говорил в кругу семьи, но не мог разговаривать с посторонними. Другой без затруднений говорил с чужими, но речь его была скованной среди друзей и родных. Лечить их приходилось разными методами, хотя дефект был один и тот же. Мужчинам, можно сказать, почти принадлежит монополия на дефекты речи: на одну женщину приходится сто мужчин.

У женщин дефекты речи обычно встречаются в тяжелой форме, но они почти всегда добиваются успеха, если решают избавиться от них. Я думаю, это происходит благодаря способности сосредоточиться, которая, по моему убеждению, у женщин сильнее, чем у мужчин.

Заикание — один из самых распространенных дефектов речи, но от него почти всегда можно излечиться. По сути дела, за исключением редких случаев врожденной физической патологии, большинство дефектов речи можно преодолеть, если только у пациента есть желание это сделать. При отсутствии такого желания лечение безнадежно.

У меня были пациенты, которым мне приходилось говорить: «Я ничего не могу для вас сделать», но при сотрудничестве со стороны пациента даже крайние случаи афонии (полной потери голоса) излечимы.

Стремясь придать больше значительности и респектабельности своей профессии, Лог учредил в 1935 году Британское общество логопедов. Герцог был в числе тех, кого он известил об этом. Лог отправил ему экземпляр первого бюллетеня общества. Герцог ответил 2 июля 1935 года с приличествующим случаю воодушевлением: «Я рад услышать, что Вы смогли наконец придать материальную форму своему замыслу, и надеюсь, что он будет успешным».

Общество провозглашало своей целью «утверждение логопедической профессии на достойной основе в этой стране и за ее пределами и поддержание должных норм профессионального поведения, обусловленных тесным родством с медицинской профессией». Многие члены общества были, как и Лог, педагогами с опытом частной практики, некоторые состояли в штате больниц. Позже общество учредило Национальную логопедическую учебную клинику, где после двухлетнего обучения ряду предметов — фонетике, анатомии, педиатрии, зубоврачебной хирургии и отоларингологии — студенты получали квалификацию вспомогательного медицинского работника (логопеда).

Неизбежно при огромном количестве людей, страдающих заиканием (из которых многие отчаялись излечиться), это была область, привлекающая шарлатанов, стремящихся к наживе. Исполнительный совет общества был особенно встревожен летом 1936 года деятельностью некоего Рамона X. Уингза, самопровозглашенного «специалиста лечения заиканий и запинаний по немецкой методе», который размещал гигантские объявления на станциях подземки, на рекламных щитах и в прессе, обещая бесплатные лекции и советы. На лекции Уингза собирались аудитории до тысячи человек в поисках гарантированного и быстрого исцеления.

Заманив пациентов, им давали по бесплатной персональной консультации, на которой предлагали курс из десяти занятий за плату в десять гиней. Затем их разделяли на группы от двадцати до ста человек, и после нескольких занятий лучшие из них сами становились учителями и в ряде случаев действительно устраивали публичные собрания, создавая своеобразный эффект снежного кома. Сам Уингз после десяти занятий отправлялся в следующий город и начинал весь процесс заново. В целом, это была весьма прибыльная затея.

Члены Исполнительного совета были возмущены обещаниями быстрого излечения, которые раздавал Уингз, — понимая, что эти обещания вызовут у людей необоснованные надежды. Не исключено, что такие групповые занятия, проводимые харизматическим лидером, посредством массового внушения приводили к заметному улучшению в «отдельных случаях неврозов», — это обеспечивало восторженные отзывы для будущей рекламы. Но улучшения были лишь временными. Такие дефекты, как заикание, спотыкание, шепелявость, волчья пасть, задержка речевого развития, требуют для излечения времени и общения один на один. Понятно, что озабоченность экспертов была не только по поводу пациентов; не меньше их тревожило и то, как скажется эта нечистоплотная конкуренция на их коллегах, которые, будучи членами общества, не имели права использовать рекламу какого-либо рода, и пациенты поступали к ним на основании рекомендаций медиков.

В письме на имя заместителя министра по делам иностранцев, датированном 2 октября 1936 года, общество потребовало принятия мер против Уингза. «Мистер Уингз зарабатывает от пяти до десяти тысяч фунтов в год и большую часть этих сумм получает, используя людское легковерие и невежество, — говорилось в письме. — Если что-то не будет предпринято, причем безотлагательно, чтобы положить конец этой бесчестной конкуренции, этому бесконтрольному увеличению числа так называемых „специалистов“, выступающих с бесплатными лекциями, за которыми следуют курсы лечения, нашим британским логопедам останется лишь работа при больницах и бесплатная работа. Пациенты, однажды разочаровавшись в разрекламированном лечении, потом годами не решаются вновь обратиться к кому бы то ни было». Были ли предприняты какие-либо действия, осталось невыясненным.

В декабре того же года герцог снова написал Логу, когда тот похвалил произнесенную им речь. «В целом я доволен продолжающимся улучшением, — писал герцог. — Я старательно репетирую свои выступления и все еще иногда заменяю слова. Я утрачиваю „чувство страха“ постепенно, порой — очень постепенно. Это сильно зависит от того, как я себя чувствую и на какую тему должен говорить».

При тех успехах, которых добился герцог, Лог, которому было пятьдесят пять лет, возможно, уже свыкся с фактом, что их совместная работа в основном окончилась. Но он ошибался. Жизнь герцога должна была вскоре навсегда перемениться. А вместе с ней — жизнь Лога.

Со времени болезни Георга V в 1928 году его здоровье вызывало беспокойство. В феврале 1935 года после возобновившегося бронхита ему потребовался длительный отдых в Истбурне. Тогда король достаточно оправился, чтобы 2 мая принять участие в праздновании своего Серебряного юбилея, когда он, казалось, был неподдельно удивлен восторженными приветствиями толпы. «Я и понятия не имел, что они так ко мне относятся, — сказал он, возвращаясь после проезда через лондонский Ист-Энд. — Я начинаю думать, что, должно быть, нравлюсь им сам по себе»[83]. Когда в июле он появился в Спитхэде, где проводил ежегодный смотр военно-морских судов, многие зрители были уверены, что он будет править еще несколько лет.

Улучшение его здоровья, однако, было лишь относительным. Когда король, только что отпраздновавший свое семидесятилетие, осенью вернулся из Балморала, близкие заметили, что здоровье его серьезно ухудшилось. Смерть младшей сестры, принцессы Виктории, ранним утром 3 декабря была тяжелым ударом, и впервые его несокрушимое чувство общественного долга пошатнулось — он отменил торжественное открытие парламента. Он поехал, как обычно, на празднование Рождества в Сандрингем и выступил по радио с обращением к жителям империи, но слушатели не могли не почувствовать, что он нездоров.

Вечером 15 января 1936 года король удалился в свою спальню в Сандрингеме, жалуясь на простуду. Больше он этой комнаты не покидал. Он постепенно слабел, выходя из беспамятства и вновь в него погружаясь. В его дневнике осталась последняя запись: «Мне скверно». Вечером двадцатого числа его врачи во главе с лордом Доусоном из Пена выпустили бюллетень со словами, которые стали знамениты: «Жизнь короля мирно движется к своему завершению». Это завершение наступило без пяти двенадцать ночи, спустя чуть меньше полутора часов, и было ускорено Доусоном, который признается в медицинских записках (опубликованных лишь через полстолетия), что ввел летальную дозу кокаина и морфия. Это было сделано, видимо, для того, чтобы предотвратить дальнейшие страдания умирающего и снять гнет нервного напряжения с семьи, но также и для того, чтобы иметь возможность объявить о смерти в утреннем номере «Таймс», а не в «менее уместных вечерних изданиях». Газеты, очевидно получившие совет задержать выпуск от жены Доусона, которой доктор позвонил в Лондон по телефону, должным образом повиновались. «Мирная кончина в полночь» — гласили заголовки на следующее утро.

Герцог был убит горем. Перемены в его жизни ожидались очень значительные. Хотя он исполнял свою долю королевских обязанностей, до сих пор он оставался в большой степени на заднем плане. С восшествием на престол его брата Эдуарда VIII Берти становился предполагаемым престолонаследником, а это было связано с принятием на себя многих обязанностей из числа тех, что прежде исполнял Эдуард. «Мы в классной комнате на Пиккадилли, 145, знали только, что теперь гораздо реже видим красивого дядю Дэвида с золотыми волосами, — пишет Мэрион „Крофи“ Кроуфорд, няня детей. — Теперь он реже заходил устраивать шумную возню с племянницами».

Глава восьмая 327 ДНЕЙ ЭДУАРДА VIII

Ни один британский монарх не вступал на престол в окружении большего доброжелательства, чем Эдуард, старший сын Георга V. По причине ли его храбрости, блистательно красивой наружности или его общепризнанного интереса к простым британцам (и британкам) новый король, казалось, воплощал в себе все лучшее от двадцатого столетия. «Он наделен подлинным интересом к людям всякого происхождения и положения и обладает знанием, которое восхищает и привлекает во всяком человеке и бесценно в монархе, — знанием человеческой природы», — восторженно писала «Таймс» 22 января 1936 года. И при этом его правление длилось меньше года и закончилось одним из величайших кризисов, какие когда-либо переживала британская монархия, в результате чего его младший брат был вынужден занять трон, к которому он не стремился и к которому его не готовили.

Хотя Эдуард с ранних лет отличался обаянием и красивой внешностью, в юности он был очень застенчив. Затем в 1916 году, когда ему было двадцать два года, двое приближенных отвели его к опытной проститутке в Амьене, и та, как рассказывают, «смахнула с него эту крайнюю застенчивость»[84]. С тех пор он словно старался наверстать упущенное время.

Подобно своему деду Эдуарду VII, принц Эдуард обожал ночную лондонскую жизнь. Считается, что известная журналистка Диана Врилэнд, которая вела колонку моды, пустила в оборот прозвище Золотой Принц и утверждала, что все женщины ее поколения были влюблены в него[85]. Эдуард мало интересовался попытками своих строгих родителей найти для него подходящую невесту и предпочитал многочисленные любовные связи. Весьма скандальной было длившаяся шестнадцать лет связь с Фридой Дадли Уорд, женой члена парламента от партии либералов. Прекратив отношения с ней, просто перестав подходить к телефону, принц переключил свое внимание на Тельму, леди Фернесс, жену виконта Фернесса, родившуюся в Америке, сестру-близнеца Глории Вандербильдт. С нею у него был краткий роман.

В Бэрроу-Корт, доме мужа близ Мелтон-Моубрей, в 1930 или 1931 году (в зависимости от того, чьему рассказу верить) Тельма познакомила принца со своей близкой подругой, миссис Уоллис Симпсон. Довольно привлекательная, стильно одетая женщина тридцати с лишним лет, в девичестве Бесси Уоллис Уорфилд. Она родилась в 1896 году в Пенсильвании, в старинной, но обедневшей семье, что, по-видимому, объясняло ее склонность к стяжательству. В 1916 году она в возрасте двадцати лет вышла замуж за Эрла Уинфилда Спенсера, американского авиатора, но он сильно пил, и они развелись в 1927 году. Годом позже она удачно вышла замуж за Эрнеста Симпсона, американского бизнесмена, обосновавшегося в Лондоне и имевшего связи в светском обществе.

Как позже герцог Виндзорский упоминал в своих мемуарах, начало их отношений было довольно своеобразно. Ища ни к чему не обязывающую тему для разговора, он спросил у нее, не страдает ли она, будучи американкой, от отсутствия в Англии центрального отопления. Ответ удивил его.

— Извините, сэр, — сказала она, насмешливо глядя на него, — но вы меня разочаровали.

— Каким образом? — спросил принц.

— Каждой американке, которая приезжает в вашу страну, задают этот вопрос. От принца Уэльского я надеялась услышать что-нибудь пооригинальнее[86].

Прямота ее обращения покорила Эдуарда, постоянно окруженного льстецами. Поначалу они, вероятно, были просто друзьями, но отношения их превратились в любовную связь, когда в январе 1934 года Тельма уехала в Америку навестить сестру. Летом того же года принц пригласил Уоллис и ее мужа в путешествие на борту «Розауры», 700-тонного парома, только что переделанного в роскошное прогулочное судно лордом Мойном, бизнесменом и политиком, чья семья основала пивоваренную компанию «Гиннесс». Эрнест был вынужден отказаться из-за деловой поездки в Америку, но Уоллис отправилась без него. Именно тогда, как она впоследствии утверждала, она и принц «пересекли ту черту, что отмечает неопределимую границу между дружбой и любовью»[87].

Тот факт, что принц Уэльский имеет любовницу, даже если она замужняя американка, не представлял серьезной проблемы, хотя взгляды их современников и были несколько иными, чем в те времена, когда предыдущий носитель титула, будущий Эдуард VII, бегал за женщинами всего Лондона. То есть при условии, что она остается любовницей. Но принц, по-видимому, не склонен был принять точку зрения своего предшественника на различия, существующие между теми женщинами, что годятся в любовницы, и теми, что имеют надлежащее происхождение и положение для будущей королевы. Это грозило бедой, хотя до нее еще оставалось несколько месяцев. После того как он стал королем, популярность Эдуарда росла вместе с его любовью ко всему новому и модному. Во время посещения шахтерских поселков в Южном Уэльсе, особенно сильно пострадавших от Депрессии, он привел толпу в восторг, заявив, что «надо что-то сделать». Те, кто его окружал, не испытывали особого восторга: он уволил многих дворцовых служащих, в ком видел символы и хранителей старого порядка, и оттолкнул от себя многих из тех, кто остался, урезав их жалованья в интересах экономии, в то же время щедро расходуя средства на драгоценности от Картье и от «Ван Клифф и Арпелз» для Уоллис. Испытывая терпение министров, Эдуард часто опаздывал на встречи или отменял их в последний момент. Доставляемые ему красные чемоданчики[88], содержащие государственные документы, над которыми монарху надлежит прилежно работать, возвращались от него с опозданием; бумаги часто бывали не прочитаны, и на них красовались следы от стаканов виски. Министерство иностранных дел предприняло беспрецедентный шаг и стало помещать отправляемые ему документы в защитные обложки. Эдуард быстро уставал от того, что называл «нескончаемой каторгой королевской повседневной жизни». Предупреждение Георга о том, что как монарха его старшего сына «не хватит и на год», начинало казаться пророческим.

Король был в отчаянии, положение было безвыходным: Уоллис Симпсон не собиралась уезжать, да он бы и не позволил ей. В попытке добиться невозможного, он заводил речь о том, чтобы сделать ее герцогиней Эдинбургской или заключить с ней морганатический брак (при котором ничто из титулов и привилегий мужа не переходит ни к жене, ни к детям), хотя в Британии не было прецедента подобного союза. К смятению всех политических партий, возникло даже предположение, что Эдуард может вынести решение своей судьбы на суд всей страны[89].

Стэнли Болдуин, премьер-министр в правительстве консерваторов, и другие представители политических кругов считали, что миссис Симпсон совершенно неприемлема как королева, и опасались, что главы правительств доминионов будут того же мнения. Как глава Англиканской церкви, Эдуард не мог жениться на дважды разведенной женщине при двух живых мужьях. Ходили слухи, что она имеет над ним некую сексуальную власть; говорили, что у нее не один, а целых два любовника, кроме него. Некоторые даже утверждали, что она нацистский агент.

Пока Уоллис оставалась замужем за Эрнестом, этот роман грозил скорее скандалом, чем политическим и конституционным кризисом. Но и на этом фронте зрели перемены. Хотя никто не сомневался, что именно роман Уоллис с королем стал причиной крушения ее брака, среди джентльменов, желающих пощадить скромность своих жен, принято было в таких случаях брать вину на себя. Эрнест выбрал 21 июля, восьмую годовщину своей свадьбы, чтобы быть застигнутым in flagrante[90] персоналом роскошного «Отель-де-Пари» в Брэй-на-Темзе, у Мэйденхеда, с некой мисс «Лютик» Кеннеди. Через месяц король с миссис Симпсон отправились в новый круиз — на этот раз в Восточное Средиземноморье — на борту другого прогулочного судна, «Налин». Их путешествие широко освещалось в американских и европейских газетах, но британская пресса хранила молчание.

И таким образом, когда 27 октября дело слушалось на выездной сессии суда присяжных в Ипсвиче (выбранном потому, что слушания в Лондоне привлекли бы излишнее внимание прессы), Уоллис разводилась со своим мужем по причине его супружеской неверности, а не vice versa[91]. Этот город никогда прежде не видел ничего подобного[92]. Уоллис примчалась в Ипсвич в канадском «бьюике» с королевским шофером за рулем на такой скорости, что машина фотокорреспондента службы новостей, следовавшая за ней со скоростью 65 миль в час, осталась позади. Охрана плотно окружала здание суда: все группы кинохроники были удалены из города, а у двух фотографов полицейские разбили аппараты дубинками. Все места на балконе в зале суда, обращенные в сторону миссис Симпсон, стоявшей на свидетельском месте, были пусты. Билеты выдавались лишь на те места, к которым она стояла спиной. Представители персонала «Отель-де-Пари» сообщили в своих показаниях, что, принеся чай в номер мистера Симпсона, они обнаружили там женщину, которая не являлась миссис Симпсон, в двуспальной кровати.

Через девятнадцать минут все было кончено, и Уоллис получила свое decree nisi[93] с оплатой судебных издержек ее мужем. После того как она покинула зал суда, полиция на пять минут заперла за ней двери, чтобы попридержать репортеров. Ее «бьюик» понесся прочь из Ипсвича с той же скоростью, с какой влетел в него, и полиция, развернув одну из своих машин поперек дороги, перегородила ее на десять минут.

Но Эдуард и Уоллис еще не могли пожениться. По законам того времени decree nisi мог стать окончательным только по истечении шести месяцев. Формально это означало, что Уоллис будет под наблюдением официального лица, известного как королевский проктор, до 27 апреля 1937 года. Если в течение этого времени ее обнаружат при компрометирующих обстоятельствах в обществе какого-либо мужчины, она будет доставлена в суд, и, если судебное решение окажется не в ее пользу, она навсегда лишится права развестись со своим мужем в английском суде. Это была лишь формальность. Как сообщалось в журнале «Тайм», примерно через тридцать шесть часов после того, как было вынесено решение суда, Уоллис «весело ужинала во дворце с королем в узком кругу друзей». После этого Эдуард «сопроводил» ее домой, на Камберленд-Террас.

Теперь время ускорило ход, и правительство оказалось в затруднительном положении. В то время как американские газеты публиковали пикантные и подробные отчеты об этом романе, британская пресса продолжала проявлять чрезвычайную сдержанность. «Таймс», газета солидная, информационная, поместила известие о разводе, но только в самом низу колонки новостей из провинции, на внутренней странице. В американских и других иностранных газетах, ввозимых в Британию и содержавших публикации об отношениях между королем и миссис Симпсон, цензура вымарывала соответствующие колонки или изымала страницы.

Невозможно было бесконечно скрывать происходящее, и не в последнюю очередь из-за англичан, путешествующих за границей и читающих и слушающих по радио о том, что происходит дома. 16 ноября Эдуард пригласил Болдуина в Букингемский дворец и сказал ему, что намерен жениться на миссис Симпсон. Если он может сделать это и остаться королем, то «и прекрасно», но если правительства Британии и ее доминионов против, то он готов «уйти».

Надо заметить, что некоторые значительные лица были на стороне короля, и среди них Уинстон Черчилль, будущий британский премьер-министр военного времени, который был ошикан палатой общин, когда высказался в поддержку Эдуарда. «Какое преступление совершил король? — спрашивал позже Черчилль. — Разве мы не присягнули на верность ему? Разве мы не связаны этой клятвой?» К тому же поначалу он, видимо, считал, что отношения Эдуарда с миссис Симпсон закончатся ничем, как и прежние связи монарха[94].

Лог следил за развитием декабрьских событий 1936 года, удивленный и шокированный не меньше, чем другие подданные короля Эдуарда. Отношения с герцогом Йоркским почти прекратились, хотя он и получил приглашение на прием в саду в Букингемском дворце 22 июля.

Произошли значительные перемены и в семейной жизни Лога: его старший сын Лори, бывший вторым лицом в отделе мороженого в компании «Лайонз», женился на Джозефин Меткаф из Ноттингема. Его второй сын Валентин, моложе Лори на пять лет, ставший врачом, состоял теперь в штате больницы Святого Георгия, где был удостоен почетной Брэкенберийской премии в области хирургии. «Я хотел, чтобы он пошел по моим стопам, но он твердо решил стать хирургом», — писал Лог герцогу.

Между тем он не отказывался от попыток возобновить контакт с королевской семьей. 28 октября, через день после того, как Уоллис Симпсон получила постановление суда, он вновь написал герцогу, предлагая встретиться. «Я имел честь в последний раз беседовать с Вашим Королевским Высочеством в июле 1934 года, и хотя я с большим интересом слежу за всем, что Вы делаете и говорите, это не то же, что увидеться с Вами лично. Быть может, Вы смогли бы найти немного времени в Вашей очень занятой жизни на то, чтобы побывать на Харли-стрит — просто убедиться, что все „механизмы“ работают должным образом»[95].

Герцога можно извинить за то, что он не ответил Логу. Кризис, вызванный отношениями его брата с миссис Симпсон, почти достиг своей высшей точки и по крайней мере на время более настоятельно требовал к себе внимания, чем его собственный речевые затруднения.

3 декабря британская пресса нарушила обет молчания по поводу королевского романа. Толчком к этому послужило недоразумение. Выступая на церковной конференции, Альфред Блант, вполне оправдывавший свою фамилию[96] епископ Брэдфордский, говорил о том, как нужна королю милость Господня, что было истолковано — ошибочно, как потом выяснилось, — присутствующим местным журналистом как прозрачный намек на королевский роман. Когда его репортаж был опубликован национальным агентством новостей Пресс Ассошиэйшн, газеты увидели в этом сигнал, которого все давно ждали: можно писать о любовных делах монарха.

В предшествовавшие несколько месяцев лишь сравнительно немногие англичане знали о том, что происходит. Теперь газеты быстро наверстывали упущенное время, заполняя страницы сообщениями о чрезвычайных совещаниях во дворце, фотографиями миссис Симпсон и интервью со случайными прохожими, высказывающими свое мнение. «У них много общего, — так начинался пространный очерк в „Дейли миррор“ от 4 декабря. — Оба любят море. Оба любят плавание. Оба любят гольф и работу в саду. И вот они обнаружили, что любят друг друга».

Герцог и герцогиня Йоркские накануне были в Шотландии. Сойдя с ночного поезда на вокзале Юстон утром 3 декабря, они увидели газетные афиши со словами «Королевский брак». Оба были ошеломлены тем, что это могло означать для них. При разговоре с братом герцог нашел его «в состоянии крайнего возбуждения». Король, по-видимому, еще не решил, как поступить, говоря, что обратится к народу и спросит, какова его воля, а потом на некоторое время уедет за границу[97]. Пока же он отослал Уоллис ради ее безопасности. Ей присылали анонимные враждебные письма, и в окно дома, который она снимала в Риджентс-парке, бросали кирпичи. Были опасения, что худшее еще впереди.

В тот же вечер герцог позвонил брату — который затаился в Форт-Бельведере, своем уединенном убежище в Ричмонд-парке, — с тем чтобы условиться о встрече, но безуспешно. Он продолжал звонить в течение нескольких дней, но король отказывался от встречи под тем предлогом, что все еще не решил, как поступить. Несмотря на огромной важности последствия, которые его решение должно было иметь для судьбы брата, Эдуард не искал его совета.

Многие люди на протяжении всей своей деловой карьеры мечтают стать начальниками, но у герцога не было ни малейшего желания стать королем. Его дурное предчувствие росло. Он был «молчалив и подавлен» и «в состоянии ужасной тревоги оттого, что Дэвид не желал видеться с ним и говорить по телефону», как утверждала принцесса Ольга, жена югославского принца Павла и сестра герцогини Кентской[98]. Вечером воскресенья 6 декабря герцог позвонил в Форт, но получил ответ, что брат на совещании и позвонит ему позже. Звонка не последовало.

Наконец на следующий день он дозвонился: король пригласил его приехать в Форт после обеда. «Ужасная и невыносимая неизвестность ожидания окончилась, — записал герцог. — Я застал его [короля] расхаживающим взад и вперед по комнате, и он сказал мне о своем решении отречься»[99]. Когда герцог вечером приехал домой, оказалось, что жена его заболела гриппом. Она слегла в постель и пролежала несколько дней, пока вокруг разворачивались драматические события. «Берти и я в отчаянии, это напряженное ожидание ужасно, — писала она своей сестре Мэй. — Каждый день кажется длиной в неделю, и вся наша надежда на любовь и поддержку семьи и друзей»[100].

События развивались быстро. За обедом 8 декабря, на котором присутствовало несколько человек, включая короля и премьер-министра, король ясно дал понять, что решение им уже принято. По словам Болдуина, он «просто ходил взад и вперед по комнате, повторяя: „Это самая замечательная женщина на свете“».

Герцог между тем был в мрачном настроении. «Этот обед я едва ли когда-нибудь забуду», — записал он.

В десять часов утра 10 декабря в Восьмиугольной гостиной в Форт-Бельведере король подписал краткий акт об отречении, в котором заявлял, что «отрекается от престола от своего имени и от имени своих потомков». Документ был заверен герцогом, который наследовал ему как Георг VI, и их двумя младшими братьями — герцогом Глостерским и герцогом Кентским.

На следующий вечер, после прощального обеда со своей семьей в Роял-Лодже, человек, который более не был королем, обратился по радио к нации из Виндзорского замка. Сэр Джон Рит, генеральный директор Би-би-си, представил его как «его королевское высочество принца Эдуарда». «Я считаю невозможным нести тяжелое бремя ответственности и исполнять королевский долг так, как я того желал бы, без помощи и поддержки женщины, которую люблю», — заявил он. Правление Эдуарда длилось всего 327 дней и было самым коротким в истории британской монархии, после спорного правления Джейн Грей почти четыре столетия назад[101].

Возвратившись в Роял-Лодж, он простился с семьей и вскоре после полуночи отправился в Портсмут, где его ждал эскадренный миноносец «Фьюри» ВМС Великобритании, чтобы перевезти через Ла-Манш, в изгнание. Только тогда вся непомерность того, что он совершил, начала доходить до его сознания, и он пил всю ночь и расхаживал взад-вперед по кают-компании в состоянии крайнего возбуждения. Герцог Виндзорский, как его в дальнейшем будут именовать, из Франции отправился в Австрию, где ему предстояло ожидать, когда в апреле следующего года развод Уоллис станет окончательным.

12 декабря в Совете по делам престолонаследования герцог Йоркский, теперь король Георг VI, заявил о своей «приверженности принципам конституционного правления и… о решимости трудиться в первую очередь ради процветания Британского Содружества наций». Голос его звучал негромко и чисто, но слова неизбежно перемежались небольшими паузами.

Лог был среди тех, кто поздравил его. Он сделал это двумя днями позже, когда посылал свои обычные поздравления с днем рождения. «Позволительно ли будет мне принести мои скромные, но совершенно искренние добрые пожелания по случаю Вашего восшествия на престол? — пишет он. — Это еще одна моя мечта, ставшая явью». Видя возможность вновь вернуться к былым отношениям, он добавляет: «Позволительно ли будет мне написать Вашему Величеству в будущем году и предложить свои услуги?»[102]

Газеты встретили разрешение кризиса и появление нового короля с энтузиазмом. Берти хотя и не обладал обаянием и харизматичностью старшего брата, но был основателен и надежен. К тому же его преимуществом было присутствие рядом с ним популярной и красивой жены и двух маленьких дочерей, каждый шаг которых отмечался прессой с самого их рождения. «Весь мир обожает их», — заявляла «Дейли миррор» в статье о принцессах Элизабет и Маргарет, назвав их «великолепными сестренками».

Некоторые иностранные обозреватели позволяли себе менее восторженные замечания. «И король Георг, и королева Елизавета вели такую жизнь, что ни одно событие в ней пресса Соединенного Королевства не могла назвать представляющим интерес для читателей, и эта последняя неделя была именно такой, как только могло пожелать большинство их подданных. Можно сказать, в Букингемский дворец пришел Калвин Кулидж[103] с Ширли Темпл[104] в роли дочери», — говорилось в журнале «Тайм»[105].

Над королем тяготела проблема его речевых затруднений. Благодаря Логу он добился огромных успехов со времени своей унизительной неудачи в Уэмбли, но не избавился до конца от нервозности. По очевидным причинам принято было не касаться этой темы — вот почему Лог ужаснулся, когда Козмо Лэнг, архиепископ Кентерберийский, упомянул королевское заикание в своей речи 13 декабря, два дня спустя после отречения Эдуарда.

Этой речью Лэнг, фигура в высшей степени влиятельная, шокировал многих своих слушателей: он начал с нападок на бывшего короля, который, по его словам, пожертвовал высоким священным доверием, коим был облечен, ради жажды личного счастья. «Еще более странно и достойно сожаления, что он искал этого счастья несовместимым с христианскими принципами образом, и при этом в социальном кругу, чьи понятия и нормы жизни чужды лучшим побуждениям и традициям его народа, — гремел архиепископ. — Пусть те, кто принадлежит к этому кругу, знают, что сегодня их осуждает нация, которая любила короля Эдуарда».

Прямота высказываний архиепископа вызвала гневные отклики некоторых людей, приславших письма в газеты, и расстроила герцога Виндзорского, слушавшего речь по радио в замке Энзесфельд в Австрии, где он гостил у барона Эжена Ротшильда и его супруги.

Однако в конечном счете больший вред причинило то, что архиепископ сказал о новом короле: «В манере поведения и в разговоре он более спокоен и сдержан, чем его брат. И здесь я хочу мимоходом сделать замечание, которое может оказаться небесполезным. Когда люди слушают его, они время от времени замечают краткую заминку в его речи. Но он научился полностью себя контролировать, и тем, кто слышит эти заминки, нет оснований испытывать неловкость, так как они не причиняют ни малейшей неловкости самому говорящему».

Архиепископ явно произнес эти слова с наилучшими намерениями. На другой день в своей речи в палате лордов он с похвалой отозвался об «истинно прекрасных качествах» нового короля — его «прямодушии, его простоте, его неизменной верности общественному долгу», разительно отличающих его, хотя это и не было сказано напрямую, от брата, которому он наследует.

Комментарии архиепископа были подхвачены американской прессой. «Тремстам членам Тайного совета[106] все их близкие задавали один и тот же вопрос: „Он все еще заикается?“ — сообщал „Тайм“ 21 декабря. — Не нашлось ни одного члена Тайного совета, готового к тому, чтобы взять на себя ответственность сказать, что его величество „более не заикается“».

Хотя британские газеты воздерживались от обсуждения таких тем, высказывания Лэнга способствовали подспудному раздуванию целой кампании пересудов и сплетен, направленных против нового короля: говорили о его непригодности к управлению страной. Кампания усилилась после того, как король объявил, что откладывает коронационный прием в Индии, запланированный его братом, на следующую зиму: он объяснил отсрочку грузом ответственности и обязанностей, с которыми столкнулся вследствие своего неожиданного восшествия на престол. Некоторыми, однако, это было расценено как признак слабости и физической немощности; несколько человек из убывающей группы сторонников герцога Виндзорского высказывали предположения, что Берти может оказаться не в силах выдержать испытания, связанные с коронацией, не говоря уже о тяжелой ноше — быть королем.

В Австралии вступление Берти на престол заставило газетчиков уделить изрядную долю внимания своему соотечественнику, который помог королю излечиться от дефекта речи. Резким диссонансом прозвучало опубликованное в разделе писем газеты «Сидней морнинг геральд» от 16 декабря 1936 года послание некоего Г. Л. Халлика, почетного секретаря Клуба заик Нового Южного Уэльса: тот решительно возражал против диагноза Лога, определившего речевую патологию короля как заболевание, имеющее физическую природу.

Я имею полное основание утверждать, — писал Халлик, — что заикание не может быть вызвано физической причиной. Эта теория была отвергнута в XIX веке и во все времена оставалась лишь зыбкой догадкой, не имеющей никакого логического обоснования. Заикание — это эмоциональное расстройство, и, если этот факт не принимать во внимание при лечении, устранить голосовые нарушения невозможно.

Как человек, заикавшийся всю жизнь и лишь недавно вылечившийся, я, как никто, могу оценить испытания, через которые должен был пройти Его Величество, и это еще более укрепляет мое глубокое уважение к нему. Мне ничего не известно о мистере Лайонеле Логе, но я слышал по крайней мере о четырех других джентльменах, которые тоже утверждали, что излечили герцога Йоркского от заикания.

Письмо Халлика вызвало бурный отклик со стороны нескольких читателей, и в их числе были Эстер Мозес и Эйлин М. Фоли из Бонди, чье письмо было опубликовано 24 декабря:

Мы хотели бы сообщить секретарю Клуба заик несколько фактов, касающихся мистера Лайонела Лога с Харли-стрит, в прошлом жителя Южной Австралии, и его безусловно успешного лечения Его Королевского Величества Георга VI, в то время — герцога Йоркского.

Во время визита в Лондон мы имели честь быть гостями мистера и миссис Лог в их доме в Сайденхем-Хилл и поэтому можем доказать автору письма, что, вне всяких сомнений, мистер Лог излечил Его Величество от заикания, после того как все другие специалисты потерпели неудачу.

В подтверждение этого заявляем, что мы читали письма, написанные лично Его Величеством мистеру Логу, в которых он благодарит за успешное лечение. Оно осуществлялось непосредственно перед официальным визитом герцога и герцогини Йоркских в Австралию в мае 1927 года и во многом способствовало успеху этого визита.

Большая заслуга в этом принадлежит Ее Королевскому Величеству Елизавете, которая во все время поездки неустанно выполняла инструкции, лично данные ей мистером Логом. Автор письма пишет, что он слышал по крайней мере «о четырех джентльменах», которые утверждают, что «излечили герцога от заикания». Может он или кто-нибудь из этих четырех джентльменов привести подобные доказательства успеха своего лечения?

Глава девятая ТЕНЬ КОРОНАЦИИ

15 апреля 1937 года Логу позвонили по телефону и попросили навестить короля в Виндзорском замке через четыре дня. О цели визита ничего не было сказано, но догадаться не составляло труда. «Привет, Лог. Очень рад вас видеть, — сказал король, одетый в серый костюм в синюю полоску, с улыбкой шагнув навстречу, когда Лог вошел в комнату. — Вы можете оказать мне большую помощь». Лог, всегда остававшийся профессионалом, с удовольствием отметил про себя, что голос его бывшего пациента приобрел более низкий тембр, в точности как он предсказывал несколько лет тому назад.

Причина приглашения вскоре выяснилась. 12 мая, после пяти месяцев на троне, Берти предстояла коронация в Вестминстерском аббатстве. Она должна была стать грандиозным событием, перед масштабом которого меркли и Серебряный юбилей Георга V в 1935 году, и даже его коронация, на которой Лог сам присутствовал два десятилетия тому назад, во время своего кругосветного путешествия. Во всех городах украшали улицы. Владельцы лондонских магазинов соревновались между собой в стремлении как можно нагляднее проявить свою преданность монарху. Ожидалось, что в столицу будут стекаться огромные толпы народа.

Для короля главным предметом заботы была сама церемония, в особенности ритуальные ответы, которые он должен будет произносить в Вестминстерском аббатстве. Сможет ли он выговорить эти слова, не споткнувшись? Не менее устрашающей была прямая трансляция на всю империю его обращения, которое предстояло сделать вечером из Букингемского дворца.

С приближением торжественного дня король все больше нервничал. Архиепископ предложил обратиться к другому постановщику голоса, но Доусон, врач короля, отклонил предложение, сказав, что он вполне доверяет Логу. Король согласился с ним. Александр Хардинж, бывший личным секретарем Эдуарда VIII и теперь занимающий ту же должность при его преемнике, высказал предположение, что, может быть, поможет стаканчик виски или «какое-нибудь еще стимулирующее средство» перед началом церемонии. Это предложение тоже отклонили.

Первый раз встретившись для подготовки, Лог с королем прошли по тексту речи, которую королю предстояло произнести, и внесли в нее значительные изменения. Лог был доволен, видя, что король, хотя и держится несколько напряженно, совершенно здоров и «настроен на то, чтобы сделать все наилучшим образом». Перед уходом Лог заметил, какого улучшения добился король, на что тот ответил, что двенадцать лет назад не согласился бы взяться за это дело. Разговор перешел на Козмо Лэнга и его злополучные рассуждения о заикании короля. Поступок архиепископа ужасен, сказал Лог, особенно потому, что уже растет целое поколение, которому и в голову не приходит, что у их монарха затруднения с речью.

— Вы на него нападаете? — засмеялся король. — Вы бы послушали, что о нем говорит моя мать![107]

Беспокойство по этому поводу стало исчезать, после того как в пятницу 29 апреля король вместе с членами королевской семьи и Лэнгом отправился открывать памятник своему отцу и произнес на церемонии открытия свою первую речь в качестве монарха. Лог, посетивший церемонию, был приятно удивлен количеством людей, открыто выражавших изумление тем, как хорошо говорит король. Особое удовлетворение он ощутил, подслушав, как один из зрителей сказал жене: «А разве архиепископ не говорил, что у этого человека дефект речи?» На что жена, к полному удовольствию Лога, ответила: «Не надо верить всему, что слышишь, дорогой, даже от архиепископа». В понедельник король отправился вниз по реке в Гринвич открывать новый зал. Он встретил прекрасный прием и хорошо говорил, хотя Лог отметил, что его затрудняло слово «флагман». Два дня спустя в Букингемском дворце он произнес еще одну — на этот раз благодарственную — речь по случаю получения подарка из Непала. Это была, как вспоминает Лог, «ужасная речь», и некоторые слова в ней оказались для короля особенно трудны.

Все же главное испытание было еще впереди. 4 мая, в половине шестого, Лог встретился с сэром Джоном Ритом, чтобы убедиться, что микрофон установлен как надо. Он был закреплен на столе так, чтобы король мог, как он предпочитал, говорить стоя. Король опробовал его, сказав несколько слов из речи, приготовленной для выступления по радио. Он уже побывал на репетиции в аббатстве, и его позабавило то, что все, казалось, хорошо знали свое дело, кроме епископов.

Через несколько минут появились обе принцессы со словами: «Папа, папа, а мы тебя слышали». Они слушали в соседней комнате, где был установлен динамик и были слышны голоса обоих мужчин. Побыв недолго в комнате, девочки, как вспоминал Лог, пожали ему руку, «застенчиво пожелали спокойной ночи» и отправились спать.

Все следующие несколько дней король продолжал практиковаться, но результаты были нестабильны. Шестого числа в присутствии королевы репетиция шла плохо, и он едва не впал в истерику, но жена сумела его успокоить. «Он славный малый, — записал Лог, — с ним только надо уметь обращаться». На другой день с помощью Рита и Вуда (звукооператора Би-би-си) они сделали запись речи. Она звучала слишком замедленно и королю решительно не понравилась. Попытались снова, но в середине речи королю понадобилось откашляться, и пришлось сделать еще дубль. «Он был доволен и пошел завтракать бодрым шагом, с обычной веселой улыбкой, — записал Лог. — Он всегда хорошо говорит в присутствии королевы».

Седьмого числа Рит, с большим интересом принимавший участие в работе над речью, известил Лога, что все граммофонные записи, сделанные в то утро, оставлены в запечатанной коробке у мистера Уильямса во дворце. Он предложил смонтировать из них одну пластинку, «которая будет более или менее безупречна, взяв фрагменты из первого дубля и из третьего, чтобы нигде не было никаких огрехов». Эта пластинка, по мнению Рита, не только пригодилась бы в случае какого-нибудь непредвиденного затруднения двенадцатого числа, но и могла быть использована для передачи по радио, которая прозвучит для всей империи в течение ночи и следующего утра, а также ее можно передать «Эйч-эм-ви» [108] как основу для грампластинки, которую они планируют пустить в продажу.

В ответном письме Лог настаивал, что окончательное решение остается за Хардинжем, но добавил: «Хорошая запись необходима на случай чего-либо непредвиденного — потери голоса и т. д., а третий дубль с предложенной Вами обработкой был бы превосходной основой для грампластинки».

Записи обеспечивали своего рода дополнительную страховку, а кроме того, короля ободрили восторженные отзывы в газетах на другой день после речи, произнесенной им в Вестминстер-Холле. «Хорошо, что это было не перед микрофоном, — заметил Лог. — Отчасти дело в его нелюбви к микрофону. Она, должно быть, возникла, когда он вернулся из Южной Африки и выступал со своей первой речью на стадионе Уэмбли. Это был ужасный провал, и след от него остался до сих пор».

Хотя в аббатстве пугающего микрофона не будет, вечером накануне королю предстояло произнести свою речь перед микрофоном. Лог не мог решить, что лучше — присутствие при этом десятка людей или только его и короля. «С обычной речью он справляется почти безупречно, он прекрасно ее произносит и получает при этом удовольствие, но не выносит микрофона», — записал Лог в дневнике.

Лог решил, что для трансляции лучше всего подходит комната на втором этаже напротив королевского кабинета, так как окна ее выходят в центральный внутренний двор и в ней очень тихо. Мажордом обнаружил в подвале старую конторку, покрытую сукном. Ее наклонная крышка поднималась с помощью двух деревянных подпорок так, что поверхность становилась горизонтальной. На ней установили два позолоченных микрофона и между ними укрепили красную лампочку. «Мы попробовали посадить его за маленький столик, но ему удобнее стоять, — писал Лог. — Он доблестный борец, и, если слово ему не дается, он бросает на меня такой беспомощный взгляд — и тут же продолжает делать свое дело. У него нет никаких существенных огрехов — велик только страх».

В тот же день Логу позвонил его друг Джон Гордон, уже шесть лет занимающий пост главного редактора «Санди экспресс». Предстоящая коронация и предположения о том, как король справится со своей ролью, вполне предсказуемо вновь привлекли внимание газетчиков к его дефекту речи и к помощи, оказанной ему Логом. Гордон прочел ему статью о короле, в которой, как с удовлетворением отметил Лог, его собственное имя не упоминалось. Даже спустя все эти годы он скорее стремился избегать, нежели искать известности. Часом позже Гордон перезвонил и рассказал, что некто Миллер, назвавшийся репортером «Дейли телеграф», прислал в «Санди экспресс» статью о короле, начинающуюся словами: «Некий черноглазый, седеющий человек шестидесяти лет, австралиец, постоянно находится при короле и является его ближайшим другом. Они звонят друг другу ежедневно…» и т. д.

Лог счел это «недопустимым». «Очень недостоверно и грубо сработано и могло наделать массу вреда. Джон спросил, предоставляю ли я ему свободу действий. Я ответил — конечно; писать такое — просто безобразие. Джон вызвал автора и сказал ему, что статья недостоверна и может вызвать большие неприятности. Он нагнал страху на мистера Миллера и предупредил, что если тот пошлет свою статью еще куда-либо, то больше никогда нигде и ничего не опубликует. Мистер Миллер оставил статью у Джона и сказал, что подобное больше не повторится. Джон тотчас позвонил мне и сообщил хорошие новости. Слава богу».

Утром 10 мая, за два дня до коронации, Лог поехал во дворец. Напряженность обстановки явно действовала на короля; у него были усталые глаза. «Он сказал, что плохо спит, а окружающие даже не знают, в чем дело, — записал Лог. — Я думаю, он сильно нервничает».

В тот вечер случилось еще одно неожиданное событие. Логу позвонили по телефону и сказали, что он отмечен в почетном коронационном списке за свои заслуги перед королем. Поначалу он не поверил и позвонил Гордону, который подтвердил это сообщение. Позже он со своей семьей отправился к Гордону, они пили шампанское и праздновали это событие. В откровенном восторге Лог закончил этот день записью в дневнике: «Все великолепно. Кавалер ордена Королевы Виктории».

Увидевшись на другой день с королем, Лог поблагодарил его за оказанную честь. «Не за что, — ответил, улыбаясь, король. — Вы помогли мне. Я собираюсь наградить всех, кто мне помогал». Он вынул орден из ящика стола, показал его Логу и сказал: «Завтра наденьте его». Королева засмеялась и поздравила Лога.

Лог вместе с королем прослушал запись речи. Она вполне годилась для трансляции, но Лог надеялся, что в этом не возникнет необходимости. «Произношение Его Величества улучшается с каждым днем. Он все лучше справляется со своей нервозностью, и в его голосе появляются прекрасные оттенки, — отметил он в дневнике. — Надеюсь, он не будет завтра слишком волноваться. Его Величество молился сегодня вечером. Он такой славный малый, и я очень хочу, чтобы он был замечательным королем».

Глава десятая ПОСЛЕ КОРОНАЦИИ

И сама коронация, и обращение к народам Британской империи стали в тот вечер триумфом для короля, как отмечали газеты на следующее утро. «В неторопливом, размеренном и отчетливом звуке его голоса не слышалось ни малейшего признака усталости», — писала «Дейли телеграф». Священник из Манчестера написал в редакцию газеты «Дейли мейл», выражая восхищение звучанием голоса короля и чистотой его дикции. «При всей полноте звучания, свойственной голосу его отца, — продолжал автор письма, — он умеет придать голосу мягкость, которая еще сильнее воздействует на слушателя. Мне еще не доводилось слышать столь близкий к идеальному „образцовый английский“. В нем не было ни малейших признаков какого бы то ни было отклонения».

Слушатели за границей также были приятно удивлены уверенностью и гладкостью речи монарха, прослывшего косноязычным. Составитель радиосводок из Детройт Фри Пресс был озадачен тем, насколько отчетливо и ясно звучала речь в лондонском эфире. «Теперь, после завершения коронации, слушатели недоумевают, что случилось с дефектом речи, который, как считалось, был у короля Георга VI, — написал он. — Он ни разу не проявился на протяжении всей церемонии. Прослушав радиообращение нового короля, многие поставили его в один ряд с президентом Рузвельтом как человека, обладающего безупречным голосом для радиовыступлений».

Когда коронация осталась позади, король смог сбросить с себя напряжение. Он еще не до конца избавился от своего речевого дефекта, но с помощью Лога постепенно преодолевал его. Лог между тем, страдая, по определению журнала «Тайм», от нервной перегрузки, уехал из Лондона отдыхать. После возвращения он помогал королю готовиться к новым выступлениям, ставшим теперь повседневным делом.

Хотя такие выступления проходили достаточно благополучно, окружение короля было озабочено тем, как действуют на него продолжающиеся затруднения в речи, и постоянно искало возможности излечения. 22 мая сэр Алан «Томми» Ласеллз, помощник королевского личного секретаря, обратился к Логу в связи с письмом, полученным от некоего А. Дж. Уилмота по поводу публикации в «Таймс» о том, что, насильственно переучивая ребенка-левшу, можно вызвать у него побочные осложнения, в том числе речевые дефекты, такие как заикание.

В своем ответе, написанном через четыре дня, Лог отмечает, что переучивание действительно подчас приводит к нарушениям речи, которые, впрочем, могут исчезнуть, если пациенту опять позволят пользоваться левой рукой. Но при этом он подчеркнул, что вновь переучивать короля слишком поздно. «Пациента старше десяти лет уже непросто вернуть к прежней привычке, и я практически не слышал, чтобы это удавалось в среднем возрасте». Он высказал неортодоксальное предположение, что можно добиться «временного облегчения» (часто ошибочно принимаемого за полное излечение), заставив пациента усвоить американский выговор или манеру кокни, поскольку принято считать (как утверждал его коллега, логопед Г. Сент-Джон Рамзей), что это приводит к большей концентрации внимания на гласных, а не на внушающих страх согласных. Однако такой вариант был неприемлем для короля, хотя, как подмечали некоторые, определенная заокеанская гнусавость присутствовала в голосе его старшего брата, когда тот был королем.

«К сожалению, — заключал Лог, — в вопросе речевых дефектов, где так много зависит от темперамента и индивидуальности, всегда можно привести пример, доказывающий, что вы не правы. Вот почему я никогда не стану писать книгу».

На встрече 20 июля Хардинж сказал, что король говорит хорошо, но он переутомился. Лог согласился, заметив, что у короля, к сожалению, слишком мало времени остается для себя, поскольку он явно перегружен. Это впечатление подтвердилось, когда он в тот же день встретился с королем: тот казался измученным, и они долго говорили о его слабом желудке и о том, как это влияет на речь.

«Они действительно не понимают короля, — записал Лог в своем дневнике. — Зная его так хорошо, я вижу, сколько он в состоянии проработать и при этом отлично говорить. Но навалите на него слишком много работы, доведите до переутомления — и это ударит по самому уязвимому, по его речи. Они делают большую глупость, так перегружая его. Он надорвется, и им некого будет винить, кроме себя».

Это опасение было своевременным: до официального открытия сессии парламента оставалось лишь несколько месяцев, и хотя оно не было таким суровым испытанием, как коронация, все же представляло значительную трудность. А еще была проблема Рождества, и надо было решить, должен ли король последовать традиции, установленной его отцом, и обратиться по радио ко всем жителям империи.

Открытие сессии парламента, на которой королю предстояло зачитать программу правительства Невилла Чемберлена (Чемберлен стал премьером в мае того года), было, конечно, непременной частью его монарших обязанностей. Сознание этого не уменьшало его беспокойства. Он постоянно помнил, как хороши были выступления Георга V в парламенте в прошлые годы, и опасался, что не сможет с ним сравниться. Лог отметил это после их встречи 15 октября, когда они репетировали текст речи. «Он все еще беспокоится из-за того, что его отец делал это так хорошо, — записал Лог в дневнике. — Я объяснил ему, что его отцу понадобилось много лет, прежде чем он обрел это умение».

Надо сказать, король добивался хороших результатов в работе над самим текстом, который содержал 980 слов и требовал на произнесение от 10 до 12 минут. Но оставалась еще задача справиться с этим, удерживая на голове тяжелую корону. Когда Лог пришел на очередное занятие накануне церемонии, то с удивлением увидел, что король сидит на стуле, повторяя речь, с короной на голове.

«Он надел корону и пытался определить, насколько может наклониться вправо или влево, не уронив ее, — записал Лог 25 октября. — Корона сидела на голове так плотно, что не было ни малейшего повода для беспокойства». Дважды пройдя текст от начала до конца, король отложил корону в сторону.

Оба они были ободрены результатом, несмотря на недосягаемый пример короля-отца. «Никогда я еще не слышал, чтобы он говорил так хорошо, никогда не видел таким счастливым, и никогда прежде он не был так красив, — записал Лог. — Если завтра король справится со своей задачей, это принесет ему огромную пользу. Ничто не мешает ему делать все, что он делает, только отлично. Мешает лишь комплекс неполноценности по отношению к отцу. Голос его сегодня звучал прекрасно».

Обращение к парламенту прошло успешно. В «Санди экспресс» оно было названо триумфом. «Он говорил медленно, но без неуверенности и заиканий. Слова даже обрели дополнительное достоинство и подлинную красоту благодаря столь благоразумно выбранному темпу речи». Газета отметила также, что уверенность в себе у короля росла по ходу речи и он смог поднять глаза и обвести взглядом палату. «Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что происходило в душе королевы, — заключал автор. — Когда король закончил выступление, в ее глазах отразилась гордость женщины за своего мужа».

Но оставалось еще решить непростую задачу — как поступить с Рождеством. 25 декабря 1932 года Георг V положил начало тому, что стало традицией ежегодного радиообращения к нации. Сидя за письменным столом, под звездами Сандрингема, он прочел слова, написанные для него Редьярдом Киплингом, великим поэтом империи и автором «Книги джунглей»: «Я говорю сейчас из своего дома и от своего сердца со всеми вами, со всеми моими народами во всей Империи, с мужчинами и женщинами, отрезанными отсюда снегами, пустыней или морем так, что только голоса по воздуху могут достичь их, мужчинами и женщинами всякой расы, всякого цвета кожи, которые видят в Короне символ своего союза».

В 1935 году Георг V сделал следующее обращение по радио, в котором говорил не только о своем Серебряном юбилее, но и еще о двух значительных событиях в королевской семье, происшедших в тот год: о свадьбе своего сына Генри, герцога Глостерского, и о смерти своей сестры, принцессы Виктории. Выступление, бывшее отчасти, но не чрезмерно религиозным по тону, должно было представить монарха в роли главы огромной семьи, охватывающей не только Соединенное Королевство, но также и всю империю. Его внучка, королева Елизавета II, которая проведет на троне более полувека, станет продолжать эту традицию. Ее рождественские выступления, сначала по радио, а после на телевидении, задуманы были как важная часть рождественского ритуала для десятков миллионов ее подданных.

Ни Георг VI, ни его окружение так на эту речь не смотрели. Для них рождественское послание не было национальной традицией — это было просто нечто такое, что счел нужным делать отец короля и чему он сам не имел желания подражать. В прошлое Рождество, когда со времени отречения его старшего брата прошло всего две недели, никто, безусловно, не ждал от него выступления. К декабрю, однако, ситуация изменилась, и по всей империи раздавались громкие требования, чтобы новый король выступил с обращением. Тысячи писем начали приходить в Букингемский дворец, убеждая его произнести рождественскую речь.

Король тем не менее продолжал противиться: отчасти из обычного для него страха перед любым публичным выступлением, особенно таким, которое потребует от него в одиночестве говорить перед микрофоном, обращаясь к десяткам, а может, и сотням миллионов людей. Кроме того, он, казалось, чувствовал, что такая речь была бы в некотором роде посягательством на память отца.

Одно решение, предложенное Хардинжем на совещании 15 октября, на котором присутствовал Лог, заключалось в том, чтобы король прочел Поучение[109] в церкви рождественским утром. От этой идеи, однако, отказались из опасения, что она может оскорбить представителей других религий. Во дворце стали постепенно приходить к мысли, что королю следует прочесть короткое послание к жителям империи, и после встречи 4 ноября, когда Лог работал с королем над парой более обыденных выступлений, Хардинж показал ему приблизительный набросок, который Лог объявил вполне подходящим.

Лога между тем занимало совсем другое. Ходили ошибочные, но упорные слухи, что семилетняя принцесса Маргарет страдает тем же дефектом речи, что и ее отец. Лог предложил Хардинжу, чтобы в следующий раз, когда ее будут снимать для кинохроники, она непременно сказала несколько слов — что-нибудь вроде «Пойдем, мамочка» или «А где Джорджи?» или просто позвала собаку — «все что угодно, лишь бы доказать, что она нормально говорит, и навсегда положить конец всяким слухам о том, что у нее дефект речи».

Миновал ноябрь: речь в честь Леопольда III, короля Бельгии, прошла хорошо. Короля явно расстроило происшествие во время церемонии по случаю Дня поминовения у Кенотафа, когда бывший солдат, сбежавший из психиатрической больницы, прервал двухминутное молчание криком: «Все это — лицемерие».

Когда Лог встретился с королем 23 ноября, они долго обсуждали Рождество, и король признался, что все еще не пришел к определенному решению. Одно все же было ясно: если даже в конце концов он и выступит с обращением, это не следует рассматривать как восстановление ежегодной традиции. Лог не осуждал его, и решение намечено было принять на следующей неделе. «Он отправляется в Сандрингем, а потом в графство Корнуолл и обдумает это по дороге, — записал Лог. — Мне кажется, было бы хорошо сделать небольшое обращение по радио в это Рождество, но, конечно, не ежегодно».

Несмотря на оставшийся нерешенным вопрос, король был в беззаботном настроении, шутил по поводу официального протокола за обедом и по поводу трудностей, которые возникают, когда послы враждующих государств оказываются за столом рядом. Он смеялся, читая Логу стишок о своем брате и Уоллис Симпсон, особенно дойдя до строк:

Днем смотрел он за государством,

А ночью — за миссис Уоллис.

Рождество 1937 года не обещало стать солнечным, ожидался туман. Лори Лог поднялся рано и отвез отца на вокзал Ливерпуль-стрит, где тот должен был сесть на поезд до Вулфертона, ближайшей к Сандрингему станции в Северном Норфолке, — там король и его семья проводили Рождество.

Устройство поездки Лога было в опытных руках С. Дж. Селуэя, заведующего пассажирскими перевозками в южной зоне железной дороги Лондон — Северо-Восток. Селуэй прислал Логу билет третьего класса в оба конца и официальное разрешение на проезд первым классом в обоих направлениях. Плацкарта в купе первого класса для курящих на поезд в 9.40 была зарезервирована для него на имя мистера Джорджа. Начальник вокзала зашел в купе пожелать ему доброго пути и убедиться, что купе занято тем человеком, для которого предназначено. Лог должен был вернуться в Лондон тем же вечером поездом в 18.50.

Туман висел клочьями, и они выбились из расписания между Кембриджем и Или, но в Клигз-Линн поезд опоздал лишь на пятнадцать минут. Через две станции, на платформе в Вулфертоне, Лога ждал королевский шофер. Он забрал большой мешок с почтой для Сандрингема, и они отправились в поместье.

«Ничто не могло быть уютнее и сердечнее, чем оказанная мне дружеская встреча», — вспоминал Лог. Десятка два гостей собрались в приемной светлого дуба с великолепной резьбой, девятиметровым потолком и с хорами для музыкантов. Король представил его всем присутствующим, прежде чем идти к столу. Как раз когда он собрался это сделать, рядом с ним оказалась женщина в голубом платье и, протянув руку, сказала: «Вы — мистер Лог. Очень рада с вами познакомиться». Лог низко склонился над протянутой ему рукой. В своем дневнике он потом записал: «Я имел честь познакомиться с самой замечательной женщиной, какую когда-либо видел, — с королевой Марией».

Прежде чем выйти в столовую, гости задержались в комнате церемониймейстера, где находился плоский кожаный макет обеденного стола с белыми визитными карточками, указывающими отведенные каждому гостю места. Логу было приятно узнать, что он должен сидеть между королевой и герцогиней Кентской. Король сидел прямо напротив.

Завтрак, как вспоминал Лог, проходил «очень непринужденно, весело и забавно». В половине третьего они вернулись в приемную. Но это не было просто светское развлечение — предстояла работа. Лог вслед за королем пошел в кабинет, в ту самую комнату, из которой его покойный отец обратился к слушателям пять лет назад. Здесь они обсудили текст и повторили порядок действий, чтобы убедиться, что все на месте. После этого они спустились в холл и прошли через приемную в комнату с радиоаппаратурой.

Овальный стол, за которым Георг V читал свое обращение, был задвинут в угол. В центре комнаты стоял большой письменный стол с двумя микрофонами и красной лампочкой в центре. Лог давно заметил, что король говорит с большей легкостью и с меньшим напряжением, когда может ходить, — его всегда смешили постановочные фотографии в газетах, показывающие короля сидящим за столом.

Лог открыл окно, чтобы в комнате был свежий воздух. Затем они пошли к P. X. Вуду из Би-би-си в его комнату. Светловолосый, молчаливый Вуд знал, должно быть, о только еще зарождавшемся искусстве внестудийной трансляции больше, чем кто-либо в Британии. Именно Вуд распланировал установку микрофонов для коронации и для этой речи. Он же в свое время отвечал за техническую сторону последнего выступления по радио Георга V, привезя два микрофона, световые сигналы и усилители для страховки на случай какого-либо срыва. При нем было еще шесть человек и все необходимые принадлежности для трансляции: оборудование, телефон, репродуктор, через который они смогут слушать запись речи, когда ее передадут из студии Би-би-си. Король должен был начать говорить ровно в три часа.

Несмотря на туман и сумрак, все были в отличном настроении. Лог с королем вернулись к микрофону — опробовать его на тексте речи. Занимаясь этим, они все время слышали, как гулко отдается звук через большой радиоприемник в соседней комнате. Его выключили, и остальные члены королевской семьи и гости перешли слушать в детскую.

Без пяти три король закурил сигарету и стал ходить взад и вперед по комнате. Вуд проверил работу сигнальной лампочки, и они сверили часы. Без одной минуты три король швырнул сигарету в камин и встал, заложив руки за спину, ожидая сигнала. Красная лампочка мигнула четыре раза, и он шагнул к микрофону. Лампочка на миг погасла, потом вновь ярко загорелась, и он начал говорить звучным, прекрасно модулированным голосом:

— Многие из нас помнят радиовыступления прошлых лет, когда мой отец обращался к своим народам, здесь и за морями, как почитаемый глава великой семьи…

Он говорил слишком быстро, примерно сотню слов в минуту вместо восьмидесяти пяти, как того хотел Вуд. Кроме того, он запнулся на одном слове, слишком заспешив к нему.

— Его слова приносили счастье в дома и сердца слушателей во всем мире, — продолжал король.

Лог был рад отметить, что король обретает контроль над собой.

В середине выступления, включенное в него так, что не могло остаться не замеченным газетами, прозвучало предупреждение о том, что это единичный случай, который не станет традицией.

— Я не могу надеяться занять его место — и не думаю, что вы пожелали бы, чтобы я продолжал без изменений традицию, так тесно и лично связанную исключительно с ним.

В том же темпе король прекрасно довел речь до конца и остановился. Все было сделано ровно за три минуты и двадцать секунд. «Чуть задержался на двух словах, пытаясь придать им излишнюю выразительность», — записал Лог.

Но вслух сказал королю:

— Могу ли я первым поздравить вас, сэр, с вашим первым рождественским обращением по радио?

Король пожал ему руку, улыбнулся, по словам Лога, «своей очаровательной мальчишеской улыбкой» и сказал:

— Пойдемте к гостям.

Они вернулись в приемную, куда из детской толпой возвращались королевская семья и гости. Они окружили короля и тоже поздравили его. Было двадцать минут четвертого, члены семьи и приглашенные начали расходиться: одни — по своим комнатам, другие — прогуляться. Король с женой и матерью вернулись в комнату Вуда, чтобы прослушать запись. Семидесятилетняя королева Мария, как школьница, заинтересовалась радиоаппаратурой и, пожав сначала руки всем членам группы, стала расспрашивать их о назначении различных приборов. Зазвонил телефон. Вуд принял сообщение и сказал: «Лондон готов включить запись для прослушивания, ваше величество». Королева Мария села перед микрофоном, Лог стоял, опершись о спинку стула. Король прислонился к стене, а королева с возбужденным, пылающим лицом стояла в дверях.

Раздались первые такты «Боже, храни короля», и они еще раз прослушали речь. Когда все закончилось, королева Мария поблагодарила всех и спросила Вуда:

— А делалось это, когда выступал мой покойный муж, и неужели тогда вы все были здесь, джентльмены?

— Да, ваше величество, — ответил Вуд.

— А я и не знала об этом, — заметила Мария несколько печально, как показалось Логу.

Когда они проходили через комнату с микрофоном, ее невестка, королева Елизавета, остановила Лога и, положив руку ему на плечо, сказала:

— Мистер Лог, не знаю, сможем ли мы с Берти отблагодарить вас за то, что вы для него сделали. Вы только посмотрите на него! Мне кажется, я никогда еще не видела его таким беззаботным и счастливым.

Чувства переполняли Лога, и он едва смог сдержать слезы. Они вошли в приемную, где он, король и королева сели у камина и около часа беседовали обо всем том, что случилось за шесть месяцев, прошедших после коронации.

Перед самым чаем король поднялся с места.

— Мне надо поговорить с вами, Лог, — сказал он.

Лог последовал за ним в библиотеку. Король взял со стола фотографию, на которой были он, королева и маленькие принцессы, все в коронационных одеждах (с автографами королевской четы), а также коробочку, в которой оказались прекрасная копия старинной серебряной табакерки и пара золотых запонок с черной эмалью, с изображением королевского герба и короны.

Лог был так растроган, что почти не мог говорить. Король похлопал его по спине.

— Боюсь, мне никогда не удастся сполна отблагодарить вас за все, — сказал он.

Чай был так же лишен официальности, как и завтрак: королева сидела на одном конце стола, а леди Мэй Кембридж — на другом. После чая все спустились в большой, празднично украшенный бальный зал, где Лог стал свидетелем блестяще организованного ритуала раздачи королевских рождественских подарков. Вдоль стен стояли огромные складные столы, покрытые белой бумагой. Они были примерно три фута в ширину и через каждые три фута разделены голубыми лентами, предоставляя каждому пространство в три квадратных фута. Каждый такой квадрат отмечался карточкой с именем, начиная с короля и королевы, а внутри квадрата лежали подарки для того, чье имя значилось на карточке.

Король подарил королеве очаровательную диадему с сапфирами, но Лог был поражен простотой и самого обряда, и остальных подарков, в особенности для детей. Потом все они играли в «розовый кружок» с обеими принцессами и с другими детьми королевской семьи.

Для Лога время пролетело как во сне; в половине седьмого Лэнг, церемониймейстер, предупредил его, что, если он хочет поспеть к лондонскому поезду, нужно срочно отправляться, ведь на дорогах туман. Еще днем королева предложила Логу остаться на ночь, если он пожелает, но он не захотел показаться назойливым. К тому же дома, в Сайденхеме, его возвращения ожидали его собственные гости.

Король, его жена и мать находились в это время в соседней комнате, куда вышли раздать подарки обслуживающему персоналу и людям, живущим в поместье, но, когда церемониймейстер шепотом сообщил им, что Лог уезжает, они пришли проститься.

Лог низко склонился к руке той и другой королевы, и обе они тепло поблагодарили его за то, что он сделал, а потом король пожал ему руку и сказал, как ценит то, что ради него Лог пожертвовал рождественским ужином.

— Но вы не волнуйтесь, — добавил он. — Так как в вашем поезде нет вагона-ресторана, я распорядился приготовить для вас корзинку.

На дороге был ужасный туман, но шофер каким-то образом сумел своевременно поспеть в Вулфертон, и Лог вскоре уже возвращался на поезде в Лондон с дорожной корзинкой, в которой лежал великолепный рождественский ужин с добрыми пожеланиями короля. Несмотря на туман, поезд прибыл на вокзал Ливерпуль-стрит на три минуты раньше расписания. Лори ждал отца, чтобы отвезти домой. Без четверти одиннадцать Лога уже встречали с поздравлениями в его семье, и все гости были рады и счастливы его видеть. Так закончился день, который он назвал «одним из самых удивительных дней во всей моей жизни».

Миртл не ездила с мужем в Сандрингем. Весной того года у нее началось воспаление желчного пузыря, и 5 июля ей сделали операцию. Хирург удалил четырнадцать камней — «хватило бы на горку для цветника», как написала она в письме своему брату Руперту. Она провела в больнице более трех недель, но через десять дней после выписки случился рецидив: сдвинулся с места оставленный осколок камня. Во время всех этих кризисов Лог был в полном смятении от страха потерять женщину, которая была рядом с ним почти всю его взрослую жизнь. В марте они отпраздновали тридцатилетие свадьбы. «Почти немыслимо провести столько времени с одной женщиной, но все же, оглядываясь назад, лишь очень немногое я захотел бы изменить, — написал он. — Нам было очень хорошо вместе, она всегда была рядом и готова при необходимости слегка подтолкнуть меня».

Врачи хотели уберечь Миртл от английской зимы и послали ее на несколько месяцев в Австралию. 4 ноября 1937 года она в числе 499 пассажиров отплыла из Саутгемптона на борту 8640-тонного лайнера «Джервис-Бэй» компании «Абердин и Содружество». Она прибыла во Фримэнтл (Западная Австралия) 5 декабря, провела четыре недели в Перте, а затем продолжила путь на восток через всю страну. В Британию она должна была вернуться только в апреле будущего года.

Миртл впервые оказалась на родине с тех пор, как они с Лайонелом покинули ее десять лет назад. Благодаря успеху мужа и его близости к монарху ее принимали как знаменитость: в ее честь устраивали приемы, концерты, чтения; она была гостьей губернатора штата Виктория лорда Хантингфилда и его жены в Доме Правительства. Журналисты толпами устремлялись взять интервью у «жены специалиста по голосу при короле Георге», а колонки светских новостей в газетах отмечали, куда она ходила, с кем встречалась и как была одета. Миртл, казалось, только рада была нежиться в лучах отраженной славы, хотя в пути ее несколько раз настигало нездоровье: однажды ей стало так плохо, что ее хотели отправить в Аделаиду в карете «скорой помощи», но она оправилась — «желтоватая, но готовая в путь».

В одном газетном интервью, опубликованном под заголовком «Австралийцы в Лондоне процветают», Миртл расписала в радужных красках свою жизнь и жизнь своих соотечественников на исторической родине, отметив, сколь многие из них достигли в Лондоне видного положения. «Я объясняю это их верой в себя и бесстрашием, — заявила она. — Они смекалисты, с легкостью применяются к обстоятельствам и, похоже, в любой жизненной ситуации приземляются на все четыре лапы». Она рассказала, как ее «чудесный дом» в Сайденхем-Хилл стал «явочным пунктом» для австралийцев, приезжающих в Британию.

Если Лайонел всегда был крайне сдержан, когда речь заходила о его работе, то его жена не могла удержаться от разговоров о короле, не могла не похвастать, что он лично пригласил ее и мужа на коронацию. Монарх, сказала она одному журналисту, «самый усердный труженик на свете», человек «огромной энергии и силы», которые позволяют ему справляться с грузом работы. Она с теплотой говорила о его необычайно располагающей улыбке и «удивительном чувстве юмора».

«Если бы все пациенты моего мужа проявляли такую же твердость характера и решимость, как король, то излечение было бы стопроцентным», — сказала она другому журналисту. «Его Величество часто бывал у нас дома — он такой обаятельный. Как и принцессы: они совершенно не избалованы, хотя Маргарет Роз более проказливая, а у Элизабет больше чувства ответственности».

«У них обеих прекрасная речь, они держатся просто и скромно, — добавила она. — Мой муж сейчас бывает во дворце каждый вечер, и всякий раз маленькие принцессы приходят сказать: „Спокойной ночи, папочка“»[110].

Как именно относился муж Миртл к такому нескромному поведению, неясно. Все же, должно быть, его неодобрение не было слишком сильным, поскольку вырезки из газет, где приводятся высказывания жены, исправно внесены в его альбом.

Глава одиннадцатая ПУТЬ К ВОЙНЕ

Пока Миртл совершала свою триумфальную поездку по Австралии, Европа неотвратимо двигалась к войне. Несколько лет внимание Гитлера в его поисках Lebensraumn[111] обращалось к территории вдоль германской границы, населенной людьми, говорящими преимущественно на немецком языке. В 1935 году по результатам плебисцита Саарский район был присоединен к Германии. Затем в начале 1938 года произошел аншлюс[112] Австрии. Оставалась Чехословакия, лакомый кусок, при ее внушительном количестве этнических немцев, которые составляли большинство в некоторых районах Судетов. Страна, не имеющая выхода к морю, была еще и стиснута с трех сторон нацистами. Когда весной и летом 1938 года некоторые из судетских немцев развернули агитацию за автономию или даже за союз с Германией, Гитлер получил нужный ему повод к началу действий.

У Чехословакии была хорошо подготовленная армия, но правительство понимало, что ей не совладеть с мощью нацистской военной машины. Чехи нуждались в поддержке Британии и Франции, но Лондон и Париж склонны были тянуть время. В сентябре 1938 года Чемберлен встретился с Гитлером в его логове в Берхтесгадене, где они договорились, что Германия аннексирует Судеты, при условии что большинство населения выскажется «за» при плебисците. Оставшаяся часть Чехословакии получит международные гарантии независимости. Но когда 22 сентября Чемберлен прилетел на новую встречу с нацистским лидером в Бад-Годесберг, вблизи Бонна, Гитлер отмахнулся от предыдущего соглашения.

Чемберлен еще находился в Германии, когда на следующий день Лог встретился с королем. Поводом была речь, которую королю предстояло произнести 27 сентября при спуске на воду «Королевы Елизаветы». Мысли короля, вполне естественно, были заняты ухудшением международной ситуации, и он хотел узнать от Лога, что думают рядовые люди о возможной войне. Короля, как и многих людей его поколения, так ужаснула бойня Первой мировой войны, что он считал все что угодно, даже умиротворение нацистского вождя, предпочтительным в сравнении с новым всемирным конфликтом. «Вы бы поразились, Лог, узнав, сколько людей желает любой ценой ввергнуть Британию в войну», — сказал он.

Даже если бы король думал иначе, он почти ничего не мог сделать: влиятельность монарха существенно уменьшилась за предыдущие тридцать лет. В первое десятилетие века его дед Эдуард VII активно участвовал в международной политике, помогая проложить дорогу к Entente Cordiale[113] с Францией в 1904 году. В отличие от него, Георг VI практически не имел возможности влиять на политику, осуществляемую Чемберленом и его министрами.

И вот ранним утром 30 сентября Чемберлен и его французский коллега Эдуард Даладье вместе с Гитлером и Муссолини подписали документ, известный как Мюнхенское соглашение, — оно позволило Германии аннексировать Судеты. По возвращении в Лондон Чемберлен торжествующе помахал копией соглашения перед ликующими толпами в Хестонском аэропорту, заявив о своей уверенности в том, что это означает «мир в наше время». Многие поверили ему.

Мюнхен, однако, не предотвратил войны. Он лишь отсрочил ее. В последующие месяцы Лог продолжал встречаться с королем, сделавшись частым посетителем Букингемского дворца: не могло быть и речи о том, чтобы король посещал Лога на Харли-стрит, как он делал, будучи герцогом Йоркским.

Ближайшей задачей для короля была речь, которую ему предстояло произнести на официальном открытии сессии парламента, назначенном на 3 ноября 1938 года. Кроме того, он готовился к важной поездке — путешествию на месяц в Канаду, которое должно было начаться в мае 1939 года. То был первый визит в эту страну правящего британского монарха, что в некотором роде делало его даже значительнее, чем поездка короля в Австралию и Новую Зеландию более десяти лет назад, в связи с которой и началось его общение с Логом. В своей речи он должен был подтвердить, что, находясь в Канаде, примет приглашение президента Франклина Делано Рузвельта нанести краткий частный визит через границу в Соединенные Штаты. Визиты были связаны не только с укреплением связей Британии с двумя североамериканскими державами. Это было также сознательной попыткой укрепить взаимопонимание в преддверии конфликта с нацистской Германией, который теперь уже представлялся неизбежным.

3 ноября Лога попросили быть во дворце в шесть часов вечера, чтобы прорепетировать речь с королем. Он появился на пятнадцать минут раньше и зашел к Александру Хардинжу, который показал ему текст речи. Читая его, Лог был рад узнать, что король намерен принять приглашение Рузвельта. «Я считаю это важнейшим жестом во имя мира во всем мире, — записал он в дневнике. — Конечно, многие граждане США будут возражать и говорить, что это политическая показуха, но они во всем готовы видеть или политику, или деньги».

Пока он читал, вошел помощник личного королевского секретаря Эрик Майвилл, и они с Хардинжем стали подробно обсуждать, насколько уместно королю брать с собой в Канаду представителей королевского двора. Не в состоянии решить этот вопрос, они обратились за советом к Логу как к «человеку из колоний». Лог с детства хранил самые теплые воспоминания о визите в Аделаиду короля Георга V, когда тот еще был герцогом Йоркским. «Чем больше пышности, тем лучше», — сказал он. «Они согласились, а лорд-гофмейстер, вероятно, так никогда и не узнал, что своим участием в канадской поездке обязан совету „человека из колоний“ — Лайонела Лога».

У короля был усталый вид, вероятно вполне объяснимый тем, что в то утро он встал в четыре часа, чтобы поехать на утиную охоту в Сандрингем. На взгляд Лога, однако, он выглядел вполне здоровым. Они дважды прошли по тексту речи: в первый раз она заняла тринадцать минут, во второй ее удалось вместить в одиннадцать. Но написана она была, как обычно, довольно трудным языком, и они условились еще о двух встречах для дальнейшей подготовки. Перед уходом Лога, за несколько минут до семи часов, восьмилетняя принцесса Маргарет пришла пожелать отцу спокойной ночи. «Какая радость смотреть, как они играют, — подумал Лог. — Он глаз от нее не отрывает, когда она в комнате».

Лог вновь встретился с королем утром перед открытием сессии парламента для последней репетиции речи. «Хороший результат, хотя текст ужасно многословен, — отметил он в дневнике. — Он занял ровно одиннадцать минут, было бы интересно узнать, за сколько минут король его произнесет». Лог не мог сам пойти в парламент, но капитан Чарльз Лэм, один из королевских служащих, который должен был присутствовать на заседании, пообещал прохронометрировать речь и позвонить ему сразу по окончании. Лэм позже сообщил, что король говорил тринадцать минут и четыре раза запнулся.

К облегчению Лога, а еще более самого короля, было решено, что в этом году не будет рождественского обращения. Предыдущее было одноразовым событием, лишь по случаю коронации. Но облегчение было лишь временным: на протяжении визита в Северную Америку королю предстояло неоднократно выступать с речами, важнейшей из которых была речь в Виннипеге 24 мая, в День Империи. Впервые его отмечали в 1902 году, в день рождения королевы Виктории, которая скончалась за год до того. Он призван был напоминать детям, что означает быть «сыновьями и дочерьми славной Империи». В текущей ситуации сильнейшего международного напряжения он давал жителям империи возможность продемонстрировать свою солидарность с метрополией.

Все эти речи, само собой разумеется, предполагали ряд занятий короля с Логом. Письмо, присланное из дворца 10 марта, например, подтверждало договоренность на 16, 17 и 20 марта. Такие частые посещения означали также, что Лог стал чаще видеть членов семьи короля. Во время первой из этих встреч принцесса Маргарет Роз опять прервала их занятие, покорив Лога своим обаянием, как это всегда делала ее мать. «Какая очаровательная взрослая не по годам маленькая женщина с сияющими глазами, которые ничего не пропустят, — писал Лог. — Она только что вернулась с танцевального занятия и показала нам, как в последних па шотландского флинга поцарапала ноги своими туфельками, и, показав ссадины, попросила „что-нибудь с ними сделать“».

В следующем месяце у Лога произошла неожиданная встреча с величественной королевой Марией, королевой-матерью, которой к тому времени было уже за семьдесят. Он шел по изгибу коридора, направляясь с визитом к королю, и за одним из поворотов заметил стоящего навытяжку лакея. Через несколько шагов он увидел двух идущих навстречу женщин, одна из которых опиралась на трость. Сердце у Лога замерло, когда он внезапно осознал, кто это.

«Я отступил к стене и поклонился, они поравнялись со мной и остановились, и я боялся, что сердце мое тоже остановится, — писал в своем дневнике Лог, переходя на восторженную манеру, к которой всякий раз обращался, рассказывая о встречах с представительницами королевской семьи. — Королева медленно приблизилась и, протянув мне руку, сказала: „Я вас знаю — вы приезжали в Сандрингем. Конечно же, вы Лог. Очень рада вас видеть“».

Позже, когда он сказал королю, как был изумлен, что королева-мать узнала его, король ответил: «Да, она удивительная женщина».

Король и королева должны были 5 мая 1939 года отбыть на борту лайнера Канадско-Тихоокеанского пароходства «Императрица Австралии» в двенадцатидневное путешествие через Северную Атлантику. Накануне днем Лог был вызван во дворец. Он дал Томми Ласеллзу, который сопровождал королевскую чету, необходимые инструкции о том, как помочь королю подготовиться к выступлению по радио. Один из важных советов заключался в том, что (вопреки впечатлению, создаваемому всеми фотографиями короля, сидящего перед микрофоном) на самом деле он предпочитает стоять. И на этот раз (как прежде, при поездке короля в Австралию) не было речи о включении Лога в число сопровождающих — да он и не стремился к этому. «Мой удивительный пациент поразительно хорошо справляется со своей задачей, — писал Лог своему шурину Руперту. — По-моему, мне нет никакой необходимости ехать».

Затем появился посыльный: «Вызывают мистера Лога», и его проводили к королю. Как вспоминает Лог, король слишком устал, чтобы стоя повторять текст подготовленных выступлений, но улыбался и, судя по всему, был в отличном расположении духа. Они работали над текстом речи для Квебека, когда незаметная дверь в стене открылась и вошла королева, поразительно эффектная в коричневом платье, и с ней обе принцессы.

Элизабет и Маргарет просили, по случаю последнего вечера с родителями, позволить им лечь спать попозже и пойти в бассейн. Королева поддержала их просьбу, и после многочисленных «Ну пожалуйста, папочка! Ведь это последний вечер!» король сдался, при условии что они закончат к половине седьмого.

Потом он повернулся к Логу и попросил: «Расскажите им, как спрыгнули на акулу». И Лог рассказал о том, как мальчишкой лет пяти в Брайтоне, на побережье Южной Австралии, он, рано утром выскочив из постели, мчался наперегонки с другими ребятами на мол и сбрасывал на бегу пижаму, чтобы первым нырнуть в воду.

В то утро именно Лог оказался первым и с радостным воплем нырнул с конца маленького мола в сверкающую, кристально чистую воду. «Переворачиваясь в воздухе, я увидел прямо под собой, на глубине метров трех, спокойно спящую маленькую акулу, — продолжал он. — Пути назад не было, я с громким плеском шлепнулся в воду и изо всех сил поплыл к мосткам, ожидая в любой миг остаться без ноги. Я не сомневаюсь, что несчастная акула, испуганная не меньше, чем я, к тому времени была уже в заливе, в пяти милях от берега». Принцессы во время рассказа как завороженные смотрели на Лога, широко раскрыв глаза и стиснув руки.

Когда девочки ушли в бассейн, Лог пожал руку королевы и пожелал ей хорошего путешествия и благополучного возвращения. «Я надеюсь, у нас будет не слишком много работы, — ответила она. — Мы уже сейчас думаем о возвращении домой».

Оставшись с королем, Лог заставил его еще раз повторить тексты всех выступлений. «Король справился с ними превосходно, — отметил он в дневнике. — Если только он не будет слишком утомлен, я уверен, он выступит отлично. Перед уходом я пожелал ему всяческой удачи, а он поблагодарил меня и сказал: „Спасибо, Лог, за все ваши старания. Для меня очень большая удача — встретить человека, который так хорошо разбирается в голосах и в речи“».

Путешествие в Канаду не обошлось без драматических моментов. В эту зиму ледовое поле продвинулось к югу много дальше, чем обычно, стоял густой туман, и судно едва избежало столкновения с айсбергом. Кто-то из находившихся на борту указал злополучному капитану, что именно в этом месте в такое же время года в 1912-м потерпел крушение «Титаник».

Король и королева высадились в Квебеке 17 мая, на несколько дней позже запланированного, и отправились в путь по стране, выполняя насыщенную программу. Почти повсеместно им оказывали восторженный прием. Глава одной из провинций сказал Ласеллзу: «Можете ехать домой и всем говорить, что всякие разговоры об изоляционизме Канады после сегодняшней встречи — просто чушь»[114]. Через неделю король произнес речь по случаю Дня Империи, которая транслировалась по британскому радио в восемь часов вечера. Лог прослушал ее и послал телеграмму Ласеллзу, находившемуся в это время в королевском поезде на пути в Виннипег: «Имперская трансляция, громадный успех, голос прекрасный, звучность, темп. Пожалуйста передайте поздравления уверения преданности Его Величеству. Уважением Лог».

Американская часть путешествия, начавшаяся вечером 9 июня, имела для короля еще большее значение; члены королевской семьи и прежде посещали Соединенные Штаты, но впервые правящий монарх ступил на землю этой страны. Королевский красный ковер был разостлан на платформе железнодорожной станции Ниагара-Фоллз в штате Нью-Йорк, сине-серебристый поезд пересек границу, и короля с королевой приветствовали государственный секретарь Корделл Халл и его жена.

Посылая приглашение, президент Рузвельт прекрасно осознавал символический смысл события. Если канадский этап путешествия короля и королевы имел целью подчеркнуть солидарность стран Содружества, то королевское присутствие на 49-й параллели было неопровержимым доказательством дружбы между Британией и Соединенными Штатами.

Внимание и интерес к королевской чете на улицах Вашингтона были необычайны. Не менее 600 ООО человек стояло вдоль королевского пути следования от Юнион-Стейшн, мимо Капитолия, по Пенсильвания-авеню к Белому дому, несмотря на жару в 30 градусов. «За свою долгую жизнь я повидала много важных событий в Вашингтоне, но никогда не видела такой толпы, как та, что выстроилась вдоль всего пути от Юнион-Стейшн до Белого дома», — записала в своем дневнике жена президента Элеонора Рузвельт, добавив о королевской чете: «Эти молодые люди умеют привлекать к себе друзей»[115].

Для короля лучшей частью визита стали сутки, проведенные им и королевой в Гайд-Парке, загородном доме Рузвельтов на берегу реки Гудзон в округе Датчесс штата Нью-Йорк. Хотя на портике развевался королевский штандарт, мужчины откинули всякие формальности и с полной откровенностью обсуждали ухудшение международной обстановки и его воздействие на их страны.

Обе супружеские пары отлично поладили друг с другом и на личном уровне: пили коктейли, устроили пикник, на котором король избавился от галстука, пил пиво и попробовал знаменитый американский деликатес — хот-дог. «У четы Рузвельтов, — отметил журнал „Тайм“, — появилось отеческо-материнское чувство по отношению к этой славной молодой паре». Королю и королеве это, по-видимому, было приятно. «Они такая очаровательная и дружная семья и в своем загородном доме живут почти как англичане!» — написала королева своей свекрови[116]. Уилер-Беннетт, официальный биограф короля, высказал мысль, что Рузвельт, прикованный к инвалидному креслу полиомиелитом, и король, с его речевыми трудностями, сблизились друг с другом благодаря «тем не называемым словами узам, которые объединяют людей, восторжествовавших над своими физическими недугами».

Король и королева отправились в обратный путь 15 июня на борту лайнера «Императрица Британии». Не могло быть сомнений относительно огромной важности этого визита не только для отношений между Британией и Новым Светом, но и для самоуважения короля, что было отмечено прессой по обе стороны Атлантики. «Никакое иное путешествие не подействовало в большей мере на самого Георга VI, — отмечал несколькими днями позже журнал „Тайм“. — Два года тому назад он вынужден был в пределах нескольких часов взвалить на себя груз королевских обязанностей, хотя всегда казалось, что ему суждено оставаться смирным младшим братом Эдуарда всю свою жизнь. Журналисты, следовавшие за ним по долгому пути из Квебека в Галифакс, были поражены возросшим самообладанием и уверенностью в себе, которые Георг вынес из этого испытания».

Эта тема была позже подхвачена официальным королевским биографом. Поездка «выхватила его из круга собственных проблем, открыла перед ним более широкие горизонты, ввела его в мир новых идей, — пишет он. — Поездка обозначила конец его ученичества как монарха, дала ему твердость и веру в собственные силы»[117].

Эта вера в себя отразилась и в речах, произнесенных королем во время визита. «Я еще никогда не слышал, чтобы король — да и вообще кто-либо, за очень малым исключением, — говорил так впечатляюще и так проникновенно, — написал Ласеллз канадскому премьер-министру Макензи Кингу. — В одном или двух местах он был так глубоко взволнован, что я испугался, как бы он не сбился. Такое непосредственное чувство очень усилило эмоциональное воздействие его речи… Последние несколько недель, завершившиеся столь ярким выступлением, безусловно, поставили его в ряд первоклассных ораторов»[118].

Подданные короля Британии имели возможность оценить его новообретенную уверенность в себе во время официального завтрака в Гилдхолле в пятницу 23 июня, на другой день после возвращения в Лондон, где короля и королеву встретили восторженными приветствиями. Король телеграфировал Логу с борта судна и вызвал его во дворец к 11.15. Тот приехал достаточно рано, чтобы успеть переговорить с Хардинжем, который сказал ему, что король устал, но при этом в прекрасной форме.

Как всегда, Логу показалось, что король немного нервничает, но вскоре тот успокоился, заулыбался, и они немного поговорили о путешествии. «Он очень заинтересовался Рузвельтом, которого называет восхитительнейшим человеком», — записал Лог. Они занялись речью, которая показалась Логу чрезмерно длинной. Как всегда, отвлекшись от слов и обратившись к содержанию речи, он высказал мнение, что в ней следовало бы сделать больше упоминаний об американской части путешествия. Король учел его совет, но с речью предстояло выступить всего через несколько часов, поэтому изменять что-либо было уже поздно.

Около семисот достойных и знатных особ были приглашены в Гилдхолл на официальный завтрак с восьмью переменами блюд, шампанским урожая 1928 года и выдержанным портвейном. «Какая жалость, что нельзя было сделать из этого цветной фильм, — писала газета „Дейли экспресс“. — Тогда сохранился бы для потомства крупный план всей исполнительной власти Британии, тесно сгрудившейся на нескольких квадратных метрах синего ковра».

Король с большим чувством говорил о том, что его визит подтвердил прочность уз, которые связывают Британию и Канаду. «Повсюду я видел не просто символы британской Короны; я видел также и процветающие — как процветают они здесь — институты, что развиваются, за веком век, под эгидой этой Короны», — сказал он слушателям, которые неоднократно прерывали его громкими возгласами одобрения.

Лог, слушавший выступление по радио, был под сильным впечатлением от него. Ласеллз позвонил в 16.15, чтобы сказать, какое удовольствие речь доставила всем, в особенности королю.

Отзыв прессы также был положительным. Колонка Уильяма Хики в «Дейли экспресс» оценила ее как «превосходную, чрезвычайно стройную речь» с индивидуальными деталями, создающими впечатление, что король сочинил ее сам. При этом она была хорошо произнесена. «В этом отношении король добился таких колоссальных успехов по сравнению с началом своего правления, что в его речи не ощущается никакого затруднения», — отметила газета, добавив, что он овладел и ораторским умением оставлять как раз достаточно времени для одобрительных возгласов публики.

Месяцем позже король выразил свою реакцию на все более частые похвалы его ораторским способностям в ответе на поздравительное письмо старого друга, сэра Луиса Грейга. «Это совсем не то, что в старые дни, когда говорить было для меня сущим адом», — писал он[119].

Глава двенадцатая УБИТЬ АВСТРИЙСКОГО МАЛЯРА

Воскресным утром 3 сентября 1939 года неизбежное в конце концов свершилось: сэр Невил Хендерсон, британский посол в Берлине, вручил германскому правительству ноту, где говорилось, что, если Германия к одиннадцати часам этого дня не выведет свои войска, вторгшиеся в Польшу двумя днями ранее, Британия объявит ей войну. Германия не выполнила требования, и в 11.45 Невилл Чемберлен выступил по радио и объявил прочувствованным и печальным голосом, что Британия находится в состоянии войны с Германией. Несколькими часами позже ее примеру последовала Франция.

Палата общин впервые за всю историю своего существования собралась в воскресенье выслушать доклад Чемберлена. Одним из первых действий премьер-министра были кадровые перестановки, вследствие чего Уинстон Черчилль вернулся в правительство как первый лорд адмиралтейства, на тот же пост, который занимал в Первую мировую войну. Энтони Иден, ушедший в отставку в знак протеста против правительственной политики умиротворения в феврале 1938 года, вернулся в качестве министра по делам доминионов. Чемберлену было семьдесят лет, и он уже был болен раком, от которого умер спустя год с небольшим, но до этого он еще вынужден был уйти в отставку, уступив пост премьер-министра Черчиллю, который был моложе его на пять лет.

На протяжении этого знойного лета чувство неизбежности войны было всеобщим. 22 августа было объявлено о подписании Пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом, что приблизило конфликт еще на шаг, развязав Гитлеру руки для захвата Польши и затем для переброски своих сил на запад. Тремя днями позже Британия подписала в Варшаве договор с польским правительством, обещая прийти ему на помощь в случае нападения. Чемберлен тем не менее продолжал переговоры с Гитлером, хотя и отклонил предложение короля написать личное письмо нацистскому лидеру. Для многих людей хуже всего была неопределенность.

28 августа Лог был вызван во дворец. Александр Хардинж встретил его без пиджака, чего прежде никогда не случалось. Было удручающе жарко — такой погоды Лог скорее мог бы ожидать дома, в Австралии, чем в своем новом отечестве. «Один из самых удушливых и неприятных дней, какие я помню. Напоминает больше Сидней или Цейлон, чем Англию», — писал он в дневнике.

Король и его окружение, казалось, испытывали то же чувство гнетущей неопределенности, что и вся страна, — из-за безнадежной неразрешимости кризиса, как отметил Лог. «Я вошел к королю, и его первые слова были: „Здравствуйте, Лог. Можете вы мне сказать: мы вступаем в войну?“ Я ответил, что не знаю, и он сказал: „Вы не знаете, премьер-министр не знает, и я не знаю“. Он очень встревожен и говорит, что все это так чертовски нереально. Если бы только знать, как оно пойдет». Тем не менее, уходя из дворца, Лог был полностью убежден, что «война уже на пороге».

А потом 1 сентября немецкие войска вступили в Польшу. «Британия делает последнее предупреждение» — гласил заголовок на первой странице «Дейли экспресс» на следующее утро. «Или прекратите военные действия и выведите войска из Польши, или мы вступаем в войну». А ниже, более мелким шрифтом, подзаголовок давал ответ: «„Любой ультиматум будет отвергнут“, — говорит Берлин».

В течение последних нескольких месяцев британское правительство готовило гражданское население к войне и к ожидаемым серьезным бомбардировкам главных городов страны. Около 827 000 школьников вместе с более чем 100 000 учителей и их помощников были эвакуированы из Лондона и других крупных городов в сельскую местность. 524 000 детей дошкольного возраста уехали вместе с матерями. В городах средствами защиты служили сирены воздушной тревоги и аэростаты воздушного заграждения; был введен режим светомаскировки. В парках рыли траншеи и бомбоубежища. Владельцы садовых участков выкапывали ямы, в которые ставили «бомбоубежища Андерсона» из рифленого железа, насыпая поверх выкопанную землю. Убежища рекомендовалось делать глубиной по меньшей мере в три фута.

Чуть ли не самым сильным был страх перед химическим оружием. Ядовитый газ привел к огромным потерям в окопах Первой мировой войны, и существовало опасение, что в новом конфликте он может быть использован немцами против гражданского населения. К началу войны было роздано около 38 миллионов каучуковых противогазов; раздачу сопровождала пропагандистская кампания. «Гитлер не вышлет предупреждения, поэтому всегда носите противогаз с собой», — призывала надпись на плакате. Задержанные без противогаза могли быть оштрафованы.

Семья Лога вместе со всеми готовилась к худшему. Начиная с 1 сентября было выключено уличное освещение и всех жителей обязали плотно занавешивать на ночь окна, чтобы затруднить немецким бомбардировщикам поиск цели. Тони, младший сын, которому вскоре должно было исполниться девятнадцать лет, атлетического сложения молодой человек с вьющимися каштановыми волосами, пришел из местной библиотеки с огромным листом маскировочной бумаги и стал делать все окна светонепроницаемыми. По счастью, во всех главных комнатах на окнах были ставни. Миртл, которая ставни терпеть не могла, не раз подумывала от них избавиться, но теперь была рада, что не сделала этого.

Маскировочной бумаги не хватило на все окна, и Тони оставил незаклеенным окно ванной. Казалось, что это не имеет большого значения, но в тот же вечер, через несколько минут после того, как Миртл вошла в ванную почистить зубы перед сном, раздался стук во входную дверь. Она открыла двум уполномоченным по гражданской обороне, которые очень вежливо попросили ее выключить свет. Непривычно было и спать в комнате с затемненными окнами — Миртл чувствовала себя как «куколка в коконе из полутьмы».

Была у семьи и одна неотложная проблема. Тереза, их преданная кухарка, прожившая в Лондоне последние десять лет, была родом из Баварии. «О мадам, я в ловушке — мне уже не уехать», — сказала она Миртл, обливаясь слезами. Днем они включили радио и услышали тревожную новость о всеобщей мобилизации. Тереза позвонила в немецкое посольство, и ей сказали, что последний поезд отходит завтра, в десять утра. Она бросилась собирать чемодан.

В доме Логов, как и во всей стране, в общее состояние тревоги вкраплялись и моменты веселой разрядки. «Наша уборщица превратила тягостную минуту в комическую, — вспоминает Лог. — Ее мальчишку, Эрни, вчера эвакуировали в деревню, и она, спустившись из своей комнаты, сказала: „Слава богу, что моего Эрни эвыкурировали“».

Конечно, перспектива новой войны всего через два десятилетия после окончания прошлой была нерадостна, но после заявления Чемберлена от 3 сентября народ Британии по крайней мере знал, как обстоит дело. «Замечательное чувство облегчения после всех напряженных дней, — записал Лог. — Всеобщее желание — убить этого австрийского маляра». Те же чувства выразил король в своем дневнике, который прилежно вел все еле-дующие семь с половиной лет. «Когда пробило одиннадцать часов в то роковое утро, я испытал определенное чувство облегчения, что кончились эти десять дней напряженных переговоров с Германией о Польше, хотя они временами даже казались благоприятными: ведь Муссолини тоже стремился к мирному решению», — написал он[120].

Миртл между тем была озабочена более практическими вопросами: она сварила десять фунтов сливочного джема и запасла восемь фунтов бобов. Война войной, но что-то нужно есть. Лори и его жена Джозефин (Джо, как называли ее в семье) тоже были с ними. Миртл было беспокойно за них: Джо ждала первого ребенка (первого их с Лайонелом внука) в конце этого месяца. Как записала Миртл в своем дневнике, который теперь вела, она надеялась, что Джо тоже «эвыкурируют».

Через несколько минут после окончания речи Чемберлена над Лондоном послышался непривычный вой сирен воздушной тревоги. Лог позвал Тони, чинившего в гараже велосипед, и они начали закрывать все ставни в доме. Из окна было видно, как в небо поднимается аэростат заграждения, — это было, заметил Лог, «удивительное зрелище». В нескольких милях от них, в Букингемском дворце, король и королева тоже с удивлением услышали зловещее завывание сирен. Они посмотрели друг на друга и сказали: «Не может быть». Но так было, и с сильно бьющимися сердцами они спустились в подвальное убежище. Там, по словам королевы, они «в ошеломлении и ужасе сидели и ждали, когда начнут падать бомбы»[121].

В ту ночь бомбы не падали, и примерно через полчаса прозвучал отбой воздушной тревоги. Королевская чета, как и все, кому повезло иметь доступ в бомбоубежище, вернулась домой. Это была ложная воздушная тревога, одна из многих, — ужасающие бомбежки Лондона начались всерьез лишь через год, во время Лондонского блица.

Первая военная ночь началась как любая другая. Единственное отличие, как заметила Миртл, было в том, что по радио не передавали обычные программы, а только проигрывали музыкальные пластинки. Потом в три часа ночи раздался новый сигнал воздушной тревоги, и они поспешили в душный подвал. «Я чувствовала только раздражение, — записала Миртл в дневнике. — Как странно, ни паники, ни страха — одна только злость, что потревожили».

Шла третья ночь затемнения, продолжая создавать хаос в городе, не привычном к полной темноте. Травматологические отделения больниц были переполнены — не жертвами вражеского обстрела, а теми, кто был сбит машиной с притушенными фарами, или сломал ногу, шагнув из поезда на несуществующую платформу, или вывихнул лодыжку, споткнувшись о невидимый бортик тротуара. Больница Святого Георгия, где Валентин спустя три года после окончания учебы стал хирургом-ординатором, не была исключением: после первого же дня войны он ночь напролет оперировал людей, пострадавших на лондонских улицах.

Теперь, когда война была объявлена, Лог знал, что ему предстоит играть значительную роль при короле. В предыдущий понедельник, 25 августа, ему позвонил Хардинж. «Будьте готовы к вызову во дворец», — сказал он. Лог не стал спрашивать о причине. Он был готов в любое время дня и ночи, хотя, как он сказал Хардинжу, как бы ему ни хотелось вновь увидеться и поговорить с королем, он от всей души надеется, что за ним не пришлют, поскольку слишком хорошо понимает, что это должно означать.

В середине дня 3 сентября пришел вызов, которого он боялся. Эрик Майвилл, работавший помощником личного королевского секретаря с 1937 года, позвонил и сказал, что в шесть часов вечера король выступит по радио с обращением к нации, и попросил Лога прийти на встречу с ним. Лори отвез его в город, и к 5.20 он был во дворце.

На пути к Лондону все выглядело обычно, только солнечный свет падал на дирижабли, окрашивая их «в прелестный серебристо-голубой цвет». Высадив отца перед дворцом, Лори тут же отправился домой, чтобы поспеть к началу трансляции. Лог, оставив внизу шляпу, зонт и противогаз, поднялся по лестнице.

Король принял Лога в своем личном кабинете, а не в той комнате, которую они обычно использовали и которая теперь была приготовлена для фотографирования после выступления. Он был в адмиральской форме со всеми нашивками. Они прошли по тексту речи. Главным содержанием ее было, по словам официального биографа короля, «провозглашение простой верности простым убеждениям… которые, как ничто другое, придавали мужество народам Британии перед лицом предстоящей борьбы и объединяли их в решимости победить»[122]. Лог просмотрел текст, отмечая паузы между словами, чтобы облегчить их произношение. Он также заменил несколько слов: «правительство», на котором король мог запнуться, было заменено на более легкое для произнесения «мы сами» и дальше в речи «призыв» был заменен словом «зов».

Лог был поражен печалью, звучавшей в голосе короля при чтении речи, и попытался развеселить его, напомнив, как они втроем с королевой целый час сидели в этой самой комнате в вечер коронации перед его выступлением по радио, которого он ждал с таким же беспокойством. Они посмеялись и задумались о том, как много всего случилось за эти два с половиной года. В эту минуту в другом конце комнаты открылась дверь и вошла королева, выглядевшая, как выразился околдованный ею Лог, «царственно и прелестно». Она, думал он, склонясь к ее руке, «самая прелестная женщина, какую я когда-либо видел».

За три минуты до начала нужно было перейти в комнату, оборудованную для трансляции. Пересекая коридор, король поманил за собой Фредерика Огилви, сменившего в 1938 году Рита на посту генерального директора Би-би-си. Комната, только что заново отделанная, была светлой и приветливой, но настроение в ней царило мрачное. Король понимал, как много зависит от этой речи, которую услышат миллионы людей во всей империи.

Через пятьдесят секунд зажглась красная лампочка. Лог посмотрел на короля и улыбнулся, едва тот шагнул к микрофону. Когда часы во внутреннем дворе пробили шесть, король слегка улыбнулся и с большим чувством начал говорить:

В этот суровый час, быть может самый важный в нашей истории, я обращаюсь к каждой семье своих народов, в родном краю и за морями, со словами, которые говорю с одинаково глубоким чувством каждому из вас, как если бы я мог, переступив порог вашего дома, лично говорить с вами.

Во второй раз в жизни большинства из нас началась война. Неоднократно мы пытались найти мирный выход из разногласий между нами и теми, кто стал нам врагом. Все напрасно. Нас вынудили к конфликту, ибо мы и наши союзники обязаны выступить против принципа, который, если бы он восторжествовал, стал роковым для цивилизованного порядка в мире.

Это принцип, который позволяет одному государству в эгоистическом стремлении к власти пренебречь заключенными договорами и торжественными обязательствами, принцип, который допускает применение силы или угрозу применения силы против суверенитета и независимости других государств. Такой принцип, явленный в неприкрашенном виде, — это поистине примитивная доктрина «кто силен, тот и прав». И если бы этот принцип установился в мире, свобода нашей страны и всего Британского Содружества наций оказалась бы под угрозой. Более того, народы всего мира оказались бы в рабстве страха и всем надеждам на прочный мир, на защиту свободы и справедливости в отношениях между народами пришел бы конец.

Вот в чем суть стоящего перед нами выбора. Во имя всего, что нам дорого, во имя мира и порядка в мире мы обязаны ответить достойно.

Вот та высокая цель, к которой я призываю свой народ здесь и те свои народы за морями, которые принимают нашу цель как свою. Я призываю их к спокойствию, твердости и единству в годину испытаний. Наша задача будет трудна. Впереди нас ждут трудные дни, война не ограничится полем битвы. Но мы можем лишь поступать по справедливости, как мы ее понимаем, и предоставить свое дело на волю Господа. И если мы, все как один, будем верны своему делу и готовы на любые подвиги и жертвы, каких оно может потребовать, то с Божьей помощью мы победим.

Господь да благословит и сохранит нас всех!

Когда все было закончено и красная лампочка погасла, Лог протянул королю руку. «Поздравляю с вашей первой военной речью», — сказал он. Король, для которого испытание было позади, просто сказал: «Я думаю, у меня их будет еще много». Они вышли за дверь, в коридоре ждала королева. «Это было хорошо, Берти», — сказала она.

Король пошел фотографироваться, Лог и другие остались в коридоре. «Берти почти не спал в эту ночь — так волновался, но теперь, когда решительный шаг сделан, он гораздо бодрее», — сказала Логу королева.

Когда король вернулся и все стали прощаться, Лог поклонился королеве, и она сказала: «Я должна буду обратиться к женщинам. Не поможете ли вы мне с речью?» Лог ответил, что это будет для него большой честью.

О том, какое значение придавалось этой речи, свидетельствуют газетные сообщения о «согласии» короля на то, чтобы напечатать 15 миллионов экземпляров текста с факсимиле подписи короля и разослать по всей стране в каждую семью. Этот грандиозный почтовый залп, однако, не был осуществлен: чиновники подсчитали, что на эту затею понадобилось бы 250 тонн бумаги, в которой и без того уже ощущался недостаток, а Управление почтовой службы и телеграфа было встревожено добавочным бременем, которое легло бы на плечи поредевшего штата. Было решено, что для 35 000 фунтов, в которые обошлась бы эта операция, можно найти лучшее применение, тем более что газеты уже полностью напечатали речь, поместив рядом портрет короля, одетого по этому случаю в свой адмиральский мундир. Как всегда, он был сфотографирован сидящим перед микрофоном, хотя, как всегда, читал речь стоя.

В последующие дни и недели вступили в силу другие ограничения. 25 сентября была введена норма на отпуск бензина — людей ограничили двадцатью литрами в месяц. Лондон чуть не за ночь превратился в деревню. В начале 1940 года последовали карточки на продукты питания, прочее топливо и другие товары. Логам везло: лесной участок в конце сада снабжал их дровами, у них было много места для выращивания фруктов и овощей. Валентин был хорошим стрелком и часто приносил к обеду кроликов.

А еще в семью Логов пришла большая радость. Рано утром 8 сентября жена Лори, Джо, родила девочку, Александру. Тони, благодаря присутствию которого в доме всегда было весело, готовился уехать в университет в Лидсе, где по примеру старшего брата собирался изучать медицину. Первоначально он выбрал Лондонский университет, но война изменила его планы. 5 октября родители не без грусти проводили его на поезд, на вокзал Кингз-Кросс. «С его отъездом из моей жизни исчезло так много смеха», — записала в дневнике Миртл.

Несмотря на войну, в ноябре должно было состояться открытие сессии парламента, и король обратился за помощью к Логу, чтобы речь, с которой ему предстояло выступить, прошла гладко. Высказывались предположения, что король не будет присутствовать на открытии сессии, а подробности правительственной программы огласит лорд-канцлер.

Король появился в парламенте, но это открытие было совершенно не похоже на все прочие. От роскошных официальных нарядов, традиционно составлявших столь важную часть этого события, на этот раз отказались. Король и королева прибыли в Вестминстерский дворец в машине, а не в королевской карете и с минимальным сопровождением. На короле была военно-морская форма, королева была в туалете из бархата и — по причине холода — в украшенных жемчугом мехах. Для всех комментаторов спокойная торжественность события составила разительный контраст с вульгарной помпезностью публичных появлений Гитлера.

Сама речь, которая в мирное время должна была предложить для обсуждения правительственную законодательную программу, была краткой и деловой. «Ведение войны требует энергии всех моих подданных», — начал король. Кроме того, что от членов парламента потребуется «дальнейшее финансовое обеспечение ведения войны», в речи никаких воззваний не было.

Этот год потребовал еще одного значительного выступления — рождественского обращения. Страна воевала, и все, включая короля, понимали, что он не может не обратиться к своим подданным. Было решено, что король выступит с обращением 25 декабря в конце программы Би-би-си «По всей империи».

Нелегко было найти верный тон: конфликт длился четвертый месяц, а ничего непосредственно затрагивавшего гражданское население Британии, по существу, не произошло. Широко распространилось представление о «мнимой войне». Не считая редких случаев ложной тревоги, положение соответствовало формуле «на Западном фронте без перемен», и пока не произошло ни одного авианалета, которых все так опасались. Многие дети, эвакуированные в сельскую местность, успели вернуться домой. Военные действия велись только на море, и они шли неудачно для Британии. Опытный капитан немецкой субмарины сумел проникнуть на Скапа-Флоу у северо-восточного побережья Шотландии и затопить стоявший на якоре линкор «Роял Оук». Погибло более 830 человек. Британские конвои, перевозившие продовольствие через Северную Атлантику, постоянно подвергались нападению немецкого флота. Редкой удачей стало уничтожение немецкого «карманного линкора» «Граф Шпее» в заливе Ла-Плата у берегов Уругвая.

В настроениях общества ощущался спад напряжения, появились апатия и успокоенность, и король считал необходимым переломить эти настроения. Он говорил о том, что знал не понаслышке: о моряках британского флота, на которых «в последние четыре месяца рушился вал беспощадной и беспрерывной морской битвы»; о летчиках Британии, которые «с каждым днем множат своими подвигами воинскую славу своих отцов»; о британском экспедиционном корпусе во Франции: «Их задача трудна. Они ждут, а ждать — это испытание нервов и дисциплины».

«Новый год на пороге, — сказал он. — Мы не знаем, что он принесет. Если он принесет мир — как счастливы будем все мы! Если он принесет продолжение борьбы, мы останемся неустрашимы. А пока я чувствую, что все мы найдем ободрение в строках, которые в заключение я хотел бы вам прочитать».

И, явно по собственной инициативе, король процитировал несколько строк из доселе неизвестного стихотворения, которое только что получил по почте. Его написала Минни Луиза Хаскинс, преподавательница Лондонской школы экономики, и оно было опубликовано частным образом в 1908 году:

Я сказал человеку, что стоял у ворот года:

«Дай мне свет — безопасно вступить в неизвестность».

Он ответил: «Иди в темноту и руку вложи в Божью руку.

Для тебя это лучше, чем свет, безопасней известной

дороги».

«Пусть же рука Всемогущего ведет и поддерживает всех нас!»

Король испытывал страх перед этим рождественским обращением, как и перед всяким значительным выступлением до него. «Для меня это всегда испытание, и я не могу радоваться Рождеству, пока это испытание не будет позади», — записал он в дневнике в тот день[123]. Однако огромное и положительное воздействие этого выступления на моральное состояние нации было несомненно.

Стихотворение, которое Хаскинс озаглавила «Видит Бог», стало необычайно популярно, правда под названием «Врата года». Его печатали на открытках и включали во все антологии. Оно произвело глубокое впечатление на королеву, которая заказала выгравировать его на бронзовой пластине и впоследствии распорядилась укрепить ее на воротах мемориальной часовни короля Георга VI в Виндзорском замке, где король был похоронен. Когда она умерла в 2002 году, эти слова были прочитаны на ее похоронах.

Как ни успешно было рождественское обращение короля, за ним последовал любопытный «постскриптум», показывающий, что население не забывает о его затруднениях с речью — и желает предложить свою помощь. 28 декабря Томми Ласеллз передал Логу письмо от Энтони Маккриди, директора средней школы на Джон-стрит в Глазго.

«Никто не знает, что я пишу это послание, и никто никогда не узнает, что я его написал», — заговорщицки начинает Маккриди. А дальше без лишних экивоков объясняет, к какому методу должен прибегнуть король, когда будет выступать по радио в следующий раз. «Пусть он обопрется на левый локоть и поместит тыльную сторону ладони под подбородок, охватив пальцами шею с двух сторон. Затем пусть крепко прижмет подбородок к руке и сильно надавливает вверх и вниз, если какой-нибудь звук будет вызывать у него затруднения. Тем самым он сможет контролировать мускулы, и все проблемы в будущем исчезнут… Я почтительнейше надеюсь, что он воспользуется моим верным способом».

Был ли передан совет Маккриди королю и попытался ли он исполнить этот совет — неизвестно.

Глава тринадцатая ДЮНКЕРК И МРАЧНЫЕ ДНИ

В пятницу 24 мая 1940 года в 20.59 кинотеатры по всей Британии прекратили демонстрацию фильмов, толпы людей начали скапливаться у радиомагазинов, наступила тишина в клубах и в гостиных отелей. Миллионы людей собрались у домашних репродукторов: король приготовился произнести первую речь, обращенную к нации, со времени его рождественского выступления в Сандрингеме. Эта речь, продолжавшаяся двенадцать с половиной минут, была самой длинной из произнесенных им и стала решающей проверкой результатов многих часов занятий с Логом.

Поводом был День Империи, значение которого возросло в военное время вследствие огромного вклада, внесенного многими тысячами жителей всей империи в антигитлеровскую войну в Европе. Вполне закономерно, речь короля должна была прозвучать в конце программы под названием «Братья по оружию». Программа, посвященная мужчинам и женщинам, родившимся и выросшим за океанами, по утверждению Би-би-си, «должна была убедительно продемонстрировать единство и силу, символом которых и является День Империи».

Британия остро нуждалась в помощи империи. Мнимая война окончилась внезапно и драматически. В апреле нацисты вторглись в Данию и Норвегию. Силы союзников высадились в Норвегии в попытке защитить страну, но к концу месяца южные территории оказались в руках у немцев. В начале июня союзники покинули северную часть Норвегии, и 9 июня норвежские войска сложили оружие.

Успехи нацистов в Скандинавии положили конец долговременному давлению на Чемберлена в так называемых норвежских дебатах, во время которых бывший член кабинета министров Лео Эймери, как известно, процитировал злополучному премьер-министру слова, обращенные некогда Оливером Кромвелем к Долгому парламенту[124]: «Вы просидели здесь слишком долго для того немногого, что сделали. Ступайте, говорю вам, и дайте нам от вас избавиться. Во имя Господа, уходите».

Несмотря на выступления против него политиков различных направлений, Чемберлен победил на парламентских выборах 8 мая, собрав 281 голос против 200, но многие из его однопартийцев воздержались или голосовали против. Раздавались все более громкие требования расширить правительственную коалицию, включив в нее лейбористов, но члены парламента от этой партии отказывались работать под началом Чемберлена. Высказывались мнения о том, что его преемником может стать лорд Галифакс, бывший одним из главных сторонников курса умиротворения с тех пор, как сменил Идена на посту министра иностранных дел в марте 1938 года.

Хотя Галифакс пользовался поддержкой и Консервативной партии, и короля, а также был приемлемой кандидатурой для лейбористов, он понимал, что на этот пост есть лучший кандидат. Когда два дня спустя Чемберлен ушел в отставку, его сменил Уинстон Черчилль, сформировавший новое коалиционное правительство, куда вошли члены парламента от разных фракций: консерваторы, лейбористы, либералы, а также беспартийные. В тот самый день немецкие войска вступили в Бельгию, Нидерланды и Люксембург.

Нацистские клещи быстро смыкались. В пять часов утра 13 мая король был разбужен телефонным звонком королевы Нидерландов Вильгельмины. Поначалу он подумал, что это розыгрыш, пока она не заговорила, умоляя выслать дополнительные силы авиации для защиты ее осажденной страны. Было слишком поздно. Через несколько часов дочь королевы — принцесса Юлиана, ее муж-немец принц Бернхард и две их малолетние дочери прибыли в Англию. Позже в тот же день Вильгельмина вновь позвонила королю, на этот раз из Хариджа, куда добралась на британском эскадренном миноносце, спасаясь от попыток немцев взять ее в заложницы. Первоначально она планировала вернуться в Зееланд, на юго-запад страны, где еще продолжалось сопротивление, но военная обстановка ухудшалась так стремительно, что все сочли возвращение невозможным. 15 мая Нидерландская армия капитулировала перед лицом немецкого блицкрига[125]. Вильгельмина осталась в Букингемском дворце, откуда пыталась на расстоянии сплотить голландское движение Сопротивления.

На фоне этих драматических событий Логу в одиннадцать часов утра 21 мая позвонил Хардинж и попросил его в четыре часа дня увидеться с королем. Лог пришел на пятнадцать минут раньше и застал королевского секретаря озабоченным плохими новостями с континента. Немецкие войска, продолжая стремительное продвижение через Францию, по доставленным сведениям, вошли в Аббевиль, расположенный в устье Соммы и в пятнадцати милях от Ла-Манша, разделив силы союзников надвое. Будущее британских экспедиционных сил, развернутых главным образом вдоль франко-бельгийской границы, поскольку передислоцированы туда они были еще в начале войны, представлялось мрачным.

Несмотря на серьезность положения, король встретил Лога в необъяснимо хорошем расположении духа. Стоя в своей военной форме на балконе, он посвистывал молодому корги, сидевшему в саду под платаном и старавшемуся понять, откуда раздается звук. Лог заметил, что виски у короля поседели чуть сильнее с их последней встречи. Заботы войны явно сказывались на нем.

Они вошли в комнату, из которой исчезли все картины и украшения, за исключением вазы с цветами. Речь по случаю Дня Империи показалась Логу замечательной и превосходно написанной, но все же они просмотрели ее вместе и сделали кое-какие исправления. Когда они просматривали ее повторно, в дверь легонько постучали. Вошла королева в бледно-сером платье с яркой алмазной брошью в виде бабочки на плече. Вписывая в текст исправления, король говорил с Логом о чудесах храбрости, которые показывают летчики ВВС, и о том, «какую надо испытывать гордость за ребят из Австралии, Канады и Новой Зеландии». Вскоре Лог собрался уходить.

«Когда я простился и пожал руки королю и королеве, как удивительно они мне запомнились в обрамлении большого окна, заполненного солнечным светом, король в мундире фельдмаршала и королева в бледно-сером», — вспоминал он.

В День Империи Лог пришел во дворец после обеда и вместе с Вудом и Огилви с Би-би-си удостоверился, что комната должным образом подготовлена для трансляции. На случай авианалета Вуд протянул провод в бомбоубежище. «Что бы ни случилось, — записал Лог, — трансляция не прервется».

Король, надевший двубортный пиджак, выглядел стройным и подтянутым. Вдвоем они вошли в комнату для трансляции, в которой, к облегчению Лога, стояла приятная прохлада. Он распорядился держать окна открытыми, чтобы избежать неприятности, случившейся накануне, когда бедная королева Вильгельмина выступала с обращением к жителям голландских колоний в Карибском море, а в комнате было жарко и душно, как на пожаре.

Лог предложил лишь небольшие изменения в речи. Вместо начала «Сегодня исполняется год» он предложил «В День Империи год тому назад». Они в последний раз прошли текст от начала до конца, и он занял двенадцать минут. На оставшиеся восемь минут король ушел в свою комнату поупражняться в логическом ударении в двух или трех особенно трудных местах.

За минуту до начала своей речи король пересек коридор, вошел в комнату для трансляции и взглянул в открытое окно на меркнущий свет. Стоял прекрасный весенний вечер, безмятежно мирный. «Трудно представить, что в сотне миль от нас люди убивают друг друга», — подумал Лог.

Красная лампочка в студии вспыхнула четыре раза и погасла — это был сигнал к началу. Король сделал два шага к столу, и Лог сжал его локоть в знак пожелания удачи. Этот жест очень много говорил о близости между этими двумя людьми. Никому не дозволяется самовольно прикасаться к королю.

— В День Империи год тому назад я обращался к вам, народы Империи, из Виннипега, в сердце Канады, — начал король, приняв первую из поправок Лога. — Мы жили тогда в мирное время. В тот День Империи я говорил об идеалах свободы, справедливости и мира, на которых построено наше содружество свободных народов. Сгущались тучи, но я не расставался с надеждой, что эти идеалы еще смогут достичь более полного и прекрасного развития, не подвергаясь тяжкой беде военного нападения. Но эта надежда не сбылась. Зло, которое мы непрестанно и всеми силами старались отвратить, обрушилось на нас.

Он продолжал говорить, улыбаясь, как школьник (по крайней мере так казалось Логу), всякий раз, как ему удавалось без труда справиться с непреодолимым прежде словом. Народу Британии, продолжал король, наращивая эмоциональное напряжение, предстоит «решающая битва». «Наши враги стремятся не просто к территориальному захвату — они стремятся сокрушить Империю и все то, на чем она основана, а затем подчинить себе весь мир».

Логу оставалось только стоять и слушать, поражаясь звучанию голоса короля. Когда Георг произнес заключительные слова, Лог сжал его руки. Оба знали, что это было великолепное выступление.

Они не решались заговорить сразу: Лог настоял в этот раз на новом методе работы, при котором красная лампочка, этот «красный глаз желтого божка», как называл ее Лог, не горела на протяжении всей трансляции. Неудобство, однако, заключалось в отсутствии полной уверенности, что трансляция уже отключена. Они продолжали стоять, молча глядя друг на друга, «король и простой человек, и сердце мое было слишком полно для слов». Король похлопал его по руке.

Через несколько минут вошел Огилви. «Поздравляю, ваше величество, — сказал он. — Замечательное выступление». Следом за ним появилась королева, поцеловала мужа и сказала, как прекрасно он говорил. Они побеседовали еще минут пять.

«А потом, — как пишет Лог, — король Английский сказал: „Хочу есть“, они попрощались с нами и спустились по лестнице в совсем другой мир».

Король был по справедливости горд своим достижением и испытывал большое облегчение из-за того, что, несмотря на быстро меняющуюся военную обстановку, ему не пришлось в последнюю минуту вносить в текст кардинальные изменения. «Я боялся, что произойдет что-нибудь такое, из-за чего придется изменять текст, — записал он в тот вечер в дневнике. — Я очень доволен тем, как говорил, и это, вероятно, мое лучшее выступление. Как я ненавижу выступать по радио!»[126]

На следующее утро газеты расхвалили его речь до небес. «Дейли телеграф» назвала ее «энергичным и вдохновляющим выступлением», добавив: «Вчерашние сообщения указывают, что каждое слово с совершенной ясностью прозвучало в Соединенных Штатах и в отдаленных частях Империи». Телефон Лога между тем звонил не переставая. «Все в восторге от того, как король говорит, — записал он в дневнике. — Эрик Майвилл звонил из Букингемского дворца и сказал, что во всем мире речь приняли с огромным восхищением. Пока мы с ним разговаривали, его вызвали к королю, так что я через него еще раз послал свои поздравления». Отклики из стран империи и за ее пределами также были восторженными.

На следующий день, в воскресенье, Лог и Миртл отпраздновали королевский успех, сходив в кино на дневной сеанс посмотреть фильм «Моя маленькая синичка», комедию об американском Западе 1880-х годов с Мэй Уэст и У. К. Филдзом в главных ролях. После этого Валентин повез родителей обедать в ресторан, который Миртл называла «венгерским». Они впервые пришли туда после начала войны, и оркестр играл все любимые мелодии Миртл.

Одной речи, даже прекрасной речи, было недостаточно, чтобы переломить ход войны, в которой союзные державы продолжали терпеть поражения. Следующей под ударами Германии пала Бельгия. Леопольд III, бывший главнокомандующим вооруженными силами страны, надеялся, что сможет продолжить борьбу за дело союзников, следуя героическому примеру отца, короля Альберта, во время Первой мировой войны. Но на этот раз ситуация сложилась иначе, и 25 мая, убедившись в бесполезности дальнейшего сопротивления, Леопольд капитулировал. Он принял оказавшееся спорным решение остаться со своим народом, а не перебраться, подобно министрам его правительства, во Францию, где они пытались продолжать работу как правительство в изгнании. В результате, как ни несправедливо это было, в Британии король Леопольд подвергся осуждению. Его поведение во время войны вызвало раскол в его собственной стране, и отдаленным последствием стало его отречение от престола десятилетием позже.

Ярость британцев по поводу капитуляции Леопольда объяснялась ее последствиями для сил союзников: их левый фланг оказался совершенно открытым и им пришлось отступить до самого побережья Ла-Манша. Единственным возможным выходом была спасательная операция, ставшая одним из самых драматических эпизодов войны. 27 мая первая флотилия из примерно 700 торговых, рыболовных, прогулочных судов, а также шлюпок Королевского общества спасения на водах начали эвакуацию британских и французских войск с отмелей Дюнкерка. К девятому дню 338 226 военнослужащих (198 229 британцев и 139 997 французов) были спасены.

4 июня, в последний день эвакуации, Черчилль произнес одну из самых памятных речей времен войны — если вообще не всех времен. «Даже если большие пространства Европы, ее старые и славные государства оказались или могут оказаться в тисках гестапо и всего одиозного аппарата нацистского правления, мы не дрогнем и не сдадимся», — заявил он на заседании палаты общин и заключил своей знаменитой клятвой «сражаться на наших морских пляжах».

На другой день Миртл кратко записала в дневнике: «Все наши солдаты вывезены, хвала Господу. Встретила нескольких медсестер. То, что они рассказывают, будет жить в веках». Были у нее и свои личные тревоги: 1 июня, в самый разгар эвакуации войск, она услышала, что Лори, их старший сын, ушел в армию. Ему было уже за тридцать, у него были жена и маленький ребенок, и он не попал под первоочередной призыв. Однако в конце марта он получил повестку, и, когда Миртл услышала эту новость, они с Джо «немного всплакнули».

Для многих простых людей то, что стало называться «духом Дюнкерка», вполне отвечало склонности британцев к единению во времена испытаний и бед. Однако, как ни велик был героизм и как ни поразительны некоторые истории спасения, нельзя никуда уйти от факта, что Дюнкерк не был победой. В неофициальной обстановке Черчилль сказал своим членам правительства, что Дюнкерк — «величайшее военное поражении Британии за века».

Плохие новости продолжали приходить: 14 июня Париж был оккупирован германским вермахтом, а через три дня маршал Филипп Петэн (назначенный главой государства с чрезвычайными полномочиями) объявил, что Франция будет просить Германию о перемирии. «Это самый черный день в нашей жизни», — написала в своем дневнике Миртл. Она услышала новость о заявлении Петэна от возмущенного водителя автобуса, который «во всеуслышание объявил, что бы он хотел сделать со всей французской нацией… „Теперь уж точно, нас больше некому предать. Мы остались одни, и если наше правительство решит сдаться, будет революция, и я буду в ней участвовать“».

Дела шли все хуже. Ближе к вечеру 7 сентября 364 немецких бомбардировщика в сопровождении еще 515 самолетов осуществили налет на Лондон, еще 133 атаковали город ночью. Их целью был Лондонский порт, но многие бомбы упали на жилые районы, убив 436 жителей Лондона и ранив 1600. Блиц начался. В течение следующих семидесяти пяти ночей бомбардировщики планомерно и многократно бомбили Лондон. Бомбили и другие важные военные и промышленные центры, такие как Бирмингем, Бристоль, Ливерпуль и Манчестер. К маю следующего года, когда эта кампания закончилась, более 43 000 гражданского населения, половина из них — жители столицы, были убиты, более миллиона домов повреждено и разрушено на одной только территории Лондона.

В сентябре, во время дерзких дневных налетов, было несколько попаданий в Букингемский дворец, где в тот момент находились и работали и король, и королева. Бомбежки серьезно повредили королевскую часовню и внутренний двор, побудив королеву произнести знаменитую фразу: «Я рада, что нас бомбили. Теперь я чувствую, что могу смотреть в глаза жителям Ист-Энда». Лог написал письмо королю, в котором «благодарил Всевышнего» за избавление от того, что назвал «подлым покушением на Вашу жизнь», добавив: «Мне казалось, даже для немцев невозможна такая низость».

Томми Ласеллз ответил Логу через четыре дня, поблагодарив его за выражение заботы, которой король и королева очень тронуты. «И. В. [их величества] никак не пострадали от того, что произошло, — добавил он. — Я надеюсь, Вам удается хоть иногда немного поспать».

В последующие недели Лог и король время от времени обменивались письмами. Монарх иногда с удивительной откровенностью выражал свои чувства, как это было после посещения им Ковентри 15 ноября, сразу после разрушительного ночного налета на этот город. Немцы сбросили на него более 500 тонн мощных разрывных и зажигательных бомб, превративших центр в океан пламени и унесших почти 600 жизней. Собор был почти полностью разрушен, и король провел несколько часов, бродя по развалинам. Воздействие его визита на состояние духа жителей города было огромно, но сам король был потрясен масштабами разрушений. «Что мог я сказать этим несчастным людям, которые лишились всего, а иные — и семей? Слова здесь беспомощны», — писал он Логу.

Среди бед и скорби случались и более легкие минуты. Через несколько дней, когда король упражнялся в произнесении речи к открытию очередной сессии парламента, он встретил Лога, ухмыляясь, как мальчишка. «Лог, я ужасно трушу, — объявил он. — Я проснулся в час ночи, и мне приснилось, будто я стою в парламенте с разинутым ртом и не могу произнести ни слова». И хотя оба они от души расхохотались, для Лога стало очевидно, что даже теперь, после всех лет их совместной работы, сознание речевого дефекта по-прежнему угнетает короля.

Лог вновь был приглашен в Виндзор в сочельник, а затем в Рождество — помогать с рождественским обращением. В этом году, как и в предыдущем, уже не могло быть и речи о том, чтобы король не обратился к народам империи.

Погода была холодной, но праздничной. Лог не рискнул ехать поездом и вместо этого отправился в Виндзор автобусом компании «Грин лайн». «Я простоял на холоде всю ночь, а когда двери открылись и мы вошли, в лицо вновь ударил холод, — писал он. — Это было все равно что войти в ледяной дом. Мне становилось все холоднее и холоднее, и когда я добрался до Виндзора, то вывалился из автобуса как замороженная масса». По дороге к замку он немного согрелся, а от рюмки шерри, выпитой с Майвиллом по прибытии, стало еще теплее, как и от угля, горящего в камине. А еще он был в восторге от золотого портсигара, подаренного ему королевой.

После рождественского ужина из кабаньей головы с черносливом Лог последовал за королем в его кабинет, и они принялись за работу. Речь Логу не понравилась: в ней, на его взгляд, королю не на что было опереться в эмоциональном плане, но с этим он ничего не мог поделать. В речи король предупреждал свой народ, что в будущем их всех ждут трудности, «но мы твердо стоим на дороге, ведущей к победе, и с Божьей помощью найдем путь к миру и справедливости».

Война продолжалась. 22 июня Германия вместе с другими участниками европейской коалиции «Ось Берлин — Рим» и Финляндией вторглась в Советский Союз, осуществляя план «Барбаросса». Целью было полное уничтожение этой страны и коммунизма, обеспечивая для себя не только пресловутое Lebensraumn[127], но и доступ к стратегическим ресурсам, необходимым Германии для победы над ее остальными соперниками. В последующие месяцы Гитлер и его союзники захватили значительную часть Украины и Прибалтики, взяли в осаду Ленинград и вплотную подступили к пригородам Москвы. Однако Гитлер не сумел осуществить свой план, а Сталин сохранил значительную часть своего военного потенциала. 5 декабря русские начали контратаковать. Двумя днями позже японцы атаковали американский флот в Пёрл-Харборе, тем самым приведя на сторону союзников мощь Соединенных Штатов.

Державы «оси» продолжали наступать в течение всего 1942 года: японские войска прокатились через Азию, захватив Бирму, Малайю, Голландский Индокитай и Филиппины. Немцы между тем нападали на союзнические суда, перевозившие грузы с Атлантического побережья Америки. А в июне они начали летнее наступление для захвата нефтяных месторождений Кавказа и хлебных степей Кубани. Советские войска закрепились под Сталинградом.

Война бушевала и в Африке, где Африканская танковая армия Эрвина Роммеля, состоявшая из немецких и итальянских пехотных и механизированных частей, угрожала подойти к воротам Каира. Роммель начал свое наступление 26 мая, вынудил французов 11 июня оставить Бир-Хаким и неделей позже осадил Тобрук. Затем он стремительно переместился на восток, из Ливии в Египет, и 1 июля достиг Эль-Аламейна, в шестидесяти милях от Александрии. Для союзников это был тяжелый удар. Черчилль спешно вернулся из Вашингтона навстречу дебатам в палате общин о выражении недоверия правительству, из которых с легкостью вышел победителем.

Потом наступил поворотный момент в событиях в Африке, в ходе всей войны. Британские войска контратаковали и отбросили Роммеля. Отступив, немцы, однако, окопались, и возникла патовая ситуация, во время которой командующим Восьмой армией был назначен генерал-лейтенант Бернард Монтгомери. 23 октября союзники вновь перешли в наступление. У Монтгомери было 200 000 человек и 1100 танков против 115 000 человек и 559 танков противника. Роммель находился в Германии в отпуске по болезни, но поспешил на фронт, чтобы встать во главе своих солдат. Соотношение сил было катастрофически не в его пользу, и 2 ноября он предупредил Гитлера, что его войска более не в состоянии оказывать сколько-нибудь эффективное сопротивление. Нацистский лидер не терпел разговоров о возможности поражения. «Это будет не первый случай в истории, когда сильная воля восторжествует над большим числом батальонов, — ответил он на другой день. — А что касается ваших войск, можете объяснить им, что нет иной дороги, кроме как к победе или к смерти».

Лог оказался одним из первых, кто услышал о победе Монтгомери. 4 ноября он был во дворце, готовя короля к речи, которую тому предстояло произнести на открытии сессии парламента, назначенном на двенадцатое число, когда зазвонил телефон. Король заранее распорядился, чтобы его не отвлекали, если только он не понадобится срочно. С озадаченным видом он подошел к телефону и поднял трубку.

И после этого тотчас пришел в волнение. «Да. Да! Ну прочтите, прочтите его, — сказал он, добавив: — Враг отступает. Хорошие новости. Спасибо. — И положил трубку. Улыбаясь, он повернулся к Логу. — Вы слышали? — спросил он, после чего пересказал суть сообщения. — Ну вот. Превосходно!»

В этот вечер король записал в дневнике: «Наконец победа. Как это хорошо для нервов!»[128] Через четыре дня союзнические войска высадились в Марокко и Алжире, номинально находящихся в руках французского режима Виши. Операция «Факел», задуманная как открытие второго фронта в Северной Африке, шла полным ходом.

Среди этих драматических событий подходила очередь новой рождественской речи. Дня за два Лог репетировал ее с королем, которого нашел в прекрасной форме. Сама речь требовала небольшого хирургического вмешательства. Логу не по душе были пассажи, вставленные в текст Черчиллем, — они странно прозвучали бы из уст короля. «Это был типичный Черчилль, опознаваемый для всех, — жаловался Лог в своем дневнике. — С королевской помощью мы удалили из речи прилагательные и премьер-министра».

Погода в тот год стояла прекрасная, несмотря на легкий туман, без снегопадов двух предыдущих зим. Лога опять пригласили на празднества в королевскую семью. Он нашел, что нынешняя рождественская елка гораздо красивее и наряднее прошлогодней, и очень к месту пришлось присланное Миртл украшение. Появилась королева, она подошла к Логу и сказала, что очень рада его видеть. Он был удивлен, когда она попросила его повторить фокус, который он как-то показал двум королевским служащим, — как дышать одним легким. Он с радостью показал, но предупредил ее и обеих принцесс не пытаться повторить этот трюк.

Сразу после половины третьего Лог с королем пошли в кабинет для последней репетиции речи. В 2.55 они были в комнате, оборудованной для трансляции; Лог и Вуд сверили часы, и в 2.58 королева пришла пожелать мужу удачи. Через несколько секунд загорелись три красные лампочки, и, бросив взгляд в сторону Лога, король заговорил:

— В Рождество более, чем в любое другое время, чувствуем мы мрачную тень войны. Наш рождественский праздник сегодня, быть может, и лишен многих счастливых и знакомых примет, памятных нам с детства… Но хотя внешние его приметы скудны, главный смысл Рождества остается вечным и неизменным. Он заключается в благодарности и надежде — благодарности Всевышнему за Его великую милость и в надежде на возвращение на эту землю мира и доброй воли.

Лог следил по напечатанному тексту еще на протяжении одного-двух абзацев, а потом перестал: он понял, что в этом более нет надобности.

В своем выступлении король говорил о великом вкладе, внесенном в общее дело народами Империи, а также американцами. Закончил он историей, некогда рассказанной Авраамом Линкольном, о мальчике, который нес в гору ребенка гораздо меньше себя. — «Когда его спросили, не слишком ли для него тяжело такое бремя, он ответил: „Это не бремя, это мой брат“».

Выступление продлилось ровно двенадцать минут. Лог был в восхищении от того, что услышал. «Замечательно было первым поздравить короля, и, подождав двадцать секунд, чтобы убедиться, что мы уже не в эфире, я схватил его за руку и вне себя от восторга воскликнул: „Замечательно!“ Он улыбнулся и сказал: „По-моему, это лучшее, что мы сделали, Лог. Я вернусь в Лондон в феврале, и давайте продолжим занятия“. Вошла королева, нежно поцеловала его и сказала: „Это было чудесно, Берти“».

Газеты были полны похвал по поводу королевского обращения. «По манере и по содержанию вчерашнее королевское выступление было самым зрелым и воодушевляющим из всех, — писала „Глазго геральд“. — Оно достойно поддержало традицию рождественских радиовыступлений». Черчилль, величайший из ораторов, позвонил, чтобы поздравить короля с тем, как прекрасно он выступил.

На второй день Рождества король послал Логу написанное от руки письмо, в котором отразилась та радость, которую он испытал по поводу выступления:

Мой дорогой Лог,

я так рад, что вчерашнее выступление прошло хорошо. Я совсем по-другому себя чувствовал, и у меня не было страха перед микрофоном. Я уверен, что Ваши визиты принесли мне огромную пользу и что мне надо продолжать занятия в новом году.

Большое спасибо за всю Вашу помощь.

С наилучшими пожеланиями в 1943 году.

Остаюсь

искренне Ваш, Георг

Лог написал восторженный ответ: «Сегодня мой телефон звонит не переставая. Самые разные люди поздравляют Вас, говорят, как им хотелось бы самим написать Вам о своем восхищении Вашей речью по радио». Он особо похвалил короля за то, как тот подошел к пугавшему его прежде микрофону — «почти как к другу», и за то, что у него в этот раз ни на миг не было такого вида, точно его насильно удерживают на месте.

Глава четырнадцая ПОВОРОТ В ВОЙНЕ

К лету 1943 года, после двух лет неизменно плохих вестей с фронта, чаша весов начала склоняться на сторону союзных войск. Битва за Северную Африку завершилась полной победой. Затем 10 июля британская Восьмая армия под командованием генерала Бернарда Монтгомери и Седьмая армия США, которой командовал Джордж Паттон, начали совместный штурм Сицилии, которая должна была стать плацдармом для вторжения в Италию. Через две недели Муссолини был свергнут, и 3 сентября правительство Пьетро Бадолио согласилось на безоговорочную капитуляцию, а в следующем месяце Италия объявила войну Германии.

Были и другие поводы для ликования. Грозный «Тирпиц», самый большой линкор, когда-либо построенный в Европе, получил в сентябре 1943 года серьезные повреждения в результате дерзкого рейда британских мини-субмарин. Следом, на второй день Рождества, около мыса Нордкап, у берегов Норвегии, был потоплен военный крейсер «Шарнхорст». Битва за Атлантику закончилась победой союзников. Хорошие новости приходили и с Дальнего Востока. Японское наступление было остановлено, англичане и американцы готовились к ответному удару.

Война, однако, еще не окончилась. Немцы яростно сопротивлялись на итальянском и русском фронтах, и японцы были далеки от поражения. Черчилль с излишним оптимизмом говорил королю, что немцы вполне могут быть разгромлены к концу 1944 года, но при этом опасался, что окончательная победа на Дальнем Востоке едва ли возможна раньше 1946 года.

Королю очень хотелось воспользоваться улучшающимся положением на фронтах, чтобы посетить свои победоносные армии и поздравить их с боевыми успехами. Он уже совершил такую поездку прежде, в декабре 1939 года, посетив британские экспедиционные войска, но с тех пор ситуация так стремительно ухудшалась, что повторение поездки было немыслимым. Но в июне 1943 года, путешествуя из соображений безопасности инкогнито как «генерал Лайон», он отправился в гораздо более значительную поездку по Северной Африке, во время которой инспектировал британские и американские войска в Алжире и Ливии. На обратном пути он нанес краткий визит в «островную крепость» Мальты, которую по причине ее чрезвычайно выгодного положения на Средиземном море немцы подвергали постоянному артиллерийскому обстрелу. Всюду, где он появлялся, ему, как и следовало ожидать, оказывали восторженный прием.

В отличие от него, Лог переживал поражения и победы союзных войск опосредованно, через военный опыт своих сыновей. Лори был призван первым и служил в интендантских войсках. Поскольку у него был опыт работы в сфере питания, приобретенный в фирме «Лайонз», он получил назначение в корпус, занимавшийся транспортировкой продуктов питания. Он был отправлен в Африку, где служил в «Гидеоновом войске» под командованием эксцентричного полковника Орди Уингейта, которое в мае 1941 года помогало изгнать итальянцев из Эфиопии и восстановить на престоле Хайле Силассие. В феврале 1942 года он был произведен в младшие лейтенанты, а месяцем позже заслужил отличие. К июню Лори был лейтенантом.

Следующим призвали Тони. Проучившись лишь год на медицинском факультете в университете Лидса, он вступил в 1941 году в Шотландский полк и после короткого пребывания в Сандхерсте[129] был отправлен в Северную Африку. Валентин тем временем продолжал свою медицинскую карьеру в тылу: проработав некоторое время на отделении общей хирургии, где оперировали жертв блица, он переключился в 1941 году на быстроразвивающуюся область нейрохирургии. Он был направлен сначала в больницу Сент-Олбанса, где специализировался на черепно-мозговых травмах, а затем в Эдинбург.

Сам Лог, которому перевалило уже за шестьдесят, был стар для военной службы, но три ночи в неделю он выполнял обязанности уполномоченного по гражданской противовоздушной обороне. Здоровье его начинало сдавать: в августе 1943 года он лег в больницу для операции по поводу язвы желудка. Король, уехавший на обычный летний отдых в Балморал, постоянно получал известия о состоянии Лога от Майвилла, который сумел отправить его после операции к морю для окончательного выздоровления. 23 октября Лог написал королю: «Я рад сообщить, что вполне поправился и с нетерпением жду возможности быть Вам полезным по Вашем возвращении. Эти три месяца оказались очень долгими. Первое знакомство с язвой не доставило мне большого удовольствия, но, благодарение Богу, все прошло удачно».

Война принесла не только медицинские, но и финансовые трудности. Молодые люди, которые составляли подавляющее большинство пациентов Лога, были, как и его сыновья, призваны в армию. Постоянные воздушные налеты во время блица не давали другим пациентам приезжать в Лондон на консультации. Поэтому 500 фунтов, посланные королем в январе 1941 года — как «личный подарок от Его Величества в знак признательности за оказанные Вами очень ценные услуги», — были как нельзя более кстати.

«То, что Вы, при всей Вашей великой ответственности и заботах, удостоили меня благодарности и помогли мне так просто и естественно, ошеломило меня, — с благодарностью написал Лог. — Мои скромные услуги всегда в Вашем распоряжении, для меня было неизменно великой честью служить Вам. Ваши доброта и внимание много раз трогали меня до глубины души, и мое искреннее и сердечное желание — еще много лет иметь возможность быть Вам полезным».

Разовые подарки, однако, при всей их своевременности, не могли решить финансовых проблем Лога. Большой дом в Сайденхеме становился обременительным. «„Буковую рощу“ ужасно трудно содержать в порядке, так как рабочих рук не хватает, — жаловался Лог в письме к младшему брату Миртл, Руперту, в июне 1942 года. — У Миртл нет никакой прислуги. И мы не можем даже нанять человека подстричь газоны, так что дом с двадцатью пятью комнатами и пятью ванными в нынешние времена скорее обуза. Так как мне не полагается пользоваться электрической сенокосилкой и приходится толкать перед собой старую и неповоротливую механическую, я сказать не могу, какие у меня на руках мозоли». В конце концов они завели овцу, чтобы газоны не зарастали.

Работа Лога с королем приносила ему не только финансовые вознаграждения. Накануне коронации Лог был произведен в кавалеры ордена Королевы Виктории. В списке награждений по случаю официального дня рождения монарха[130] в июне 1943 года он был произведен в ранг командора. Инвеститура[131] состоялась 4 июля следующего года. Лог также был удостоен почетного назначения представителя Британского общества логопедов в правлении Британской медицинской ассоциации; как он написал Руперту, «жаль, что это произошло не двадцать лет назад, когда могло доставить гораздо больше радости. Мне 62 года, и я чувствую, что уже не могу того, что мог прежде».

Приходили благодарности от некоторых пациентов, чьи письма сохранились в бумагах Лога. Пятидесятитрехлетний государственный служащий С. Б. Арчер из Уимблдона в письме от 30 ноября 1943 года благодарит Лога за полное избавление от заикания, от которого он страдал с восьми лет. Судя по письму, Лог вылечил его, научив дышать животом. «Когда я полгода назад впервые обратился к Вам, это был счастливый для меня день, — писал Арчер. — Я думаю, только заика способен оценить, насколько весь мир теперь изменился для меня. У меня словно гора с плеч упала». Написанное от руки на пяти страницах письмо дает точное представление о том, как разрушительно заикание сказалось на профессиональной и личной жизни этого человека.

«Мое заикание было ужасной помехой на государственной службе. Не будь его, сейчас я мог бы быть крупным чиновником. Все продвижения по службе происходят по результатам собеседования с членами кадрового совета, а Вы можете вообразить, какое жалкое зрелище я при этом представлял».

Через месяц после этого письма Лог получил другое, чрезвычайно эмоциональное, от некоего Тома Мэллина из Бирмингема, где говорилось о том, как его мать и братья сразу заметили разницу, как только он стал лечиться у Лога. «Мои друзья говорят, что я „переменился“. Да, переменился, но к лучшему, — писал Мэллин. — Я теперь начал понимать, каким красивым, приятным и выразительным может быть голос, мне даже странно — как я не додумался до этого раньше… Сэр, как благодарить Вас за то, что Вы сделали меня счастливым?» Ему предстояло через две недели идти на собеседование: «И я буду помнить все, чему Вы меня научили. Я им непременно понравлюсь»[132].

Война тем временем подходила к новым решающим поворотам. В четверг 1 июня 1944 года в половине десятого вечера Логу позвонил Ласеллз, получивший повышение и занявший должность личного королевского секретаря, после того как с нее в июле 1943 года вытеснили резкого и неуживчивого Хардинжа. «Мой господин желает знать, можете ли вы завтра, в пятницу, приехать в Виндзор ко второму завтраку», — сказал он. Лог с готовностью согласился.

Он сел на поезд в 12.44. Ласеллз, ожидавший его в камергерской, был настроен очень серьезно. «Извините, что не могу ничего толком сказать об очередном выступлении по радио, — сказал он. — Это, по сути дела, призыв к молитве, и займет пять минут; я, как ни странно, не могу сказать вам, когда это случится, но вы, вероятно, уже и сами догадались, что состоится оно в ночь на „День-Д“ в девять часов».

Лог пошел к завтраку вместе с камергерами, придворными дамами и капитаном стражи, а после завтрака король прислал за ним. В кабинете были опущены шторы, но все же было очень жарко. Король выглядел усталым и сказал Логу, что плохо спал этой ночью. Они стали просматривать текст речи, и Лог был восхищен ею. Он засек время: ровно пять с половиной минут.

Ласеллзу не нужно было объяснять Логу, что значит «День-Д». Военное обозначение дня, выбранного для высадки союзных войск в Европе, давно вошло в повседневный обиход. Но когда и где эта высадка произойдет — оставалось тщательно охраняемым секретом. Элемент неожиданности был для успеха союзников необходим, и они принимали изощренные меры для дезинформации немцев.

Семнадцатью месяцами раньше, в январе 1943 года, на конференции в Касабланке Рузвельт и Черчилль договорились о полномасштабной высадке в оккупированной немцами Европе соединенных англо-американских войск. Черчилль, стремясь избежать повторения столь дорого обошедшихся фронтальных атак Первой мировой войны, предлагал высадиться на Балканах, имея в виду соединиться с советскими войсками, а затем, возможно, привлечь на сторону союзников Турцию. Американцы, однако, предпочитали высадку в Западной Европе, и их точка зрения возобладала. Решение было подтверждено на конференции в Квебеке в августе 1943 года. Операция получила название «Оверлорд» [133], и к зиме выбор места для высадки сузился до зоны Па-де-Кале или Нормандии. В канун Рождества генерал Эйзенхауэр был назначен Верховным главнокомандующим экспедиционных сил союзников.

Планы операции были разработаны Эйзенхауэром и его командным составом на встрече 15 мая в помещении учебного класса школы Сент-Полз. Такое необычное место было выбрано, вероятно, по той причине, что генерал Монтгомери, командующий 21-й группой армий, к которой принадлежали все сухопутные войска вторжения, обучался в этой школе. В последующие дни все большее и большее количество войск скапливалось в Южной Англии — высадка на континент была неотвратима.

Первоначально «День-Д» был условно назначен на 5 мая, но погода в конце недели была неблагоприятной: сырой и холодной, с запада дул штормовой ветер, море было бурным, — и все это делало невозможным спуск десантных транспортов с более крупных судов. А низкие облака помешали бы самолетам союзников находить цели. Операция требовала дня, близкого к полнолунию, и один такой день ожидался в будущий понедельник. Откладывать высадку почти на месяц и отсылать войска назад в их временные лагеря было бы громоздкой и сложной операцией, и потому, положившись на прогноз своего главного метеоролога, обещающий краткий промежуток ясной хорошей погоды, Эйзенхауэр принял историческое решение выступить 6 июня.

Через несколько часов операция «Нептун» — первая стадия операции «Оверлорд» — началась. Вскоре после полуночи 24 000 десантников из Британии, Америки, Канады и движения «Сражающаяся Франция» приземлились на континенте. Затем в 6.30 утра по британскому двойному летнему времени [134] первые союзнические пехотные и бронетанковые формирования высадились вдоль пятнадцатимильной полосы побережья Нормандии. Всего к концу дня на берег высадилось свыше 165 000 человек. Это была крупнейшая комбинированная операция сухопутных и морских сил всех времен.

В шесть часов вечера, как было условлено, Лог прибыл во дворец, и через пятнадцать минут его провели к королю. Выступление было назначено на девять часов, атмосфера была напряженной. Но не обошлось и без забавного происшествия. Как раз когда Лог проводил с королем голосовые упражнения, за окном, в саду Букингемского дворца, они увидели процессию из пяти человек, один из которых был полицейским. Прямо на их глазах одна женщина надела на голову сетку, и Лог подумал, что они собираются заманить в ящик пчелиный рой. «Король очень оживился и хотел выйти и помочь им, — вспоминает Лог. — Стоило мне только сказать „да“, и он тотчас бы открыл дверь и вышел бы на лужайку. Но нельзя же было допустить, чтобы перед самым выступлением короля ужалила пчела. Поэтому, хотя мне и самому было любопытно, пришлось притвориться, будто меня это не интересует». Прочитав речь один раз, король и Лог спустились в бомбоубежище. Логу оно очень понравилось. «Какое чудесное место, — написал он. — Мне бы оно вполне подошло для жилья: много необычной мебели, всевозможные новшества для отопления и освещения». Там же находился Вуд из Би-би-си. Они прорепетировали текст. Все прошло хорошо: речь уложилась в пять с половиной минут и понадобилось внести только два изменения. Единственной помехой оказалось громкое тиканье часов, доносившееся из королевской спальни. Часы пришлось остановить из опасения, что они испортят трансляцию.

Когда они закончили и вернулись в комнату короля, он тотчас подошел к окну — посмотреть, что сталось с пчелами. Люди уже ушли, оставив на месте небольшой ящик. Пока Лог вносил в речь мелкие поправки, вошла королева, и Логу было забавно слышать, как король, словно мальчишка, объяснял ей, что случилось с пчелами, и даже опускался на колени, чтобы с наибольшей наглядностью показать, как их ловили. Королева увлеченно слушала его, а потом сказала: «Как жаль, Берти, что меня здесь не было».

В тот вечер британцы, собравшись у своих радиоприемников, слушали короля:

Четыре года тому назад наш народ и Империя оказались один на один с грозным и могущественным противником, не имея пути к отступлению. Нам предстояло испытание, небывалое в нашей истории, и мы выстояли в этом испытании. Дух нашего народа, решительный и непоколебимый, горел ярким пламенем, зажженным, несомненно, тем невидимым огнем, который ничто не может погасить.

Теперь нам снова предстоит испытание. На этот раз наша цель — не бороться, чтобы выжить, а бороться, чтобы одержать окончательную победу во имя правого дела. И снова от нас всех требуется нечто большее, чем храбрость, большее, чем стойкость.

Король призвал «воспрянуть духом, вновь обрести непобедимую силу, возродить тот порыв Крестового похода, под знаком которого мы вступили в войну и встретили ее самый тяжкий час». Он закончил словами стиха 11 псалма 29: «Господь дарует силу своему народу; Господь благословит свой народ миром».

Речь была полностью созвучна настроению нации. На следующее утро газеты поместили на первых страницах подробные отчеты о высадке, а ведущие обозреватели с гордостью откликнулись на то, в чем видели для Британии возможность смыть с себя позор унижения, перенесенного четыре года назад при Дюнкерке. Король получил множество благодарственных писем, которые глубоко тронули его, в особенности письмо, посланное его матерью, королевой Марией. «Я рад, что Вам понравилось мое выступление, — ответил он. — Это была замечательная возможность призвать всех к молитве. Мне давно хотелось сделать это»[135].

Операция «Оверлорд» прошла успешно. Битва за Нормандию продолжалась более двух месяцев. 21 августа, после более чем недельных боев, так называемый «Фалезский мешок» был закрыт, и в нем оказалось 50 000 немецких солдат. Через несколько дней был освобожден Париж — немецкий гарнизон сдался в плен 25 августа, а к 30 августа последние немецкие войска отступили на другой берег Сены. 3 сентября британскими войсками был освобожден Брюссель. К октябрю немцы были почти полностью вытеснены из Франции, Бельгии и южной части Нидерландов.

Союзники наступали и в Италии, где их целью было взятие Рима. Рано утром 22 января 1944 года войска Пятой армии высадились на пятнадцатимильной полосе итальянского побережья около довоенных курортных городов Анцио и Неттуно, практически застав немцев врасплох. Начальный этап высадки был осуществлен настолько безупречно и сопротивление оказалось столь незначительным, что британские и американские части справились с задачами первого дня к полудню и к наступлению темноты продвинулись на три-четыре мили вглубь территории. В составе британских сил действовал Шотландский гвардейский полк, где служил лейтенант Энтони Лог, младший сын Лайонела.

Всякое преимущество неожиданности было, однако, утрачено из-за классического армейского головотяпства командующего Шестым корпусом США, генерал-майора Джона Лукаса, который задержал наступление, чтобы укрепить свой десантный плацдарм. Когда же он попытался в конце месяца продвинуться вперед, то столкнулся с яростным сопротивлением немцев под командованием генерала Альберта Кессельринга, который за это время успел подтянуть подкрепления. Немцы окружили плацдарм, расположенный в болотистой низине, и поливали огнем союзные войска. К 18 февраля дела шли уже так скверно, что казалось — все может кончиться еще одним Дюнкерком. Но союзники чудом выстояли, и то лишь после ожесточенного сражения, как показывает письмо Тони родителям, датированное полночью 19 февраля и написанное при свете карманного фонарика:

Можете сказать Вэлу, что до прошлой ночи я не снимал ни ботинок, ни шинели, а прочую амуницию не снимал 19 дней и совсем не похожу на лихого франта довоенного времени. И все же это было грандиозное зрелище, и, по-моему, оно должно навсегда войти в историю. Я горжусь, что был здесь и участвовал в нем в меру своих малых сил. Ребята дрались так, как может драться только гвардейская бригада, — большей похвалы я не знаю.

В течение следующих двух месяцев положение оставалось стабильным, и наконец 4 июня, за два дня до «Дня-Д», союзники вошли в Рим. Тони, месяц назад произведенный в капитаны, описал это в письме домой от 15 июня:

Я ехал в джипе во второй вечер. Это один из самых красивых городов, какие я видел. Кругом полное спокойствие и порядок, люди ведут обычную жизнь без всяких помех, и, кроме вереницы конвоев, кругом не видно никаких солдат — наилучшая оккупация на моей памяти.

Мы были в лесу к северу от Рима, когда услышали про второй фронт, и с тех пор уже не останавливались. За последние две недели я получил столько восторженных приветствий, что мне их хватит до конца дней. Эти северные итальянские города, красивейшие на свете, встречали нас прямо по-королевски. В большинстве из них еще не остыли следы немецких пожаров.

Хотя в стремительном продвижении по Европе союзных войск перевес был явно на их стороне, Гитлер сделал последнее отчаянное усилие повернуть ход событий.

16 декабря 1944 года германская армия начала массированное контрнаступление в Арденнах с целью расколоть силы западных союзников, окружив их крупные войсковые соединения и захватив Антверпен — порт, через который шло их снабжение.

Для тех, кто, как Лог, оставался в Британии, дни, последовавшие за «Днем-Д», проходили под знаком развертывания Гитлером его первого секретного оружия — беспилотного самолета «Фау-1», начиненного взрывчаткой, которую предполагалось сбрасывать на Лондон днем и ночью в течение предстоящих девяти месяцев. Это стало суровым испытанием для морального состояния людей. «Есть что-то нечеловеческое в смертоносных зарядах, посылаемых с таким безразличием к цели», — писала королева королеве-матери[136]. Худшее было впереди: за «Фау-1» последовали еще более устрашающие «Фау-2» — баллистические ракеты, запускавшиеся с установок в Нидерландах и в Па-де-Кале и падавшие на Лондон и юго-восток Англии. Первая из них 8 сентября упала в Чизвике, на западе столицы.

При всех успехах, достигнутых за годы работы с Логом, король как оратор все еще был далек от совершенства — что очевидно для всякого, кто слушал записи его речей, сохранившиеся в архивах. Фонетический анализ, выполненный современником, был представлен в письме, присланном в порядке частной инициативы Ласеллзу в июне того года. Оно было написано преподобным Робертом Хайдом, основателем Ассоциации детского социального обеспечения — организации, которую король курировал в течение двух десятилетий, будучи еще герцогом Йоркским. За эти годы у Хайда не раз бывала возможность вживую слушать речь короля, и он, по-видимому, очень хотел поделиться своими впечатлениями, хотя и не предлагал никаких конкретных советов. Письмо тем не менее было передано Логу.

«Как Вам известно, я изучал речь короля в течение ряда лет и потому посылаю Вам эти заметки, на случай если они пригодятся», — писал Хайд. Затруднения в произношении, по его мнению, представляются вполне систематическими. Помимо легкого уклона в сторону его прежнего затруднения со звуками «к» и «г» в таких словах, как «кризис», «гибель», трудность для него по-прежнему представляют все те же две группы: открытые гласные перед звонкими согласными, как в словах «о-гонь», «а-ллюр», и повторяющиеся звуки или буквы в таких сочетаниях, как «вас спросить» или «вся власть».

В ноябре подошло время открытия очередной сессии парламента и очередной речи. Проходя вместе с королем по тексту речи, Лог выполнял свою привычную работу — определял и устранял возможные словесные ловушки и неудобные комбинации слов, которые могли затруднить произношение. Сочетания «в нерасторжимом союзе с» и «стабильное сотрудничество правительств» могли представить трудность и были заменены.

Воскресным вечером 3 декабря король должен был выступить по радио по поводу роспуска ополчения — двухмиллионного войска, сформированного из мужчин, слишком молодых, слишком старых или по состоянию здоровья не пригодных для службы в армии. Оно было создано в июле 1940 года для помощи в защите Британии от нацистского вторжения, которое тогда казалось неизбежным. Теперь, когда появилась уверенность, что ход войны необратимо изменился в пользу союзников, ополчение распускалось. Лог работал с королем над текстом выступления и поехал в Виндзор слушать, как тот будет говорить. Он рад был отметить, что в речи короля оказалась только одна погрешность: он споткнулся на «в» в слове «вооружение».

После выступления Лог поздравил короля, пожав ему руку, и спросил, чем именно этот звук оказался труден.

— Я сделал это нарочно, — ухмыльнувшись, ответил король.

— Нарочно? — недоверчиво переспросил Лог.

— Да. Если бы я не сделал ошибки, люди подумали бы, что это не я говорю.

В это Рождество было новое обращение к нации, и 23 декабря Лог приехал в Виндзор просмотреть текст. Тон был оптимистичным, выражалась надежда на то, что к следующему Рождеству будет положен конец кошмару тирании и войны. «Оглядываясь на ранние дни войны, мы можем с уверенностью сказать, что с каждым днем мрак рассеивается, — говорилось в тексте. — Светильники, которые немцы гасили по всей Европе сначала в 1914-м, а потом в 1939 году, медленно загораются вновь. Уже видно, как некоторые из них различимы сквозь мрак войны, который все еще окружает многие страны. Тревога уступает место уверенности, и давайте надеяться, что к следующему Рождеству история освобождения и победы завершится».

Экземпляр текста с пометками, найденный среди бумаг Лога, показывает, какие он внес изменения, чтобы устранить слова и словосочетания, которые все еще могли помешать королю: «катастрофы» с трудным начальным «к» были заменены на «бедствия», слово «гигантский» с его коварным «г» в начальном слоге сменилось более легким «великий». В целом, однако, Лог был доволен текстом. «Они все должны быть скроены на один манер, но мне кажется, этот текст мы изменяли меньше всех прочих», — писал он.

Когда они сидели в кабинете у огня, король вдруг сказал: «Лог, я думаю, пора мне выступить по радио самостоятельно, а вы сможете сесть за рождественский стол вместе с семьей».

Лог уже некоторое время ждал этого момента, особенно после речи об ополчении. Они тщательно обсудили это с королевой, которая согласилась, что пора сделать попытку. Поэтому было решено, что вместо Лога, для первого раза, она вместе с обеими принцессами будет сидеть рядом с королем у микрофона во время его выступления.

— Вы знаете, мадам, я чувствую себя как отец, который посылает своего сына первый раз в школу, — сказал Лог королеве, собираясь уходить.

— Я прекрасно понимаю это чувство, — ответила она, похлопав его по руке.

Лог, впервые за несколько лет праздновавший Рождество дома, созвал гостей, среди которых были Джон Гордон из «Санди экспресс» и его жена. Лог был так занят приготовлениями, что почти не думал о речи, но без пяти минут три он ускользнул в спальню и, мысленно прочитав молитву, осторожно включил радио — как раз вовремя.

Когда раздался голос короля, Лог поразился, как он тверд и звучен. Последний раз Лог слушал его по радио три года назад, и сейчас он звучал много лучше, чем помнилось Логу. Король говорил свободно, выразительно, с правильными интонациями, и паузы между словами почти совсем исчезли. За все восьмиминутное выступление он запнулся только раз — на слове «Господь», но пауза длилась не больше секунды, а затем он продолжил с еще большей уверенностью, чем прежде.

Гости Лога слушали в гостиной, и, когда он вернулся туда, его осыпали поздравлениями.

Он решил пошутить:

— Хотите послушать, как говорит король?

— Мы только что слышали, — ответил Гордон.

— Снимите две параллельные трубки, и вы услышите, как он говорит из Виндзора.

Во время последнего прогона текста было условлено, что Лог позвонит королю по окончании речи; поэтому он снял трубку и набрал номер Виндзора, а гости слушали у двух параллельных телефонов. Через несколько секунд послышался голос короля.

Лог поздравил его с прекрасным выступлением и сказал:

— Моя работа окончена, сэр.

— Вовсе нет, — возразил король. — Главное — это предварительная работа, а здесь вы незаменимы.

Рождественское обращение было хорошо принято, и Лог получил много поздравительных писем, в том числе письмо от Хью Крайтон-Миллера, известного психиатра, чья приемная находилась одно время в доме 146 на Харли-стрит. Крайтон-Миллер написал Логу на второй день Рождества: «Это было совершенно восхитительное проявление обретенной свободы».

В восторге Лог переслал этот отзыв королю, который был польщен комплиментом и нашел добрые слова для своего учителя. «Я очень надеюсь, что Вы не в обиде на то, что не присутствовали там; я почувствовал, что просто должен провести одно выступление полностью самостоятельно, — написал он Логу. — Подготовка речей и выступлений — самая главная часть дела, и именно в этом Ваша помощь бесценна. Вы не представляете себе, как я благодарен Вам за то, что Вы сделали для меня возможным выполнять эту жизненно необходимую часть моей работы. Я Вам бесконечно благодарен».

Лог ответил через четыре дня: «Когда мы начинали несколько лет тому назад, я поставил перед Вами цель: произнести речь, не запинаясь, и говорить по радио, не боясь микрофона. Это, как Вы говорите, теперь совершившийся факт, и было бы не по-человечески, если бы я не радовался всей душой тому, что Вы можете делать это без всякого присмотра.

Когда ко мне приходит новый пациент, я часто слышу вопрос: „А я смогу говорить так, как король?“ И я отвечаю: „Да, если будете трудиться, как трудится он“. Я вылечу любого разумного человека, если только он будет работать так, как это делали Вы, потому что Вы сейчас пожинаете плоды той невероятно тяжелой работы, которую проделали в начале пути».

К январю 1945 года немцы были разбиты в Арденнах, им не удалось достичь ни одной из своих стратегических целей. Советы наступали в Польше, продвигаясь в Силезию и Померанию, следующей целью была Вена. Западные союзные войска между тем форсировали Рейн, в марте пересекли север и юг Рура, в следующем месяце прорвались в Италию и стремительно захватили Западную Германию. Войска встретились на Эльбе 25 мая. Пятью днями позже взятие Рейхстага стало символом военного поражения Третьего рейха. Когда советские войска были всего в нескольких сотнях метров, Гитлер застрелился у себя в бункере.

Глава пятнадцатая ПОБЕДА

Это были самые многолюдные и, уж конечно, самые радостные уличные празднования, какие когда-либо видел Лондон. Во вторник 8 мая 1945 года десятки тысяч поющих, танцующих людей заполнили Мэлл перед Букингемским дворцом. Час, о котором они мечтали более пяти с половиной лет, наконец настал.

О капитуляции Германии говорили уже несколько дней. Команда звонарей ждала минуты, чтобы в честь победы ударить в колокола собора Святого Павла, люди скупали в огромных количествах «Юнион Джек»[137], гирляндами флажков украшали дома. И наконец в три часа Уинстон Черчилль обратился к нации. Накануне, в 2.41 ночи, он сообщил, что соглашение о прекращении огня подписано генерал-полковником Альфредом Йодлем, главой оперативного штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии, в американской временной штаб-квартире в Реймсе. В своей речи Черчилль воздал должное людям, которые «сражались отважно» на суше, на море и в воздухе, и тем, кто отдал жизнь за победу. Трансляция велась из помещения кабинета военного времени[138], из той самой комнаты, откуда его предшественник, Невилл Чемберлен, шесть лет тому назад объявил о начале войны.

— Мы можем на короткое время позволить себе праздник, — сказал в заключение Черчилль. — Но не будем ни на миг забывать о трудах и усилиях, что ждут нас впереди. Япония, с ее коварством и алчностью, еще не побеждена.

Вскоре после этого король, бывший не менее, чем Черчилль, символом национального сопротивления, вышел на балкон Букингемского дворца навстречу приветственным крикам восторженной толпы. Впервые он появился на публике в сопровождении не только королевы, но и обеих принцесс. В половине шестого двери вновь открылись, и королевская семья снова появилась на балконе, на этот раз вместе с Черчиллем. В тот день им пришлось выходить таким образом восемь раз. Позже вечером королю предстояло вслед за своим министром обратиться к нации.

В субботу предыдущей недели в 11.30 Логу позвонил Ласеллз с просьбой во второй половине дня приехать в Виндзор: «День Победы в Европе», как его называли, приближался. У Ласеллза все еще не было уверенности относительно точной даты. Все зависело от происходившего в Норвегии. Немецкие войска, оккупировавшие эту страну, намеревались превратить ее в последний бастион Третьего рейха, но в конце концов осознали бессмысленность дальнейшего сопротивления. Оставался лишь один вопрос: когда они капитулируют? В Сайденхем-Хилл за Логом прислали машину, и к четырем часам он был в Виндзорском замке.

Вид у короля был совершенно измученный. Они прошли по тексту речи, который Логу понравился, хотя несколько изменений все же внесли. Второй прогон устроили — на этот раз в Букингемском дворце — в три часа в понедельник и условились, что Лог вернется вечером, в половине девятого. Он поехал домой отдохнуть, но в шесть часов зазвонил телефон: это был Ласеллз. «Сегодня ничего не будет, — сказал он. — Норвегия еще не освобождена». Но он заверил Лога, что это непременно случится завтра вечером, и просил быть наготове. На следующее утро Лог получил новое известие из дворца. «Король желает видеть Вас сегодня за ужином вместе с миссис Лог». К приглашению кто-то сделал загадочную приписку: «Скажите ей — пусть наденет что-нибудь яркое». В половине седьмого Лайонел с Миртл отправились в Букингемский дворец. Улицы были почти пусты, и до центра города они доехали за несколько минут. Движение у вокзала Виктория было перекрыто, но Май-вилл снабдил их пропуском, и они продолжили путь к дворцу. Когда машина проезжала по двору к входу королевского казначея, раздался взрыв приветственных криков — это король и королева в очередной раз вышли на балкон. Лайонел и Миртл присоединились к другим членам королевского окружения, которые с громкими приветственными возгласами неистово размахивали платками.

Лог направился в новую студию на первом этаже, с окнами на лужайку, и еще раз прошел речь с королем. Они внесли пару изменений — более для ускорения речи, чем по какой-либо иной причине, а потом король жалобным тоном заявил: «Если я не поужинаю до девяти, то потом вообще останусь голодным — все побегут смотреть праздник». Услышав эти слова от человека, занимающего такое высокое положение, Лог невольно расхохотался, да так заразительно, что король присоединился к нему, но потом, подумав, добавил: «Смешно, но так оно и есть».

После ужина, без четверти девять, они вернулись в студию. Вуд из Би-би-си был уже там. Король с Логом сверили часы и еще раз прорепетировали речь. Оставалось две минуты. Они внесли в текст еще одно небольшое изменение. Потом, в белом платье, вошла королева — по обыкновению, пожелать мужу удачи. Когда зажглись прожекторы, раздался оглушительный рев толпы. Логу атмосфера показалась фантастичной: «И в единый миг мрачное окружение превратилось в волшебную страну, а в воздухе реял королевский флаг, подсвеченный снизу, — записал он в дневнике. — И снова — рев толпы: король и королева выходят на балкон». Особенно поразила его игра огней на тиаре королевы: когда она с улыбкой повернулась, чтобы помахать толпе, в свете прожекторов тиара показалась лентой пламени вокруг ее головы. Король объявил:

Сегодня мы благодарим Всемогущего Бога за великое избавление. Обращаясь к вам из старейшего столичного города нашей Империи, израненного войной, но ни разу не павшего духом, ни на единый миг не устрашенного, я прошу вместе со мной совершить этот акт благодарения.

Враг, втянувший всю Европу в войну, Германия, окончательно побежден. На Дальнем Востоке мы должны еще справиться с японцами — решительным и жестоким противником. На это мы направим всю нашу решимость и все имеющиеся у нас средства. Но в этот час, когда ужасная тень войны отступила от наших домов и очагов на этих островах, мы можем наконец сделать передышку и принести свою благодарность, а потом обратиться мыслью к задачам, стоящим перед всем миром, которые приносит с собой окончание войны в Европе.

Продолжая речь, король торжественно отдал честь тем, кто внес свой вклад в победу, живым и мертвым, и сказал о том, как «порабощенные и отрезанные от мира народы Европы» с надеждой смотрели на Британию в самые мрачные дни войны. Говоря о будущем, он призвал британцев, чтобы они «как единый народ приняли твердое решение не совершать ничего, что было бы недостойно тех, кто умер за нас, и сделать мир таким, каким они желали бы его видеть, для их и наших детей. Это наша задача, честь обязывает нас выполнить ее». В заключение он сказал: «В час опасности мы смиренно вверили наше дело в руки Господа, и в Нем была наша Сила и наша Защита. Возблагодарим Его за милости, и в этот час Победы вверим себя и руководство нами в те же могучие руки».

Король очень устал, и это было заметно. Он чаще обычного спотыкался на словах, но это, казалось, не имело значения. «Мы все орали до хрипоты, — вспоминал Ноэль Кауард[139]. — Я полагаю, это был величайший день в нашей истории».

Праздник продолжался, и принцессы попросили родителей позволить им выйти в толпу. Король согласился. («Бедняжки, у них пока еще не было никаких развлечений», — записал он в дневнике.) И таким образом в половине одиннадцатого в сопровождении незаметного эскорта гвардейских офицеров Элизабет и Маргарет инкогнито выскользнули из дворца. Никто, по-видимому, не узнал двух молоденьких девушек, и они присоединились к длинной цепи танцующих, в которой прошли через одни двери отеля «Риц» и вышли через другие.

В половине двенадцатого королева послала за Лайонелом и Миртл, и они откланялись. Затем Питер Таунсенд, королевский церемониймейстер и будущий любовник принцессы Маргарет, проводил их через сады до королевских конюшен, где их ожидала машина. К этому времени толпы значительно поредели, но множество людей все еще оставались на улицах, празднуя победу.

По пути домой Логи подвезли одного солдата до Кеннингтон-Оувал в южной части Лондона, а после того, как он вышел, подобрали супружескую пару с маленькой девочкой — им нужно было в Дог-Кеннел-Хилл, а это было рядом с домом. По дороге они разговаривали о вечерних событиях и о короле с королевой. Выходя, попутчики тепло благодарили Логов, и Лайонел услышал, как малышка сонным голоском пожелала им доброй ночи.

Хотя Логу недавно исполнилось шестьдесят пять, он не собирался уходить от дел и продолжал работу с другими пациентами. 3 июня 1945 года Майвилл написал ему, чтобы поблагодарить за то, что он «сделал для молодого Астера». Речь шла о Майкле Астере, двадцатидевятилетнем сыне виконта Астера, богатого владельца газеты «Обсервер»: Майкл захотел по примеру отца заняться политикой. «Ваши усилия принесли успех — его избрали кандидатом от округа, — сообщил Майвилл. — Он должен пройти, поскольку это „надежный“ округ, но от него, боюсь, будет мало проку, когда он окажется в палате общин». В следующем месяце в ходе всеобщих выборов Астер был, как и ожидалось, избран как член парламента от Восточного Суррея, но прослужил только до 1951 года, не оставив сколько-нибудь заметного следа в политической жизни Британии.

Для Лога радость возвращения к мирной жизни вскоре омрачилась личной трагедией.

В июне он лежал в больнице Сент-Эндрюз в Доллис-Хилл, в северо-западной части Лондона, где ему делали операцию простаты; у Миртл случился инфаркт, и ее привезли в ту же больницу. Она умерла через несколько дней, 22 июня.

Лайонел был убит горем. Миртл была главным человеком в его жизни, они бесконечно любили друг друга. Участвуя в 1942 году в программе Би-би-си под названием «По моему выбору», он сказал о своей жене: «Она всегда была рядом со мной… и отважно помогала мне на трудной дороге». Ее кремировали в «Онор-Оук крематориум» в юго-восточной части Лондона, недалеко от их дома.

Король прислал телеграмму соболезнования, как только услышал новость: «Королева и я глубоко опечалены известием о смерти миссис Лог и шлем свои соболезнования Вам и Вашей семье в постигшем Вас горе. Георг». Следом он послал два письма: одно 27 июня, второе — на другой день. «Я был так потрясен, когда мне об этом сказали, ведь Ваша жена была в добром здравии вечером в День Победы, — писал он. — Пожалуйста, непременно дайте мне знать, если я чем-то могу Вам помочь».

Логу предстояло переживать свое горе в отсутствие двух из его троих сыновей. Валентин через несколько недель уезжал в Индию с нейрохирургической бригадой, а Тони, по-видимому, предстояло возвращение в Италию. Лог надеялся, что хотя бы Лори останется в Британии. «Ему нелегко пришлось в Африке, и он еще не оправился от этого, — писал он королю 14 июля. — Не знаю, что бы я делал без него».

Сам Лог был по-прежнему нездоров, но все же решил вернуться к работе, этой «великой панацее от всех печалей». «Я всецело в распоряжении Вашего Величества, — пишет он. — Ведь скоро, я полагаю, открытие сессии парламента».

Официальное открытие сессии парламента 15 августа происходило в помпезной обстановке довоенных лет. Тысячи людей вышли на улицы Лондона посмотреть, как король и королева направляются в парламент в королевской карете. Был и еще один повод для торжества: чуть раньше в этот же день, после того как Америка сбросила атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, японский император Хирохито объявил о капитуляции своей страны. Вторая мировая война закончилась.

По своему содержанию речь, написанная для короля, была одной из самых драматичных за несколько десятилетий. Июльские выборы впервые принесли лейбористскому правительству абсолютное большинство голосов, вручив ему мандат на проведение широкомасштабных социальных, экономических и политических реформ, которые должны были изменить облик Британии. Среди главных реформ, проведение которых было возложено на новую администрацию, была национализация шахт, железных дорог, Банка Англии, газовых и электрических компаний, а также реформа системы социального обеспечения и системы образования, создание национальной системы здравоохранения. «Перед моими министрами будет поставлена цель — заботиться о том, чтобы трудовые и материальные ресурсы страны использовались с наибольшей эффективностью в интересах всех», — заявил король.

Будучи по природе склонен к консерватизму, король опасался возможных последствий некоторых наиболее радикальных мер своего нового правительства. Он также был опечален поражением Черчилля, с которым во время войны у них установилась тесная связь. Однако при всех опасениях, как конституционный монарх, он не имел иного выбора, кроме как принять свое новое правительство. На личном уровне у него установились добрые отношения с премьер-министром Клементом Эттли, человеком немногословным, как и сам король, и с некоторыми из новых лейбористских министров. Он испытывал своего рода природную общность с Эньюрином Бивеном, министром здравоохранения, хотя тот и принадлежал к левому крылу лейбористов. Бивен тоже долгое время страдал от заикания и во время первой же аудиенции выразил королю свое восхищение тем, как король сумел победить свой речевой дефект.

Хотя война закончилась, для рядовых британцев жизнь оставалась тяжелой. Экономике страны был нанесен серьезный удар, и нужны были годы, чтобы от него оправиться. Продовольственные карточки не только не были отменены, но нормирование продуктов сделалось еще строже: на хлеб, свободно продававшийся во время войны, были введены нормы, действовавшие с 1946 по 1948 год; нормы на картофель были впервые введены в 1947 году.

Карточную систему отменили лишь в 1954 году, последними были отменены ограничения на мясо и бекон.

Лог по-прежнему практиковал. «Жизнь продолжается, и я, как и раньше, много работаю. Больше, чем мне бы следовало в мои 66, но работа — это единственное, что помогает мне забыться», — писал он в письме брату Миртл, Руперту, в мае 1946 года. В письме он выразил надежду, что сможет приехать на полгода в Австралию, где не был с тех пор, как они с Миртл эмигрировали в Британию в 1924 году. Но у него было повышенное давление, и врачи остерегали его от путешествия самолетом. Это означало, что надо ждать возобновления регулярных морских рейсов. Поездка так и не состоялась.

Одним из самых безнадежных в практике Лога тех лет казался случай Джека Феннелла, заики тридцати одного года, из Мертир-Тидфил в Уэльсе, который в сентябре 1947 года обратился к королю с письмом, умоляя о помощи. Безработный, без гроша в кармане, не имея возможности прокормить своего ребенка, Феннелл впал в отчаяние и страдал от комплекса неполноценности, в течение многих лет сталкиваясь со своим полным бесправием по причине заикания. 24 сентября Ласеллз отправил это письмо Логу, прося его осмотреть Феннелла и высказать свое мнение. Лог определил, что Феннеллу может потребоваться год лечения, на что у того не было денег. После безрезультатных попыток получить помощь в различных органах социального обеспечения Феннелл в конце концов нашел спонсора в лице виконта Кемсли, газетного магната, владельца «Дейли скетч» и «Санди таймс». Получив место в воинском общежитии в Вестминстере и предложение работы в типографии Кемсли, Феннелл начал лечиться в январе 1948 года.

К апрелю следующего года Лог написал Кемсли, хвастаясь успехами своего пациента: Феннелл обрел уверенность в себе и «с блеском» прошел собеседование для работы в Исследовательском центре атомной энергетики в Харуэлле. Еще год после этого Лог продолжал встречаться с ним, хотя теперь встречи эти происходили только раз в месяц. В августе 1949 года дела на работе пошли так хорошо, что Феннелл смог перевезти семью в дом в Уэнтейдже, в январе следующего года поступил в Оксфордский технологический колледж, и к маю ему предложили постоянную работу в Харуэлле.

Миртл умерла, а сыновья повзрослели; в апреле 1947 года Лог продал дом в Сайденхем-Хилл. Дело было не только в том, что дом стал слишком велик для него. Как он написал в декабре королю в своем ежегодном поздравлении с днем рождения, «он хранил слишком много воспоминаний» о десятилетиях его супружеской жизни. Он переехал в Принсез-Корт, 29, в «комфортабельную квартирку» на Бромптон-роуд, в районе Найтсбридж, прямо напротив «Хэрродза»[140].

Дома не все шло благополучно. Младший сын Лайонела, Тони, к этому времени демобилизовался и вернулся в университет, только теперь — в Кембридж. Он продолжил занятия на медицинском факультете, но сердце его не лежало к медицине, и он перешел на юридический. У него было слабое здоровье. Он лег в больницу на сравнительно простую операцию по поводу аппендицита, а вылилось это в четыре серьезные операции на протяжении шести дней. В своем письме королю ко дню рождения Лог винил в таком драматическом обороте событий недостаток медицинского внимания к его сыну, когда тот в бытность свою в Северной Африке четверо суток пролежал без сознания после того, как оказался совсем рядом с эпицентром взрыва. Тони пришлось «отчаянно бороться за свою жизнь», писал Лог. Двумя днями позже он получил письмо от короля с выражением сочувствия. «Вам поистине выпало на долю множество потрясений и печалей», — писал король. Как всегда, он сообщил Логу о своих публичных выступлениях, отметив, что остался доволен речью, которую произнес на открытии мемориала своего отца. Он высказал опасение, что рождественское обращение будет нелегким, «потому что все уж очень мрачно».

Все же одна честолюбивая мечта Лога сбылась. В письме королю от 19 января 1948 года Лог просил его взять шефство над логопедическим колледжем, который теперь насчитывал 350 членов, был «вполне платежеспособен» и официально признан Британской медицинской ассоциацией. «Мне шестьдесят восемь лет, и было бы так замечательно в мои старые годы знать, что Вы стоите во главе этой быстрорастущей и крайне полезной организации», — писал он. Король дал свое согласие.

Лог все еще не мог смириться со смертью Миртл. Они были женаты почти сорок лет, в течение которых она неизменно главенствовала в семье, и ее смерть оставила зияющую пустоту в его жизни. Будучи по природе своей человеком рациональным, он увлекся спиритизмом, надеясь установить контакт с женой «по ту сторону». В результате он сблизился с Лилиан Бейли, «медиумом, входящим в глубокий транс». Годами к Бейли обращались за советом многие выдающиеся личности в Британии и за рубежом — среди них голливудские актрисы Мэри Пикфорд, Мерль Оберон, Мэй Уэст и канадский премьер-министр Макензи Кинг.

Как именно Лог сблизился с Бейли и на скольких сеансах он побывал, неясно. Его сыновья бывали шокированы, когда Лог говорил им, что ходит «общаться» со своей покойной женой. «Мы думали, что это просто какое-то помешательство, и очень хотели, чтобы он прекратил», — вспоминает жена Валентина Лога, Анна[141].

В мрачной атмосфере первых послевоенных лет случился один проблеск света. 10 июля 1947 года было объявлено, что принцесса Элизабет выходит замуж за Филипа, сына принца Андрея Греческого и датской и британской (по рождению) принцессы Алисы Баттенбергской. Молодые люди познакомились в июне 1939 года, когда Филипу было восемнадцать, а будущей королеве всего тринадцать лет. Король путешествовал с семьей на королевской яхте, направляясь с визитом в Дартмутское военно-морское училище, и необходимо было, чтобы во время визита кто-нибудь присматривал за Элизабет и девятилетней Маргарет.

Лорд Маунтбаттен, честолюбивый королевский адъютант, позаботился о том, чтобы из всех присутствовавших в поле зрения молодых людей именно его племяннику Филипу — рослому, поразительно красивому юноше, только что окончившему учебу в Дартмуте первым учеником на своем курсе, — было дано это поручение. Элизабет (приходившаяся Филипу троюродной сестрой через королеву Викторию и двоюродной через Христиана IX Датского) была очарована им. «Лилибет не сводила с него глаз», — отметила Мэрион Кроуфорд, ее гувернантка, в своих мемуарах. Молодые люди стали обмениваться письмами.

То, что вроде бы началось как детская влюбленность со стороны принцессы Элизабет, вскоре превратилось в настоящий роман, всячески поощряемый Маунтбаттеном, очень желавшим, чтобы его семья породнилась с Виндзорским домом. Элизабет и Филип писали друг другу, и время от времени им даже удавалось встречаться, когда он бывал в отпуске. Пока продолжалась война, казалось маловероятным, что их отношения пойдут дальше этого. Все изменилось с наступлением мира.

Король испытывал смешанные чувства по поводу такого брака, не в последнюю очередь потому, что считал дочь еще слишком молодой, и его беспокоило то, что она влюбилась в первого же молодого человека, которого встретила на своем пути. Кроме того, многие при дворе, включая короля, видели в Филипе отнюдь не идеального консорта для будущей монархини, и в немалой степени из-за его немецкой крови; известно, что королева в своем кругу называла его Гунном. В надежде, что дочь, может быть, найдет для себя кого-нибудь другого, король с королевой устроили целую череду балов с толпами молодых людей, куда Филипа, к его великой досаде, не приглашали. Но Элизабет оставалась верна своему принцу.

Наконец в 1946 году Филип испросил у короля руки его дочери. Георг согласился, но все же в запасе у него была еще одна хитрость: он настоял на том, чтобы отложить официальное объявление о браке до двадцать первого дня рождения Элизабет в апреле будущего года. К тому времени, когда до назначенного срока оставался месяц, Филип по совету Маунтбаттена отказался от своих греческого и датского титулов, своей верности греческой короне, перешел из грекоправославного вероисповедания в англиканское и стал натурализовавшимся британским подданным. Он принял фамилию Маунтбаттен (англизированная версия фамилии Баттенберг), девичью фамилию своей матери.

Филип и Элизабет поженились 20 ноября в Вестминстерском аббатстве. На церемонии присутствовали представители различных королевских семейств — все, кроме трех сестер Филипа, которые вышли замуж за немецких аристократов с нацистскими связями. В утро венчания Филип получил титулы герцога Эдинбургского, графа Мэрионета и барона Гринвича из Гринвича в Лондонском графстве. Накануне король даровал ему титул Его Королевского Высочества.

Публичные выступления короля становились все лучше и лучше, но здоровье его ухудшалось. К окончанию войны ему было всего лишь сорок девять лет, но его физическое состояние оставляло желать лучшего. Как первопричину его нездоровья часто приводят напряжение военных лет, но не меньшее напряжение испытывали бойцы на фронте и гражданское население в тылу. Другим фактором было его бесконечное курение: в 1941 году журнал «Тайм» сообщал, что, желая разделить со своим народом лишения военного времени, он решил сократить свои двадцать — двадцать пять сигарет в день до пятнадцати. После войны он снова стал курить больше.

Несмотря на плохое состояние здоровья, в феврале король отправился в десятинедельную поездку по Южной Африке. Он уже побывал в Австралии, Новой Зеландии и Канаде, но никогда не посещал Южную Африку и очень хотел ее увидеть. Программа поездки была изматывающей, и король быстро уставал. Теплого приема от африканеров[142], в особенности достаточно старых, чтобы помнить Бурскую войну[143], ожидать не приходилось. Был и еще один повод для беспокойства: Британию сковала одна из морознейших зим за несколько десятков лет, и король мучился угрызениями совести оттого, что не разделяет невзгоды своих подданных. В какой-то момент он даже предложил существенно сократить поездку, хотя Эттли был настроен решительно против, утверждая, что это лишь усилит ощущение кризиса.

Спустя два месяца после возвращения у короля начались судороги в ногах. В письме Логу он пожаловался, что постоянно «испытывает усталость и напряженность»[144]. К октябрю 1948 года судороги стали причинять постоянную боль: левая нога днем немела и боль в ней не давала спать по ночам, потом боль переместилась на правую ногу. В следующем месяце короля обследовал профессор Джеймс Лирмаут, один из ведущих британских специалистов по сосудистым заболеваниям, который нашел у него ранний атеросклероз. Был момент, когда опасались, что правую ногу придется ампутировать из-за угрозы гангрены. Несколькими неделями позже Лог написал королю, выражая свою озабоченность его нездоровьем. «Как человек, имевший честь близко общаться с Вами в тяжелые годы войны и видевший, как много Вы работали и в каком напряжении постоянно существовали, я со всей очевидностью сознаю, что Вы перегрузили себя и что пора Вам дать себе отдых, — написал он 24 ноября. — Я знаю, что отдых, усилия врачей и Ваша замечательная сила духа вернут Вам здоровье».

Король, как казалось, оправился к декабрю, но врачи предписали ему продолжительный отдых, и от поездки в Австралию и Новую Зеландию, намеченной на начало следующего года, пришлось отказаться. Тем не менее письмо короля Логу от 10 декабря показывает, что он сохранил бодрость. «Я поправляюсь благодаря лечению и отдыху, и доктора уже улыбаются, что я считаю хорошим признаком, — писал он. — Я надеюсь, что Вы здоровы и все еще помогаете тем, кто не может говорить».

У Лайонела, который был на пятнадцать лет старше короля, тоже выдался плохой год, и какое-то время он безвыходно сидел в своей новой квартире на девятом этаже. Как он рассказывает в своем ежегодном поздравительном письме королю, он был так плох, что друзья сообщили домой, в Австралию, что он едва ли выживет. Его, однако, очень ободрили хорошие новости о состоянии короля. «Я следил за Вашей мужественной борьбой с болезнью и благодарю Всевышнего за возвращенное Вам здоровье», — написал он.

Близилось Рождество, а с ним и ежегодное выступление. «В этом году у меня будет несколько иное, чем прежде, выступление — более личного характера, и я надеюсь, оно пройдет хорошо», — написал король Логу двадцатого числа. Признаком успехов, достигнутых королем за эти годы, было то, что он более не искал помощи Лога при подготовке к выступлению, как в былые дни, хотя неизменно просил того звонить по окончании трансляции и сообщать свое мнение.

Король выступил с рождественским обращением из Сандрингема и в Лондон вернулся только в конце февраля, где возобновил, в уменьшенном количестве, аудиенции и провел церемонию инвеституры. Март 1949 года принес плохие новости. После полного обследования выяснилось, что выздоровление короля лишь частичное. Лирмаут рекомендовал правостороннюю поясничную симпатектомию — хирургическую процедуру, предназначенную для улучшения притока крови к ноге. Операция, которую по настоянию короля провели не в больнице, а в импровизированной операционной в Букингемском дворце, прошла удачно. Король, однако, не строил никаких иллюзий о полном выздоровлении. Предписания врачей были: отдыхать, ограничивать число официальных обязанностей и резко сократить курение, которое так ухудшило его состояние, — повторный тромбоз мог стать роковым.

В течение 1949 года казалось, что здоровье короля улучшается, но врачи все же настаивали, чтобы он как можно больше отдыхал. Это Рождество предполагало новое послание к народу, Содружеству наций и империи. «Снова я в муках подготовки своего обращения, — писал король Логу, благодаря его за поздравления с днем рождения. — Как трудно сказать что-то новое в эти дни! Единственное, что остается, — пожелать всем жить лучше в новом году. Очень хочу поскорее с этим разделаться. Это до сих пор омрачает для меня Рождество».

Глава шестнадцатая ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА

Для миллионов людей в Британии, странах Содружества и империи, которые собрались у своих радиоприемников в день Рождества 1951 года, голос был и знакомым, и пугающе непривычным. Георг VI выступал с традиционным рождественским посланием, но голос звучал надтреснуто, хрипло, как при сильной простуде. Временами он падал почти до шепота. Казалось также, что король говорит быстрее обычного. Но все же мало кого из слушателей могло оставить равнодушным то, что говорил монарх.

Начав с того, что Рождество — это время, когда каждый должен с благодарностью вспоминать обо всем, чем одарила его судьба, король заговорил о глубоко личном:

Я сам имею все основания быть бесконечно благодарным не только за то, что — милостью Божьей и умением и усилиями моих врачей, хирургов и медсестер — я справился с болезнью, но и за то, что вновь ощутил, как в тяжелые времена мы особенно высоко ценим поддержку и сочувствие своих друзей. Ко мне постоянно приходили поддержка и сочувствие моих народов на этих островах, в странах Британского Содружества и Империи, а также из многих других стран, и я благодарен вам от всего сердца. Я надеюсь, что вы и сами осознаете, насколько ваши молитвы и добрые пожелания помогли и продолжают помогать мне в моем выздоровлении.

Пятеро врачей короля позвонили по телефону с поздравлениями, но британских и зарубежных журналистов услышанное поразило. Хотя комментаторы и ведущие обозреватели с облегчением убедились, что король говорит, впервые после серьезной операции, сделанной три месяца тому назад, — неуверенное звучание его голоса показывало, насколько он болен. «Миллионы людей во всем мире, слушая рождественское обращение короля, с тревогой подметили хриплость его голоса», — сообщала два дня спустя «Дейли миррор». У многих рождественских очагов люди задавались вопросом: король просто простужен или эта хрипота в его голосе — следствие операции на легком, которую он перенес три месяца назад?

Впервые с тех пор, как он выступил с рождественским обращением в 1937 году, его слова не были произнесены в прямом эфире, на чем неизменно настаивал сэр Джон Рит в бытность свою генеральным директором Би-би-си, но были записаны заранее. Это новшество объяснялось ухудшением здоровья короля.

После нескольких резких обострений его недугов в конце 1940-х годов доктора настоятельно рекомендовали ему как можно больше отдыхать и сократить до минимума число публичных выступлений. Губительно сказывалось на нем и нервное напряжение, связанное с ухудшением экономической и политической ситуации. Лейбористская партия Эттли, избранная абсолютным большинством в 1945 году, превратилась к 1950 году из партии большинства в жалкую горстку политиков, борющихся только за то, чтобы удержаться у власти. Всеобщие выборы в октябре 1951 года привели к смене правительства и возвращению к власти семидесятишестилетнего Уинстона Черчилля.

Король чувствовал себя достаточно бодро, чтобы открыть Фестиваль Британии[145] 3 мая, проехав вместе с королевой по улицам Лондона в открытой карете в сопровождении королевской конной гвардии. «Сейчас не время для уныния, — объявил он со ступеней собора Святого Павла. — Я вижу в этом фестивале символ британского непобедимого мужества и жизнеспособности». Но многие, кто во время службы видел монарха вблизи, отметили, каким больным он выглядел. Тем же вечером он слег в постель с гриппом.

Выздоровление затягивалось, к тому же его мучил непрекращающийся кашель. Первоначально был поставлен диагноз: левосторонняя пневмония, и короля пытались лечить пенициллином. Болезнь упорствовала, но только 15 сентября обнаружили злокачественную опухоль. Тремя днями позже Клемент Прайс Томас, хирург, специализировавшийся в этой области, сказал королю, что легкое необходимо удалить как можно скорее. Однако он — как было принято в медицинской практике тех лет — скрыл от пациента, что у того рак.

Операция состоялась 23 сентября и прошла благополучно. Опасались, что некоторые нервы в гортани могут пострадать, что означало бы в дальнейшем возможность говорить лишь шепотом. Опасение оказалось напрасным. В октябре Георг написал матери, выражая свое облегчение по поводу отсутствия каких-либо осложнений.

Тем не менее он все еще был болен. На открытии сессии парламента в ноябре того же года его тронная речь — в порядке исключения — была прочитана за него лордом Симондсом, лорд-канцлером. Королю предлагали отказаться и от рождественского выступления по радио. Согласно одной из более поздних газетных публикаций[146], предлагали, чтобы перед микрофоном его заменила жена или принцесса Элизабет. Это, безусловно, избавило бы короля от значительного усилия, но он отказался. «Моей дочери, может быть, представится такая возможность в следующее Рождество, — сказал он. — Я хочу сам поговорить со своим народом». Решимость короля лично выступить с обращением (как это ни страшило его всякий раз) показала, что за время его правления эти несколько минут ранним вечером 25 декабря каждого года стали одним из важнейших событий в национальном календаре.

Врачи, однако, предупредили его, что выступление в прямом эфире может оказаться для него непосильной нагрузкой, поэтому был найден компромисс: король записывал обращение фраза за фразой, повторяя каждую снова и снова, пока не оставался полностью удовлетворен результатом. Окончательный вариант занял неполных шесть минут, но запись его потребовала почти двух дней. Он был далек от совершенства: то, что слушателям казалось непривычно быстрой речью, было на самом деле побочным эффектом монтирования текста. Но для самого короля это было лучше любого другого решения. «Нация услышит мое обращение, хотя оно могло бы быть и лучше, — сказал он звукооператору и старшему сотруднику Би-би-си, единственным, кому было дозволено прослушать вместе с ним окончательную версию перед трансляцией. — Спасибо вам за ваше терпение».

Письмо, посланное королем Логу в ответ на обычное поздравление 14 декабря, показывает, насколько подавленно он чувствовал себя, готовясь к записи. Оно стало его последним письмом к своему логопеду и другу и кажется еще более пронзительно-печальным оттого, что и сам Лог был в это время болен:

Мне было грустно узнать, что Вы опять нездоровы. Что до меня, то я провел скверный год, закончившийся очень тяжелой операцией, после которой я сейчас успешно поправляюсь. Этот последний факт — во многих отношениях Ваша заслуга. Перед операцией хирург Прайс Томас захотел проверить, как я дышу. Когда он увидел, как естественно диафрагма движется вверх и вниз, он спросил, всегда ли я дышал так. Я ответил — нет, меня научили так дышать в 1926 году, и с тех пор я так и дышу. Видите — еще один орден Вам на грудь!!!

Лог хотел ответить на письмо, но не успел это сделать: его увезли в больницу.

Король вместе с королевой оставался в Сандрингеме после Рождества. Нота надежды и уверенности, прозвучавшая в его рождественском обращении, казалось, была оправданна. Он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова начать охотиться, и, когда 29 января врачи осмотрели его, они выразили удовлетворение тем, как он поправляется. На другой день королевская семья была в театре «Друри-Лейн» на мюзикле «На юге, в Тихом океане»[147]. Появление в обществе имело некий оттенок праздничности — отчасти по причине выздоровления короля, отчасти потому, что на следующий день принцесса Элизабет и герцог Эдинбургский должны были отправиться в Восточную Африку, Австралию и Новую Зеландию.

5 февраля, холодный, но сухой и солнечный день, король с удовольствием провел на охоте. Он был, как пишет его официальный биограф, «беззаботным и счастливым, каким его всегда знали окружающие»[148]. Неторопливо поужинав, он ушел в свою комнату и около полуночи лег спать. Наутро, в 7.30, слуга нашел его в постели мертвым. Причиной смерти стал не рак, а коронарный тромбоз — роковой сгусток крови, закупоривший сосуд у сердца вскоре после того, как король уснул.

К этому времени Элизабет и Филип уже были в Кении: они вернулись в Сагана-Лодж, в ста милях от Найроби, после ночи, проведенной в отеле «Тритопс», — и тут пришло известие о смерти короля, и на долю Филипа выпало сообщить об этом жене. Она была провозглашена королевой и вместе с сопровождающими вернулась в Британию.

26 февраля Лог написал вдове короля, которая в возрасте пятидесяти одного года начала свою более чем полувековую жизнь как «королева-мать». Он упомянул о «чудесном письме», которое получил от ее мужа в декабре, и выразил сожаление о том, что собственная болезнь помешала ему ответить и что теперь этого уже не исправить. «С 1926 года он оказывал мне честь, позволяя помогать ему в работе над речью, и ни один человек никогда не трудился с таким упорством, как он, и не добивался такого великолепного результата, — писал Лог. — В течение всех этих лет Вы были для него опорой, он часто говорил мне, как многим он Вам обязан; мы никогда не достигли бы столь блистательного результата, если бы не Ваша помощь. Я не забыл Вашей великодушной помощи мне после смерти моей любимой».

В своем ответном письме через два дня королева-мать была так же щедра на похвалу Логу. «Я думаю, что знаю, быть может, лучше всех, какую большую помощь Вы оказали королю не только в его речи, но посредством этого во всей его жизни и взглядах на жизнь, — писала она. — Я всегда буду благодарна Вам за то, что Вы сделали для него. Он был прекрасным человеком, и я уверена, он никогда не думал о себе. Я так надеялась, что ему дано будет прожить хоть немного в относительном покое после многих мучительных лет такой мужественной борьбы. Но это не сбылось. Я очень надеюсь на Ваше скорое выздоровление».

В мае того же года ее дочь, теперь королева Елизавета II, помня, как близок был Лог к ее отцу, послала ему маленькую золотую табакерку, принадлежавшую королю, приложив к ней следующую записку;

Посылаю Вам эту коробочку, которая всегда стояла на столе у короля и которую он очень любил, так как я уверена, Вам будет приятно иметь маленький личный сувенир в память о том, кто был так благодарен Вам за все, что Вы сделали для него. Эта коробочка с его письменного стола, и я знаю, что он захотел бы, чтобы она принадлежала Вам.

Надеюсь, что Вы поправляетесь. Я тоскую по королю все больше и больше.

Искренне Ваша, Елизавета

В декабре королева впервые выступила с рождественским обращением из Сандрингема. «Каждое Рождество мой любимый отец обращался по радио к своему народу во всех частях света, — начала она. — Как и он, я говорю с вами из своего дома, где провожу Рождество со своей семьей». Говоря спокойным, уверенным голосом, без малейшего признака затрудненности, так омрачавшей жизнь ее отца, она отдала дань благодарности тем, кто все еще несет службу в вооруженных силах за рубежом, и поблагодарила своих подданных за верность и любовь, выказанные ей со времени ее восшествия на престол десять месяцев тому назад. «Мой отец, а до него мой дед упорно трудились всю свою жизнь ради еще более тесного объединения наших народов и для того, чтобы хранить идеалы, которые были так близки их сердцам. Я буду, не жалея сил, продолжать их труд».

Лог никак не высказал своего мнения об этой речи. Неизвестно даже, слушал ли он ее. В любом случае его услуги более не требовались, а здоровье его ухудшалось. Праздничные дни он провел у себя в квартире, в окружении троих сыновей с их семьями: Валентина с его женой Анной, Лори и Джо с детьми — четырнадцатилетней Александрой и десятилетним Робертом — и Энтони с его будущей женой Элизабет, с которой они поженились год спустя.

Вскоре после Нового года Лог заболел опять. Более трех месяцев он был прикован к постели. Для ухода за ним наняли постоянную сиделку. Через некоторое время он впал в кому. У него отказали почки, и 12 апреля, почти через два месяца после своего семидесятитрехлетия, он умер. Среди его вещей оказались два приглашения на коронацию королевы. Второе, очевидно, было послано потому, что он по слабости не смог ответить на первое.

Некрологи, появившиеся в Британии, Австралии и Америке, были кратки. «Вчера скончался мистер Лайонел Лог, КОВ[149], один из ведущих специалистов в области логопедии. Главным образом благодаря ему король Георг VI преодолел свои затруднения с речью, — писала газета „Таймс“, поместив его между некрологами бывшего президента Польши и главы одной из американских инженерных компаний. — Он длительное время находился в близких личных отношениях с королем». По поводу его методики автор некролога лишь замечает: «Важной частью метода Лога были его наставления о том, как правильно дышать, чтобы добиться беглости речи без напряжения».

Несколькими днями позже внесли свой вклад читатели газеты: «Позвольте мне, воспользовавшись любезностью редакции, принести скромную дань уважения и благодарности великому труду мистера Лайонела Лога, — писал некий Дж. К. Уимбаш. — Я был его пациентом в 1926 году и могу утверждать, что он обладал изумительным терпением и сверхчеловеческим даром сочувствия. В его доме в Болтон-Гарденз я был представлен покойному королю, в то время герцогу Йоркскому. На свете очень много людей, которые, подобно мне, благословляют имя Лайонела Лога»[150]. Похороны Лога состоялись 17 апреля в церкви Святой Троицы в Бромптоне. Он был кремирован. Королева и королева-мать прислали на похороны своих представителей, как и Верховный комиссар Австралии[151]. Работа Лога с королем принесла ему известность и почет (хотя, как ни странно, если принять во внимание их тесную дружескую близость, не рыцарское достоинство), но не сделала его богатым человеком. По завещанию, опубликованному в газете «Таймс» от 6 октября, он оставил сравнительно скромную сумму в 8605 фунтов — соответствующую примерно 180 000 фунтов сегодня.

Даже после более чем полувека догадок и предположений попытки установить, как именно Лог, работая с королем, преуспел в том, в чем терпели неудачу все его предшественники, оказались бесплодными.

Разнообразные дыхательные упражнения, которым он уделял так много внимания, по всей видимости, действительно помогали — король, по крайней мере, был явно в этом убежден. Важны были и усилия, которые Лог вкладывал в то, чтобы проходить по тексту королевских речей, удаляя из них слова и словосочетания, на которых мог споткнуться его ученик. Правда, это, строго говоря, было не столько решением проблемы, сколько уклонением от нее, но несомненно то, что, устраняя самые явные из таких потенциальных препятствий, Лог помогал королю обрести уверенность в себе, почувствовать, что речь в целом — со всеми ее более мелкими трудностями — окажется не такой уж и страшной.

Но в конечном счете решающую роль сыграло, по-видимому, умение Лога с самого начала убедить пациента, что это не глубоко сидящий психический недуг, а скорее почти механическое затруднение, которое можно преодолеть с помощью упорной работы и решимости. Важным моментом была близость в отношениях, сложившаяся между этими двумя людьми, которой способствовала деловая манера обращения Лога. С самого начала настояв на встречах в приемной на Харли-стрит или в своем доме, а не на королевской территории, Лог ясно дал понять, что намерен видеть в короле своего пациента; с годами их отношения превратились в подлинно дружеские.

При всем сказанном огромная разница в положении этих двух людей внутри жестких классовых рамок тогдашнего общества означала, что у близости их отношений существовали определенные пределы, в особенности после того, как Берти стал королем. Тон не только писем, но и дневниковых записей Лога, многократно цитируемых в этой книге, показывает глубокое почтение не просто к королю как к человеку, но и к самому институту монархии. Более того, современному читателю тон, к которому прибегает Лог, когда пишет о короле, может казаться подобострастным. Еще более явно это проявляется по отношению к королеве-матери.

Последнее слово — за человеком, который еще жив, когда пишется эта книга, и при этом близко и хорошо знал Лога, — его невесткой Анной, женой среднего сына Валентина, которая летом 2010 года, хотя ей было уже за девяносто, оставалась на зависть бодра и остра умом. Дополнительный вес ее мнениям придает принадлежность к медицинской профессии: она занимала ответственную должность врача-консультанта отделения детской психиатрии в Мидлсексской клинической больнице.

Когда ее спрашивали о секрете успеха ее свекра, Анна тоже не могла дать однозначного ответа, но считала, что секрет этот не столько в каком-то особом методе лечения, сколько в том взаимопонимании, которое Лог сумел выстроить с будущим королем, когда его пациент был еще молодым человеком. «Сочинять скороговорки и придумывать дыхательные упражнения может каждый, — сказала она, — но он был просто великолепным отцом, тогда как Георг V был скверным». «[Лайонел] никогда не говорил о том, как работает. Но, видимо, ответ можно отыскать, посмотрев на то, с чем он имел дело, и на то, чего достиг. Король лечился у многих, и они не принесли ему никакой пользы. Иначе почему он так долго оставался с Логом?»[152]

Благодарности

В первую очередь моя безмерная благодарность Питеру Конради. Если бы не его несгибаемая решимость перед лицом беспощадных сроков работы — этой книги никогда бы не было.

Хочу поблагодарить мою многочисленную родню, и особенно Алекс Маршалл, которая, обнаружив бесценную сокровищницу писем, дала мне возможность глубже понять жизнь и работу Лайонела. Благодарю Анну Лог за ее воспоминания, Сару Лог — за уделенное мне время, Патрика и Ники — за их помощь в сохранении архива. А также мою милую жену Руфь и наших детей за то, что позволили этому проекту завладеть нашей жизнью на целый год. Без их поддержки эта книга никогда бы не появилась на свет.

Моя признательность Каролин Бауэн за то, что она ответила на множество вопросов по логопедии, за то, что благодаря ее усилиям установилась связь между съемочной группой и семейством Логов и дело пошло.

Спасибо Франческе Бадд за расшифровку архива и за поддержку на протяжении съемок. Благодарю всех, кто работал над фильмом, — Тома Хупера, Дэвида Сейдлера, Колина Ферта, Джеффри Раша и в первую очередь Айена Каннинга.

Дженни Сэвилл из литературного агентства «Эндрю Нюрнберг» я прежде всего обязан публикацией книги. Моя горячая благодарность Ричарду Милнеру и Джошуа Айрленду в «Куэркусе», без которых этой книге не оторваться бы от земли.

Хочу поблагодарить Мередит Хупер за сообщение некоторых важных фактов, Майкла Торнтона за разрешение опубликовать его рассказы об Эвелин Лэй, Нила Урбино, чьи исследования помогли глубже проникнуть в генеалогию, Маристу Лейшман за помощь с дневниками Рита, Дэвида Дж. Рэдклиффа — за рассказ о своей борьбе с заиканием.

Маргарет Хоскинг из Университета Аделаиды и Сюзанн Даулинг из Университета Мэрдока оказали неоценимую помощь при работе в библиотеках.

Благодарю также Тони Олдоса, архивариуса в колледже Принца Альфреда, Пету Мадалену, архивариуса из Шотландского колледжа и Лин Уильямс из «Лион Натан». Большую помощь оказал Королевский колледж речевой и языковой терапии и особенно Робин Мэтьо.

И наконец — благодарю Национальную библиотеку Австралии, «Австралийский биографический словарь» и Национальную портретную галерею в Лондоне.

Марк Лог

Примечания

1

John W. Weeler-Bennett. King George VI, His Life and Reign. London: Macmillan, 1958. P. 400.

2

Ibid. P. 312.

3

3 кг 175 г. (примеч. перев.).

4

Time, 16 May 1938.

5

«П» — разрешение парковки. (примеч. перев.).

6

Перевод И. А. Бунина.

7

Перевод М. Лорие.

8

Цит. no: Joy Damousi. «The Australian has a lazy way of Talking»: Australian Character and Accent, 1920s —1940s. //Joy Damousi and Desley Deacon (eds). Talking and Listening in the Age of Modernity; Essays on the History of Sounds. Canberra: ANU Press, 2007. P. 83–96.

9

Эйтон, Уильям Эдмонстон (1813–1865) — шотландский поэт. В битве при Флоддене 1513 г., которой завершилась Англо-шотландская война, англичане нанесли поражение войскам Якова IV Шотландского, погибшего в этом сражении. (примеч. перев.).

10

Германский союз (нем.). (примеч. перев.).

11

Декан — сан старшего священника, предшествующий сану епископа. (примеч. перев.).

12

Записи Лайонела Лога, 25 марта 1911.

13

Sunday Times (Perth), 20 August 1911.

14

West Australian, 27 May 1912.

15

Айстедвод — состязание бардов, ежегодный фестиваль певцов, музыкантов, поэтов Уэльса.(примеч. перев.).

16

Sun (Kalgoorlie), 27 September 1914.

17

Стихотворение американского поэта и журналиста Герберта Кауфмана (1878–1947). (примеч. перев.).

18

Диалог взят из публикации Джона Гордона в «Санди экспресс».

19

Харли-стрит — улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов. (примеч. перев.).

20

Специальные констебли используются для помощи полиции в случаях возникновения гражданских беспорядков; работают бесплатно в свободное от основной работы время.(примеч. перев.).

21

Marcel Е. Wingate. Stuttering: A Short History of a Curious Disorder. Westport, CT: Bergin & Garvey, 1997. P. 11.

22

Ibid. P. xx.

23

Star, 11 January 1926.

24

Pittsburgh Press, 1 December 1928.

25

Сообщалось в «Дейли экспресс» от 21 августа 1925 г. и воспроизводилось полностью в «Радио таймс» от 25 сентября. Би-би-си стала Британской радиовещательной корпорацией в 1926 г.

26

John Gore. King George V. London; John Murray.

27

Sarah Bradford. The Reluctant King; The Life and Reign of George VI 1895–1952. New York: St Martin’s Press, 1990. P. 18.

28

Ibidem.

29

Ibid. P. 22.

30

Ibid. P. 40.

31

«Лесной царь» (нем.). (примеч. перев.).

32

Ibid. P. 33.

33

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 57.

34

П. А. — принц Альберт. (примеч. перев.).

35

Bradford. Op. cit. P. 48.

36

Корабельный гардемарин — звание, которое присваивают курсантам военно-морского училища после окончания второго курса. (примеч. перев.).

37

Lambert and Hamilton quoted in ibid. P. 92.

38

Скапа-Флоу — главная военно-морская база Великобритании.(примеч. перев.).

39

Ютландское сражение — крупнейшее морское сражение Первой мировой войны между английским и немецким флотами. (примеч. перев.).

40

Ibid. P. 70.

41

Robert Rhodes James. A Spirit Undaunted: The Political Role of George VI. London: Little, Brown, 1998. P. 96.

42

Davidson papers quoted in ibid. P. 96.

43

Pittsburgh Press, 1 December 1928.

44

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 207.

45

Ibid. P. 208.

46

Ibidem.

47

Taylor Darbyshire. The Duke of York: an intimate & authoritative life story of the second son of their majesties, the King and Queen by one who had special facilities, and published with the approval of his Royal Highness. London: Hutchinson and Co., 1929. P. 90.

48

Переписка автора с Майклом Торнтоном по электронной почте, июль 2010.

49

Darbyshire. Op. cit. P. 22.

50

Scotsman, 2 December 1926.

51

Записи Лайонела Лога, 5 января 1927.

52

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 215.

53

Ibid. P. 216.

54

Записи Лайонела Лога, 25 января 1927.

55

Там же, 14 февраля 1927.

56

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 218.

57

Reginald Pound. Harley Street. London: Michael Joseph, 1967. P. 157.

58

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 227.

59

Ibid. P. 228.

60

Ibid. P. 230.

61

Записи Лайонела Лога.

62

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 230.

63

Контролер — правительственный чиновник, ответственный за финансовые вопросы. (примеч. перев.).

64

Записи Лайонела Лога.

65

Там же.

66

Pound. Op. cit. P. 157.

67

Меншн-хаус — резиденция лорд-мэра лондонского Сити, самоуправляющегося административного района в восточной части Лондона, одного из крупнейших финансовых и коммерческих центров мира. (примеч. перев.).

68

Мэлл — проспект, ведущий от Трафальгарской площади к Букингемскому дворцу. (примеч. перев.).

69

Клайнз, Джон Роберт (1869–1949) — известный политический и государственный деятель, выходец из низших классов, с десяти лет работавший на фабрике, занимавшийся самообразованием и в шестнадцать лет опубликовавший серию статей о детском труде. (примеч. перев.).

70

Evening Standard (London), 12 June 1928; North-Eastern Daily Gazette, 13 July 1928; Evening News (London), 24 October 1928; Daily Sketch, 28 November 1928; Yorkshire Evening News, 4 December 1928.

71

Коммандер — воинское звание, соответствует российскому капитану второго ранга. (примеч. перев.).

72

День перемирия (11 ноября 1918 г.) — последний день Первой мировой войны; Кенотаф — обелиск, воздвигнутый в память погибших в этой войне. (примеч. перев.).

73

Ист-Энд — большой промышленный и портовый район в восточной части Лондона.(примеч. перев.).

74

Записи Лайонела Лога, 15 декабря 1928.

75

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 251.

76

Великая чума — эпидемия бубонной чумы, разразившаяся в Лондоне в 1665 г.

77

Этот и последующие отрывки из переписки Лога и герцога взяты из записей Лайонела Лога.

78

Цивильный лист — выделяемая государством сумма на содержание королевского двора и членов королевской семьи, утверждаемая парламентом. (примеч. перев.).

79

Хозяин гончих — титул главы охотничьего общества и владельца своры гончих; «Пайтчли» — название охотничьего общества.

80

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 251.

81

Записи Лайонела Лога, 12 февраля 1929.

82

Там же, 16 и 23 мая 1934.

83

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 263.

84

James Lees-Milne. The Enigmatic Edwardian: The Life of Reginald, 2nd Viscount Esher. London: Sidgwick & Jackson, 1986. P. 301; цит. no: David Loades. Princes of Wales: Royal Heirs in Waiting. Kew: The National Archives, 2008. P. 228.

85

Diana Vreeland. DV. New York, Knopf, 1984; цит. no: Loades. Op. cit. P. 230.

86

HRH The Duke of Windsor, A King’s Story. London: Cassell, 1951. P. 254–255.

87

Цит. no: Christopher Warwick. Abdication. London: Sidgwick & Jackson, 1986.

88

Красные чемоданчики традиционно используются высшими правительственными чиновниками для доставки официальных бумаг монарху.(примеч. перев.).

89

Cm.: Michael Bloch. The Reign and Abdicating of King Edward VIII. London: Bantam Press, 1990.

90

На месте преступления (лат.). (примеч. перев.).

91

Наоборот (лат.). (примеч. перев.).

92

Time, 9 November 1936.

93

Условно-окончательное решение суда, вступающее в силу после определенного срока, если за это время не будет оспорено или отменено (лат.). (примеч. перев.).

94

Philip Ziegler. Churchill and the Monarchy // History Today. Vol. 43. 1 March 1993.

95

Записи Лайонела Лога, 28 октября 1936.

96

Blunt — прямой, грубовато-откровенный (англ.). (примеч. перев.).

97

William Shawcross. Queen Elizabeth the Queen Mother: The Official Biography. London: Macmillan, 2009. P. 376.

98

Rhodes James. Op. cit. P. 112.

99

Ibid. P. 113.

100

Shawcross. Op. cit. P. 380.

101

Грей, леди Джейн (1537–1554) — дальняя родственница Генриха VIII, возведенная на престол интригами отца и свекра после смерти малолетнего сына Генриха, Эдуарда VI; оставалась на троне в течение девяти дней, после чего была свергнута, заключена в тюрьму и вскоре казнена королевой Марией по прозвищу Кровавая.(примеч. перев.).

102

Записи Лайонела Лога, 14 декабря 1936.

103

Джон Калвин Кулидж (1872–1933) — тридцатый президент США (1923–1929). (примеч. перев.).

104

Ширли Темпл (р. 1928) — американская актриса, снимавшаяся в кино с шести лет, очень популярная в 1930-е годы. (примеч. перев.).

105

Time, 21 September 1936.

106

Тайный совет — юридически основной орган государственного управления Великобритании; был создан в Средние века и являлся совещательным органом при монархе. (примеч. перев.).

107

Записи Лайонела Лога.

108

HMV (англ. «His Master’s Voice» — букв.: «голос его хозяина») — фирменное название грампластинок; на яблоке изображена собака, слушающая граммофон. (примеч. перев.).

109

Поучение — отрывок из Библии, читаемый в церкви во время утрени (из Ветхого Завета) и вечерни (из Нового Завета). (примеч. перев.).

110

Фрагменты из дневника Лога взяты из записей Лайонела Лога.

111

Жизненное пространство (нем.). (примеч. перев.).

112

Anschluß — присоединение (нем.).(примеч. перев.).

113

Букв.: согласие (Антанта) (фр.). (примеч. перев.).

114

Sun, 18 January 1938.

115

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 379.

116

Ibid. P. 383.

117

Ibid. P. 390.

118

Ibid. P. 392.

119

Ibid. P. 394.

120

Ibidem.

121

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 405.

122

Shawcross. Op. cit. P. 488.

123

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 406.

124

Долгий парламент возглавил борьбу с абсолютизмом во времена английской буржуазной революции; привил с 1640 г. по 1653 г., в 1563 г. был разогнан, вновь созван в 1659 г. и распущен в 1660 г. накануне реставрации монархии. (примеч. перев.).

125

Blitzkrieg — молниеносная война (нем.).(примеч. перев.).

126

Ibid. P. 429.

127

Жизненное пространство (нем.). (примеч. перев.).

128

Ibid. P. 449.

129

Сандхерст — училище сухопутных войск. (примеч. перев.).

130

Официальный день рождения монарха (не совпадает с фактическим днем рождения) — национальный праздник, отмечаемый в начале июня и сопровождаемый церемонией выноса знамени, награждением орденами и медалями и присвоением титулов. (примеч. перев.).

131

Инвеститура — церемония посвящения в рыцари ордена. (примеч. перев.).

132

Ibid. P. 553.

133

«Повелитель» (англ.). (примеч. перев.).

134

Двойное летнее время — на два часа впереди времени по Гринвичу; вводилось во время Второй мировой войны и в некоторые послевоенные годы, чтобы продлить световой день. (примеч. перев.).

135

Записи Лайонела Лога, 29 декабря 1943.

136

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 68.

137

«Юнион Джек» — государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии; учрежден в 1801 г. (примеч. перев.).

138

Кабинет военного времени — коалиционное правительство 1940–1945 гг., во главе которого стоял Черчилль. (примеч. перев.).

139

Сэр Ноэль Кауард (1899–1973) — британский актер, певец, автор песен и драматург. (примеч. перев.).

140

«Хэрродз» — один из самых дорогих и модных универсальных магазинов Лондона.(примеч. перев.).

141

Ibid. P. 610.

142

Африканеры — жители южноафриканских республик европейского происхождения.(примеч. перев.).

143

Англо-бурская война (1899–1902) велась Великобританией против бурских республик — Трансвааль и Оранжевое свободное государство — и завершилась аннексией обеих.(примеч. перев.).

144

Интервью, данное автору в июне 2010 года.

145

Фестиваль Британии — британская юбилейная выставка в Лондоне в 1951–1952 гг. в ознаменование столетия Всемирной первой выставки и для демонстрации достижений страны за сто лет. (примеч. перев.).

146

Записи Лайонела Лога, 10 декабря 1948.

147

«На юге, в Тихом океане» — популярный американский мюзикл, написанный в 1949 г. Ричардом Роджерсом и Оскаром Хаммерстейном, по которому позже был снят фильм. (примеч. перев.).

148

Daily Express, 7 February 1952.

149

КОВ — кавалер ордена Королевы Виктории. (примеч. перев.).

150

Wheeler-Bennett. Op. cit. P. 803.

151

Верховный комиссар — глава дипломатического представительства одной страны Содружества наций в другой. (примеч. перев.).

152

Некролог в «Таймс» от 13 апреля 1953 г.; отклик Дж. М. Уимбаша в «Таймс» от 17 апреля 1953 г.

Content

Лог Марк и др Король говорит!

Марк Лог, Питер Конради Король говорит!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава первая БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЯ

Глава вторая «ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ КОЛОНИЙ»

Глава третья ПЕРЕЕЗД В АНГЛИЮ

Глава четвертая БОЛЕЗНИ РОСТА

Глава пятая ДИАГНОЗ

Глава шестая ПРИДВОРНОЕ ПЛАТЬЕ С ПЕРЬЯМИ

Глава седьмая ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

Глава восьмая 327 ДНЕЙ ЭДУАРДА VIII

Глава девятая ТЕНЬ КОРОНАЦИИ

Глава десятая ПОСЛЕ КОРОНАЦИИ

Глава одиннадцатая ПУТЬ К ВОЙНЕ

Глава двенадцатая УБИТЬ АВСТРИЙСКОГО МАЛЯРА

Глава тринадцатая ДЮНКЕРК И МРАЧНЫЕ ДНИ

Глава четырнадцая ПОВОРОТ В ВОЙНЕ

Глава пятнадцатая ПОБЕДА

Глава шестнадцатая ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА

Благодарности

Примечания