Сильвейн Рейнард

ИНФЕРНО ГАБРИЕЛЯ

Памяти Майи.

Я воскресну.

Гюстав Доре

«Данте и Вергилий переправляются через реку Стикс»

1870

ПРОЛОГ

Флоренция, 1283 год

Поэт стоял возле моста и смотрел на приближающуюся молодую женщину. Едва он увидел ее большие темные глаза и изящно завитые каштановые волосы, окружающий мир перестал для него существовать.

Поэт не сразу ее узнал. Она была завораживающе красивой, а ее движения — уверенными и грациозными. Но в ее лице и фигуре было нечто, сразу напомнившее ему девушку, в которую когда-то он был без памяти влюблен. Потом жизнь разлучила их, но поэт всегда тосковал по своей возлюбленной Беатриче — его ангелу и музе. Без нее его жизнь сделалась одинокой и никчемной.

«Но благодать моя вернулась вновь», — подумал он.

Женщина была не одна, а с несколькими спутницами. Когда она поравнялась с поэтом, он склонил голову и учтиво поклонился. Он не уповал на то, что его присутствие будет замечено. Она, совершенная и недосягаемая, кареглазый ангел в белоснежных одеждах, и он, заметно старше ее, утративший вкус к жизни, зато хорошо знакомый с нуждой.

Она уже почти прошла мимо, как вдруг опущенные глаза поэта заметили, что изящная туфелька незнакомки замерла рядом с ним. Сердце поэта бешено заколотилось, а сам он, затаив дыхание, с трепетом ждал, что будет дальше. Потом он услышал ее негромкий нежный голос, исполненный доброты. Ошеломленный поэт поднял голову. Их глаза встретились. Сколько лет он мечтал об этом мгновении, но и подумать не мог, что судьба подарит ему счастливую встречу. Он и надеяться не смел быть удостоенным столь теплого приветствия.

Застигнутый врасплох, поэт забормотал какие-то любезности и позволил себе улыбнуться. Он тут же был вознагражден ответной улыбкой своей музы. В его сердце стал разрастаться огонь любви, едва тлевший столько лет, и вдруг превратился в адский пламень.

Увы, их разговор был совсем коротким. Она сказала, что не может задерживать своих спутниц. Поэт склонил голову, прощаясь с нею, а затем долго глядел ей вслед. Надвигавшаяся печаль остужала радость этой нежданной встречи. Поэт думал о том, суждено ли им увидеться снова…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— …Мисс Митчелл? — Голос профессора Габриеля Эмерсона, словно пущенная стрела, пронесся по аудитории и вонзился в миловидную кареглазую девушку, которая сидела на заднем ряду.

Ей было не до слов профессора. Склонив голову, девушка что-то лихорадочно строчила в своей тетради.

И сейчас же все глаза повернулись в ее сторону, увидев бледное лицо, длинные ресницы и тонкие белые пальцы, сжимавшие ручку. Потом те же десять пар глаз вновь уставились на замершего и нахмурившегося профессора. Язвительный тон его голоса совершенно не вязался с красивым, безупречно правильным лицом, большими выразительными глазами и полным ртом. Профессор Эмерсон был чертовски обаятелен, однако его излишняя строгость сейчас играла против него.

Вслед за профессорским вопросом справа от мисс Митчелл послышалось негромкое покашливание. Она повернулась и только сейчас заметила, что на соседнем стуле сидит широкоплечий молодой человек. Он улыбнулся и движением глаз указал на профессора.

Девушка не спешила смотреть в указанном направлении, оттягивала встречу с сердитыми синими глазами, устремленными на нее. Она шумно проглотила скопившуюся слюну.

— Жду вашего ответа на свой вопрос, мисс Митчелл. Если, конечно, вы соблаговолите присоединиться к нашему разговору. — Его голос был таким же ледяным, как и глаза.

Остальные аспиранты ерзали на стульях и переглядывались. На их лицах ясно читался вопрос: «Какая муха его укусила?» Но вслух никто не произнес ни слова. Каждый, кто знаком с аспирантской средой, знает: там вообще стараются не осложнять отношений с преподавателями, не говоря уже о том, чтобы позволить себе какую-нибудь грубость.

Мисс Митчелл открыла рот и тут же закрыла, глядя прямо в немигающие синие глаза. Ее глаза были широко распахнуты, как у испуганной крольчихи.

— Может, английский не ваш родной язык? — насмешливо осведомился профессор Эмерсон.

Черноволосая девушка, сидевшая справа от профессора, подавила смешок, неуклюже превратив его в покашливание. Глаза аспирантов снова повернулись к испуганной крольчихе. Девушка густо покраснела и втянула голову в плечи, сумев наконец выскользнуть из оков профессорского взгляда.

— Похоже, мисс Митчелл обладает редкой способностью присутствовать на двух семинарах сразу. И на втором семинаре ей сейчас намного интереснее, чем у нас. Поскольку я не смею ей мешать, может, кто-то из вас будет так любезен и ответит на мой вопрос?

Красотке справа просто не терпелось ответить. Она мгновенно воспользовалась представившейся возможностью. Повернувшись к профессору Эмерсону, она стала отвечать, причем очень подробно, даже с цитатами из Данте. Их она произносила по-итальянски, жестикулируя, как истая итальянка. Закончив, она насмешливо взглянула в дальний угол аудитории, затем вновь посмотрела на профессора и вздохнула. Во всем этом спектакле не хватало нескольких завершающих движений. Исполнительнице следовало бы подбежать к Эмерсону и начать тереться спиной о профессорскую ногу, показывая свою готовность быть его вечной кисой. Впрочем, такое выражение «кошачьей преданности» вряд ли было бы по достоинству оценено Эмерсоном.

Профессор нахмурился — нахмурился вообще, а не в знак недовольства кем-либо, — повернулся спиной к аудитории и стал что-то писать на доске. Испуганная крольчиха крепилась, чтобы не разреветься, и продолжала строчить у себя в тетради.

Не поворачиваясь к аспирантам, Эмерсон монотонно рассказывал о конфликте между гвельфами и гибеллинами и об отображении этого конфликта в «Божественной комедии». Тем временем на обложке словаря, принадлежавшего испуганной крольчихе, появилась записочка. Мисс Митчелл ее не замечала, пока сосед справа не напомнил о себе новым покашливанием. Она повернулась. Симпатичный парень радостно улыбнулся и кивнул в сторону записочки.

Увидев бумажный квадратик, мисс Митчелл не сразу развернула послание. Убедившись, что профессор Эмерсон целиком погружен в толкование устаревших слов итальянского языка, она быстро переложила записку себе на колени и только там решилась развернуть.

Эмерсон — придурок.

Мисс Митчелл могла не опасаться: этих слов не видел никто. Аспиранты смотрели на Эмерсона. На испуганную крольчиху смотрел лишь ее сосед справа. Прочитав два крамольных слова, девушка покраснела, но уже по-другому. Ее щеки окрасились в розовый цвет. Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними губами. И все же это была улыбка.

Потом большие глаза мисс Митчелл переместились на соседа. Парень широко, по-дружески ей улыбнулся.

— Мисс Митчелл, вы находите мои слова смешными?

Карие глаза испуганной крольчихи в ужасе распахнулись, став еще больше. Улыбка ее нового приятеля тут же погасла, а он сам повернулся к профессору. Но мисс Митчелл предпочла не встречаться еще раз с холодными синими глазами ее мучителя. Она опустила голову и принялась кусать нижнюю губу.

— Профессор, это я виноват, — вступился за нее улыбчивый парень. — Я спрашивал у мисс Митчелл, на какой странице мы читаем.

— Весьма странный вопрос, Пол. Особенно для докторанта. Раз вы спросили, отвечаю: мы начали с первой песни. Надеюсь, вы разыщете ее самостоятельно. Вы согласны со мной, мисс Митчелл? — Испуганная крольчиха подняла глаза. Конский хвост, в который были стянуты ее волосы, едва заметно подрагивал. — После занятий зайдите ко мне.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Семинар закончился. Записку улыбчивого парня Джулия Митчелл запихнула между страницами своего итало-английского словаря. Возможно, по чистой случайности записка оказалась на странице, где было слово «asino».[1]

— Прости, что так получилось. Давай знакомиться. Пол Норрис.

Улыбчивый парень протянул ей широкую ладонь, похожую на медвежью лапу. «А у меня ладошка совсем маленькая», — подумала Джулия, осторожно пожимая ему руку.

— Привет, Пол. Я Джулия Митчелл.

— Вот и познакомились. До сих пор не могу понять, чего он к тебе прицепился? Конечно, придурок он еще тот. И что его гложет?

Все это было сказано без малейшей доли сарказма, просто как факт. Наверное, мысленно Пол уже давно именовал профессора Эмерсона придурком.

Тем не менее Джулия покраснела и принялась собирать свои книги.

— Ты новенькая? — спросил Пол.

— Да. Я здесь недавно. Приехала из Филадельфии, после Университета Святого Иосифа.

Он кивнул, как будто место, откуда она приехала, для него что-то значило.

— Хочешь получить степень магистра?

— Да, — ответила Джулия. — Может, кому-то и странно, но я хочу стать специалистом по творчеству Данте.

— Так ты приехала сюда ради Эмерсона?! — присвистнул Пол.

Джулия кивнула, и он заметил, что у нее слегка пульсирует жилка на шее, хотя учащенного сердцебиения, естественно, слышать не мог. Такая реакция несколько удивила Пола, но он не придал ей особого значения. До поры до времени.

— Эмерсон, конечно, блестящий спец, но учиться у него тяжело. Сама видишь, число аспирантов не зашкаливает. Мы с Кристой Петерсон пишем у него докторские. Ее ты уже видела.

— Кристу? — удивленно переспросила Джулия.

— Ну да. Я про красотку, что отвечала вместо тебя. Хочет стать доктором философии. Но ее заветная цель — стать миссис Эмерсон. Девушка времени зря не теряет. Стряпает ему домашнее печенье, изобретает предлоги, чтобы зайти к нему в кабинет, без конца оставляет сообщения на автоответчике. В общем, развила невероятную активность! — (Джулия снова кивнула, ничего не сказав.) — Такое ощущение, будто эта Криста знать не знает про местные правила. А в Торонтском университете, между прочим, правила весьма строгие и близкие отношения между студентами и преподавателями запрещены.

Теперь Джулия улыбалась. «Какая чудная у нее улыбка. Надо будет сделать так, чтобы она улыбалась почаще», — решил Пол. Впрочем, встреча, ожидавшая Джулию, никак не располагала к улыбкам.

— Тебе пора в кабинет к этому придурку. Помнишь, он сказал, чтобы после семинара ты зашла к нему? Не заставляй его ждать. Он помешан на пунктуальности.

Джулия спешно побросала вещи в свой видавший виды студенческий рюкзачок, верой и правдой служивший ей с первого курса колледжа.

— Слушай, а ведь я даже не знаю, где его кабинет, — спохватилась она.

— Выходишь из аудитории, сворачиваешь налево, потом еще раз налево. У него угловой кабинет в самом конце коридора. Удачи! Увидимся на следующем семинаре, если не раньше.

Джулия наградила Пола благодарной улыбкой и отправилась на экзекуцию.

Завернув за угол, она сразу увидела, что дверь профессорского кабинета приоткрыта. Подойдя к двери, Джулия остановилась, мучительно решая, как ей быть. Постучаться? А может, заглянуть? Немного помешкав, она выбрала первый вариант и протянула руку. Но тут она услышала голос Эмерсона.

— Прошу прощения, что не перезвонил. Но я был не где-то, а на семинаре! — Знакомый, слишком даже знакомый голос. Казалось, профессор Эмерсон не произносит, а выплевывает слова в телефонную трубку. После короткой паузы он продолжил: — Да пойми ты, дурень! У меня это первый семинар в учебном году… Что? Когда я в прошлый раз с ней говорил, она сказала, что прекрасно себя чувствует! Слышишь?

Джулия попятилась от двери. Не хватало еще, чтобы он вот так же орал на нее! Пунктуальность пунктуальностью, но она не громоотвод для профессорского гнева. Сейчас ей лучше уйти, и будь что будет.

Она бы и ушла, если бы сердитый голос Эмерсона не захлебнулся вдруг… в рыдании. Джулия застыла на месте. Теперь она уже никак не могла уйти.

— Как ты можешь такое говорить? Если бы я только знал!.. Я любил ее… Что значит, я отсиживаюсь здесь? — Из-за двери донесся новый всплеск рыданий. — Я не знаю, когда доберусь. Сейчас поеду прямо в аэропорт. Возьму билет на ближайший рейс… Что значит, когда прилечу? Откуда я знаю расписание самолетов? — Он замолчал. — Передай им мои соболезнования. Скажи им, что я… я… — Его голос оборвался, превратившись во всхлипывания. Потом Джулия услышала, как он повесил трубку.

Не задумываясь о своих действиях, Джулия осторожно заглянула в приоткрытую дверь.

За столом сидел мужчина лет тридцати с лишним и плакал. Он плакал, обхватив голову руками и уперев локти в письменный стол. Его широкие плечи вздрагивали, а всхлипывания, вырывавшиеся из груди, были гораздо хуже и страшнее язвительных слов, которыми он отхлестал Джулию на семинаре. Там в нем говорила раздражительность. Сейчас в нем говорило горе. Боль утраты.

Джулии стало жаль его. Ей захотелось войти и утешить его. Обнять за шею, погладить по голове и сказать, что она разделяет его скорбь. Она представила, как вытирает ему слезы и как его сапфировые глаза смотрят на нее совсем по-другому, не тем ледяным взглядом. Ей даже захотелось чмокнуть его в щеку. Обыкновенный жест симпатии и сочувствия.

Импульс сменился здравым вопросом: как Эмерсон отнесется к ее жесту симпатии и сочувствия? Мужчины не любят, когда их видят плачущими. Эти мысли заставили Джулию ретироваться. Она нащупала в рюкзаке клочок бумаги, достала и торопливым почерком написала:

Простите меня.

Джулия Митчелл

Где бы теперь оставить эту записку? Не под дверь же подсовывать. Заметив щель между дверным косяком и стеной, Джулия засунула записку туда, рассчитывая, что профессор Эмерсон обязательно увидит белый бумажный хвостик. Потом она тихо закрыла дверь кабинета.

* * *

И все-таки главной чертой характера Джулии была не робость, а способность сострадать другим. Трудно сказать, от кого из предков она унаследовала эту черту. Во всяком случае, не от родителей. Ее отец, при всей его честности и порядочности, был человеком упрямым и несговорчивым, а умершая мать не проявляла сострадания даже к своему единственному ребенку.

Том Митчелл был человеком немногословным, но в пенсильванском городке Селинсгроув его хорошо знали и, в общем-то, любили. Он работал сторожем в Саскуэханнском университете и одновременно — брандмейстером местной пожарной команды. Пожарная команда целиком состояла из добровольцев, готовых в любое время выехать по вызову. Том исполнял обязанности брандмейстера с гордостью и достоинством. Он настолько ревностно к ним относился, что большую часть времени проводил на дежурстве в здании пожарной команды, даже если это была не его смена.

Позднее вечером, после того провального семинара, Джулии позвонил отец и очень обрадовался, когда та ответила на звонок.

— Джули, как у тебя дела? — Отцовский голос, пусть и лишенный сентиментальных ноток, согревал, словно одеяло в холодную ночь.

— Все замечательно, — вздохнув, ответила Джулия. — Первый день был… довольно интересным. Говорю тебе, у меня все нормально.

— Эти канадцы тебя не обижают?

— Нет, что ты. Очень милые люди.

«Если кто и обижает, так это американцы. Точнее, один американский придурок».

Том несколько раз прокашлялся, и Джулия замерла. Она с детства знала: если отец прочищает горло, значит собирается сказать что-то серьезное.

— Милая, сегодня умерла Грейс Кларк. — (Сидевшая на кровати Джулия выпрямилась и вперилась глазами в стену.) — Ты слышала, что я сказал?

— Да, папа. Слышала.

— Ее рак вернулся. Врачи думали, что с ним покончено, а он вернулся. Когда обнаружили, он уже добрался до костей и печени. Ричард и дети до сих пор поверить не могут. — (Джулия закусила губу, удерживая слезы.) — Я знал, что больно ударю тебя этой новостью. Ведь Грейс была тебе как мать. Да и с Рейчел вы в старших классах дружили. Кстати, Рейчел тебе не звонила?

— Нет. Не звонила и не писала. Почему она мне ничего не сообщила?

— Даже не знаю, когда эти чертовы врачи обнаружили у Грейс повторный рак. Я ходил сегодня к ним. Представляешь, Габриель до сих пор не соизволил приехать. Теперь они не знают, как быть с похоронами. Воображаю, какой прием его ожидает! В той семье слишком много дурной крови.

— Ты не забудешь послать цветы?

— Ты что? Конечно-не забуду. Правда, я не слишком разбираюсь в цветах. Но я попрошу Деб.

Деб Ланди была подругой Тома. Услышав ее имя, Джулия поморщилась, но смолчала.

— Тогда попроси ее послать цветы и от моего имени. Грейс любила гардении. И пусть Деб приложит открытку со словами соболезнования.

— Обязательно ей передам. Есть еще просьбы?

— Нет, спасибо.

— А деньги нужны?

— Нет, папа. Если не роскошествовать, на аспирантскую стипендию вполне можно прожить.

Том замолчал, однако Джулия почти наверняка знала, какими будут его дальнейшие слова.

— Жаль, дочка, что с Гарвардом не получилось. Может, на следующий год.

Джулия расправила плечи и заставила себя улыбнуться, хотя отец и не мог видеть ее улыбку.

— Возможно. Я тебе потом позвоню.

— До свидания, дорогая.

На следующее утро Джулия шла в университет медленнее обычного. Включенный iPod служил ей звуковым фоном, поскольку ее голова была занята сочинением электронного письма к Рейчел. Джулии хотелось как можно проще и сердечнее выразить школьной подруге свое соболезнование, но письмо получалось то слишком напыщенным, то чересчур официальным. Джулия мысленно удаляла черновик и принималась за новый вариант.

Сентябрьский ветерок в Торонто был еще теплым, и Джулии это нравилось. Ей нравилась близость большого озера, солнечные дни и дружественная атмосфера. Приятно было идти по чистым улицам. Она радовалась, что сейчас находится в Торонто, а не в Селинсгроуве и не в Филадельфии. Иными словами, от него ее отделяют сотни миль. Пусть все так и останется. Это было единственной ее надеждой.

Продолжая мысленно сочинять письмо к Рейчел, Джулия вошла в здание, где помешался факультет итальянской литературы и искусства, и направилась к своему почтовому ящику. Кто-то взял ее за локоть и осторожно развернул.

— Пол?.. Привет, — сказала она, извлекая наушники из ушей.

Пол улыбался во весь рот. Это не мешало ему скользить взглядом по фигуре Джулии. Какая же она миниатюрная, особенно в кроссовках. Она едва доставала ему до груди.

— Ну и как разговор с Эмерсоном? — спросил Пол. Его улыбка погасла, а во взгляде появилась тревога.

Джулия закусила губу. Дурная привычка, от которой давным-давно пора избавиться. Однако избавиться не получалось, поскольку губу она закусывала инстинктивно и лишь задним числом спохватывалась.

— Я не пошла.

Пол закрыл глаза, запрокинул голову и даже застонал, будто Джулия сообщила ему нечто трагическое.

— Напрасно, — сказал он.

Джулия решила немного прояснить ситуацию:

— Понимаешь, дверь кабинета была заперта. По-моему, он говорил по телефону… Мне так показалось. Я оставила ему записку. Засунула между стеной и дверным косяком.

Пол сразу заметил, что она нервничает. Даже брови сдвинула. А брови у нее очень красивые, с легким изгибом. Пол мысленно отругал профессора Эмерсона за черствость. Такую, как Джулия, очень легко обидеть, а этому ученому придурку все равно. Ему, наверное, вообще наплевать, как его поведение отзывается на аспирантах. Подумав об этом, Пол решил помочь Джулии.

— Если он говорил по телефону, ему вряд ли понравилось бы твое вторжение. Будем надеяться, что тебе это сошло с рук. А если нет… я тебе не завидую. — Он выпрямился во весь рост и сжал пальцы в кулаки. — Если Эмерсон вздумает цепляться к тебе, обязательно скажи мне. Там будет видно, как действовать. Если он наорет на меня, я это выдержу. Но я не хочу, чтобы он орал на тебя.

«Потому что, Испуганная Крольчиха, ты слишком чувствительная и можешь умереть от шока».

Ему показалось, что Джулия собралась ответить. Но она промолчала и лишь кивнула, благодаря его за поддержку, и отправилась проверять почту.

Содержимое ящика не особо вдохновляло. Реклама, несколько факультетских информационных листков, один из которых извещал о публичной лекции профессора Габриеля О. Эмерсона. Лекция имела длинное название: «Плотская страсть в „Божественной комедии“ Данте. Смертный грех и личность». Название не сразу отложилось у нее в мозгу. Потом она усмехнулась и принялась напевать себе под нос.

Напевая, Джулия пробежала глазами еще один информационный листок. Администрация факультета извещала аспирантов профессора Эмерсона о том, что лекция отменяется и переносится на более поздний срок, о чем будет сообщено дополнительно. Был и третий листок. Ну и ну! Этот извещал об отмене всех семинаров, консультаций и встреч, назначенных профессором Эмерсоном.

В ящике было что-то еще. Какой-то невзрачный клочок бумаги. Джулия извлекла его, развернула и прочла:

Простите меня.

Джулия Митчелл

Странно, зачем он бросил в ящик ее записку? Как вообще это понимать? Разгадка была почти мгновенной — стоило лишь повернуть записку оборотной стороной. И тогда Джулии сразу расхотелось петь, а ее сердцу — биться.

Эмерсон — придурок.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Случись такой конфуз лет десять назад, Джулия грохнулась бы на пол, свернулась бы в утробной позе и замерла. Но в свои двадцать три года она стала покрепче. Поэтому она не застыла перед открытым почтовым ящиком, глядя, как сгорает, превращаясь в груду пепла, ее недолгая аспирантская карьера. Завершив необходимые дела на факультете, она вернулась домой.

Подавляя все мысли о рушащейся карьере, Джулия сделала еще четыре совершенно необходимых дела.

Во-первых, достала из-под кровати пластиковый контейнер для микроволновки и несколько уменьшила хранившийся там неприкосновенный запас наличных денег.

Во-вторых, навестила ближайший винный магазин и купила самую большую бутылку самой дешевой текилы.

В-третьих, написала Рейчел длинное электронное письмо, выразив все свои соболезнования и извинения. Джулия намеренно не упомянула, где сейчас живет и чем занимается, а потому отправила письмо со своего старого адреса на gmail, а не с университетского.

В-четвертых, она пошла по магазинам. Это была своеобразная дань памяти Грейс и дружбе с Рейчел, поскольку мать и дочь обожали покупать разные дорогостоящие штучки, а Джулия могла лишь смотреть на витрины.

С Рейчел они были знакомы с девятого класса. В тот год Джулия переехала в Селинсгроув, пошла в новую школу, где и нашла себе новую подругу. Тогда ее финансовое положение было незавидным. Впрочем, оно и сейчас оставалось почти таким же. Аспирантская стипендия позволяла лишь сводить концы с концами, а подрабатывать не разрешали канадские законы. Джулия приехала сюда по студенческой визе, налагавшей весьма строгие ограничения на трудоустройство.

Джулия останавливалась возле роскошных витрин магазинов на Блур-стрит, думая о своей давней подруге и о женщине, заменившей ей мать. Витрина магазина «Прада» напомнила Джулии тот первый и единственный раз, когда она согласилась, чтобы Рейчел купила ей элегантные и очень дорогие туфли на шпильках. Эти туфли сопровождали Джулию повсюду. Коробка с ними и сейчас стояла в дальнем углу ее гардероба. Она надела их всего однажды… в тот вечер, когда поняла, что ее предали. Помнится, тогда она сгоряча искромсала ножницами нарядное платье и хотела расправиться с туфлями. Но не смогла. Как-никак, это был подарок Рейчел, сделанный искренне и от души. Ни туфли, ни Рейчел не виноваты в случившемся.

Джулия долго простояла перед витриной парфюмерного магазина «Шанель». Она вспоминала Грейс. Та всегда встречала ее улыбкой и нежными объятиями. Родная мать Джулии трагически погибла. На похоронах Грейс крепко обняла окаменевшую от горя Джулию и сказала, что любит ее и с радостью станет ей матерью. И это не были просто слова, произнесенные под влиянием минуты. Грейс оказалась лучшей матерью, чем Шарон. Джулия и сейчас удивлялась этому. Она давно не верила утверждениям, будто мертвые могут наблюдать за миром живых. В таком случае Шарон сгорела бы со стыда.

А когда все слезы были выплаканы и магазины закрылись, Джулия побрела домой. Точнее, в свое временное пристанище. Там она принялась шпынять себя за то, что была скверной приемной дочерью для Грейс и никудышной подругой для Рейчел. Покончив с этой стадией самоедства, Джулия устроила себе выволочку за редкостное разгильдяйство и невнимательность. Это надо же догадаться — схватить первый попавшийся клочок бумаги и даже не взглянуть, есть ли что-нибудь на обратной стороне! И на этой бумажонке она посмела написать человеку, только что потерявшему любимую мать.

Какие мысли возникли в голове Эмерсона, когда он обнаружил и прочел ее записку? Несколько глотков текилы упростили вопрос: «Что он должен думать обо мне сейчас?»

Ответа Джулия не знала. Мозг, подхлестнутый текилой, требовал действий. А может, собрать вещи, погрузиться в междугородний автобус и отправиться в Селинсгроув, чтобы только больше не встречаться с ним? Ей и сейчас было стыдно, что в тот злополучный день она не догадалась, с кем и о ком профессор Эмерсон говорил по телефону. Но она и подумать не могла, что рак вновь накинется на Грейс. Смерть Грейс вообще казалась Джулии чем-то нереальным. И что это был за жуткий день? Почему его так взбесила ее невнимательность? Джулию просто шокировала его враждебность. Но еще более шокирующим было видеть, как он плачет. Ею тогда двигало единственное желание — войти в кабинет и утешить. Вполне человеческое желание. Оно заслонило все ее мысли, и только поэтому она не догадалась о причине профессорского горя.

А во что вылилось это «вполне человеческое желание»? Профессор Эмерсон только-только узнал страшную новость: умерла его любимая мать. Он мучается от сознания, что не успел проститься с нею и сказать, как он ее любит. Позвонивший ему — скорее всего, это был его братец Скотт — подливает масла в огонь, упрекая Габриеля в черствости и эгоизме. Профессор Эмерсон готов все бросить и мчаться в аэропорт, надеясь поспеть на похороны. И вот тут-то, выбежав из кабинета, он замечает ее записку с извинениями и… парой слов, написанных Полом на обратной стороне бумажного клочка.

Редкостный идиотизм.

Джулию удивило, что профессор тут же не вычеркнул ее из числа своих аспирантов. «Возможно, он меня вспомнил». Мысль была ободряющая. Глотнув текилы, Джулия попробовала развить ее дальше, но не смогла. Текила оказалась сильнее, и мисс Митчелл отключилась, заснув прямо на полу.

* * *

Прошло две недели. Душевное состояние Джулии несколько улучшилось, хотя ощущение, что ее будущее висит на волоске, не проходило. Она почти ежедневно проверяла свой факультетский почтовый ящик, ожидая найти там уведомление об отчислении. Мысль самой забрать документы и вернуться домой она отвергла. Она не такая трусиха и выдержит этот удар судьбы.

Джулия не отрицала, что болезненно застенчива и краснеет, будто школьница. Но это не мешало ей быть упрямой и целеустремленной. Она безумно хотела изучать творчество Данте и была готова удержаться в Торонтском университете любой ценой. Даже сделав Пола своим соучастником. Правда, он пока об этом не знал.

Убедившись, что в ее ящике нет ничего, кроме обычной бумажной дребедени, Джулия облегченно вздохнула. Информационные листки отправились в ближайшую мусорную корзину, а сама Джулия собралась навестить факультетскую библиотеку.

— Джулианна? Можно вас на минуточку? — окликнула ее в коридоре миссис Дженкинс, миловидная пожилая дама, факультетский референт. Джулия остановилась. — Скажите, у вас были какие-то сложности с профессором Эмерсоном?

— У меня?.. Н-не знаю. — Джулия мгновенно покраснела и принялась отчаянно кусать изнутри собственный рот.

— Профессор Эмерсон прислал мне утром два электронных письма с настоятельной просьбой, чтобы вы зашли к нему, как только он вернется. Обычно я не вмешиваюсь в дела профессоров. Они сами назначают встречи своим аспирантам. Уж не знаю почему, но профессор Эмерсон пожелал, чтобы я не только уведомила вас о встрече, но и сделала запись о ней в вашем личном деле.

Джулия кивнула и полезла в рюкзак за органайзером. О том, какими эпитетами наградил ее профессор в этих письмах, она старалась не думать.

— Так вы готовы встретиться с ним завтра? — спросила миссис Дженкинс.

— Как? Уже завтра? — упавшим голосом пролепетала Джулия.

— Он возвращается сегодня вечером и завтра, к четырем, будет ждать вас у себя в кабинете. Вы сможете прийти? Я должна сообщить профессору ваш ответ.

Джулия кивнула и пометила время у себя в органайзере, всем видом показывая, что ничуть не удивлена.

— Профессор не сказал, зачем вы ему понадобились. Но добавил, что у него есть серьезные основания с вами встретиться. Я сама теряюсь в догадках, — растерянно добавила миссис Дженкинс, отпуская Джулию.

В библиотеку Джулия не пошла. Она вернулась домой, чтобы собрать вещи, взяв себе в помощницы «сеньориту Текилу».

* * *

К утру основная часть имущества Джулии была упакована в два больших чемодана. Не желая признаваться в поражении ни себе, ни бутылке с текилой, часть вещей девушка оставила несобранными. Успеется. Сейчас Джулия сидела на стуле и по детской привычке вращала большими пальцами. Ее натура требовала действий. Тупо сидеть и тянуть время до визита к Эмерсону она не могла. Приложиться к текиле накануне визита — тем более. Поскольку с другими аспирантами она еще не успела подружиться, то ей оставалось только одно: убрать квартиру, так и не ставшую ей домом.

Но и это занятие не заняло много времени. Вскоре все было отмыто, отчищено, доведено до блеска и благоухало лимоном. Джулия имела все основания гордиться собой. Наспех собрав рюкзак, она вышла и с гордо поднятой головой отправилась на встречу с экзекутором Эмерсоном.

А профессор уже шагал по факультетским коридорам, заставляя коллег и аспирантов жаться к стенам и уступать ему дорогу. Настроение у него было на редкость скверным, и ни у кого не хватало мужества заговорить с хмурым профессором.

Все это имело вполне объяснимые причины. Дни, проведенные в родных местах, были омрачены не только смертью матери, но и бесконечными перепалками с живыми и здравствующими родственниками. Он плохо спал, а вчерашнюю ночь вообще провел без сна. Боги авиакомпании «Эр Канада» прокляли его, усадив рядом с отцом двухгодовалого малыша. Едва самолет покинул Филадельфийский аэропорт, папаша шумно захрапел в уютных сумерках салона. Зато его чадо вопило, а потом обильно оросило не только отцовские колени, но и брюки профессора Эмерсона. Профессор как ужаленный выскочил в проход, потребовал у стюардессы тряпку и щетку, после чего бросился в туалет. Там он лихорадочно смывал и счищал младенческую мочу со своих брюк от Армани, попутно обдумывая законопроект о принудительной стерилизации безответственных родителей.

Джулия появилась возле знакомой двери за несколько минут до назначенного времени и с радостью обнаружила, что дверь заперта. Однако радость почти мгновенно улетучилась. Дверь действительно была заперта, но изнутри. Там сейчас происходила словесная порка Пола Норриса.

Минут через десять дверь открылась, и в коридор вышел Пол, похожий на великана, которому хорошенько двинули между глаз. Сердце Джулии сжалось. Она бросила взгляд на пожарный выход. Всего пять шагов, вращающаяся дверь — и она будет свободна. Главное — не нарваться на полицию и не схлопотать штраф за ложную пожарную тревогу. Но даже штраф казался ей меньшим злом в сравнении с предстоящим разговором.

Пол догадался о ее замыслах. Он покачал головой, выдал несколько ругательств, адресованных профессору, потом улыбнулся и предложил:

— А не закатиться ли нам куда-нибудь на чашку кофе? Разумеется, не прямо сейчас.

Джулию удивило его предложение, и она согласилась, не особо раздумывая. Она и так была выбита из колеи предстоящим разговором.

— Остался сущий пустяк — узнать номер твоего мобильника, — с улыбкой сказал Пол, наклоняясь к ней.

Джулия покраснела, вытащила из рюкзака клочок бумаги, убедилась, что тот девственно-чист, и торопливо нацарапала номер. Пол спрятал бумажку в карман и ободряюще потрепал Джулию по руке:

— Давай, Крольчиха, устрой ему ад кромешный.

С чего это он решил, что у нее такое прозвище? И почему вообще она должна называться Крольчихой? Возможно, Джулия даже спросила бы об этом Пола, но из недр кабинета раздался раздраженный, но тем не менее довольно красивый голос:

— Мисс Митчелл, заходите.

Джулия вошла в кабинет и замерла возле двери.

Вид у профессора Эмерсона был изможденный. Лицо бледное, темные круги под глазами. Кажется, он даже похудел. Листая какие-то бумаги, профессор неожиданно высунул язык и медленно облизал нижнюю губу.

Джулия, оцепенев, уставилась на его чувственный рот. Затем, сделав над собой изрядное усилие, перевела взгляд на профессорские очки. В аудитории Эмерсон был без очков. Наверное, очками он пользовался, лишь когда уставали глаза. Но сегодня его сверлящие синие глаза частично прятались за темными стеклами очков. «Прада». Модная и очень дорогая модель. Черная оправа резко контрастировала со светло-каштановыми волосами и синими глазами. Словом, очки были центральной точкой его лица. Джулия тут же призналась себе, что еще не видела более элегантного профессора, чем Эмерсон. Казалось, он сошел с рекламного плаката «Прада», хотя вряд ли какой-нибудь профессор согласился бы участвовать в рекламной кампании.

Более того, Эмерсон был первым встреченным Джулией профессором, который следил за модой.

Тот злополучный семинар был не первой встречей Джулии Митчелл с Габриелем Эмерсоном. Она знала этого человека. Знала его порывистый, переменчивый характер. Знала его приверженность к вежливости и соблюдению приличий (по крайней мере, так было до недавнего времени). Знала, что сейчас она вполне могла бы без всякого приглашения усесться в одно из мягких кожаных кресел; в особенности если бы он вспомнил, кто она. Но нынешняя атмосфера кабинета не располагала к вольностям, и Джулия осталась стоять.

— Проходите, мисс Митчелл. Прошу садиться.

Голос Эмерсона был холодным и жестким. Вместо кресла профессор указал на такой же жесткий металлический стул.

Вздохнув, Джулия направилась к неприглядному стулу, стоявшему возле одного из массивных встроенных книжных шкафов. Ей хотелось пошутить, сказать, что обвиняемым мягкие кресла не полагаются, но она решила не усугублять свое и без того шаткое положение.

— Передвиньте стул к моему столу. Я не собираюсь вытягивать шею, чтобы вас видеть.

Джулия послушно понесла стул к письменному столу, умудрившись ножкой задеть за свой ветхий рюкзак. Один карман раскрылся, и его содержимое вывалилось на пол, в том числе и тампон. Джулия покраснела с головы до ног, видя, как чертов тампон закатился под стол и остановился в каком-нибудь дюйме от профессорского кожаного портфеля.

«Может, он обнаружит тампон уже после того, как я покину его кабинет».

Удрученная своей неловкостью, Джулия присела на корточки и стала торопливо собирать рассыпавшиеся предметы, запихивая их обратно в карман. Она собрала почти все, но тут рюкзак преподнес ей новый сюрприз. У него вдруг с треском оборвалась лямка, и он с грохотом шмякнулся на пол. Тетради, ручки, iPod, мобильник и большое зеленое яблоко разлетелись по красивому персидскому ковру. Зрелище было столь же нелепое, как компания хиппи в интерьере старинного особняка.

«Боги всех аспирантов и вечных неудачников, покарайте меня на месте», — мысленно взмолилась Джулия.

— Мисс Митчелл, вы никак еще и комедиантка?

От его саркастического тона Джулия словно окаменела. Она все-таки решилась поднять глаза и взглянуть на него. Увиденное едва не заставило ее разреветься.

Как человек, носящий ангельское имя, может быть таким жестоким? Как его мелодичный голос может быть таким суровым? Джулия тут же утонула в его холодных синих глазах. Она с тоской вспоминала, как однажды эти глаза смотрели на нее с нежностью и добротой. Нет, она не имела права поддаваться отчаянию. Лучше привыкнуть к его нынешнему поведению, как бы больно ей ни было.

Запоздало ответив на его вопрос мотанием головы, Джулия вновь стала запихивать рассыпавшиеся вещи в рюкзак.

— Когда я задаю вопрос, то жду, что мне ответят не какими-то невразумительными жестами, а голосом. Неужели вы до сих пор не усвоили этот урок? — Бегло взглянув на Джулию, профессор Эмерсон вернулся к папке, которую держал в руках.

— Простите меня, доктор Эмерсон.

Джулия удивилась собственному голосу. Слова были произнесены тихо, но теперь в них ощущался металл. Она не знала, откуда в ней появилась смелость, и мысленно поблагодарила богов, явившихся ей на помощь. Очень вовремя.

— Вообще-то, я профессор Эмерсон, — отчеканил он. — Докторов везде пруд пруди. Сейчас даже мануальные терапевты и ортопеды именуют себя докторами.

Больно отшлепанная его словами, Джулия склонила голову и попыталась застегнуть молнию своего предательского рюкзака. Увы, бегунок молнии не желал соединять зубцы. Джулия мысленно уговаривала его, чередуя уговоры с проклятиями, будто это могло магическим образом заставить бегунок исправно работать.

— Может, прекратите возиться с вашим рюкзачным недоразумением и сядете на стул, как и подобает человеку?

Джулия поняла: Эмерсон на грани срыва и лучше его больше не злить. Перестав возиться с «рюкзачным недоразумением», она уселась на неудобный стул. Руки она сложила на коленях, поскольку каждый ее жест только раздражал профессора.

— Должно быть, вы уверены в своем таланте комедиантки. И ваш прошлый трюк наверняка считаете весьма остроумным.

Он бросил ей клочок бумаги, приземлившийся рядом со стулом. Джулия нагнулась и сразу узнала ксерокопию своей записки.

— Я сейчас объясню. Это была ошибка. Я не писала обе…

— Меня не интересуют ваши объяснения! Помнится, после семинара я просил вас зайти ко мне. Вы ведь не соизволили явиться?

— Я приходила. Но вы говорили по телефону. Дверь была заперта, и…

— Дверь не была заперта! — Эмерсон бросил ей белый картонный прямоугольник, похожий на визитную карточку: — Это, полагаю, тоже из вашего комедийного репертуара?

Джулия подняла карточку и чуть не вскрикнула. Это была маленькая открытка со словами соболезнования. Деб выполнила ее просьбу, приложив к цветам открытку.

Вместе с вами оплакиваю вашу потерю.

Примите мои искренние соболезнования.

С любовью,

Джулия Митчелл

От злости он едва не брызгал слюной. Джулия захлопала ресницами, пытаясь найти точные слова.

— Это совсем не то, что вы думаете. Я хотела сказать, что скорблю…

— Вы уже красноречиво высказались в своей записке!

— Но открытка предназначалась не вам, а вашей семье, которая…

— Не смейте приплетать сюда мою семью! — заорал профессор Эмерсон.

Он сорвал очки, бросил на стол и принялся растирать виски.

Удивление Джулии сменилось неподдельным изумлением. Как такое могло случиться? Почему никто ему не объяснил? Почему он воспринял ее слова соболезнования как насмешку и никто не вправил ему мозги?

У нее противно засосало под ложечкой. Что же могла означать эта история с открыткой?

Ценой неимоверных усилий профессор Эмерсон все же заставил себя успокоиться. Презрительно морщась, он захлопнул папку и отодвинул от себя. Потом вперился глазами в Джулию:

— Итак, вы приехали сюда изучать творчество Данте. Я единственный профессор на всем факультете, который ведет аспирантов по этой теме. Поскольку наши отношения… не сложились, вам придется изменить тему и поискать себе другого руководителя. Либо перевестись на другой факультет, а еще лучше — в другой университет. Я незамедлительно сообщу о своем решении в комитет, назначивший вам целевую стипендию. С вашего позволения, прямо сейчас. — Профессор Эмерсон повернулся к ноутбуку и лихорадочно застучал по клавишам.

Джулия приросла к стулу. Другого решения своей участи она не ждала, но предполагать смертный приговор и услышать его — не одно и то же. Все это время профессор Эмерсон ни разу не взглянул на нее. Вот и сейчас он закрыл крышку ноутбука и пододвинул к себе другие бумаги.

— Не смею вас задерживать, мисс Митчелл.

Она не спорила, не пыталась себя отстаивать. Какой смысл? Этот человек принял решение, и все ее попытки кому-то что-то объяснить будут выглядеть неуклюжими и откровенно глупыми. «Нам очень жаль, что вы не сработались с таким блестящим специалистом, как профессор Эмерсон», — вот что ей скажут. И никому не будет никакого дела до причин и деталей.

Джулия встала на негнущиеся ноги. Голова слегка кружилась. Опозоривший ее рюкзак она прижала к груди и, не прощаясь, вышла из кабинета, больше похожая на зомби, чем на Джулию Митчелл.

Экзекуцию, начатую профессором Эмерсоном, продолжила погода. Когда Джулия шла сюда, погода прикинулась теплой и солнечной. Теперь же заметно похолодало, а она не взяла ни куртки, ни зонта. За считаные минуты тонкая футболка Джулии промокла насквозь. А до ее квартиры было еще целых три квартала. Недурная прогулка в компании дождя и холодного ветра.

«Боги плохой кармы и бурь, смилостивьтесь надо мной».

Немного утешало лишь то, что «рюкзачное недоразумение» хотя бы частично прикрывало ее от косых струй. Намокшая футболка становилась прозрачной, равно как и белый хлопчатобумажный лифчик. Вот тебе, профессор Эмерсон!

Джулия прокручивала в мозгу недавний разговор с ним. Нет, не зря она вчера собрала чемоданы. И все же она искренне надеялась, что он ее вспомнит, что будет добр к ней. Дождешься от него доброты!

Он даже не позволил ей объяснить всю эту дурацкую путаницу с запиской. Цветы и открытку счел частью насмешки. А как легко он выкинул ее из программы. Все кончено, Джулия Митчелл. Какой еще другой университет? После отзыва, отправленного Эмерсоном, на изучении творчества Данте можно поставить крест. Ей больше не дадут стипендию. Что теперь? Позорное возвращение в Селинсгроув, в отцовский домишко… Потом и он узнает и посмеется над нею. Они все посмеются над нею. Глупышка Джулия. А она-то думала, что уедет из Селинсгроува, окончит аспирантуру, потом станет профессором… Кого она пыталась обмануть? Все кончено, на этот учебный год уж точно.

Джулия еще крепче прижала к себе промокший рюкзак. И надо же, чтобы эта чертова лямка оборвалась у него в кабинете! Профессор Эмерсон и так считает ее гнусной насмешницей. А она еще и клоунаду устроила. Так опозориться перед ним! Нет, это было выше ее сил.

Впрочем, в чаше позора не хватало еще нескольких капель. Но ждать осталось недолго. В пять часов у профессора Эмерсона закончится рабочий день. Он нагнется за портфелем и обнаружит ее прокладку… Вот тогда ее позор станет полным. Хорошо еще, что она не увидит выражения его лица. Джулия вдруг представила, что ее прокладка на глазах у профессора Эмерсона превращается в здоровенную корову, а та рожает теленка. На его прекрасном персидском ковре.

Треть пути Джулия уже прошла. Ее длинные каштановые волосы превратились в сосульки и теперь липли ко лбу. Промокшие брюки хлюпали. Девушке казалось, что она превратилась в водосточную трубу. Поднимая фонтаны брызг, мимо проносились машины и автобусы, которые то и дело окатывали ее грязной водой. Когда случается крупная неприятность, мелкие уже не так досаждают.

В этот момент напротив Джулии затормозил новенький «ягуар». Водитель плавно остановился, не окатив ее еще одной порцией грязи. Потом в машине открылась передняя дверь со стороны пассажирского сиденья.

— Садитесь, — произнес мужской голос.

Джулия не знала, как поступить. Садиться в незнакомую машину? Она огляделась по сторонам. Ни одного человека, даже в плаще и под зонтом. Джулия была единственная, кто решил испытать на себе всю мощь сентябрьского ливня.

Ей стало любопытно, и она подошла к машине. Маньяки и извращенцы встречаются везде, даже в Торонто. Впрочем, этого маньяка она знала. Более того, она рассталась с ним совсем недавно. Ну уж нет, профессор Эмерсон! Пусть она трижды промокнет, но…

— Что вы раздумываете? Полезайте в машину. Прогулки под таким дождем кончаются воспалением легких. От воспаления легких, кстати, умирают. Забирайтесь, я отвезу вас домой.

Теперь его голос звучал мягче. Лед растаял, камень раскрошился. Это был почти тот голос, который она помнила столько лет.

Только ради памяти прошлого Джулия согласилась сесть в машину. Она мысленно извинилась перед автомобильными богами за испачканное черное кожаное сиденье и безупречно чистые коврики.

За стеклами машины шумел дождь. А салон наполняли тихие звуки фортепьяно. Шопен, ноктюрн ми-бемоль мажор, сочинение номер девять, опус два. Джулия улыбнулась. Ей всегда нравился этот ноктюрн.

— Большое вам спасибо, профессор Эмерсон, — сказала она, поворачиваясь к водителю.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Кто-то усмотрит в этой уличной встрече профессора Эмерсона с насквозь промокшей Джулией Митчелл некий перст судьбы. Возможно, и так, хотя самому Эмерсону причина их встречи была предельно понятна: он оказался на Блур-стрит, поскольку свернул не туда. В какой-то мере вся его жизнь представляла собой совокупность «поворотов не туда», но этот он считал чистой случайностью. Ехать по центральной части Торонто в час пик — задача не из легких. Добавьте к этому невесть откуда взявшуюся грозу и сердитое электронное послание от брата, пришедшее на айфон Эмерсона. Последнее обстоятельство сыграло главную роль в том, что с Квинс-парк профессор свернул не налево, а направо. На Блур-стрит, в противоположную сторону от своего дома.

Блур-стрит не такое место, где в часы пик легко развернешься на сто восемьдесят градусов. Особенно если у тебя новенький «ягуар», которым ты дорожишь. Профессору Эмерсону не оставалось ничего иного, как смиренно двигаться в общем потоке машин, что он и делал, пока не заметил на тротуаре несчастную мисс Митчелл. Она брела с отрешенностью бездомной, прижимая к груди свое «рюкзачное недоразумение». Эмерсона вдруг захлестнуло чувство вины, и он сделал то, на что не решился бы, будь на улице сухо. Он открыл дверь и позвал Джулию в салон машины.

— Я вам тут всю обшивку запачкаю, — извиняющимся тоном пробормотала Джулия.

Пальцы профессора Эмерсона впились в рулевое колесо.

— У меня есть кому почистить сиденье.

Ответ больно ударил по Джулии, и она опустила голову. Ну кто она для этого лощеного профессора? Комок уличной грязи, прах под его ногами.

— Где вы живете? — спросил Эмерсон, чтобы поскорее перейти со щекотливой темы на более пристойную и безопасную.

Он искренне надеялся, что их совместная поездка не затянется.

— На Мэдисон-стрит. Нужно проехать еще немного, а там будет поворот направо, — пояснила Джулия, махнув рукой в темное пространство.

— Не трудитесь объяснять. Я знаю, где находится Мэдисон-стрит, — отрезал он.

Украдкой поглядывая на профессора, Джулия подвинулась ближе к окошку. Уж лучше смотреть на мокрую улицу и желтые пятна фонарей, чем на этого напыщенного гордеца.

Профессор Эмерсон мысленно выругался. Даже с этой мочалкой темных мокрых волос Джулия Митчелл была чертовски привлекательной. Эдакий кареглазый ангел в джинсах и кроссовках. Профессорский разум зацепился за мысленную характеристику. Слова «кареглазый ангел» показались ему странно знакомыми. Где-то он уже их встречал, только забыл, где именно. Поскольку мозг не выдал ему мгновенный и точный ответ, профессор Эмерсон не стал напрягать память.

— Какой у вас номер дома? — спросил он уже мягче и совсем тихо.

— Сорок пять.

Он кивнул и вскоре затормозил напротив трехэтажного кирпичного дома, когда-то принадлежавшего одному хозяину, а нынче разделенного на квартиры.

— Спасибо, что подвезли, — пробормотала Джулия, берясь за ручку.

— Подождите, — остановил ее Эмерсон.

Он достал с заднего сиденья большой черный зонт. Джулия послушно ждала, не веря своим глазам. Недосягаемый профессор Эмерсон вылез наружу, раскрыл зонт, обошел свой «ягуар» и открыл дверь со стороны пассажирского сиденья. Джулия вылезла вместе со своим злосчастным рюкзаком и в сопровождении профессора прошла несколько шагов до подъезда.

— Спасибо, — вновь сказала она и полезла в боковой карман рюкзака за ключами.

Неужели она настолько бедна, что не может позволить себе новый рюкзак? Он, конечно, знал о привязанности некоторых людей к старым вещам. Наверное, этот мокрый мешок ей чем-то дорог.

Похоже, сегодня все рюкзачные молнии составили заговор против Джулии. Она дергала за бегунок, но тот не желал двигаться с места. Джулия покраснела. Эмерсону сразу вспомнилось ее лицо, когда она ползала по персидскому ковру, собирая рассыпанные вещи.

Ощущая себя косвенным виновником этой заминки, профессор вручил Джулии уже закрытый зонт, взял бунтарский рюкзак и рванул молнию. Почувствовав мужскую силу, та послушно скрипнула и разошлась. Эмерсон протянул рюкзак Джулии.

Она нашла ключи, но так нервничала, что уронила их. Джулия нагнулась, подняла ключи и попыталась дрожащими руками найти нужный ключ.

Исчерпав всякое терпение, профессор выхватил у нее кольцо с ключами, которые внешне казались похожими. Он стал пробовать один за другим, пока не нашел нужный. Открыв входную дверь, Эмерсон пропустил Джулию вперед и лишь потом вернул ей ключи. Смущенная Джулия вновь забормотала благодарности.

— Я провожу вас до квартиры, — вдруг сказал Эмерсон и пошел с нею к лестнице. — У вас тут даже консьержа нет. Мало ли что…

Джулия молила богов многоквартирных домов, прося помочь ей побыстрее найти ключ от квартиры. Боги ответили на ее молитву. Она открыла дверь. Оставалось распрощаться с профессором, войти к себе и закрыть дверь. Выйти из дома он сможет и без ее помощи: замок на двери подъезда защелкивается автоматически.

Но Джулия, улыбнувшись профессору, как старому знакомому, вежливо осведомилась, не желает ли он выпить чаю.

Удивленный таким приглашением, профессор Эмерсон как-то незаметно вошел в квартиру и лишь потом задался вопросом, стоило ли это делать. Оглядев тесное, убогое жилище, он быстро пришел к выводу, что не стоило.

— Позвольте ваш плащ, профессор, — попросила воспрянувшая духом Джулия.

— Только куда вы его повесите? — хмыкнул Эмерсон.

В квартире не было ни одежного шкафа, ни даже вешалки.

Джулия потупила глаза и втянула голову в плечи. Профессор увидел ее закушенную губу и сразу пожалел о своей грубости.

— Простите меня, — сказал он, подавая ей плащ от Барберри — еще один предмет его гордости. — Вы очень любезны, мисс Митчелл.

Джулия бережно повесила его плащ на крючок, привинченный к входной двери. Свой рюкзак она кинула прямо на пол.

— Проходите. Располагайтесь. Я приготовлю чай.

Стульев в жилище мисс Митчелл было всего два. Профессор Эмерсон сел на тот, что показался ему крепче. Он чувствовал себя очень неуютно и изо всех сил пытался это скрыть. Квартирка была меньше его ванной для гостей. Узкая кровать у стены, столик, два стула, книжная полка, похоже что из магазина «ИКЕА», и комод. В стене — встроенный шкафчик. Крохотная ванная и никакого намека на кухню.

Она обещала приготовить чай. Интересно, где и каким образом? Поискав глазами кухонную утварь, профессор Эмерсон заметил микроволновку и электрическую плитку. Обе стояли на комоде, без всякой защитной подставки. Рядом с комодом, на полу, урчал маленький холодильник.

— У меня есть электрочайник, — сказала Джулия.

Сообщено это было с гордостью, словно она хвасталась бриллиантами от Тиффани.

Профессор вдруг обратил внимание, что с Джулии все еще стекает вода, а промокшая одежда стала вызывающе прозрачной. Он тут же предложил Джулии повременить с чаем и переодеться в сухое.

И опять Джулия покраснела и втянула голову в плечи. Она бросилась в свою мини-ванную, откуда вернулась обвязанная пурпурным полотенцем. Второе полотенце она держала в руках и, судя по всему, намеревалась вытереть им образовавшуюся на полу лужу. Тут профессор не выдержал:

— Я сам вытру пол. А вы переоденьтесь, а то еще подхватите воспаление легких.

— И умру, — добавила она себе под нос.

Джулия раскрыла шкаф и принялась рыться в оставшейся одежде, стараясь не зацепиться за чемоданы. Профессору показалось странным, что мисс Митчелл так и не удосужилась распаковать свои вещи, но о причинах он спрашивать не стал.

Он забыл, когда в последний раз сам мыл пол. Естественно, пол в этой квартире тоже был убогим — истертым и скрипучим. Раздумывая над тем, почему у мисс Митчелл нет специальной тряпки для пола, профессор Эмерсон добросовестно вытер серо-коричневые половицы. Затем его взгляд переместился на стены, когда-то белые, а теперь ставшие грязновато-кремовыми, с завитками облупившейся краски. Потолок хранил следы протечек. Разводы в углу намекали на скорое появление плесени. Черт побери, почему такая милая девушка, как мисс Митчелл, должна жить в столь жутких условиях? Однако в квартире было на удивление чисто. Гордая бедность — у классиков это называлось так.

— И сколько же вы платите за свою квартиру? — спросил он, вновь скрючиваясь и садясь на шаткое сооружение, имевшее наглость называться стулом.

Кстати, ростом профессор Эмерсон почти не уступал Полу.

— Восемьсот канадских долларов. Это за все, включая свет, воду и отопление, — ответила Джулия, скрываясь в ванной.

Профессор Эмерсон с некоторым сожалением подумал о своих брюках от Армани. Вернувшись из Филадельфии, он их попросту выкинул. Он не представлял, как можно их надеть снова после столь обильного орошения младенческой мочой. Никакие химчистки уже не исправят того, что сотворил с ними крикливый ребенок. А между тем стоимость этих брюк, купленных Полиной, была выше месячной платы за каморку мисс Митчелл.

Продолжая разглядывать ее квартиру, профессор чувствовал все жалкие и бессмысленные потуги Джулии сделать это место своим домом. Над кроватью она повесила большую репродукцию картины Генри Холидея «Встреча Данте и Беатриче на мосту Санта-Тринита». Эмерсон представил, как она каждый вечер, перед сном, смотрит на эту картину, разметав по подушке свои длинные сияющие волосы. Мысль эту он тут же благоразумно запихнул в глубины подсознания. Странно, у них обоих есть одинаковая репродукция полотна Холидея. Но еще более странным было только сейчас подмеченное им сходство Джулии с Беатриче. Мысль ввинтилась в его мозг, точно штопор, однако профессор был начеку и сразу же ее отбросил.

Обшарпанные стены украшало еще несколько картин из итальянской жизни: рисунок Флорентийского собора, набросок собора Святого Марка в Венеции. Была и черно-белая фотография римского собора Святого Петра. Весь подоконник занимали горшки с цветами, среди которых выделялся черенок рододендрона. Похоже, мисс Митчелл делала все, чтобы черенок прижился и разросся. Профессору Эмерсону понравились сиреневые занавески на окнах, прекрасно гармонирующие с покрывалом и подушками на кровати. Книжная полка была заставлена книгами на английском и итальянском языках, подобранными со вкусом. Это тоже немало удивило профессора. Однако никакие картины, цветы и книги не могли скрыть убожество маленькой, давно не ремонтировавшейся квартиры, не имевшей даже кухни. Нет, он бы и свою собаку не поселил в такой «конуре»… конечно, если бы у него была собака.

К этому времени Джулия переоделась в подобие спортивного костюма — черную фуфайку с капюшоном и эластичные облегающие брюки. Свои роскошные волосы она собрала в пучок. Даже такой наряд не лишал ее привлекательности. Она была чертовски хороша. Настоящая сильфида.

— Какой сорт чая вам заварить? У меня есть «Английский завтрак» и «Леди Грей».

Плитку Джулия поставила на пол, а на ее место водрузила чайник. Потом она размотала провод и полезла под комод, где находилась розетка.

Профессору сразу вспомнилось, как она ползала по полу у него в кабинете, и он мысленно покачал головой. У этой девушки не было ни высокомерия, ни горделивого себялюбия. Что ж, похвально. Тем не менее профессору почему-то было невыносимо постоянно видеть ее на коленях. Почему — он и сам не понимал.

— Лучше «Английский завтрак». Скажите, а почему вы здесь живете?

Неожиданность вопроса и резкость его тона заставили Джулию вскочить на ноги. Стоя к профессору спиной, она достала большой керамический заварочный чайник и две красивые фарфоровые чашки с блюдцами.

— Здесь тихо. Приятное окружение. Машины у меня нет, а отсюда легко добираться пешком до университета. — Она достала пару серебряных чайных ложек. — И потом, это была лучшая квартира из предлагавшихся за такие деньги.

Не взглянув на профессора, Джулия поставила чашки на столик и вернулась к комоду.

— А почему вы не поселились в аспирантском общежитии на Чарльз-стрит?

Джулия что-то уронила. С его места было не видно, что именно.

— Я рассчитывала поступить в аспирантуру другого университета, но у меня не получилось. А к тому времени, когда я приехала в Торонто, мест в том общежитии уже не было.

— И где же вы рассчитывали учиться? — (Джулия не отвечала, терзая зубами нижнюю губу.) — Мисс Митчелл, я ведь задал вам вопрос.

— В Гарварде, — буркнула она.

Профессор Эмерсон едва не грохнулся с жесткого стула.

— В Гарварде? Тогда какого черта вас понесло сюда?

Джулии хотелось улыбнуться. Она знала причину профессорского вопроса.

— Торонто называют Северным Гарвардом.

— Не юлите, мисс Митчелл. Я хочу слышать ваш ответ.

— Да, профессор. Я знаю, вы всегда требуете ответов на ваши вопросы. — Она выгнула брови, и профессор поспешно отвернулся. — Мне нечего скрывать. Моему отцу высшее образование его дочери не по карману. На предоставленную мне стипендию в Гарварде не прожить. Жизнь в Торонто гораздо дешевле. На мне и так висит несколько тысяч долга по студенческому займу в Университете Святого Иосифа. Я решила не делать новых долгов и потому оказалась здесь.

Закипевший чайник вновь заставил Джулию опуститься на колени, чтобы выдернуть вилку из розетки.

— Я этого не знал, — морщась, сказал профессор Эмерсон. — В вашем личном деле это не отражено. Вам следовало бы рассказать администрации о вашем… материальном положении.

Джулия пропустила его слова мимо ушей. Она ополоснула заварочный чайник, засыпала туда чай и залила кипятком.

Профессор не мог успокоиться.

— Нельзя жить в таком ужасном месте, — говорил он, неистово размахивая руками. — Здесь даже кухни нет. Я не представляю, как вы готовите себе еду.

Джулия поставила чайник на столик, добавив к нему серебряное ситечко, затем села на другой стул. Ее руки начали двигаться сами собой.

— Я ем много овощей. На плитке можно прекрасно готовить кускус. Кстати, кускус — очень питательное блюдо.

Ее голос немного дрожал, но она старалась говорить бодро, всем видом показывая, что приехала сюда изучать творчество Данте, а не ублажать собственное чрево.

— Не болтайте ерунды! — вырвалось у профессора. — Питательное блюдо! Собаку и ту лучше кормят!

Джулия густо покраснела, съежилась. Она с трудом сдерживала слезы.

Профессор только сейчас сообразил, до чего же глупо и оскорбительно он себя ведет в чужом доме, каким бы этот дом ни был. Глядя, как исказилось красивое лицо Джулии, профессор Габриель О. Эмерсон мысленно назвал себя самовлюбленным идиотом. Он посмел стыдить ее за бедность, словно бедность — это нечто позорное. А ведь и он сам когда-то был беден. Очень беден. А Джулия — умная, привлекательная девушка. Аспирантка, которая всерьез хочет заниматься творчеством Данте. Что постыдного во всем этом? Или она должна стыдиться своего отца, не сумевшего заработать ей на Гарвард? Как говорят англичане? «Если не можешь иметь лучшее, используй наилучшим образом то, что имеешь». Вот она и старается превратить эту дыру в уютное жилище, поскольку другое ей не по карману. А он пришел сюда и позволил заявить, что это место не годится даже в качестве жилья для собаки! Браво, профессор Эмерсон! Он заставил Джулию почувствовать себя глупой и никчемной, хотя она не то и не другое. Что бы сказала Грейс, если бы слышала сейчас его слова?

Профессор Эмерсон оказался придурком. По крайней мере, он это знал.

— Простите меня, — с трудом выговаривая слова, произнес он. — Сам не знаю, что на меня нашло. — Он закрыл глаза и принялся массировать веки.

— Вы совсем недавно потеряли мать.

В голосе Джулии не было и тени обиды! Только сострадание и готовность простить его за все резкости.

У Эмерсона щелкнул внутренний выключатель.

— Мне не надо было сюда приходить, — сказал он, поднимаясь со стула. — Я лучше уйду.

Джулия его не удерживала. Она подала профессору зонт, затем сняла с крючка его плащ. Она стояла, опустив глаза и чувствуя, как пылают ее щеки. Ушел бы он скорее! Какая же она была дура, пригласив его на чай и показав свое жилище. Еще бы, такие дыры лишь оскорбляют утонченный эстетический вкус профессора Эмерсона. Утром она гордилась идеальной чистотой, наведенной в этой «хоббитовой норе», а сейчас чувствовала себя раздавленной и опустошенной. Оттого что он видит ее жалкой и униженной, ей становилось еще тошнее.

Кивнув ей и пробормотав что-то неразборчивое, профессор Эмерсон покинул ненавистное ему жилище.

Джулия прислонилась спиной к закрытой двери и наконец позволила себе зареветь.

Тук-тук. Тук-тук.

Она знала, кто стучится, но открывать не хотела.

«Боги „хоббитовых нор“, в которых недостойна жить даже собака, но за которые приходится каждый месяц выкладывать кругленькую сумму, сделайте так, чтобы он ушел с миром». Эти боги оказались менее сговорчивыми и не ответили на ее молитву.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Джулия быстро вытерла рукавом лицо и чуть-чуть приоткрыла дверь.

Профессор удивленно моргал, глядя на нее так, словно она была рождественской елкой. До него с трудом доходило, что за короткое время между его уходом и возвращением она успела всласть пореветь.

Джулия кашлянула, глядя на его итальянские ботинки со слегка загнутыми носами. Профессор переминался с ноги на ногу.

— Когда вы в последний раз ели что-нибудь мясное? — вдруг спросил он.

Джулия засмеялась и покачала головой. Такие мелочи она не запоминала. Какие бифштексы с ее стипендией?

— Во всяком случае, вскоре вас ожидает встреча с изысканно приготовленным мясом. Я жутко проголодался, и вы поедете со мною обедать.

Она позволила себе легкую язвительную улыбку.

— Вы уверены, профессор, что потом не будете жалеть? Вдруг мое общество вызовет у вас те же чувства, что и моя квартира? — Она скорчила рожицу, подражая одной из его недавних гримас.

Профессор Эмерсон слегка покраснел:

— Что было, то прошло. Вот только…

Он выразительно поглядел на ее одежду, задержавшись несколько дольше, чем позволяли приличия, на вырезе ее футболки и округлостях ее красивой груди.

— Я могу переодеться, — сказала Джулия, в который уже раз опуская глаза.

— Да, именно это я и имел в виду. Найдите у себя что-нибудь более подходящее…

Она понимала: он вовсе не хотел ее обидеть. И все равно его слова больно ее задели.

— Пусть я не из богатых, но у меня есть более подходящие, как вы изволили выразиться, вещи. Не беспокойтесь, вам не придется краснеть за то, что привели с собой вульгарную девчонку.

Профессор покраснел еще больше.

— Я имел в виду… одежду, более подходящую для ресторана. Ведь и мне придется надеть пиджак и галстук.

Теперь Джулия окинула его взглядом, задержавшись дольше, чем позволяли приличия, на проступающих под свитером широких грудных мышцах.

— Я соглашусь поехать с вами при одном условии.

— Ваша поездка не обсуждается.

— В таком случае, профессор, приятного вам аппетита без меня.

— Подождите.

Он просунут свой дорогой итальянский ботинок в щель между дверью и косяком. Сейчас его не волновало, что на коже могут остаться царапины или потертости.

— Какое ваше условие?

— Объясните, почему после всего, что вы мне наговорили, я должна ехать с вами на обед?

Умница-профессор очумело поглядел на нее, затем покраснел до корней волос и забормотал, запинаясь на каждом слове:

— Я… э-э… потому что… вы могли бы сказать, что мы… или вы… — (Джулия удивленно повела бровью и стала медленно закрывать дверь.) — Постойте. — Он уперся рукой в дверь, не давая Джулии закрывать ее и калечить его правую ногу. — Потому что Пол написал сущую правду. «Эмерсон — придурок». Но теперь Эмерсон, по крайней мере, это знает.

Джулия вдруг улыбнулась ему, и он, сам того не желая, тоже улыбнулся. Когда она улыбалась, то становилась просто неотразимой. Он был готов сделать так, чтобы она улыбалась почаще. Зачем? Ради эстетического удовольствия.

— Я подожду вас на лестнице.

Не дав ей опомниться и придумать новое возражение, профессор быстро захлопнул дверь.

Оставшись одна, Джулия закрыла глаза и застонала. Она не привыкла к столь стремительным поворотам событий.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Несколько минут профессор Эмерсон мерил шагами лестничную площадку на ее этаже. Потом он привалился к стене и начал массировать лицо. Он не понимал, что заставило его проводить Джулию до дверей квартиры, принять приглашение на чай, а потом наговорить ей кучу гадостей. Зато он хорошо понимал, что запущенная им цепная реакция глупостей может принять угрожающие размеры. Начать с их встречи у него в кабинете. Он непрофессионально вел себя с мисс Митчелл и балансировал на грани прямых словесных оскорблений. Мало того, посадил ее к себе в машину. Одну. Наконец, словно ему было мало других неприятностей, оказался у нее в квартире. Все это грубым образом нарушало правила Торонтского университета.

Если бы он подобрал на улице не Джулию, а мисс Петерсон, та бы времени не теряла. Она бы нагнулась и зубами открыла молнию на его брюках. Подумав об этом, профессор вздрогнул. Ему вдруг захотелось свозить мисс Митчелл на обед и угостить хорошим стейком. Если это не будет считаться нарушением правил общения между преподавателями и студентами, тогда сам черт не разберет, что считать нарушениями.

Он глубоко вдохнул, успокаивая карусель мыслей. Конечно, таких, как эта мисс Митчелл, называют «стихийное бедствие». У таких непременно все падает, бьется, ломается и так далее. За нею тянулся целый шлейф неудач, начиная с неосуществленного желания учиться в Гарварде. Более того, она центр вихря, способного разрушить спокойную и размеренную жизнь любого человека, включая и его, профессора Эмерсона. Жаль, конечно, что ей приходится жить в столь отвратительных условиях, но он не станет рисковать своей карьерой ради помощи ей. Она и так могла бы завтра отправиться к декану факультета и подать жалобу на оскорбительное поведение и сексуальные домогательства со стороны профессора Эмерсона. А вот этого допускать никак нельзя.

Сколько же времени ей надо на сборы? Или она раздумала ехать с ним? Тогда все равно нужно постучаться в дверь и хоть как-то извиниться за свое прежнее поведение. Лучше так, чем молча исчезнуть. Профессор быстро подошел к двери и уже собрался постучать, но услышал ее шаги. Потом дверь открылась.

Мисс Митчелл стояла, опустив глаза. На ней было простое, но элегантное, с V-образным вырезом черное платье до колен. Профессорские глаза скользнули по плавным изгибам ее фигуры. Он и не подозревал, что ноги у Джулии длинные и очень красивые. А ее туфли… Конечно, она никак не могла этого знать, но профессор Эмерсон питал слабость к женщинам в изящных туфлях на высоком каблуке. Черные туфли Джулии явно были куплены не в обувном отделе заурядного универмага, а в фирменном и весьма дорогом магазине. Профессору захотелось потрогать их…

Джулия кашлянула, напоминая о своем присутствии, и он нехотя оторвался от созерцания туфель. Джулия с нескрываемым изумлением смотрела на него.

Волосы она заколола пучком на затылке, но несколько локонов выбились из прически, обрамляя лицо. Мисс Митчелл не злоупотребляла косметикой. Она чуть-чуть подрумянила щеки, слегка подвела глаза и, кажется, подкрасила ресницы. Во всяком случае, ресницы у нее стали длиннее и темнее.

Мисс Джулианна Митчелл была по-настоящему обаятельна.

Она надела темно-синий плащ и быстро заперла дверь. Профессор пропустил ее вперед и пошел следом. Спускались молча. На крыльце он раскрыл зонт и в нерешительности остановился. Джулия поглядывала на него, не понимая причины замешательства.

— Если вы возьмете меня под руку, мы оба уместимся под зонтом, — наконец сказал он и согнул левую руку, в которой держал зонт. — Конечно, если вы не возражаете.

Джулия взяла его под руку и как-то нежно посмотрела на него.

В молчании они доехали до гавани. Об этих местах Джулия лишь слышала, но никогда тут не бывала. Прежде чем отдать ключи служащему ресторана, занимавшемуся парковкой машин посетителей, профессор попросил Джулию открыть бардачок и передать ему галстук. Джулия мысленно усмехнулась, увидев безупречный шелковый галстук в специальном футляре.

Всего лишь на секунду, принимая от нее футляр, профессор Эмерсон уловил ее запах.

— Ваниль, — прошептал он.

— Что вы сказали? — спросила она.

— Так, мысли вслух.

Он быстро снял свитер, но Джулия успела заметить его стройную фигуру в рубашке и завитки черных волос на груди. Потом он застегнул верхнюю пуговицу, лишив ее этого зрелища. «А ведь он сексапильный», — подумала Джулия. Красивое лицо, красивая фигура. Надо думать, все, что у него скрыто одеждой, столь же привлекательно. Джулия тут же старательно отогнала эту мысль, решив для собственного блага не слишком много думать о профессоре.

В молчаливом изумлении она смотрела, как он легко и уверенно повязывает галстук. Надо же, без зеркала. Однако зеркало было бы не лишним, поскольку узел на галстуке получился кособоким.

— Ч-черт, не вижу, где перетянул, — бормотал профессор Эмерсон, безуспешно пытаясь расправить узел.

— Вам помочь? — робко предложила Джулия, не желая это делать без его согласия.

— Да, спасибо.

Проворные пальцы Джулии быстро придали узлу надлежащий вид. Потом она поправила воротник и ненароком коснулась профессорского кадыка. К тому времени, когда процедура закончилась, лицо Джулии пылало, а сама она часто дышала.

Профессор не обратил на это внимания, поскольку его мысли были заняты другим. Пальцы Джулии показались ему до боли знакомыми. Чушь, конечно, но он никак не мог отделаться от этого ощущения. А вот пальцы Полины почему-то так и остались для него чужими. Он снял с вешалки пиджак, пристроенный возле заднего сиденья, и быстро облачился по всем ресторанным правилам. Потом улыбнулся Джулии и открыл дверь машины.

Стейкхаус «Гавань-60» был достопримечательностью Торонто. В этом знаменитом и очень дорогом заведении любили собираться крупные бизнесмены, руководители корпораций, политики, звезды шоу-бизнеса и другие выдающиеся личности. Профессора Эмерсона притягивала здешняя безупречная кухня. Нигде не готовили мясо вкуснее, чем в «Гавани-60», а он терпеть не мог посредственности ни в чем, в том числе и в еде. Ему бы и в голову не пришло повезти Джулию куда-то еще.

Антонио, метрдотель ресторана, встретил профессора, как старого друга, крепко пожал ему руку и обрушил на него целую лавину стремительной итальянской речи.

Профессор отвечал ему учтиво и тоже по-итальянски.

— А кто эта красавица? — спросил Антонио, поцеловав Джулии обе руки.

Все это сопровождалась выразительными итальянскими эпитетами по поводу ее глаз, волос и кожи.

Джулия покраснела и поблагодарила Антонио, заговорив с ним на его родном языке.

Профессор еще днем убедился, что у мисс Митчелл красивый голос. Но когда она говорила по-итальянски, этот голос звучал божественно. Ее алые губы красиво изгибались, произнося… нет, пропевая каждое слово. А иногда она высовывала кончик языка, чтобы их облизать… Профессору Эмерсону пришлось несколько раз напомнить себе, что сидеть с открытым ртом, да еще в таком месте, — это верх неприличия.

Услышав итальянскую речь Джулии, Антонио засиял от радости. Порывистый итальянец расцеловал ее в обе щеки, после чего повел ее и профессора в дальний конец зала, где у него имелся исключительно романтический столик на двоих. Профессор остановился возле столика, ощущая некоторую неловкость. Не так давно он сидел за этим столиком, но с другой спутницей. Нужно деликатно попросить Антонио, чтобы он пересадил их за другой столик. Однако прежде, чем профессор успел открыть рот, метрдотель спросил Джулию, не желает ли она попробовать вина одного весьма урожайного года. Тогда его тосканская родня собрала замечательный урожай винограда, отличающегося особым вкусом.

Джулия рассыпалась в благодарностях, но тут же добавила, что у II Professore могут быть другие предпочтения. Профессор быстро сел и, не желая обижать Антонио, сказал, что с благодарностью примет все, что тот предложит. Довольный Антонио быстро удалился.

— Думаю, на людях вам не стоит называть меня профессором Эмерсоном. — (Джулия улыбнулась и кивнула.) — Называйте меня просто мистером Эмерсоном.

Мистер Эмерсон погрузился в изучение меню и не заметил, как глаза его спутницы удивленно расширились, а затем погасли.

— Кстати, откуда у вас тосканский акцент? — спросил он, по-прежнему не поднимая на нее глаз.

— Первый курс университета я училась в Италии. Целый год провела во Флоренции.

— Ваш итальянский гораздо лучше. Такого не достигнешь за год жизни в Италии.

— Я начала учить итальянский еще в старших классах школы.

Теперь мистер Эмерсон поднял глаза и увидел, что Джулия избегает его взгляда. Она внимательно изучала меню, словно оно содержало не название блюд, а экзаменационные билеты. Нижняя губа была закушена.

— Что вас тревожит, мисс Митчелл? Я же пригласил вас сюда. — (Она вопросительно посмотрела на него.) — Вы моя гостья. Заказывайте все, что пожелаете. Только обязательно выберите себе мясное блюдо.

Возможно, это было не совсем вежливо, но профессор ощущал необходимость напомнить ей, зачем она здесь. Помимо всего прочего, чтобы подкрепиться более существенной едой, нежели кускус.

— Я даже не знаю, что заказывать.

— Тогда, если не возражаете, я возьму выбор на себя.

Она кивнула и закрыла меню, но терзать нижнюю губу не перестала.

Вернувшийся Антонио горделиво поставил на стол бутылку кьянти. Надписи на этикетке были сделаны от руки. Джулия с улыбкой смотрела, как метрдотель торжественно откупоривает бутылку и наливает вино в ее бокал.

Мистер Эмерсон завороженно следил за ее движениями. Вот она слегка покачала бокал, потом подняла его, чтобы посмотреть на вино в свете горящей свечи. Затем поднесла бокал к носу, закрыла глаза и осторожно вдохнула аромат. Завершив этот ритуал, Джулия осторожно пригубила вино, подержала во рту и медленно проглотила. Открыв глаза, она лучезарно улыбнулась Антонио и поблагодарила его за столь драгоценный подарок.

Антонио расцвел. Он похвалил мистера Эмерсона за прекрасную спутницу, следует признаться с излишней восторженностью, потом собственноручно наполнил оба бокала своим любимым вином и ушел, оставив гостей наедине.

Мистер Эмерсон, пользуясь полумраком, опустил руку под стол и поправил брюки, вздувшиеся в одном месте. Иначе и быть не могло, поскольку зрелище Джулии, дегустирующей тосканское вино, — это самое эротическое зрелище, какое ему доводилось видеть. Она была не просто привлекательной или красивой, хотя природа наделила ее красотой ангела или музы. Красота Джулии, несомненно чувственная, обладала гипнотическим действием. И в то же время это была красота невинной девушки. Ее прекрасные глаза отражали всю глубину чувств и излучали невинность. Странно, что он не заметил этого раньше.

Эмерсон отвел взгляд, вдруг почувствовав себя грязным. Ему стало очень стыдно за свою реакцию. Это ангельское создание пробуждало в нем далеко не ангельские чувства и желания. Надо будет об этом задуматься. Когда останется один. Когда вернется домой, где тоже пахнет ванилью.

Он заказал самые большие порции филе-миньон, какие только существовали в этом ресторане. Все протесты мисс Митчелл он отмел взмахом руки, заметив, что недоеденное она сможет взять с собой. По его расчетам, это позволит ей нормально питаться еще пару дней.

А что она будет есть потом? Профессор тут же отогнал мелькнувший вопрос. Этот вечер — однократное событие; вынужденное, чтобы загладить его хамское поведение в кабинете и у нее дома. Вечер закончится, и отношения между ними снова примут строго официальный характер. Все дальнейшие «стихийные бедствия» она пусть устраивает и преодолевает одна, без него.

Ход мыслей Джулии был совсем другим. Она искренне радовалась этому вечеру. Ей хотелось, чтобы профессор снял защитные барьеры и они смогли бы поговорить. Поговорить о более серьезных вещах, чем сорта итальянских вин и особенности итальянских блюд. Она хотела расспросить его о семье и похоронах. Ей хотелось по возможности утешить его. Более того, хотелось шепотом, на ухо, поведать ему о своих секретах и в ответ выслушать его секреты. Да, он смотрел на нее, но его взгляд был совершенно холодным и отрешенным. Похоже, сегодня ей не суждено получить желаемое.

Джулия улыбнулась этой мысли и продолжила есть, нарочито громко стуча вилкой и ножом. Вдруг ее нервозность спровоцирует его на вопрос и в крепостной стене появится маленькая брешь?

— Кстати, а что вас подвигло в старших классах на изучение итальянского языка?

Джулия шумно вздохнула, округлила глаза и удивленно раскрыла очаровательный рот. Наблюдая такую реакцию на свой вопрос, мистер Эмерсон наморщил лоб. Разве он спросил о чем-то запретном, вроде размера ее лифчика? Его глаза невольно переместились на ее грудь. Профессор покраснел, обнаружив, что знает и номер, и размер чашечек. Как и откуда — этого он понять не мог.

— В общем-то, ничего особенного. Заинтересовалась итальянской литературой. Увлеклась Данте и… Беатриче. — Говоря, Джулия теребила салфетку на коленях, а выбившиеся локоны нервно подрагивали.

Профессору вспомнилась репродукция в ее квартире. Потом он вдруг подумал о необычайном сходстве Джулии с Беатриче. Мысль была опасной, и он тут же выбросил ее из головы.

— Похвальный интерес, особенно если учесть, что старшеклассниц обычно интересует совсем другое, — заметил он, стараясь в то же время впитать в себя и запомнить ее красоту.

— У меня была… подруга. Пожалуй, это она заразила меня интересом к итальянской литературе.

Почему-то слова о подруге звучали с оттенком невыразимой грусти.

Профессор почувствовал, что направляется прямиком к своей старой ране, чего делать было никак нельзя. Он спешно дал задний ход и переменил тему разговора:

— Антонио в восторге от вас.

— Он очень добр, — мило улыбнувшись, ответила Джулия.

— А вы ведь от доброты расцветаете, как роза.

Слова выскользнули из уст профессора Эмерсона раньше, чем сработал мозговой контроль. Он был тут же вознагражден ее более чем теплым взглядом. Ему стало не по себе, и он трусливо, по-мальчишески, захлопнулся. Вперился глазами в свой бокал с вином и в тарелку. Постепенно черты профессорского лица обрели прежнюю холодность. Джулия заметила перемену и больше не делала попыток вовлечь его в откровенный разговор.

Положение спасал очарованный Джулией Антонио. Метрдотель чаще, чем требовалось, присаживался за их столик и болтал по-итальянски с прекрасной Джулианной. Антонио пригласил ее на следующее воскресенье в Итало-канадский клуб, где обещал познакомить со своей семьей и угостить изысканным обедом. Джулия с благодарностью согласилась, за что была вознаграждена тирамису, эспрессо, бискотти, рюмочкой граппы, а также шоколадными конфетами «Baci».[2] На профессора Эмерсона щедрость Антонио не распространялась, и ему оставалось лишь молча смотреть, как мисс Митчелл поглощает эти деликатесы.

В конце их визита Антонио вручил Джулии внушительную корзинку и сказал, что не желает слушать никаких возражений. Метрдотель вновь расцеловал ее в обе щеки, причем несколько раз, сам подал ей плащ и попросил профессора почаще привозить сюда его очаровательную спутницу.

Последнюю просьбу профессор Эмерсон выслушал с каменным лицом и ледяным взглядом.

— Это невозможно, — пробормотал он и торопливо покинул ресторан, предоставляя Джулии самой нести подарок метрдотеля.

Провожая взглядом столь странную пару, Антонио чесал в затылке и никак не мог понять профессора. Привести изумительную девушку в столь романтическое место и целый вечер просидеть молча. Должно быть, у бедняги-профессора какие-то неприятности на работе.

Довезя мисс Митчелл до ее дома, профессор Эмерсон учтиво открыл ей дверь и достал с заднего сиденья тяжелую корзину. Не удержавшись, он поднял крышку и заглянул внутрь:

— Недурно. Вино, оливковое масло, бальзамический уксус, печенье, банка домашнего мармелада от жены Антонио и остатки вашего ужина. Этого вам хватит на несколько дней сытной жизни.

— Благодарю вас, — улыбнулась Джулия, протягивая руку к корзине.

— Корзина тяжелая. Я донесу ее до входной двери.

Он сделал то, что сказал, и теперь ждал, когда Джулия откроет дверь. Тогда он отдал ей корзину.

Взгляд Джулии уперся в ее элегантные туфли. Вот и все. Им пора прощаться. От этой мысли у нее почему-то вспыхнули щеки.

— Спасибо вам, профессор Эмерсон, за прекрасный вечер. Это было так великодушно с вашей стороны, что вы…

— Мисс Митчелл, — перебил ее профессор, — давайте не усугублять и без того нелепую ситуацию. Я прошу извинить меня за… прежние грубости. Единственно, что могу сказать в свое оправдание, — это было вызвано причинами… весьма личного характера. Так что пожмем друг другу руки и… оставим все в прошлом.

Он протянул руку. Джулия протянула свою. Профессор старался не причинить ей боль слишком уж сильным рукопожатием. Он старался не замечать ни дрожи ее пальцев, ни вздувшихся вен.

— Спокойной ночи, мисс Митчелл.

— Спокойной ночи, профессор Эмерсон.

С этими словами Джулия скрылась за дверью. Профессор счел, что его вина заглажена.

Где-то через час после их прощания Джулия сидела на кровати и разглядывала фотографию, которую всегда держала у себя под подушкой. Она очень долго смотрела на снимок, решая, как поступить с ним. Вариантов было три: разорвать на мелкие кусочки, оставить на прежнем месте или убрать в комод. Ей всегда нравился этот снимок — самый прекрасный из всех снимков. И в то же время ей было очень больно глядеть на него.

Потом она подняла глаза к своей любимой репродукции и закусила губу, удерживая слезы. Она не знала, чего ждала от своего Данте, но ожидаемого не получила. И потому с мудростью, обретаемой только через разбитое сердце, она решила отпустить его на все четыре стороны.

Она думала о щедрости Антонио. Теперь ее импровизированная кладовка полностью забита снедью. Потом она вспомнила о нескольких голосовых сообщениях Пола. Пол ругал себя за то, что оставил ее один на один с профессором, и просил позвонить в любое время и сообщить, что с нею все в порядке.

Джулия побрела к комоду, выдвинула верхний ящик и бережно, но решительно положила фотографию на самое дно, под комплект эротического нижнего белья, которое она ни разу не надела. Думая о трех совершенно непохожих мужчинах, она улеглась в кровать, закрыла глаза и уснула. Ей снился заброшенный яблоневый сад.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В пятницу Джулия вынула из своего почтового ящика официальное уведомление о согласии профессора Эмерсона быть руководителем по избранной ею теме. Что же заставило уважаемого профессора отказаться от его прежнего решения? Впрочем, долго раздумывать над этой метаморфозой Джулии помешал Пол.

— Ты готова? — донеслось сзади. — Тогда пошли.

Джулия улыбнулась ему. Конверт с извещением она запихнула в карман все того же рюкзака с наспех пришитой лямкой. Они вышли из здания факультета и направились в ближайший «Старбакс». Идти было недалеко — каких-нибудь полквартала.

— Хочу спросить тебя о встрече с Эмерсоном. Но сначала я сам должен тебе кое-что рассказать, — серьезным тоном сообщил Пол. Джулия с некоторой настороженностью посмотрела на него. — Да не бойся, Крольчиха. Ничего опасного, — потрепал он ее по руке. У этого широкоплечего, рослого парня было удивительно доброе сердце, остро чувствующее чужую боль. — Я знаю про историю с запиской, — сказал Пол.

Джулия закрыла глаза и мысленно выругалась.

— Пол, мне так неловко. Я собиралась сама рассказать тебе об этом ляпе, но как-то не удавалось. Я не говорила ему, кто писал про… придурка.

— Не волнуйся, — тронул ее за плечо Пол. — Это я тоже знаю. Я сам ему сказал.

— Ты? Зачем? — изумилась Джулия.

Глядя в большие карие глаза Крольчихи, Пол чувствовал: он готов на все, лишь бы не позволить кому-либо обижать эту славную девчонку. Даже если это разрушит его карьеру ученого. Даже если придется вытащить Эмерсона из уютного профессорского кабинета и хорошенько проучить за высокомерие и нетерпимость. Профессорский зад давно заслужил двойной порции розог или сильного пинка. Возможно, то и другое.

— От миссис Дженкинс я узнал, что Эмерсон назначил тебе срочную встречу. Я сразу понял, с какой целью: отшлепать тебя словами и объявить, что теперь ты можешь убираться ко всем чертям. А ксерокопию нашей записки я нашел среди прочих материалов, которые он мне оставил. — Пол поморщился. — Дополнительный риск, когда работаешь лаборантом у высокоученого чувака вроде Эмерсона.

Джулия застыла на месте. Пол осторожно взял ее за руку и предложил продолжить разговор в тепле, за большой чашкой ванильного кофе-эспрессо с горячим молоком.

Мест в «Старбаксе» было предостаточно. Они прошли в дальний конец. Джулия по-кошачьи расположилась на пурпурном бархатном диванчике, наслаждаясь теплом и кофе. Полу было приятно сознавать, что сейчас ей хорошо и, пока они здесь, Крольчихе не грозят никакие опасности.

— Понятное дело: цепь дурацких случайностей, — вернулся к прерванному разговору Пол. — Немудрено. Он тебя на первом же семинаре погладил против шерсти. Вообще-то, тебе не стоило ходить к нему. А вот мне — очень даже стоило. Честное слово, Джулия, я его таким еще не видел. Надменность, брезгливость — это бывало у него и раньше. Но чтобы он так нагло вел себя с женщинами… Подумаешь, ты прослушала его вопрос. Так тебя что, из-за этого гнобить нужно? На твою экзекуцию и смотреть-то было больно.

Джулия потягивала кофе и ждала продолжения монолога.

— Словом, когда я нашел ксерокопию обеих сторон этой чертовой бумажки, то понял: Эмерсон решил живьем изжарить тебя на углях. Я выведал, на какое время назначена ваша встреча, и тоже договорился с ним о встрече, причем непосредственно перед вашей. Я признался Эмерсону, что фраза о придурке написана моей рукой. Я даже соврал ему и попытался убедить его, что ради шутки подделал твою подпись. Он на это не купился.

— И ты все это сделал ради меня?

Пол улыбнулся и пошевелил своими ручищами.

— Я хотел стать живым щитом между им и тобой. Решил принять огонь на себя. Мне-то что: пусть орет, пока не охрипнет. Чем больше он выплеснет на меня, тем меньше достанется тебе. — Он посмотрел на Джулию и со вздохом пожал плечами: — Увы, моя стратегия не сработала.

— За меня еще никто не заступался, — призналась Джулия, с благодарностью глядя на добродушного верзилу. — Я перед тобой в долгу.

— Брось. Я просто хотел оттянуть весь его дерьмовый поток на себя. Кстати, что он тебе говорил?

Джулия разглядывала кофейную чашку, делая вид, что не расслышала вопроса.

— Неужели было так скверно, что и вспоминать не хочется? — Пол задумчиво поскреб подбородок. — Но мой визит не пропал даром. На последнем семинаре Эмерсон был вполне вежлив с тобой.

— Да уж, — усмехнулась Джулия. — Зато он не дал мне ответить ни на один вопрос, сколько бы я ни тянула руку. По-моему, Криста Петерсон высказывается за всех нас.

Пола удивило, что такая мелочь вызвала у Джулии вспышку недовольства.

— Об этом можешь не беспокоиться. Криста усердствует на семинарах, потому что с ее диссертацией не все гладко. Эмерсону не нравится избранное ею направление. Он мне сам говорил.

— Как ужасно. А ей это известно?

— Пора бы догадаться, — пожимая плечами, ответил Пол. — Но кто знает? Главная цель Кристы — соблазнить Эмерсона, и тогда можно будет не беспокоиться ни о каких диссертациях. Смотреть противно.

Джулия постаралась это запомнить. Так, на всякий случай; может, в будущем пригодится.

Ей некуда было торопиться. Она наслаждалась теплом кофейни и приятным обществом Пола. Он рассказывал ей о Торонто, и Джулия все больше склонялась к мнению, что, приехав сюда, сделала неплохой выбор.

В пять часов ее желудок заурчал, как голодный кот. Джулия инстинктивно схватилась за живот, вызвав смех Пола.

— Крольчиха, ты, похоже, стесняешься всего. Даже урчания голодного желудка. Это можно исправить. Тебе нравится тайская кухня?

— Очень. В Филадельфии есть отличный тайский ресторан. Я туда часто ходила с…

Она вовремя осеклась, не произнеся имени вслух. Это был ресторан, куда она всегда ходила с ним. Интересно, они продолжают туда ходить? Сидят за ее столиком, высмеивают меню, высмеивают ее…

Пол деликатно кашлянул, возвращая Джулию в день сегодняшний. Она пробормотала извинение и полезла в рюкзак, хотя ей там ничего не было нужно.

— Не знаю, как в Филадельфии, а здесь тоже есть отличный тайский ресторан. Не так уж и далеко. Придется ножками прогуляться, но дело того стоит. Готовят там замечательно. Если у тебя нет других планов, приглашаю на обед.

Пол нервничал, и Джулия краешком глаза уловила это. Его лицо оставалось спокойным и улыбающимся. И все же он волновался, ожидая ее ответа. Носок его правого ботинка слегка постукивал по ножке столика. Этот человек был добрым от природы. Джулия подумала, что настоящая доброта никогда не обжигает, чего не скажешь о страсти.

— Приглашение принимается.

Пол улыбнулся так, словно Джулия пообещала подарить ему полмира. Он подхватил ее рюкзак и, будто пушинку, закинул себе на плечо.

— Для тебя это слишком тяжелая ноша, — сказал он, глядя ей в глаза и тщательно выбирая каждое слово. — Позволь временно избавить тебя от лишнего груза.

Джулия улыбнулась и молча пошла за ним к выходу.

* * *

Профессор Эмерсон возвращался домой с работы пешком. Идти было недалеко, хотя в ненастные дни и когда у него бывали вечерние занятия, он ездил на машине.

Шагая по тротуару, он думал о лекции, которую вскоре должен был читать в университете. Лекция будет посвящена отображению плотской страсти в «Божественной комедии» Данте. Плотская страсть, она же похоть, была грехом, о котором часто и с удовольствием думал профессор. Желания плоти и бесчисленные способы их удовлетворения настолько терзали его ум и душу, что ему пришлось поплотнее завернуться в плащ, чтобы прохожие не заметили весьма красноречивый «бугорок» на его черных дорогих брюках.

Вот тогда-то он ее и увидел. Профессор остановился, глядя на привлекательную брюнетку, что шла по другой стороне улицы.

«Джулианна — источник бед».

Похоже, ее спутник бед не боялся. А спутником был не кто иной, как Пол, который нес на своем широком плече ее «рюкзачное недоразумение». Оба смеялись и непринужденно болтали, двигаясь на опасно близком расстоянии друг от друга.

«Значит, подрядился таскать ее книжки? Конечно, Пол, всегда приятно вновь почувствовать себя подростком».

Дальнейшие наблюдения за парой выявили, что оба размахивали руками и их руки весьма часто соприкасались. Когда это случалось, мисс Митчелл тепло улыбалась своему спутнику. Из горла профессора Эмерсона раздалось глухое рычание, а его губы скривились в презрительной усмешке.

«Черт побери, что это со мною?» — подумал он.

Профессор прислонился к витрине магазина «Луи Вуиттон» и постарался взять себя в руки. Он пытался проанализировать свое поведение. Он считал себя человеком разумным и рациональным. Носил одежду, прикрывая свою наготу. Ездил на машине. За едой пользовался вилкой и ножом, повязывал салфетку. Его работа требовала интеллектуальных способностей и знаний. Он умел контролировать свои сексуальные потребности, делая это различными цивилизованными способами. Он бы никогда не позволил себе овладеть женщиной против ее воли.

Однако, глядя сейчас на мисс Митчелл и Пола, он ощутил себя животным. Грубым, примитивным зверем. Что-то подзуживало его перебежать на другую сторону улицы, оторвать Полу руки и утащить мисс Митчелл к себе в логово, а там — зацеловать ее до бесчувствия и овладеть ею.

«Да что это со мною… твою мать!»

Вспыхнувшее желание не на шутку перепугало профессора. Мало того, что его считают придурком и самовлюбленным идиотом. Оказывается, в нем живет первобытный, неистовый неандерталец, и этот троглодит заявляет права на девушку, с которой едва знаком и которая его ненавидит. В довершение ко всему, эта девушка — его аспирантка.

Ему нужно поскорее вернуться домой, лечь на диван и заставить себя глубоко дышать, пока мутная волна похоти не спадет. Потом ему понадобится более сильнодействующее средство, ибо сами собой его инстинкты не погаснут.

Профессор решительно отвернулся от беспечной парочки и поплелся домой. Через некоторое время он вытащил из кармана айфон и торопливо нажал несколько кнопок.

Сигнал вызова прозвучал трижды, и лишь тогда из айфона раздался женский голос:

— Алло.

— Привет, это я. Мы можем сегодня вечером встретиться?

* * *

В среду, прослушав очередной семинар Эмерсона, Джулия вышла из здания факультета и не успела сделать и двух шагов, как услышала знакомый голос:

— Джулия? Джулия Митчелл, это ты?

Она обернулась и тут же попала в крепкие объятия.

— Рейчел, — удивленно пробормотала она, глотая воздух.

Худенькая светловолосая девушка радостно завопила и снова ее обняла.

— Я так скучала по тебе. Мы же целую вечность не виделись! Ты что здесь делаешь?

— Рейчел, я тебе очень сочувствую. Я все знаю… про твою маму и… про все.

Подруги опять обнялись, но уже тихо, и замерли.

— Прости, я не могла приехать на похороны. Как отец? — спросила Джулия, вытирая слезы.

— Места себе не находит без нее. Да и мы все тоже. Отец взял отпуск, чтобы свыкнуться с ее смертью. Я тоже в отпуске, но мне скоро возвращаться на работу. Жизнь продолжается. А почему ты мне ничего не написала про Торонто? — с упреком спросила Рейчел.

Джулия краешком глаза заметила профессора Эмерсона. Тот только что вышел с факультета и теперь тупо смотрел на них с Рейчел.

— Я сама не знала, останусь ли здесь. Первые две недели дались мне с большим трудом.

Рейчел, девушка смышленая и восприимчивая, сразу уловила противоборствующие энергетические потоки, исходящие от ее приемного брата и подруги, но не придала им значения.

— Я уже обрадовала Габриеля обещанием приготовить ему настоящую домашнюю еду. Поехали с нами.

Радость встречи с подругой сменилась у Джулии состоянием, близким к панике.

— Рейчел, аспирантам приходится много заниматься. Уверен, у мисс Митчелл совсем другие планы на вечер, — предостерегающе кашлянув, сказал Габриель.

Джулия поймала его взгляд, не предвещавший ничего хорошего, и послушно закивала.

— Что это еще за «мисс Митчелл»?! — взвилась Рейчел. — Мы с нею дружим с давних времен. В старших классах у меня не было подруги надежней, чем Джулия. Ты что, этого не знал?

Рейчел пристально поглядела на брата, но не нашла в его глазах и следа того, что теперь он вспомнил, кто эта «мисс Митчелл».

— Конечно, вы же никогда друг друга не видели. И все равно, братец, твоя официальщина сейчас малость неуместна. Сделай мне одолжение и вытащи кол из собственной задницы. Потом вставишь.

Повернувшись к Джулии, Рейчел с удивлением заметила, что и та держится как-то странно, будто старается проглотить язык. Лицо у нее даже не покраснело, а посинело, и она раскашлялась.

— Давай встретимся завтра. Сходим куда-нибудь. Я думаю, профес… твой брат хочет провести этот вечер в узком семейном кругу. — Джулия выдавила улыбку, хотя за спиной Рейчел глаза Габриеля метали молнии.

— Очнись, Джулия! — почти крикнула Рейчел. — Профессор он там, в аудитории. А здесь он мой непутевый брат Габриель… Да что с вами обоими?

— Мисс Митчелл — моя аспирантка. Существуют правила… — С каждым словом тон Габриеля становился все холоднее и отчужденнее.

— Габриель, она моя подруга! Слышишь? И плевать я хотела на ваши правила!

Джулия сосредоточенно разглядывала носки своих кроссовок. Габриель хмуро косился на сестру.

— Может, кто-нибудь соизволит рассказать мне, что у вас тут произошло?

Не получив ответа, Рейчел скрестила руки на груди и прищурила глаза. Вспомнив слова Джулии о первых трудных неделях, она быстро сделала надлежащие выводы.

— Габриель Оуэн Эмерсон, отвечай: ты вел себя с Джулией как зловредный придурок?

Джулия прыснула в кулак. Габриель нахмурился. Оба по-прежнему молчали, но их реакция красноречиво свидетельствовала, что Рейчел попала в точку.

— Вот что, мои дорогие. Времени разбирать ваши детские ссоры у меня нет. Я предлагаю вам поцеловаться и заключить вечный мир. Я здесь всего на неделю и хочу побольше общаться с вами обоими. — Взяв подругу и брата за руку, Рейчел потащила их к профессорскому «ягуару».

Рейчел Кларк совсем не была похожа на своего приемного брата. Она работала помощницей пресс-секретаря мэра Филадельфии. Однако за звучным названием скрывалась рутинная работа. Большую часть времени Рейчел просматривала местные газеты, выискивая в них малейшее упоминание о ее боссе, или ксерокопировала пресс-релизы. В особо выдающиеся дни ей позволяли обновлять мэрский блог. У Рейчел были мелкие черты лица, гибкая девчоночья фигура, длинные прямые волосы, веснушки и серые глаза. Вдобавок она была на редкость общительным человеком, что порою изматывало ее старшего, склонного к интроверсии брата.

За весь путь домой Габриель не произнес ни слова. Его губы были плотно сжаты, а костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. Зато Рейчел и Джулия, устроившиеся на заднем сиденье, хихикали, как школьницы, вспоминая свои давнишние проделки. Профессору вовсе не улыбалось провести вечер в компании этих девиц, но он помнил, как тяжело сестра переживает смерть матери, и не хотел усугублять ее страдания.

Машина остановилась возле роскошного высотного кондоминиума Мэньюлайф-билдинг, и трио, счастливое на две трети, переместилось из салона «ягуара» в скоростной лифт, чтобы подняться на последний этаж. На площадке было всего четыре двери.

«Ого! Представляю, какие громадные здесь квартиры», — подумала Джулия.

Прихожая профессорского пентхауса была довольно скромного размера, зато гостиная… Едва попав туда, Джулия сразу поняла, почему Габриель счел ее квартиру меньше конуры для уважающей себя собаки. В его просторных апартаментах окна были во всю стену. Из окон открывался захватывающий вид на озеро Онтарио и гордость Торонто — телебашню Си-эн. Шелковые шторы на этих гигантских окнах были льдисто-голубыми, а стены — светло-серыми. Роскошный паркет был устлан персидскими коврами.

Антикварную мебель в гостиной, похоже, основательно отреставрировали. Массивный диван и два кресла были обиты темно-коричневой кожей, даже шляпки гвоздиков обивки являлись произведением искусства. У камина стояло вольтеровское кресло — глубокое, обитое красным бархатом.

Джулия с нескрываемой завистью смотрела и на это кресло, и на диван. Как здорово было бы в дождливый день сидеть в кресле перед камином, пить чай и читать свою любимую книгу. Мечты, которым, наверное, так и суждено остаться мечтами.

Камин, однако, был газовым. Над ним, словно картина, висела здоровенная плазменная телевизионная панель. У профессора была собрана довольно большая коллекция произведений искусства. На стенах висели картины, а скульптуры и статуэтки стояли на полках и столиках. Многие вещи имели музейную ценность; например, римское стекло и греческая керамика. Джулию поразили мастерски сделанные копии известных скульптур, в том числе статуи Венеры Милосской и знаменитой композиции Бернини «Аполлон и Дафна». По мнению Джулии, у Габриеля было даже слишком много скульптур, и все — изображения обнаженных женщин.

Ее удивило полное отсутствие личных и семейных фотографий. Нельзя сказать, чтобы профессор Эмерсон не любил фотографии. У него были отличные старинные черно-белые снимки Парижа, Рима, Лондона, Флоренции, Венеции и Оксфорда, но ни одной фотографии семьи Кларк. И ни одного снимка Грейс.

В другой комнате, возле массивного стола, за которым можно было бы устраивать официальные обеды, стоял матово-черный буфет. За его стеклянными дверцами могло бы поместиться много изысканных вещей. Но он был пуст, если не считать большой хрустальной вазы и украшенного прихотливым орнаментом серебряного подноса. На подносе стояли графины с какой-то янтарной жидкостью, ведерко для льда и старомодные хрустальные бокалы. Картину довершали такие же старинные серебряные щипцы для льда и стопка белых льняных салфеток с вышитой монограммой Г. О. Э.

Если подытожить впечатления Джулии, квартира профессора Эмерсона была обставлена и оформлена с большим вкусом, отличалась безупречной чистотой и подчеркнуто мужским характером. Здесь было красиво, как в музее, но по ощущениям — очень и очень холодно. Интересно, а женщин в свое стерильное жилище он приводит? Джулия изо всех сил старалась не представлять, как он обращается с женщинами, если кто-то из них попадает в его святилище. Наверное, у него для таких целей есть специальная комната, чтобы женщины не запачкали его музейных интерьеров… Джулия провела рукой по холодному черному граниту кухонной панели и вздрогнула.

Рейчел деловито включила плиту, вымыла руки и собралась готовить.

— Габриель, а почему бы тебе не устроить для Джулии обзорную экскурсию, пока я вожусь с готовкой?

Джулия лихорадочно прижала к груди свой рюкзак, боясь положить его даже на кухонную табуретку. Габриель осторожно забрал у нее рюкзак и положил под стол. Джулия благодарно улыбнулась ему, и он, сам того не желая, улыбнулся ей.

Однако он вовсе не хотел устраивать для мисс Митчелл обзорную экскурсию по квартире. Не было и речи о том, чтобы показать ей его спальню и черно-белые фотографии, украшавшие ее стены. Но поскольку Рейчел напомнила ему об обязанностях хозяина, он, как (вынужденно) любезный хозяин, не мог отказаться. Зато он был вправе ограничить экскурсию показом комнат для гостей.

Так они оказались в его кабинете — третьей по счету гостевой комнате, превращенной им в комфортабельный кабинет и библиотеку. Все стены от пола до потолка были заняты книжными полками. Джулия с завистью взирала на профессорскую библиотеку. Почти все книги, включая и современные, были в твердых переплетах. Помимо английского и итальянского, профессор читал на французском, немецком и латыни. Кабинет, как и вся квартира, тоже имел ярко выраженный мужской характер. Те же льдисто-голубые шторы, тот же темный паркет и антикварный персидский ковер.

Габриель уперся руками в массивный дубовый письменный стол.

— Вам нравится? — спросил он, обведя жестом кабинет-библиотеку.

— Очень, — выдохнула Джулия. — Здесь так чудесно.

Она хотела было потрогать красный бархат кресла — близнеца того, что стояло возле камина. Но не решилась. Еще неизвестно, как на это отреагирует хозяин. Профессор Эмерсон не любил, когда другие трогали его вещи. А вдруг отчитает ее за то, что посмела немытыми руками касаться его мебели.

— Я очень люблю это кресло. В нем потрясающе удобно сидеть. Если хотите, можете проверить.

Джулия улыбнулась, будто ей сделали подарок, и тут же уселась, подтянула под себя ноги и свернулась калачиком, как котенок.

Габриель мог поклясться, что слышит ее мурлыканье. Взглянув на Джулию, он испытал мгновение покоя и почти счастья. Надо же, ему стало приятно, что эта девчонка устроилась в его кресле!

— Хочу вам кое-что показать, — произнес он.

Джулия вскочила с кресла и встала рядом с ним. Профессор выдвинул ящик и достал оттуда две пары белых хлопчатобумажных перчаток.

— Наденьте, — сказал он, подавая ей одну из пар. — (Джулия молча взяла перчатки и надела, стараясь подражать его движениям.) — Здесь у меня хранится одно из самых дорогих моих приобретений. Касаться их без перчаток — это святотатство.

Он открыл дверцу правой тумбы стола и извлек большую деревянную шкатулку, которую поставил на стол. У Джулии мелькнула мысль, что сейчас она увидит нечто страшное. Например, ссохшийся скальп какой-нибудь аспирантки, прогневавшей профессора.

Он открыл шкатулку и достал предмет, внешне похожий на книгу. Но это была не книга, а несколько сложенных гармошкой карманов из плотной бумаги. Каждый карман был подписан по-итальянски. Габриель пролистал карманы, пока не нашел нужный. Оттуда он осторожно извлек… Джулия затаила дыхание. Она не верила своим глазам.

— Узнаете? — горделиво улыбаясь, спросил Габриель.

— Конечно! Но ведь это… это не может быть подлинником.

Он тихо рассмеялся:

— К сожалению, нет. Для моих скромных финансовых возможностей подлинник недосягаем. Оригинальные работы были созданы в пятнадцатом веке. Это репродукции шестнадцатого века.

В руках он держал репродукцию известной иллюстрации к «Божественной комедии»: Данте и Беатриче в раю. Над их головами сияют неподвижные звезды. Сандро Боттичелли. Рисунок пером. Размер репродукции повторял размер оригинала — где-то пятнадцать на двадцать дюймов. Он тоже был сделан пером на пергаменте, завораживая обилием мелких деталей.

— Как вам удалось это достать? Я и не знала о существовании копий.

— Копии были. Эти, вероятнее всего, делал кто-то из учеников Боттичелли. Здесь полный набор. Известно, что Боттичелли нарисовал сто иллюстраций к «Божественной комедии», из которых сохранились лишь девяносто две. У меня есть все сто.

Глаза Джулии лихорадочно заблестели от волнения и восторга.

— Вы шутите?

— Ничуть, — со смехом ответил Габриель.

— Мне повезло. Когда я училась во Флоренции, Галерея Уффици устроила выставку этих иллюстраций. Восемь предоставил Ватикан. Остальные принадлежали какому-то берлинскому музею.

— Совершенно верно. Думаю, вы сумели оценить эти шедевры.

— Естественно. Но там было лишь девяносто две иллюстрации. Оставшиеся восемь я так и не видела.

— Их почти никто не видел. Но я вам покажу те самые восемь недостающих иллюстраций.

Время перестало существовать. Габриель показывал Джулии свои сокровища, а она в немом восторге взирала. Все это казалось красочным сном, пока голос Рейчел не вернул их обоих к реальности:

— Габриель, ты бы лучше угостил Джулию вином. И хватит мучить ее своим антикварных барахлом!

Услышав такое, Габриель выпучил глаза, а Джулия по-девчоночьи захихикала.

— Как вам удалось их заполучить? И почему они не в музее? — спросила она, видя, как профессор бережно возвращает иллюстрации в бумажные карманы.

Вопрос был не из приятных. Габриель поджал губы.

— Почему они не в музее? По очень простой причине: я не желаю раскрывать факт их существования. И никто не знает, что они хранятся у меня, за исключением моего адвоката, моего страхового агента, а теперь еще и вас. — Он выпятил челюсть, давая понять, что эта тема закрыта.

Джулия решила не переступать опасную черту. Однако мысли о том, как эти драгоценнейшие копии попали к профессору, продолжали будоражить ее мозг. Вероятно, они были украдены из музея и Габриель купил их на черном рынке антиквариата. Если так, он, конечно же, не будет хвастаться своими приобретениями. Джулия невольно вздрогнула, подумав, что она, в числе очень немногих, удостоилась привилегии видеть эти шедевры. И не столь важно, кто их делал: ученик Боттичелли или нет. Манера великого мастера была воспроизведена с потрясающей точностью.

— Габриель! — укоризненно позвала возникшая в дверном проеме Рейчел.

— Слушаюсь, сестрица. Что желаете выпить, мисс Митчелл? — спросил он, пока они шли на кухню, где у него имелся винный холодильный шкаф.

— Габриель, хватит ломать эту комедию! — напомнила ему Рейчел.

— Что желаете выпить… Джулианна?

Услышав свое имя, хотя «Джулия» было намного привычнее, она слегка опешила. Заметив ее реакцию, Рейчел решила не вмешиваться и полезла в шкаф, где у брата лежали кастрюли и сковородки.

— Меня устроит все, что вы предложите, проф… Габриель.

От удовольствия Джулия даже закрыла глаза. Наконец-то она могла вслух произнести его имя!

В профессорской кухне имелось нечто вроде бара с изящными высокими табуретами. Джулия уселась на один из них. Габриель достал бутылку кьянти и бесшумно поставил на барную стойку.

— Пусть прогреется до комнатной температуры, — пояснил он, ни к кому не обращаясь.

Затем он извинился и сказал, что ненадолго оставляет дам. Джулия решила, что профессор отправился переодеваться.

Рейчел выложила овощи в левую раковину двойной мойки и шепотом спросила:

— Джулия, что между вами происходит? Что за комедию ломает мой братец?

— Это ты у него спроси.

— Обязательно спрошу. Но почему он так странно себя ведет? И почему ты не расскажешь ему, кто ты на самом деле?

Вид у Джулии был такой, что она вот-вот разревется.

— Я думала, он меня вспомнит. А он так и не вспоминает. — Последние слова она произнесла совсем дрогнувшим голосом, опустив голову.

Рейчел удивили и озадачили слова подруги и весьма бурная эмоциональная реакция. Подбежав к Джулии, она порывисто обняла бедняжку:

— Не переживай. Раз я здесь, то вправлю ему мозги. Конечно, шкура у Габриеля толстая, но сердце у него есть. Я знаю. Сама это однажды видела. А теперь помоги мне вымыть овощи. Баранина уже в духовке.

Вернулся Габриель. Он действительно переоделся, хотя его домашняя одежда мало отличалась от официальной. Пощупав бутылку, он быстро откупорил ее и как-то странно улыбнулся. Он предвкушал зрелище. Однажды он уже видел, как Джулианна дегустирует вино, и сейчас жаждал повторения эротического действа. По его телу пробегали судороги нетерпения. Габриель очень жалел, что у него в квартире нет скрытых видеокамер. Они бы сейчас были весьма кстати! У него имелся превосходный цифровой фотоаппарат, но о снимках не могло быть и речи.

Он подал Джулии бутылку и насладился выражением ее лица, когда она прочла все, что было написано на этикетке. Да, мисс Митчелл, это очень редкое тосканское вино, достойное уст лишь настоящих ценителей. Налив ей совсем немного, Габриель встал и отошел, изо всех сил стараясь прогнать с лица улыбку.

Как и тогда, в ресторане, Джулия медленно покачала бокал. Подняла, рассматривая цвет под яркой галогеновой лампой. Потом закрыла глаза и вдохнула аромат, после чего ее полные, созданные для поцелуев губы приникли к кромке бокала. Замерев на пару секунд, она сделала медленный глоток. Потом еще один.

Габриель не удержался от вздоха, следя за движениями ее длинной изящной шеи.

Когда Джулия открыла глаза, Габриель стоял перед нею, слегка покачиваясь. Его синие глаза потемнели, дыхание участилось, а темно-серые брюки в одном месте выразительно оттопыривались…

— Что-то случилось? — хмурясь, спросила Джулия.

Он провел рукой по глазам:

— Ничего особенного. Устал, наверное.

Он налил им обоим почти по полному бокалу, взял свой и стал медленно и чувственно потягивать вино, внимательно следя за Джулией через хрустальные стенки бокала.

— Ответ простой: мой братец проголодался. А когда он голоден, нет зверя опаснее, — сказала Рейчел, занятая приготовлением соуса.

Она стояла спиной к ним и ничего не видела.

— Кстати, а что у нас к баранине? — нарочито бодрым голосом спросил Габриель.

Он, как коршун, следил за Джулией. Вот она поднесла бокал к своим удивительным, чувственным губам и сделала большой глоток.

— Думаю, гарнир тебе понравится, — ответила Рейчел, подходя к стойке. — Вот, посмотри. — Она открыла крышку кастрюли. — Кускус.

Услышав знакомое слово, Джулия поперхнулась вином. Белая рубашка Габриеля покрылась живописными красными пятнами. Шокированная своей неловкостью, она уронила бокал, забрызгав себя и пол. Ударившись о металлическую ножку ее табурета, хрустальный бокал разбился вдребезги.

Габриель стряхивал со своей дорогой рубашки винные капельки. И куда только делись его изысканные манеры? Не стесняясь Джулии, он вслух бормотал проклятия.

Если бы она могла, то охотно провалилась бы сквозь землю. Но это было не в ее силах. Она могла лишь грохнуться на колени и начать лихорадочно собирать осколки.

— Прекратите, — тихо потребовал Габриель.

Джулия будто не слышала его и продолжала собирать острые стеклянные крупинки. Слезы мешали ей смотреть.

— Прекратите, — подходя к ней, уже громче повторил Габриель.

Джулии удалось собрать на ладонь часть осколков, и она упрямо старалась подцепить оставшиеся. В ее ползании по полу было что-то от щенка, у которого покалечена лапа.

— Прекратите, упрямая женщина! — зарычал Габриель. — Так осколки не собирают. Так вы только руки себе располосуете.

Его голос низвергался на нее, как Божий гнев.

Не выдержав, Габриель схватил Джулию за плечи и силой поставил на ноги, подвел к мусорному ведру и заставил стряхнуть туда все осколки, а потом повел в гостевую ванную.

— Садитесь! — велел он.

Джулия послушно села на опущенную крышку унитазного сиденья. Сдерживать слезы у нее уже не хватало сил.

— Покажите ваши руки.

Обе ладони Джулии были забрызганы вином. Естественно, она порезалась до крови. В ранках блестели застрявшие осколки. Габриель покачал головой, пробормотал еще несколько ругательств, после чего открыл дверцу аптечки.

— Неужели вас не научили слушать старших? — строго спросил он.

Джулия моргала. Это был единственный способ освободить глаза от беспрестанно текущих слез.

— И делать так, как вам говорят старшие, вас тоже не научили. — Габриель посмотрел на нее и вдруг замолчал.

Он и сам не понимал, что заставило его умолкнуть. Спроси его потом — он вряд ли дал бы вразумительное объяснение. Он увидел сжавшуюся, плачущую девушку, нагромоздившую целую гору нелепых поступков, и почувствовал… Нет, не раздражение, не новый приступ гнева и даже не всплеск сексуального возбуждения. Он почувствовал сострадание. Ему стало стыдно, что он довел ее до слез.

Габриель наклонился и очень нежно, кончиками пальцев, стал вытирать ей слезы. Каждое его движение сопровождалось каким-то странным жужжащим звуком, вылетавшим из ее губ. И опять ее кожа показалась ему удивительно знакомой. Вытерев все слезы, он взял в свои руки ее бледное лицо, чуть запрокинул ей подбородок… и тут же занялся ее израненными ладонями.

— Спасибо, — прошептала Джулия, заметив, с какой заботой Габриель вытаскивает мелкие осколки, застрявшие в ее ладонях.

Вооружившись тонким пинцетом, он внимательно осмотрел каждую ладонь и не успокоился, пока не извлек последнюю хрустальную крупинку.

— Спасибо… Габриель.

— Не за что. — Покончив с осколками, он смочил ватный тампон йодом: — Сейчас будет жечь.

Джулия сжалась, как ребенок в ожидании укола. Габриель почувствовал: она боится не жгучего йода, а его прикосновения. Он вовсе не собирался причинять ей вред. Прошло минуты полторы, прежде чем он решился смазать йодом эти нежные, хрупкие ладошки. Все это время она сидела с широко раскрытыми глазами и по привычке кусала нижнюю губу.

— Ну вот. Так-то лучше, — угрюмо заключил Габриель, закончив дезинфекцию ее ладоней.

— Какая же я растяпа, — вздохнула Джулия. — Разбила ваш бокал. А ведь это настоящий хрусталь.

— У меня хватает бокалов. В двух шагах от моего дома есть весьма недурной посудный магазин. Там этого добра навалом.

— Спасибо, что подсказали. Я куплю вам точно такой же.

— И вашей стипендии — как не бывало.

Он вовсе не собирался ее обижать. Слова просто сорвались у него с языка, и их было уже не затолкнуть назад. Лицо Джулии вспыхнуло, затем побледнело. Разумеется, она тут же склонила голову и стала кусать губы. Габриель мысленно отругал себя за свой дурацкий язык.

— Мисс Митчелл, пожалуйста, не обижайтесь. Я ведь не скряга из диккенсовских романов. Мне совсем не нужно, чтобы вы так неразумно тратили свои деньги. И потом, это нарушает правила гостеприимства.

«Тебе в очередной раз показали твое место», — подумала Джулия.

— Я ведь еще и рубашку вам запачкала. Позвольте хотя бы заплатить за химчистку.

Габриель оглядел безнадежно испорченную рубашку и мысленно выругался. Это была его любимая рубашка. Полина привезла ее из Лондона. Никакая химчистка не сумеет бесследно удалить пятна от кьянти, слюны и крови.

— Не волнуйтесь. У меня есть, еще несколько таких рубашек, — уверенным тоном соврал Габриель. — А пятна можно будет удалить и без химчистки. Рейчел мне поможет.

Теперь Джулия терзала свою верхнюю губу, зажав ее зубами и двигая взад-вперед. Это зрелище вызвало у Габриеля что-то вроде приступа морской болезни. Он был бы рад отвести глаза, но губы Джулии были такими чувственными и зовущими, что он продолжал смотреть. Чем-то это было похоже на автомобильную аварию, которую наблюдаешь с палубы корабля.

— Даже самый аккуратный человек не застрахован от случайностей, — сказал он, ободряюще похлопывая Джулию по руке. — Вы в этом совсем не виноваты. — Габриель улыбнулся ей и тут же был вознагражден ответной улыбкой.

«Посмотри на нее. От доброты она мгновенно расцветает, раскрывая лепестки своей души».

— Ну как? Первая медицинская помощь оказана? — спросила неожиданно подошедшая Рейчел.

Габриель тут же отдернул руку.

— Да. Надо было заранее спросить Джулианну, любит ли она кускус. Как мы теперь убедились, она это блюдо терпеть не может. — Габриель лукаво подмигнул ей.

На фарфоровых щеках снова появился румянец. «А она и впрямь кареглазый ангел».

— Еще не поздно все исправить. Значит, кускус отменяется. Я приготовлю плов.

Рейчел ушла. Габриель последовал за сестрой, оставив Джулию наедине с ее бешено бьющимся сердцем.

Пока Рейчел убирала в холодильник отвергнутый кускус и рылась в бакалейных запасах брата, ища рис, Габриель сходил к себе в спальню, где не без изрядного сожаления выбросил в мусорное ведро бывшую белую рубашку. Потом он вернулся в кухню заметать осколки и оттирать винные пятна с пола.

— Я хочу кое-что рассказать тебе о Джулии, — не поворачиваясь к брату, сказала Рейчел.

— Я не настроен это слушать, — отозвался Габриель, шумно хлопнув крышкой мусорного ведра.

— Какая муха тебя укусила? Она моя подруга, черт бы тебя подрал!

— Твоя подруга, но моя аспирантка. Улавливаешь разницу? Мне нет дела до ее личной жизни. Достаточно того, что ваша дружба уже создала конфликт интересов. Для меня это вообще полная неожиданность.

Рейчел упрямо тряхнула головой, расправила плечи, а ее глаза стали темно-серыми.

— Знаешь, дорогой братец, плевать мне с этого этажа на твои конфликты интересов! Я очень люблю Джулию. И мама ее любила. Вспомни мои слова, когда тебе в следующий раз захочется на нее наорать.

— Прикажешь пушинки с нее сдувать?

— Да пойми ты, болван: у нее был тяжелый душевный кризис. Она целый год ни с кем не общалась. Даже со мной. Как улитка, спряталась в свою раковину и закрылась. Я уже сомневаться начинала, выберется ли она оттуда. А она выбралась. Ты что, хочешь снова загнать ее в раковину?

— Я?! — не выдержал Габриель. — Это чем же?

— Своим высокомерием, вот чем! Своей идиотской снисходительностью. Не понимаю, почему ты занимаешься Данте. Тебе впору вести семинары по английской литературе восемнадцатого и девятнадцатого веков. Ты же как две капли воды похож на всех этих мистеров рочестеров, дарси и хитклифов! Манеры, правила приличия! Знай: Джулия — настоящее сокровище и заслуживает более бережного обращения, чем твои антикварные бумажки. Если только она мне пожалуется, я приеду и вставлю тебе клизму в задницу!

— Ты это в прямом или в переносном смысле? — спросил Габриель, с некоторой тревогой глядя на сестру. — В прошлый раз ты грозилась отшлепать меня туфлей.

Рейчел выдержала его взгляд не дрогнув. Она даже стала выше ростом. Весь ее облик не сулил Габриелю ничего хорошего.

— Ладно, Рейчел. Договорились.

— Наконец-то. Мне не верится, что ты не вспомнил ее имени. Я тебе столько о ней рассказывала. Много ты знаешь жителей Селинсгроува, всерьез интересующихся Данте?

Габриель подошел к сестре и поцеловал ее в наморщенный лоб:

— Не грузи меня, Рейч. Я вообще стараюсь не думать ни о чем, что имеет хоть какую-то связь с Селинсгроувом.

Злость Рейчел тут же испарилась.

— Знаю, — произнесла она, крепко обнимая брата.

Спустя несколько часов, когда была съедена баранина с рисом и распиты две бутылки изысканного и дорогого кьянти, Джулия почувствовала, что ей пора домой. Она поблагодарила за обед и встала, закинув на плечо рюкзак.

— Я тебя отвезу, — сказала Рейчел.

Она отправилась в прихожую за плащом. Туда же пошел и Габриель. Вид у него был хмурый.

— Не волнуйтесь. Здесь недалеко. Я и пешком дойду, — заявила Джулия.

— Не выдумывай, — возразила Рейчел. — Сейчас уже темно. Я не знаю, насколько у вас тут безопасно ходить в темноте. Вдобавок на улице дождь.

После этого между братом и сестрой завязалась оживленная дискуссия. Джулии вовсе не хотелось слушать их препирательства. Она и так догадывалась, что Габриель не хочет, чтобы Рейчел садилась за руль его дорогой игрушки. Но и везти Джулию он тоже не хотел.

Она думала незаметно выскользнуть из квартиры, но Рейчел и Габриель, оба в плащах, перехватили ее у дверей. Потом они втроем вышли в холл. Габриель вызвал лифт, и тут у Рейчел зазвонил мобильный телефон.

— Это Эрон, — сказала Рейчел, крепко обнимая подругу. — Я сегодня весь день пыталась до него дозвониться. Никак не могла его поймать. Сплошные совещания. Слушай, мы с тобой завтра куда-нибудь сходим. Старший брат может не волноваться. У меня есть свои ключи от его пентхауса.

Рейчел скрылась за дверью квартиры, а продолжающий хмуриться Габриель и неуютно чувствующая себя Джулия спустились в подвальный этаж, где находился гараж.

— У вас когда-нибудь появится желание рассказать о себе? — спросил Габриель. В его голосе ощущался упрек.

Джулия покачала головой. Чувствуя, что наспех пришитая лямка грозит оторваться снова, она сняла рюкзак и крепко прижала к груди.

Габриель мог вытерпеть и разбитый бокал, и залитую вином рубашку. Но зрелище «рюкзачного недоразумения» вызывало в нем тихую ярость, грозящую перерасти в бурную. Он принял решение, окончательное и бесповоротное: нужно избавить Джулию от этого монстра, иначе он собственными руками выбросит ее любимый реликт. Более того, к рюкзаку прикасались руки Пола, а значит, он был не просто уродливым, но еще и нечистым.

Джулия подошла к профессорскому «ягуару» и очень удивилась, когда от нажатия кнопки на пульте замка вспыхнули фары стоящего рядом внедорожника.

— Мы поедем на нем. Как-никак, полный привод. Самое лучшее для дождливой погоды. «Ягуар» не любит дождь.

Джулия старалась не показывать своего удивления. Почему бы профессору Эмерсону не иметь две машины? Габриель открыл дверь. Джулия села на пассажирское сиденье. Ее мысли были не о салоне внедорожника. Почувствовал ли он что-то, когда коснулся ее руки? Не мог не почувствовать.

— Из-за вас я оказываюсь в дурацком положении, — хмуро посетовал Габриель, выводя машину из гаража.

«Себя благодари», — мысленно ответила Джулия.

Интересно, насколько искусен профессор Эмерсон в чтении чужих мыслей?

— Если бы я знал, то отнесся бы к вам совсем по-другому. И не было бы… всего того.

— Вы в этом уверены? Вы хотите сказать, что тогда нашли бы себе другую жертву? Если да, я рада, что ваш гнев пал на меня.

Габриель холодно посмотрел на нее:

— Все равно это ничего не меняет. Я рад, что вы давняя подруга Рейчел. Однако вы еще и моя аспирантка, а это значит, отношения между нами должны быть строго официальными. Понимаете, мисс Митчелл? И вы должны об этом помнить, разговаривая со мной и сейчас, и в дальнейшем.

— Да, профессор Эмерсон.

Это было сказано без малейшей доли сарказма. Джулия сидела ссутулившись и смотрела в пол. Его маленькая роза увяла, и он сам в этом виноват. А ведь она цвела и благоухала. Он все погубил.

«Моя маленькая роза? Эмерсон, ты никак спятил?»

— Рейчел очень рада, что вы в Торонто. Кстати, вы знаете, что она была помолвлена?

— Почему была? — удивилась Джулия. — Разве помолвка расстроилась?

— Наверное, вы знаете Эрона Уэбстера. Он сделал Рейчел предложение. Она согласилась. Это было незадолго до того, как Грейс… — Габриель тяжело выдохнул. — Словом, Рейчел сейчас не до свадебных приготовлений. Она все отменила и приехала сюда.

— Как я ей сочувствую. Я им обоим сочувствую. Мне всегда нравился Эрон. Они были бы отличной парой.

Эти слова почему-то заставили Габриеля нахмуриться.

— Отменена лишь свадьба. А так… они по-прежнему вместе. Эрон ее любит и ко всему относится с пониманием. Рейчел нужно время… Знаете, в родительском доме всегда шли какие-то баталии. Рейчел сбегала ко мне, чтобы передохнуть. Странно, если учесть, что паршивая овца в семье Кларк — это как раз я, а Рейчел — всеобщая любимица. — (Джулия кивнула, будто понимала, о чем речь.) — Должен вам признаться, мисс Митчелл, что мне не всегда удается сдерживать свой гнев. У меня скверный характер. Ценой определенных усилий я еще могу его контролировать, но стоит мне выйти из себя, и я начинаю крушить все на своем пути.

Услышав такое признание, Джулия выпучила глаза и даже открыла рот, но ничего не сказала.

— Вот почему мне бы очень не хотелось срываться на такой, как вы. Мы оба пострадали бы.

Его признание было настолько искренним и пугающим, что слова, будто клейма, вжигались ей в душу.

— Гнев считается одним из семи смертных грехов, — сказала Джулия.

Она отвернулась к окну, стараясь унять жар в солнечном сплетении.

— Представьте себе, во мне собраны все семь, — невесело рассмеялся Габриель. — Потрудитесь сосчитать. Гордыня, зависть, гнев, уныние, сребролюбие, чревоугодие и похоть.

Джулия удивленно вскинула брови, но не повернулась к нему.

— Мне думается, вы на себя наговариваете.

— А вы, оказывается, тоже умеете произносить обтекаемые вежливые фразы. Впрочем, я и не жду, что вы сумеете понять то, о чем я сказал. Вы, мисс Митчелл, всего лишь магнит несчастий, тогда как я магнит греха.

Теперь она повернулась к нему. Он улыбнулся ей улыбкой грешника, сознающего свои грехи. Она ответила улыбкой сочувствия.

— По-моему, профессор, не грех притягивается к человеку, а наоборот.

— У большинства людей — да. Только не у меня. Мне кажется, грех ищет меня, даже когда я занят каким-нибудь достойным делом. Даже когда мои мысли очень далеки от греха. А я не слишком силен, чтобы противиться искушению. — Мельком взглянув на нее, Габриель вновь сосредоточился на мокрой дороге. — Ваша дружба с Рейчел кое-что мне объяснила. Например, почему вы послали гардении. И почему в открытке написали такие слова, а не какие-то иные.

— Мне очень не хватает Грейс. Я тоже любила эту женщину.

Глаза Джулии были добрыми и открытыми, но в них он уловил следы печали и невосполнимой утраты.

— Теперь я это понимаю, — сказал Габриель.

— У вас есть спутниковое радио? — спросила Джулия, заметив, что он нажал одну из кнопок фиксированной настройки.

— Да. Обычно я слушаю какую-нибудь джазовую станцию, но под настроение могу послушать и что-то другое.

Джулия робко потянулась к приемнику, но тут же отдернула руку, подумав, что ему такие вольности могут не понравиться. У Габриеля ее жест вызвал другие чувства. Он вспомнил, как она мурлыкала, устроившись в его любимом кресле. Сейчас ему хотелось еще раз услышать ее мурлыканье.

— Смелее. Выбирайте себе станцию по вкусу.

Джулия поочередно нажала все кнопки, удивляясь профессорским вкусам. Здесь был франкоязычный канал Си-би-эс, новостной канал Би-би-си, джазовые станции. Когда она нажала последнюю кнопку, на дисплее высветилось: «Найн инч нейлз».

— Это что же, есть целая станция, передающая их песни? — искренне удивилась Джулия.

— Да, — ответил Габриель.

Ему стало немного не по себе, словно Джулия ненароком узнала ошеломляющую тайну, которую он тщательно хранил.

— Вам они нравятся?

— Иногда. Я же вам сказал: под настроение.

Джулия торопливо нажала соседнюю кнопку, и в салоне заиграл джаз.

Габриель, конечно же, заметил, как перекосилось ее лицо, когда она наткнулась на эту группу, однако он воздержался от расспросов.

Впервые «Найн инч нейлз» Джулия услышала в Филадельфии, в одном из клубов, куда ходила с ним. Она даже мысленно не желала называть по имени человека, ради которого первый раз надела туфли на высоком каблуке, купленные Рейчел. «Он» — и все. Он, как всегда, с тонкой издевкой подшучивал над ней. Где-то ей это даже нравилось. Он всегда так себя вел. Вот там-то она впервые и услышала «Найн инч нейлз». Едва только песня началась, Джулия ощутила легкую тошноту. Сначала были только гитарные аккорды, затем включился голос, но без слов. Наконец зазвучали и слова. Слова говорили о том, что нужно трахаться, как животные. Его лицо напряглось, он прижался лбом к ее лбу и стал шепотом повторять те же слова, глядя ей прямо в душу.

Джулия не отличалась особой религиозностью, а ее молитвы к малым богам и божествам скорее напоминали уловки школьницы, не выучившей урок. Но в тот момент она вдруг поверила, что слышит голос дьявола. Сам Люцифер держал ее в объятиях и нашептывал ей на ухо. От этой мысли и от его слов ей стало по-настоящему страшно.

Вырвавшись из его рук, она побежала в женский туалет и увидела свое отражение в зеркале. Оттуда на нее смотрела бледная, трясущаяся девчонка, не знающая, что произошло. Она никогда не слышала от него подобных слов, хотя какие-то туманные намеки были. Может, ему был нужен соответствующий фон для столь откровенного признания? Она успела достаточно хорошо его узнать и теперь понимала: незатейливые слова — не просто механически повторяемые слова чужой песни. Это было признание. Исповедование в самых сокровенных и самых темных желаниях.

Но Джулия не хотела, чтобы ее трахали, как животное. Она и сама не хотела превращаться в похотливую самку. Ей хотелось любви. Она была готова навсегда отказаться от секса, если подобный отказ обещал ей возвышенную любовь, о которой говорили стихи и мифы. Джулия жаждала именно такой любви, хотя порою и сомневалась, что заслуживает ее. Джулия мечтала стать Беатриче для стремительного и благородного Данте, чтобы навсегда поселиться с ним в раю. Ей хотелось жизни, красотой своей соперничающей с иллюстрациями Боттичелли.

И потому в свои двадцать три года Джулия Митчелл оставалась девственницей, а на дне комодного ящика, под нижнем бельем, лежала фотография того, кто вычеркнул из ее жизни всех остальных мужчин. Шесть лет подряд, ложась спать, она клала эту фотографию под подушку. Ни один мужчина, встречавшийся ей на жизненном пути, не шел ни в какое сравнение с ним. Ничьи ухаживания не могли пробудить в ней даже подобия любви и преданности, вспыхнувшей от встречи с ним. Все их отношения ограничивались одним-единственным вечером, который Джулия без конца проигрывала в памяти…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Джулия прислонила мопед к белой стене просторного дома Кларков и поднялась на крыльцо. Она приходила сюда, как своя, без стука. Взбежав по ступенькам крыльца, Джулия быстро открыла сетчатую дверь и… замерла.

В центре гостиной валялись обломки стеклянного кофейного столика. На ковре краснели пятна крови. Жуткую картину дополняли опрокинутые стулья и разбросанные диванные подушки. На диване, тесно прижавшись друг к другу, сидели Рейчел с Эроном. Вид у них был как у испуганных детей. Рейчел громко плакала.

— Что у вас случилась? — спросила Джулия, с ужасом оглядывая некогда уютную гостиную.

— Габриель, — глухо ответил Эрон.

— Габриель? Что с ним? Он ранен?

— С ним-то как раз полный порядок! — ответила Рейчел и истерически захохотала. — Не успел и суток пробыть дома. Вот, полюбуйся. Следы его драки с отцом и Скоттом. Дважды успел довести мать до слез.

Эрон гладил Рейчел по спине, стараясь успокоить, хотя у самого вид был мрачный и растерянный.

— А с чего это он? — спросила ошеломленная Джулия.

— Кто знает. Как всегда, завелся на ровном месте. Они с отцом просто разговаривали. Потом у них начался спор. С криком, естественно. Мама встала между ними и потребовала прекратить. Габриель ее оттолкнул. Скотт подскочил к нему и пригрозил, что убьет, если он снова поднимет руку на мать. Габриель молча двинул ему по физиономии и сломал нос.

Часть осколков кофейного столика была запачкана кровью. Между ними валялось раздавленное печенье и остатки двух кофейных чашек.

— Он еще и стол разбил? — спросила Джулия.

— Они со Скоттом находились по разные стороны. Когда Габриель ударил брата, тот рухнул на стол… Отец повез Скотта в больницу. Мама заперлась у себя, а я иду ночевать к Эрону. — Рейчел встала и потащила своего парня к двери.

Джулия застыла на месте. Она до сих пор не верила, что все это не кошмарный сон.

— Может, мне поговорить с Грейс? — предложила она.

— Делай что хочешь. Мне все равно. Я больше не могу оставаться в этом доме! — всхлипнув, выкрикнула Рейчел. — Была семья, и нет семьи. — Схватив Эрона за руку, Рейчел увела его прочь из ненавистного жилища.

Джулия хотела подняться на второй этаж и поговорить с Грейс, но ее внимание привлек доносившийся из кухни шум. Джулия на цыпочках прошла туда. Задняя дверь была открыта. На крыльце сидел человек и пил пиво прямо из бутылки. Предвечернее солнце освещало копну его спутанных каштановых волос. Джулия узнала этого человека, поскольку видела его фотографии у Рейчел. Габриель.

Ее ноги отреагировали быстрее, чем голова. Они вынесли Джулию на задний двор, где она уселась в шезлонг, стоявший почти рядом с крыльцом. Она приняла свою любимую позу, подтянув колени к подбородку, и уставилась на Габриеля.

Он не замечал ее присутствия.

Джулия беззастенчиво разглядывала его, откладывая в памяти каждую черточку его лица. В жизни Габриель был куда красивее, чем на снимке. Правда, сейчас его пронзительно-синие глаза были налиты кровью. Они угрюмо глядели из-под каштановых бровей. Джулия буквально сканировала рисунок его высоких скул, его прямой нос с благородной горбинкой, квадратную челюсть. Она, конечно же, заметила и ямочки на щеках, покрытых двух- или даже трехдневной щетиной. Потом она долго не могла оторваться от изгиба его полных губ, особенно нижней.

В потасовке досталось не только Скотту. Кулак брата оставил заметный синяк под левым глазом Габриеля. Кровь на пораненной правой руке почти запеклась. Джулия не решалась заговорить с ним и очень удивилась, когда он вдруг заметил ее.

— Ты немного опоздала, девочка. Шестичасовое шоу закончилось полчаса назад. — Его голос звучал мягко и был таким же приятным, как и его лицо.

Джулии вдруг захотелось услышать, как этот голос произносит ее имя.

Она дрожала, и он подумал, что ей холодно.

— Тут есть покрывало, — сказал Габриель, кивая в сторону большого клетчатого пледа, валяющегося рядом со ступеньками.

Обрадовавшись, что его гнев остыл, Джулия осторожно переместилась на крыльцо, выбрав табуретку в дальнем углу. «Интересно, он быстро бегает? — подумала она. — Я сумею добежать до мопеда, если он вдруг погонится за мною?»

Габриель встал со ступенек, подал ей плед, а сам пересел на старомодный деревянный стул. Он был весь в черном: черная кожаная куртка, черная облегающая футболка и черные джинсы, делавшие его ноги еще длиннее. Фотографии, которые она видела у Рейчел, были сделаны несколько лет назад. С тех пор Габриель стал выше ростом и возмужал.

Джулии хотелось спросить о причинах сегодняшней ссоры. Узнать, почему он так жесток к своей семье — самой замечательной из всех знакомых ей семей. Но спрашивать об этом ей мешали природная застенчивость и страх. Одно неловкое слово — и его может снова охватить ярость. Молчание ее тоже угнетало, а потому она спросила, есть ли у него открывашка.

Габриель наморщил лоб, затем нашел открывашку в заднем кармане джинсов и бросил ей. Джулия поблагодарила и вновь застыла, не зная, о чем говорить дальше. Габриель нагнулся к полупустой картонке с пивом, взял бутылку и протянул ей.

— Ты, наверное, и открывать не умеешь, — усмехнулся он, забрал у Джулии открывашку, почти мгновенно открыл бутылку и чокнулся ею о свою: — За твое здоровье!

Джулия сделала несколько осторожных глотков, стараясь не закашляться от терпкого горького напитка. Ощущение было настолько непривычным, что она все-таки слегка поперхнулась.

— Это что, твоя первая бутылка пива? — улыбаясь, спросил Габриель. Джулия кивнула. — Что ж, тогда я рад, что помог тебе лишиться пивной невинности.

Джулия покраснела и спрятала лицо за прядями своих длинных волос.

— Слушай, а что ты здесь делаешь? — с неподдельным любопытством спросил Габриель.

Джулия замешкалась, подбирая наиболее удачные слова для ответа:

— Меня пригласили на обед.

«Я надеялась наконец-то познакомиться с тобой», — мысленно добавила она.

— Как ты понимаешь, обед не состоится, — засмеялся Габриель. — По моей вине. Так что, мисс Кареглазка, можешь и это записать на мой счет.

— А вы не хотите рассказать, что у вас тут произошло? — спросила Джулия, старательно прогоняя из голоса дрожь.

— А ты не хочешь рассказать, почему до сих пор не дала отсюда деру? — вопросом на вопрос ответил Габриель.

Его синие глаза смотрели жестко.

Ругая себя за неуместное любопытство, Джулия втянула голову в плечи, надеясь, что ее смиренный вид не даст его гневу разгореться. Какая же она была дура, что не скрылась, едва увидев его на крыльце. Габриель пьян; если он даст волю рукам, ее никто не спасет. Самое разумное сейчас — встать и уйти.

Но она не ушла, а еще через мгновение Габриель вдруг протянул к ней руку и стал медленно, очень медленно убирать волосы с ее лица, откидывая пряди за плечи. Его пальцы излучали какую-то непонятную энергию, перетекавшую ей в волосы и разливавшуюся по всему телу. Джулия пила эту энергию, закрыв глаза и совершенно позабыв про его вопрос.

— А ты пахнешь ванилью, — сказал он, убирая руку.

— Это не я. Это ванильный шампунь для волос.

Габриель допил пиво, открыл новую бутылку, сделал изрядный глоток и только потом взглянул на Джулию:

— Я совсем не хотел, чтобы все так получилось.

— Вы же знаете, они вас любят. Они о вас только и говорят.

— Еще бы! Семейство, ждущее своего блудного сына. А может, демона. Демона Габриеля, или, выражаясь библейским языком, Гавриила. Звучит, однако. — Он горестно рассмеялся и залпом опорожнил бутылку, после чего на ощупь достал еще одну.

— Они были так рады вашему приезду. Потому ваша мама и пригласила меня на обед.

— Никакая она мне не мама. Возможно, Грейс позвала тебя, так как знала, что мне понадобится кареглазый ангел, который бы сдерживал мои дурные порывы.

Габриель нагнулся к ней и дотронулся до ее щеки. Она невольно вздрогнула. Синие глаза «блудного сына» с пьяным удивлением смотрели на нее. Он провел большим пальцем по ее щеке, вбирая жар девичей кожи. Джулии отчаянно хотелось, чтобы этот палец задержался на щеке как можно дольше. Когда же Габриель убрал его, она чуть не заплакала от огорчения.

Габриель поставил недопитую бутылку на крыльцо и порывисто встал:

— Солнце заходит. Не хочешь прогуляться?

Джулия закусила нижнюю губу. Она знала, что это опасная затея. Но перед ней был живой Габриель, а не фотография. Ей выпал редкий, возможно единственный, шанс увидеть его и побыть рядом с ним. После случившегося сегодня он вряд ли снова приедет сюда, а если и приедет, то очень-очень не скоро.

Джулия сложила плед и повесила на спинку стула.

— Плед возьми с собой. Пригодится.

Она послушно сунула плед под мышку. Левая рука была теперь занята, и Габриель взял ее за правую. Джулия едва не вскрикнула. Ей показалось, что она дотронулась до электрического провода. В пальцах запульсировала уже знакомая энергия, которая мгновенно пронеслась по руке, плечу и достигла сердца, заставив его биться сильнее.

— Ты когда-нибудь держала парня за руку? — спросил Габриель, наклоняясь к ней. Она покачала головой, и он негромко засмеялся: — Видишь, как тебе сегодня повезло? Первая бутылка пива и первый мужчина. Я рад.

Почти сразу за домом Кларков начиналась роща, переходившая в лесок. Джулии нравилось идти за руку; нравилось, с какой нежностью и изяществом его длинные пальцы сжимали ее ладошку. Иногда Габриель слегка сдавливал ей руку. Наверное, хотел напомнить о своем присутствии. Джулия была совершенно неопытной в таких делах. Весь ее опыт хождения за руку ограничивался ранним детством, но тогда материнская рука только мешала.

Джулия бывала в этих местах раза два, но всегда вместе с Рейчел. Ходить сюда одна она боялась даже днем, поскольку не умела ориентироваться в лесу. Если вдруг Габриель… что-то себе позволит, в сумерках она точно не найдет дорогу домой. Джулия поспешно отогнала эту мысль и целиком погрузилась в приятные ощущения, исходившие от сильной, теплой руки Габриеля.

— Я часто здесь бродил. Тихое, спокойное место, где тебя никто не достает. Мы скоро выйдем к заброшенному яблоневому саду. Рейчел водила тебя туда?

Джулия покачала головой.

Габриель, похоже, протрезвел. И взгляд у него стал совсем серьезным.

— Знаешь, я еще не видел таких робких девчонок, как ты. Ты же хотела поговорить со мной. Пожалуйста, говори. Обещаю тебе: я не кусаюсь. — Он наградил ее лучезарной улыбкой, знакомой ей по фотографиям.

— Если вам так непросто с ними, зачем вы приехали?

Габриель не отвечал, продолжая идти, но его пальцы сильнее сжимали ее ладонь. Тогда и она сжала его пальцы, показывая, что не боится его. По правде говоря, ей и сейчас было страшно.

— Я вообще не хотел сюда приезжать. Особенно в таком состоянии. В моей жизни случилась потеря, и я целыми неделями пил не просыхая.

Джулию поразила честность Габриеля.

— Но если, как вы говорите, в вашей жизни случилась потеря, можно попытаться найти потерянное.

Габриель сощурился.

— Нет, девочка. То, что я потерял, потеряно навсегда. — Он зашагал быстрее, и Джулии пришлось подстроиться под его ритм. — Я приехал сюда за деньгами. Запутался вконец. Изгадил все, что только мог. По уши в дерьме. — Его голос зазвучал мягче. Джулия уловила судорогу, пробежавшую по его телу. — То, что произошло сегодня, — это финал. Жилище Кларков — последнее в списке мест, куда я принес хаос. Сам удивляюсь, на что я надеялся? Что все их семейство тут же раскроет кошельки и спросит: «Сколько тебе нужно?» Хорошо, что ты этого не видела.

— Я вам очень сочувствую.

Габриель пожал плечами и свернул на едва заметную тропку.

— Мы почти пришли.

Вскоре деревья расступились, и Габриель с Джулией оказались на полянке, поросшей густой травой и цветами. Из травы торчали сгнившие пни, бывшие когда-то яблонями. Здесь было на редкость тихо и спокойно. На другом краю полянки еще сохранилось несколько старых согнутых яблонь с замшелыми стволами.

— Видишь, куда я тебя привел? — спросил Габриель, обводя жестом заповедный уголок. — Это рай.

Он подвел Джулию к большому камню, неизвестно каким образом оказавшемуся в этом раю, и усадил на холодную поверхность, после чего сел рядом. Холод быстро проник ей под тонкие джинсы.

Габриель набросил ей на плечи свою куртку.

— Если ты простудишься, то можешь подхватить воспаление легких и умереть, — рассеянно произнес он, обнимая ее за спину.

Все его тело было теплым. Даже жарким. Джулия мгновенно согрелась. Она забыла про погром в доме Кларков, про испуганную Рейчел. Она наслаждалась удивительным ощущением. Наверное, так хорошо бывает только в раннем детстве. Во всяком случае, так пишут в книгах. Собственное раннее детство она помнила плохо.

— Ты Беатриче.

— Беатриче? — удивилась она.

— Дантова Беатриче.

— Простите, но я не знаю, о ком вы говорите, — покраснев, созналась Джулия.

Габриель негромко усмехнулся. Его нос приятно согревал и слегка щекотал ей ухо.

— А они что же, ничего тебе не рассказывали? — спросил он, имея в виду Кларков. — Не похвастались, что блудный сын пишет книгу о Данте и Беатриче? — Джулия не ответила. Тогда Габриель осторожно поцеловал ее в лоб. — Данте — знаменитый итальянский поэт эпохи Возрождения. Беатриче была его музой. Они встретились, когда она была совсем юной. Данте любил ее всю жизнь. Он написал удивительную поэму — «Божественная комедия». Вряд ли ты ее читала, но название, надеюсь, где-нибудь да слышала. Там Беатриче выступает его проводником и в конце концов приводит в Рай. Не в такой, как этот, а с большой буквы.

Джулия сидела с закрытыми глазами, слушала его голос и вдыхала запах его кожи. От него пахло мускусом, потом и пивом, но эти запахи она игнорировала, вычленяя из них собственно запах Габриеля. Нечто очень мужское и потенциально опасное.

— Был такой английский художник — Генри Холидей. Он написал картину о встрече Данте с Беатриче возле одного флорентийского моста. Ты очень похожа на изображенную там Беатриче. — Габриель осторожно поднес ее побелевшие пальцы к своим губам и поцеловал с непонятной ей торжественностью.

— Ваша семья любит вас. Вам обязательно нужно помириться с ними.

Джулию удивили собственные слова. Она думала, что Габриель рассердится, но он лишь крепче обнял ее.

— Добрая женщина Грейс — не моя мать. И Кларки мне не семья. Совсем не семья. Поздно мне с ними мириться, Беатриче. Очень поздно.

Джулии не нравилось, что ее называют чужим именем. Должно быть, это от пива. Тем не менее ей не хотелось убирать голову с его плеча. Ладно, Беатриче так Беатриче.

— Слушай, а ведь ты, наверное, есть хочешь, — спохватился Габриель, вспомнив о несостоявшемся обеде.

— Если честно, то да, — призналась Джулия, которая не могла питаться только его словами и присутствием.

— Сейчас я тебя угощу.

Джулия неохотно подняла голову. Габриель улыбнулся ей, спрыгнул с камня и отправился к уцелевшим яблоням. Осмотрев их ветви, он выбрал самое крупное и спелое красное яблоко. Потом нашел другое, поменьше, которое сунул в карман.

— Вот тебе, Беатриче, — сказал он, подавая ей яблоко.

Джулия зачарованно смотрела на обыкновенное яблоко с одичавшей яблони. В этот момент оно казалось ей сокровищем. Яблоко лежало у него на правой ладони, а саму ладонь он протягивал так, как ребенок протягивает пони кусочек сахара. Джулия взяла яблоко и немедленно принялась есть.

Габриель следил за ее движениями, потом в молчаливом восторге обнял за талию, осторожно склонил ее голову на свое плечо, после чего полез в карман за вторым яблоком. Как и Джулия, он проголодался.

Они сидели молча и смотрели на быстро меняющиеся краски заката. Золото сменилось оранжевыми тонами, потом красными, багровыми. Вскоре бывший сад погрузился в сумерки.

— Вечером земля теплее камня, — сказал Габриель, забирая у нее плед.

Он расстелил плед, аккуратно расправил концы и вернулся за нею.

— Идем, Беатриче, — сказал Габриель, осторожно снимая ее с камня.

Джулия понимала, что совершает великую глупость, усаживаясь рядом с ним на плед, но сейчас ей было все равно. Она не думала ни о каких последствиях. В этого человека она влюбилась с первого взгляда, едва Рейчел показала ей его фотографии. Самую первую Джулия незаметно выкрала у подруги. Она ведь мечтала об этой встрече, придумывала их разговор. И вот ее мечта сбылась. Габриель — ее любимый человек — был рядом. Разве она могла оттолкнуть его руку?

— Ты когда-нибудь лежала рядом с парнем, глядя на звезды? — спросил он, осторожно укладывая Джулию на спину и ложась сам.

— Нет.

Габриель взял ее за руку, переплел их пальцы и прижал обе ладони к своему сердцу. Его сердце билось медленно. Эти размеренные удары успокаивали и даже убаюкивали.

— Ты прекрасна, Беатриче. Прекрасна, как кареглазый ангел.

Джулия повернулась к нему.

— И вы тоже… прекрасны, — произнесла она, устыдившись своих слов.

Потом она робко провела пальцем по его подбородку, впервые ощутив под пальцами трехдневную мужскую щетину.

Габриель молча улыбался. Он закрыл глаза, и Джулия водила пальцами по его лицу, пока у нее не устала рука.

— Спасибо тебе, — прошептал он.

Джулия улыбнулась и стиснула его руку, почувствовав, что его сердце вот-вот выпрыгнет наружу.

— Ты когда-нибудь целовалась с парнем? — (Она густо покраснела и покачала головой.) — Тогда я рад, что я у тебя первый.

Габриель перевернулся на бок, склонившись над нею. Нежно глядя на нее, он улыбался.

Джулия успела закрыть глаза раньше, чем его прекрасные губы коснулись ее губ. Она воспарила. Губы Габриеля были мягкими и зовущими, а движения — осторожными. Не умея целоваться и по-прежнему чего-то опасаясь, она закрыла рот. Тогда Габриель большим пальцем осторожно погладил ей щеку и снова приник к ее губам.

Этот поцелуй оказался совсем не таким, как она думала. В фильмах мужчина почти всегда целовал торопливо и даже грубо. Джулия боялась, что и Габриель может не совладать со своей мужской природой, что его руки начнут гулять по ее телу, оказываясь в запретных местах. Опасения были напрасны: его руки не опустились ниже ее лица. Одной рукой он гладил ей затылок, а другой — щеку. Его поцелуй был нежным и сладостным. По ее представлениям, так мужчина должен целовать свою возлюбленную, встретившись с ней после долгой разлуки.

Габриель целовал ее так, словно они были давно знакомы и словно она принадлежала ему. Его поцелуй был страстным, полным чувств. Ему казалось, что все его существо, каждая клеточка, тает, превращаясь в сладостный нектар, который его губы отдают ее губам. О том, что испытывает Джулия, он мог только догадываться по бешено стучащему сердцу. Она и надеяться не смела, что первый поцелуй окажется таким. Потом к сладостному чувству примешалась пронзительная горечь грусти. Джулия едва не плакала, зная, что уже никто и никогда так ее не поцелует. Габриель закрыл ее для остальных мужчин. Навсегда.

Его губы переместились на ее лоб.

— Открой глаза, — попросил он.

Джулия повиновалась и увидела два громадных ясных синих глаза. Очень выразительных, только ей было не расшифровать передаваемые ими чувства. Габриель улыбнулся и снова поцеловал ее лоб, потом улегся на спину и стал смотреть в звездное небо.

— О чем вы думаете? — спросила она, подвигаясь к нему поближе, но не настолько близко, чтобы касаться его своим телом.

— Я думал… как же долго я тебя ждал. Я ждал и ждал, а ты не приходила, — сказал он и вздохнул.

— Габриель, если бы я знала…

— Но сейчас ты здесь. Рядом со мной. Apparuit iam beatitudo vestra.[3]

— Я ничего не поняла, — стыдливо призналась Джулия.

— В переводе с итальянского это значит: «Ныне явлено блаженство ваше». Правильнее было бы сказать: «Ныне явлено мое блаженство», поскольку ты рядом. — Его рука нежной змеей поползла вниз, от ее затылка к талии, и там застыла. — До конца своей жизни я буду мечтать о том, чтобы услышать, как твой голос произносит мое имя. — (Джулия улыбалась. Это были самые лучшие слова, какие только она могла услышать от него.) — Скажи, Беатриче, ты когда-нибудь засыпала в мужских объятиях? — (И снова она покачала головой.) — Тогда я рад, что и здесь я у тебя первый. — Он осторожно повернул Джулию так, что ее голова оказалась у него на груди, возле сердца, а ее изящное тело прижалось к его боку. — Совсем как «адамово яблоко», — прошептал он.

— Вам обязательно нужно уезжать? — спросила она, осторожно водя рукой по его груди.

— Да, но не прямо сейчас.

— Вы вернетесь? — едва слышно прошептала она.

— Завтра, Беатриче, я буду изгнан из Рая, — с глубоким вздохом ответил Габриель. — Остается лишь надеяться, что потом ты разыщешь меня. Ищи меня в Аду.

Он осторожно перевернул Джулию на спину, уперся обеими руками ей в бедра и с бесконечной грустью стал смотреть ей в глаза и еще глубже — в душу.

А потом он прильнул к ее губам…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вчерашний обед стал достоянием истории. Наступило утро четверга. Рейчел сидела у брата на кухне, все за той же барной стойкой, именуемой также стойкой для завтраков. Ее завтрак состоял из эспрессо с молоком и журнала «Вог» на французском языке. У себя дома, в Филадельфии, Рейчел читала совсем другую литературу. Политика, отношения с общественностью, экономика, социология — вот какие книги громоздились на ее ночном столике. Все это читалось, изучалось и усваивалось в надежде, что однажды кто-то из начальства поинтересуется ее мнением, а не вручит очередную кипу чужих материалов, с которых нужно сделать ксерокопии. Но сейчас, находясь в отпуске, у нее было время почитать что-нибудь и для себя.

Сегодня ее настроение было лучше. Заметно лучше. Вчера они с Эроном хорошо поговорили. Он не скрывал, что раздосадован переносом свадьбы на неопределенное время, однако без конца повторял, что ему нужна Рейчел, а не свадебная церемония. В ее мозгу и сейчас звучали отрывки их вчерашнего разговора.

«Рейч, я все понимаю. Мы же с тобой не фанатики планов. Свадьбу можно отложить до тех пор, пока ты не оправишься. Но я хотел и хочу тебя, Рейчел. Я всегда буду тебя хотеть: как жену, как возлюбленную… Я готов сделать все, что в моих силах, потому что я люблю тебя. Возвращайся».

Слова Эрона, как лучи прожектора, пробились сквозь туман депрессии и горя, окутавший разум Рейчел. Она-то думала, что убегает от Скотта, отца и призрака матери. А получалось, она убегала еще и от Эрона. Его слова встряхнули Рейчел. Как будто она могла расстаться с ним навсегда! Такое не приснилось бы ей и в самом кошмарном сне.

Его слова почти разбили ей сердце. Только сейчас Рейчел поняла, как же ей хочется стать женой Эрона. Его слова были даже не лучами прожектора, а яркими солнечными лучами, напрочь разогнавшими туман ее депрессии. Негоже заставлять будущего мужа томиться в ожидании, пока она совладает со своим душевным состоянием. Никакая скорбь, никакие слезы не вернут ей матери. Жизнь слишком коротка, чтобы позволять себе быть несчастной. Эти слова она часто слышала от Грейс.

Погрузившись в мысли об Эроне, Рейчел даже не заметила, как в кухне появился Габриель. На носу брата сидели очки в дорогой оправе. Он поцеловал ее в лоб, а потом молча положил перед ней пачку денег. Рейчел подозрительно покосилась на купюры:

— Это еще зачем?

Габриель кашлянул, присаживаясь рядом с сестрой:

— Я слышал, что вы с Джулианной собирались пошататься по магазинам.

— Ну что за имя ты ей прицепил? — Рейчел скорчила брату гримасу. — А насчет магазинов… у тебя была слуховая галлюцинация. Мы собирались куда-нибудь сходить, но не в магазины. И потом, сегодня Джулия занята. Она говорила, что будет готовиться к твоему семинару вместе с парнем из ее группы. Пол, кажется. А потом он поведет ее обедать.

«Опять этот долбаный Норрис!» — подумал Габриель. Выразительный эпитет миновал всех внутренних цензоров и все барьеры и теперь звучал у него в голове, повторяясь снова и снова. Внешне профессор Эмерсон ограничился глухим рычанием.

Рейчел подвинула деньги к брату и уткнулась в журнал.

— Ну что ты как капризный ребенок? Бери.

— Зачем мне столько денег?

— Купишь что-нибудь своей подруге, — ответил Габриель, избегая называть Джулию по имени.

— Слушай, ты вчера кьянти не перепил? Это же чертова пропасть денег! — сказала Рейчел, щурясь на купюры.

— Знаю, — спокойно парировал Габриель.

— Но здесь пятьсот долларов. Я знаю, ты иногда можешь позволить себе посорить деньгами. И все-таки, Габриель, это явный перебор.

— Ты видела ее квартиру?

— Еще не успела. А ты?

Габриель заерзал на табурете.

— Мельком. У нас тут был жуткий ливень, а она — без плаща и без зонтика. Я подвез ее до дома и…

— И что? — Рейчел ухватила брата за плечо и наклонилась к нему, предвкушая рассказ. — Давай колись.

Габриель дернул плечом, сердито глядя на сестру.

— Ты не о том подумала… Особо и рассказывать нечего. Я видел ее квартиру мельком, но мне хватило. Представляешь, там нет даже кухни!

— Нет кухни? Какого черта?

— Девчонка бедна как церковная крыса. Видела, в чем она носит книги? Купи ей приличный портфель. Можешь потратить все деньги. Но прошу тебя, сделай что-нибудь. Если увижу рюкзак еще раз, то просто сожгу его.

Габриель запустил руки в волосы и изогнулся над стойкой. Рейчел искоса поглядывала на него. Казалось, ее брат обладал всеми качествами, необходимыми идеальному игроку в покер: невозмутимостью, бесстрастностью, холодностью. И не просто холодностью — ледяной холодностью, будто прикасаешься рукой или щекой к глыбе льда. Рейчел считала это самой скверной чертой его характера. Габриель обладал способностью говорить и действовать, совершенно не задумываясь о чувствах других, включая и его приемную семью.

Однако недостатки брата не мешали Рейчел искренне его любить. И Габриель тоже любил ее, как старшие братья любят сестер, что младше их на целых десять лет. Выходки, которые Габриель позволял себе по отношению к Скотту или отцу, были совершенно немыслимы по отношению к Рейчел. Они почти не ссорились. Габриель ее защищал. В каком бы гневе он ни находился, для него было просто немыслимо причинить сестре хотя бы малейший вред. Зато она вдоволь насмотрелась, как он причиняет вред другим, и в первую очередь — самому себе.

Сестринская интуиция позволяла Рейчел проникнуть за эту ледяную маску, и тогда оказывалось, что Габриель абсолютно не годится для игры в покер. Его поведение было слишком красноречивым и выдавало все бури, бушевавшие у него внутри. Если он закрывал глаза, это означало, что он вот-вот выйдет из себя. Подавленность выражалась в сосредоточенном массировании лица, особенно висков. Тревога и страх заставляли его ходить взад-вперед. Увидев сейчас, как брат вскочил с табурета и начал мерить шагами просторную кухню, Рейчел безошибочно определила: он чего-то боится. Или кого-то.

— А что это тебя вдруг так зацепил ее рюкзак и место, где она живет? Вчера ты был с нею более чем холоден. Ты упорно не желал называть ее Джулией.

— Она моя аспирантка. И мои отношения с ней должны быть… профессиональными.

— Профессиональными — это как? — (Габриель остановился, хмуро глядя на сестру.) — Хорошо. Я возьму эти деньги и куплю Джулии портфель. Но я бы предпочла купить ей туфли.

— Туфли? — переспросил Габриель, снова садясь на табурет.

— Да. Слушай, а если еще купить ей что-нибудь из одежды? Джулия любит красивые вещи, только позволить себе не может. А ведь у нее такая потрясающая фигура. Согласен?

Вопрос сестры заставил его плотно сдвинуть ноги, зажав ляжками свою набухающую «мужскую снасть».

— Трать деньги, как пожелаешь, только обязательно купи ей что-то взамен этого чертова рюкзака.

— Отлично! Я даже знаю, что ей купить. Но в таком случае мне понадобится больше денег. С пятью сотнями не разгуляешься. А еще… я думаю, нам нужно будет куда-нибудь ее сводить. В одно из здешних модных местечек, где она сможет показать себя во всем блеске. Не на твои же семинары ей наряжаться! — сказала Рейчел, игриво стреляя глазками в старшего брата.

Габриель не стал ни спорить, ни препираться. Он вытащил из бумажника визитную карточку, из другого кармана извлек перьевую авторучку «Монблан» и начал медленно откручивать колпачок.

— Интересно, нормальные люди еще пользуются такими ручками? Или только медиевисты? Удивляюсь, почему ты не пишешь гусиным пером, — с ехидством добавила Рейчел.

— Своим студентам я обычно говорю, что шариковые ручки — верный способ заработать писчую судорогу. Ну а поскольку ты не моя студентка, тебе я скажу, что вот эта модель — она называется «Meisterstück 149» — в неизменном виде выпускается с тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Представляешь? В ее конструкции все выверено до сотых долей дюйма.

Рейчел выпучила глаза и хмыкнула. Для нее подобные восторги брата были пустым звуком. Неужели, чтобы написать несколько слов на обороте визитки, Габриелю обязательно требуется восемнадцатикаратное золотое перо? Любит он разные вычурности. У него даже почерк несовременный, как будто он действительно учился писать гусиным пером.

— Вот держи. — Габриель протянул сестре визитку. — У меня в «Холт ренфрю» открыт счет. Покажешь эту карточку дежурному администратору. Тебя проводят к Хилари. Она мой личный менеджер по покупкам. Все, что ты выберешь, она запишет на мой счет. Только, пожалуйста, держись в пределах разумного. А деньги все равно возьми. Считай это моим заблаговременным подарком на день рождения.

Рейчел перегнулась через стол и поцеловала брата в щеку:

— Спасибо. А что такое «Холт ренфрю»?

— Канадский аналог «Сакса на Пятой авеню». Сеть первоклассных универмагов. Там найдется все, что ей нужно. Только прошу тебя: обязательно купи ей портфель. Остальное — мелочи. — В голосе брата вдруг появились нотки раздражения.

— Договорились. Но объясни мне, почему ты так прицепился к ее рюкзаку? Если хочешь знать, у меня был точно такой же, и я очень долго не хотела с ним расставаться. Потом открыла для себя другую модель, более удобную. Ты же любишь старые вещи? Так признай это право и за Джулией.

— Сам не знаю, что мне дался этот рюкзак. — Габриель снял очки и принялся массировать веки.

— Говоришь, остальное — мелочи? Тогда я добавлю в список покупок еще и нижнее белье? Я же чувствую, что она тебе нравится.

— Рейчел! — рявкнул Габриель. — По-моему, ты уже вышла из подросткового возраста. Не забывай, она моя аспирантка. Я не собираюсь за ней ухаживать. Я делаю это в знак покаяния.

— Покаяния?

— Да. Это раскаяние за грех. Мой грех.

— У тебя и впрямь средневековое мировоззрение, братец, — хмыкнула Рейчел. — И какой же грех ты совершил по отношению к Джулии? Наорал на нее во время семинара? Ты ведь с нею едва знаком…

Габриель снова надел очки и беспокойно заерзал на табурете. Стоило ему подумать о грехе и о мисс Митчелл, как между ног начиналось противное шевеление. Две эти мысли — о грехе и мисс Митчелл — мгновенно сливались в одну… Хоть здесь, на этой кухне. И не надо никакого эротического белья. Пусть на ней не будет ничего, кроме тех потрясающих туфель на высоком каблуке… Ему так хотелось их потрогать.

— Габриель, ты мне не ответил.

— Я не обязан исповедоваться перед тобой в своих грехах. Достаточно того, что я хочу их искупить. — Он выхватил у Рейчел журнал.

— Тебе-то это зачем? — язвительно бросила ему Рейчел. — Для углубления познаний во французском языке? Или в женской моде?

Весь журнальный разворот занимало фото девицы в крошечном белом бикини, распластавшейся на пляжном песке. Снимок был умело обработан, отчего создавалось впечатление, что это не фотография, а рисунок, сделанный аэрографом. Габриель вперился в картинку.

Поведение брата рассердило Рейчел:

— Почему ты орешь на меня? Я не твоя студентка, чтобы молча сносить выплески профессорского раздражения.

Габриель вздохнул, снова снял очки и взялся за свои веки.

— Прости, — пробормотал он, возвращая сестре журнал.

Его глаза еще раз скользнули по красотке в белом бикини. С чисто исследовательским интересом, bien sûr.[4]

— Слушай, почему ты такой напряженный? — не могла успокоиться Рейчел. — Проблемы с женщинами? У тебя сейчас есть хоть кто-то? Похоже, ты просто изголодался по женщинам. Я как увидела коллекцию снимочков у тебя в спальне, сразу по…

— Я не намерен продолжать этот разговор! — перебил ее Габриель. — Нечего вторгаться в мою личную жизнь. Я не спрашиваю, с кем ты трахаешься.

Рейчел самой захотелось наорать на него, но она сдержалась, успокаивая себя глубоким дыханием.

— Знаешь, я прощу тебе эти слова, при всем их возмутительном хамстве. Когда в следующий раз будешь стоять на коленях и каяться в своих грехах, не забудь упомянуть и грех зависти. Ты хотел уколоть меня? Ты же прекрасно знаешь: Эрон — мой первый и единственный мужчина. Я не лезу в твою личную жизнь. Просто пытаюсь понять, что с тобой. А ведь с тобой что-то происходит.

Не поднимая глаз на сестру, Габриель пробормотал извинения. Однако его предупредительный выстрел возымел желаемое действие и отвлек ее от щекотливого вопроса. А резкость? Она не впервые слышит от него резкие слова.

Между тем слова брата задели Рейчел сильнее, чем она думала. И теперь она вертела в руках его визитную карточку, пытаясь успокоиться.

— Если тебе не нравится Джулия, зачем тогда вся эта суета? Только из-за ее бедности?

— Не знаю, — со вздохом признался Габриель.

— У нее есть одна особенность. Джулия кажется хрупкой и беззащитной. Она всегда была немного печальной и потерянной. Но внешность обманчива. У этой хрупкой девочки стальные кости. Ее не сломала ни мать-алкоголичка, ни парень, который…

— Который что? — с заметным интересом спросил Габриель.

— Ты же говорил, что тебе нет дела до ее личной жизни. Жаль, братец. Очень жаль. Не будь ваши отношения… профессиональными, как ты говоришь, она бы тебе понравилась. Вы бы даже подружились. — Рейчел улыбнулась, пробуя почву. Габриель созерцал мраморную поверхность барной стойки и рассеянно скреб подбородок. — Сказать ей, что портфель и туфли — подарки от тебя?

— Ни в коем случае! Меня за это могут уволить. Университетской бюрократии только дай зацепку.

— Я думала, ты у них в штате.

— Это не имеет значения.

— Итак, ты готов потратить кругленькую сумму на экипировку Джулии, но категорически не желаешь, чтобы она узнала о личности благодетеля. Ты не находишь, что это очень в духе Сирано де Бержерака? А ты, оказывается, во французском намного искуснее, чем я думала.

Делая вид, что сказанное его не касается, Габриель подошел к своей сложной и дорогой кофемашине и принялся сооружать себе чашку безупречного эспрессо.

«Опять я сержусь, как маленькая», — досадуя на себя, подумала Рейчел.

— Подведем итог. Итак, ты хочешь сделать Джулии нечто приятное. Если желаешь, называй это покаянием. Я считаю это обыкновенным проявлением доброты. Это доброта вдвойне, поскольку ты стремишься сохранить свой поступок в тайне и не вызывать у Джулии тягостных мыслей, будто теперь она перед тобой в долгу. Что ж, меня это впечатлило.

— Я хочу, чтобы раскрылись ее лепестки, — едва слышно произнес Габриель.

Рейчел услышала его слова, но тут же отмахнулась от них, посчитав это цитатой из какого-нибудь стихотворения. Она не настолько была сильна в поэзии, чтобы с ходу узнать, кто и когда написал эти слова. В то, что они могли принадлежать самому Габриелю, она не верила. Слишком уж непохоже на него.

— А тебе не кажется, что к Джулии нужно относиться как ко взрослому человеку и сказать ей, от кого эти подарки? Пусть сама решает, принимать их или нет.

— Тогда она их точно не примет. Она меня ненавидит.

— Джулия не умеет ненавидеть людей, — засмеялась Рейчел. — Вот прощать их сверх меры — это она умеет. Если уж она действительно тебя возненавидела, значит заслужил. Но в одном ты прав: в таких вопросах она очень щепетильна. Мы считаем это дружеской помощью, а она может расценить наш жест как милостыню. И твое воздаяние будет воспринято как подаяние. Она почти никогда не позволяла мне покупать ей одежду или обувь. Всего раза два или три мне удалось ее уломать. А так — неизменно вежливое «нет, спасибо».

— Тогда скажи ей, что… авансом делаешь ей рождественский подарок. Или что это… от Грейс.

Они понимающе переглянулись. В глазах Рейчел блеснули слезы.

— Мама была единственной, кому Джулия позволяла заботиться о себе. Она относилась к Грейс как к родной матери.

Габриель забыл про эспрессо. Он подбежал к сестре, обнял и, как умел, попытался успокоить.

В глубине души он точно знал, зачем и ради чего убеждает сестру одарить мисс Митчелл красивыми и дорогими вещами. Он покупал себе индульгенцию, прощение за грехи. Так он не поступал еще ни с одной женщиной. Но Габриель не тешил себя мыслями, что его затея удастся. Скорее всего, это будет абсолютно бессмысленная затея.

Он знал, что живет в аду. Он принимал это как данность и редко сетовал. Он отчаянно жаждал выбраться оттуда и все еще верил, что такое возможно. Но, увы, у него не было ни Вергилия, ни Беатриче. Его молитвы оставались без ответа, а благому намерению изменить свою жизнь всегда что-то мешало. Вернее, кто-то. Зачастую — какая-нибудь длинноногая блондинка в туфлях на высоком каблуке, которая впивалась длинными ногтями ему в спину, неистово шепча его имя…

Можно сколько угодно мечтать о бегстве из ада. Но Габриель устал от мечтаний. Он жаждал практических шагов. Учитывая его нынешнее положение, самым лучшим и вполне практическим шагом было взять деньги проклятого старика («кровавые деньги») и щедро потратить их на кареглазого ангела. На девушку, которая не может позволить себе снять квартиру с кухней и которая хоть немного расцветет, получив от лучшей подруги красивое платье и новые туфли.

Габриелю хотелось большего, чем купить ей портфель, однако в своем истинном желании он не признавался даже самому себе. Он хотел сделать так, чтобы Джулианна научилась улыбаться.

А в то время, пока Габриель и Рейчел были поглощены дебатами о покаянии, прощении и стойкой идиосинкразии профессора Эмерсона к старым рюкзакам, Пол ждал Джулию у входа в библиотеку имени Робартса — крупнейшую университетскую библиотеку на территории кампуса. Девушка едва ли догадывалась, что за короткое время этот добродушный верзила проникся к ней большой симпатией.

У Пола было полно друзей, немалую часть которых составляли девушки весьма широкого спектра характеров. Пол в одинаковой степени притягивал к себе как уверенных, самостоятельных девушек, так и наделенных разными комплексами и фобиями. Его отношения с Эллисон не то чтобы зашли в тупик, а скорее превратились в две параллельные прямые. Эллисон не хотела уезжать из Вермонта. Ей нравилось работать школьной учительницей. Пол давно мечтал перебраться в Торонто и стать профессором. После двух лет отношений на расстоянии оба понимали, что их отношения катятся по инерции. Однако они не опустились до взаимных упреков и драматических выплесков злости. Оба считали: сжигать фотографии или кромсать шины — это дешевые трюки из плохих сериалов. Они оставались друзьями, чем Пол очень гордился.

Встретив Крольчиху, Пол впервые стал понимать, как это здорово, когда девушка тебе не только нравится, но у тебя с ней еще и схожие профессиональные интересы и устремления.

В отношениях с женщинами Пол отличался старомодностью воззрений. Он не понимал сверстников, которые, едва познакомившись с девушкой, торопились поскорее затащить ее в постель. Он считал, что и в двадцать первом веке за женщиной сначала надо ухаживать. Пол не торопил время. Сейчас его вполне устраивала завязавшаяся дружба между ним и прекрасной застенчивой Крольчихой. Прежде чем показывать ей свои чувства, нужно получше ее узнать. Убедиться, что она отвечает ему взаимностью. Пол решил проводить с Джулией побольше времени. Пусть почувствует его внимание. И другие тоже пусть увидят: за Джулию Митчелл есть кому заступиться. А если кто-то попытается завязать с нею дешевый романчик, Пол всегда будет рядом и доходчиво объяснит донжуану, чтобы держался от нее подальше.

Джулия не отказалась бы поболтаться с Рейчел по магазинам, но она уже пообещала Полу, что четверг они проведут в библиотеке. Теперь, когда профессор Эмерсон согласился быть ее руководителем, нужно срочно браться за составление плана диссертации. Ей очень хотелось ошеломить его детальным, тщательно аргументированным планом. И в то же время ее грызло сомнение: а стоит ли? Профессор уже составил свое представление о ней и вряд ли захочет взглянуть на нее под иным углом зрения.

— Привет! — весело поздоровался Пол.

Он тут же переместил тяжелый рюкзак Джулии на свое плечо. Для Пола такой вес был почти незаметен.

— Спасибо, что согласился быть моим провожатым, — сказала Джулия, радуясь временному избавлению от ноши. — В прошлый раз я заблудилась. Искала старые карты Флоренции, а попала в отдел географических карт.

— Тут немудрено заблудиться. Я тебе покажу специальный отдел, посвященный Данте. А потом мы пойдем в мой кабинет.

Пол открыл дверь. Джулия вошла в библиотечный вестибюль, чувствуя себя принцессой. У Пола были превосходные манеры, которыми он никогда не злоупотреблял. Этим он разительно отличался от напыщенных ничтожеств, любивших щегольнуть своими манерами или использовать их как орудие подавления и устрашения. Манеры Пола, наоборот, помогали такой золушке, как она, ощутить себя принцессой.

Возле лифтов сидел скучающий охранник. Пол и Джулия предъявили ему студенческие карточки. Охранник сонно кивнул. Пол вызвал лифт.

— У тебя здесь кабинет? — удивилась Джулия.

— Правильнее сказать, кабинетик. Здесь их называют просто отсеками. Мой неподалеку от дантовского отдела… Карета подана. Прошу.

Они вошли в кабину. Пол нажал кнопку девятого этажа.

— А я тоже могу получить отсек?

— Что ты! — поморщился Пол. — Они тут на вес золота. Аспирантам первого года нечего и мечтать. По правде говоря, и этот-то не мой. Он закреплен за Эмерсоном.

Джулия шумно выдохнула. Наверное, она побледнела, однако в синеватом неоновом свете кабины это было не так заметно.

Пол терпеливо водил ее по дантовскому отделу, показывая первичные и вторичные источники. Ему нравилось смотреть, с какой нежностью Джулия касается книжных переплетов. Она словно здоровалась со старыми друзьями.

— Джулия, можно тебе задать вопрос… личного характера?

Она машинально кивнула. Сейчас ее внимание было целиком поглощено внушительным томом в потертом кожаном переплете. От книги исходил удивительный аромат. Возможно, библиотекарь назвал бы его обыкновенным запахом книжной пыли, но для Джулии это был аромат далекой эпохи.

— Эмерсон попросил меня взять у миссис Дженкинс твое личное дело и…

Волшебство оборвалось, как удивительный сон, прерванный звонком будильника. Джулия поставила книгу на место и повернулась к Полу. В глазах застыл испуг.

— Ты чего испугалась? Не бойся, я туда не заглядывал, — усмехнулся Пол. — Да там и не бывает слишком уж конфиденциальных данных. Эмерсону понадобилось изъять оттуда какой-то лист, который он ранее вложил. Но меня поразило не это, а то, что он сделал потом. — (Джулия затаила дыхание, боясь даже думать о том, что может услышать.) — Он позвонил в Гарвард, Грегу Мэтьюсу, декану факультета романских языков и литературы.

Джулия моргала, удивленная словами Пола:

— Он что, прямо при тебе звонил?

— Я в это время ксерокопировал материалы и невольно слышал часть их разговора. Он расспрашивал Мэтьюса о тебе.

— Зачем ему это понадобилось?

— Вот это я и хотел у тебя спросить. Эмерсон выяснял, почему у них не хватает денег на стипендии аспирантам. Он же там сам учился, потом писал диссертацию. Мэтьюс был его руководителем.

«Черт бы побрал этого профессора! Значит, вздумал проверять мои слова? Конечно, он не верит, что я подавала документы в Гарвард и проходила тестирование. Где мне? Это ему можно учиться в Гарварде».

Джулия закрыла глаза. В ногах появилась противная слабость, и она схватилась за книжный стеллаж, чтобы не упасть.

— Мэтьюса мне было слышно плоховато. Зато я хорошо слышал Эмерсона.

Джулия не открывала глаз и ждала окончания. Она лишь надеялась, что там не таится камень, который ударит ей в затылок. Или в висок.

— Слушай, а я ведь и не знал, что ты была в Гарварде. Здорово! Эмерсон у него интересовался, действительно ли ты прошла тесты и собеседования и какие суммарные оценки они тебе выставили.

— Вот и ты удивлен, — горько усмехнулась Джулия. — Конечно, кто я? Девчонка из провинциального пенсильванского городишки. Училась в иезуитском университете, где менее семи тысяч студентов. Разве мне место в Гарварде?

Пол нахмурился. «Бедная Крольчиха. Зря я затеял этот разговор. Поганец Эмерсон! Напыщенная профессорская задница, которая плачет по хорошему пинку. Ой, чувствую, мы с ним однажды схлестнемся…»

— А чем плохи католические университеты? Я вот у себя в Вермонте учился в Университете Святого Михаила. Могу лишь спасибо им сказать за прекрасное образование. У них на факультете английского языка был отличный специалист по Данте, и на историческом — потрясающий дядька. Он нам так про Флоренцию рассказывал. Я всегда в аудиторию на час раньше приходил, чтобы без места не остаться. — (Джулия кивала, делая вид, будто слушает.) — Но я же тебе не рассказал самое интересное. Этот Мэтьюс пытался убедить нашего придурка отправить тебя учиться в Гарвард. Говорил, что ты потрясла их своими знаниями и они готовы взять тебя хоть сейчас. Горжусь тобой, Крольчиха. Я туда тоже подавал документы и с треском провалился. — Пол улыбнулся, но как-то настороженно. Он не знал, обрадуют ли Джулию его слова о «самом интересном». — Прости за любопытство, но я не понимаю, почему ты не осталась в Гарварде? Если это связано с чем-то личным, можешь не отвечать.

— Я вообще не собиралась ехать в Торонтский университет, — прошептала Джулия и почувствовала, что оправдывается. — Я знала, что он здесь преподает. Но у меня не было другого выбора. На мне висит долг в несколько тысяч долларов за учебу в Университете Святого Иосифа. Брала студенческий заем и до сих пор не могу расплатиться. Я надеялась, что тут побыстрее сверну магистратуру, а на следующий год снова подам документы в Гарвард. Тогда я смогу рассчитывать на более высокую стипендию. Не хочу влезать в новые долги.

Пол кивал и ободряюще улыбался. Джулия снова взялась листать старинные фолианты. Пол следил за нею, не подозревая, что пропустил мимо ушей очень важные слова, случайно вырвавшиеся у нее. Будь он повнимательнее, он бы узнал не только о финансовых затруднениях, которые вынудили Джулию забрать документы из Гарварда. Для человека проницательного эти слова оказались бы ключом к пониманию Джулии. У Пола Норриса было много замечательных качеств, но проницательность среди них не числилась.

А сейчас Пол смотрел, как Джулия бережно снимает с полок пыльные книги. Он радовался, что она снова улыбается, и удивлялся, до чего же метко прозвал ее Крольчихой. Она здорово напоминала кролика, какие встречаются на лугу или в лесу. Более того, она напомнила Полу персонаж из детской повести «Вельветовый кролик».[5]

Это были лишь мысли. Вслух Пол никогда бы не признался, что читал «Вельветового кролика». Соврал бы не моргнув глазом, что и названия такого не слышал. Однако Эллисон очень любила эту книгу. В начале их отношений она заставила Пола прочитать повесть, дабы лучше понять ее, Эллисон, характер. И Пол — этот здоровяк с вермонтской фермы — тайком прочел эту довольно скучную вещь, потому что любил свою подругу.

И хотя он не восхищался книгой, но сумел полюбить «Вельветового кролика».

Вот и эта Крольчиха страстно мечтает стать настоящей. Ждет, когда ее полюбят. И ожидание не проходит бесследно. К счастью, внешне об этом не скажешь. Правда, по мнению Пола, она была чересчур худой и бледной. Ей бы не помешало несколько месяцев попить свежего вермонтского молока, поесть пшеничного хлеба с домашним вермонтским маслом. Глядишь, стала бы покрепче. Ожидание сказывалось на ее душе — прекрасной и печальной.

До встречи с Крольчихой Пол не очень-то верил в существование души, однако теперь был просто вынужден в это поверить. Он втайне надеялся, что когда-нибудь Джулия станет такой, какой ей хочется быть. И найдется кто-нибудь, кто полюбит ее. Тогда она из Пугливой Крольчихи превратится в смелую и счастливую женщину.

Полет фантазии грозил унести Пола слишком далеко. А он ведь пришел сюда не ради грез. Он обещал показать Джулии библиотеку. Но вначале ее надо успокоить и отвлечь от грустных мыслей. Лучшим отвлекающим средством будет разговор о ее диссертации. Когда Крольчиха занята делом, ей некогда грустить.

Из дантовского отдела они направились в здешнее святилище Эмерсона и остановились перед дверью с медной табличкой. Надпись на табличке, выгравированная изящным старомодным курсивом, возвещала:

Профессор Габриель О. Эмерсон,

кафедра итальянского языка и литературы

Джулия сразу заметила, что такая табличка была только на двери профессорского отсека. Чуть ниже Пол скотчем прикрепил обыкновенную библиотечную карточку со своим именем. Она сразу представила себе разгневанного профессора, сдирающего это нахальное добавление. Затем она заметила полное имя приятеля: Пол В. Норрис, аспирант.

— Как расшифровывается твое В.? — спросила она, указывая на самодельную табличку.

— Я не пользуюсь своим вторым именем, — смутился Пол.

— Я тоже не пользуюсь своим. Не хочешь — не говори. — Она с любопытством посмотрела на запертую дверь.

— Ты будешь смеяться, — пробормотал Пол.

— Я не смеюсь ни над именами, ни над фамилиями. Не мы их выбираем.

Пол переминался с ноги на ногу.

— Обещай, что никому не скажешь.

— Обещаю. Чтобы у нас было по-честному, я тебе скажу свое второе имя — Хелен.

— Прекрасное имя. — Пол закрыл глаза и перестал дышать. Когда возмущенные легкие потребовали кислорода, он торопливо выдохнул удерживаемый воздух и имя: — Верджил.

— Верджил? — недоверчиво переспросила Джулия.

— Ты же слышала. — Пол открыл глаза. Он боялся, что она действительно начнет смеяться.

— Уму непостижимо! Ты изучаешь творчество Данте и носишь среднее имя Верджил. Вергилий. Ты правда не шутишь?

— Нет. Меня назвали в честь прадеда… Можешь мне верить, Данте он сроду не читал. У него была молочная ферма в Эссексе, штат Вермонт.

Джулия восторженно улыбалась:

— Я считаю, Верджил — замечательное имя. Носить имя великого поэта древности — большая честь.

— Ты ведь тоже можешь считать, что удостоилась не меньшей чести. Вспомни Елену Троянскую. Тебе это имя очень подходит.

По глазам Пола чувствовалось, что он не лукавит. Джулия смущенно отвернулась.

Возникла неловкая пауза, и, чтобы ее сгладить, Пол торопливо вытащил ключ и отпер дверь.

— Эмерсон не пользуется своим отсеком. В основном он приходит сюда оставить мне материалы для работы. Но отсек принадлежит ему, и наш профессор исправно платит за это пространство.

— Значит, эти отсеки платные?

— Да. Но они стоят своих денег. Тут тебе и отопление, и кондиционер, и беспроводной доступ в Интернет. Тут ты можешь спокойно хранить книги, не предъявляя их дежурному библиотекарю. Чертовски удобно. Приносишь сюда все, что тебе нужно, и никаких нудных объяснений с библиотечными дамами.

Комнатка была небольшой, но очень уютной. Ничего лишнего, все только для работы. Письменный стол. Полки во всю стену. Из маленького окна открывался красивый вид на центр города и телебашню. Интересно, сколько же Эмерсон платит за этот островок земли обетованной? Джулия вдруг почувствовала, что согласилась бы жить здесь вместо своей «хоббитовой дыры», где профессор не согласился бы поселить даже собаку.

Пол быстро освободил от бумаг одну из полок.

— Теперь это будет твоя. У меня есть дополнительный ключ. Держи. — Он извлек из ящика ключ, потом на клочке бумаги размашисто написал цифры. — Это тебе на всякий случай. Вдруг забудешь номер. — (Джулия изумленно озиралась по сторонам.) — Что ты раздумываешь? Бери ключ.

— Не могу. Он и так меня ненавидит. Это ему очень не понравится.

— Да пошел он на хрен! — вырвалось у Пола. Джулия вытаращила глаза. — Прости, пожалуйста. Я редко ругаюсь. Во всяком случае, в присутствии девчонок… я хотел сказать, женщин. — (Джулия кивнула, однако ее удивило совсем не ругательство, слетевшее с языка Пола.) — Послушай, Крольчиха. Эмерсона здесь практически не бывает. Ты можешь оставлять на полке свои книги. Он решит, что это мои. Если уж ты так боишься, что он тебя здесь застукает, не работай одна. Заходи, когда я здесь, а я здесь бываю очень часто. Если он тебя увидит, подумает, что мы тут вместе работаем. Или что-нибудь в этом роде.

Пол робко улыбнулся. Ему очень хотелось привязать Джулию к этому месту. Приятно сознавать, что она может заглянуть сюда в любое время. Приятно видеть ее книги на полке. Приятно просто сидеть рядом с нею.

Но Джулия не хотела быть привязанной ни к какому месту, иначе самый уютный отсек мгновенно превращался в клетку.

— Прошу тебя… бери. — Пол осторожно вложил в ее ладонь ключ и бумажку с номером, потом так же осторожно согнул ее маленькие тонкие пальцы. Он очень боялся неловким движением причинить ей боль. — Настоящее — это не то, кем ты являешься, а то, что с тобой случается. А сейчас очень нужно, чтобы с тобой случилось что-то хорошее.

Джулия чуть не подпрыгнула от этих слов. Знал бы он, насколько они правдивы.

«Неужели он своими словами пересказывает… Такое просто невозможно».

Пол смотрел на нее, в его теплых, дружелюбных глазах не было никакой задней мысли, никакого корыстного расчета. Этот человек не имел двойного дна и не играл с нею. Может, она ему действительно нравилась. А может, он просто ей сочувствовал. Впрочем, сейчас это было не столь важно. Намерения Пола были совершенно честны. Джулии захотелось поверить, что Вселенная — не такое уж мрачное и унылое место. Есть в ней уголки, где светло, тепло и безопасно, где добрые поступки совершаются не ради выгоды, а по доброте душевной.

Она взяла ключ и опустила голову, чтобы Пол не видел ее слез.

— Ты чего, Крольчиха? А плакать зачем?

Полу очень хотелось смахнуть с ее лица еще не упавшую слезу. Он протянул руку, но остановился. Не надо. Она сейчас и так на пределе.

«Неужели я дошла до того, что готова реветь от каждого доброго слова?» Но все это было так неожиданно. Ключ. Строчки из любимой детской книжки. Неужели этот парень читал «девчоночьи» книги?

Чтобы побыстрее успокоиться, Джулия стала рассматривать книги на полках. Ее глаза наткнулись на одинокую коробку с CD-диском. Коробка лежала плашмя. Джулия взяла ее. Это был «Реквием» Моцарта.

— Ты любишь Моцарта?

Пол отвел глаза.

Может, он тоже не любит, когда без спроса трогают его вещи? Джулия уже хотела вернуть коробку на место, когда Пол задержал ее руку.

— Все нормально. Просто это не мой диск. Собственность Эмерсона. — И вновь ее обдало холодом. Пол это сразу заметил. — Ты только никому не говори. Этот диск я у него стащил. — (Час от часу не легче!) — Знаю: нельзя брать чужие вещи. Но он гонял этот диск не переставая. Причем не весь, а один фрагмент. Четыре с небольшим минуты. Снова и снова. Эта пытка происходила в его кабинете. Я в это время составлял каталог его личной библиотеки, и было никак не уйти. Представляешь? Lacrimosa, Lacrimosa… у меня в мозгу заноза! Я уже не мог это слышать. Чертова Lacrimosa вгоняла меня в жуткую депрессию. И тогда я украл диск из его кабинета и принес сюда. Проблема была решена.

Джулия засмеялась. Она смеялась с закрытыми глазами, представляя себе несчастного Пола, терроризируемого Моцартом.

Пол облегченно вздохнул.

— Но ты плохо спрятал «орудие пытки». Я почти сразу нашла. Спрячь получше.

Пол осторожно откинул несколько прядей ее волос. Ему хотелось видеть ее лицо.

— Вот ты и спрячь у себя дома, — вдруг предложил он. — Уж там Эмерсон точно искать не будет.

Джулия вдруг сжалась и попятилась назад. Пол встревожился. Ведь всего минуту назад она смеялась, а теперь стоит, опустив голову, и кусает губы. Может, он зря дотронулся до ее волос? Или она испугалась, что Эмерсон узнает, к кому попал его треклятый диск?

— Джулия, — тихо позвал Пол, не пытаясь к ней подойти. — Прости меня. Я сделал что-то не так?

— Нет. Все нормально. — Она торопливо вернула диск на полку. — Я тоже люблю «Реквием», и Lacrimosa — мое любимое место. Я не знала, что и ему нравится. Это все очень… очень… странно.

— Ну, раз любишь, возьми на время, — предложил Пол. — Если Эмерсон спросит, скажу, что это я взял. А ты послушаешь дома. Можешь на свой iPod закачать. В понедельник вернешь.

Джулия растерянно смотрела на коробку:

— Даже не знаю…

— Я стащил диск неделю назад, а он даже не хватился. Может, настроение изменилось. А эту пытку он мне устроил, когда вернулся из Филадельфии. И что на него нашло?

Джулия молча запихнула диск в карман своего ветхого рюкзака.

— Спасибо.

— Всегда рад помочь.

Ему хотелось взять ее за руку или хотя бы на несколько минут стиснуть ее ладонь. Но она была Пугливой Крольчихой, и он мог все испортить.

Экскурсия по библиотеке продолжалась.

— Кстати, в выходные начинается Торонтский кинофестиваль, — сказал Пол, когда они шли к лифтам. — У меня есть пара билетов на субботу. Хочешь пойти? — Он старался, чтобы его приглашение звучало как можно непринужденнее.

— А что за фильмы?

— Один французский, другой — немецкий. Я предпочитаю европейские фильмы, — сказал он, осторожно улыбаясь. — Но если тебе они не нравятся, я обменяю билеты на англоязычные картины.

— Не надо менять. Я тоже люблю европейские фильмы, но только когда в них есть субтитры. Мой французский считай что на нуле, а по-немецки я умею лишь ругаться.

Пол нажал кнопку вызова и очень внимательно поглядел на Джулию:

— Ты умеешь ругаться по-немецки. Где ж ты этому научилась?

— Все в том же Университете Святого Иосифа. Меня поселили в международном общежитии. Моей соседкой по комнате была немка из Франкфурта. Приехала по программе обмена. Хорошая девица, но жутко любила ругаться. К концу семестра мы все великолепно ругались по-немецки. — Джулия слегка покраснела и уткнулась глазами в свои далеко не новые кроссовки.

Она только-только пришла в магистратуру, а Пол учился в докторантуре. Это означало, что он наверняка посещал обязательные курсы французского и немецкого. Джулия хорошо помнила, как однажды после семинара Криста язвительно высмеяла ее «любительские лингвистические способности». Вдруг и Пол отпустит сейчас какую-нибудь шуточку или пренебрежительно махнет рукой?

Но Пол лишь улыбался, придерживая для нее раскрытые двери лифта.

— Слышала бы ты мой немецкий, — сказал он. — У меня самого уши вянут. Думаю, мне стоит выучить немецкие ругательства. Все хоть какая-то польза от этого языка.

На этот раз Джулия улыбнулась ему широко и весело:

— Попробуем. Думаю, моя диссертация не загнется, если я в субботу пойду с тобой в кино. Спасибо за приглашение.

— Мы не дадим твоей диссертации загнуться, — пообещал Пол.

Он был доволен собой. Пугливая Крольчиха пойдет с ним в кино. А потом он поведет ее обедать. Он ведь еще не познакомил ее со своим любимым индийским рестораном. Или нужно было позвать ее в кино сегодня, не дожидаясь субботы? На двойной сеанс, чтобы подольше сидеть рядом с нею. Потом он показал бы ей местный Чайна-таун и угостил бы домашним мороженым в заведении Грега. А пока они едят мороженое, можно будет завлечь ее походом в Галерею искусств Онтарио. Там открывается выставка архитектурных проектов Фрэнка Гери.

Хорошенько подумав, Пол решил быть терпеливым. Очень-очень терпеливым. И осторожным. Нужно помнить об этом всякий раз, когда он протягивает Крольчихе морковку и пытается погладить ее мех. Иначе он спугнет ее и лишится возможности помочь ей стать настоящей.

* * *

Прошел еще один день. Наступило утро пятницы. Джулия сидела на своей узкой кровати со стареньким ноутбуком на коленях и добросовестно составляла план диссертации. Под Моцарта. Ее и сейчас удивляло, почему профессор Эмерсон выбрал именно Моцарта. Удивлял резкий переход от «Найн инч нейлз» к «Реквиему». Может, он истязал себя Lacrimosa, оплакивая Грейс? Или были иные причины, заставлявшие его без конца гонять единственный и далеко не радостный фрагмент моцартовского «Реквиема»?

Джулия закрыла глаза. Многоголосый хор дробил латинские слова на слоги, и каждый становился ударом молота по душе. Или по сердцу…

Полон слез тот день,

Когда восстанет из праха,

Чтобы быть осужденным, человек.

Так пощади его, Боже,

Милостивый Господи Иисусе,

Даруй им покой.

Аминь.

«Что же происходит с Габриелем, если он терзает себя Lacrimosa? И почему я ощущаю странную близость к нему, когда слушаю эту музыку? Я всего лишь заменила его фотографию его же диском. Только что не кладу этот диск под подушку. Я даже не Крольчиха. Я глупый больной щенок».

Джулия тряхнула головой и попыталась вернуться к плану диссертации. Но моцартовская музыка не отпускала. Чтобы это утро тоже не стало полным слез, она переключилась на мысли о Поле и их вчерашнем походе в библиотеку.

Он ей очень помог. Мало того что Пол открыл ей доступ в профессорский отсек, он, по сути, рассказал ей, как правильно составлять план, на что обратить внимание и все такое. Ему даже удалось ее рассмешить, причем несколько раз. Джулия уже и не помнила, когда она в последний раз столько смеялась. Пол вел себя как настоящий джентльмен: открывал ей двери и таскал на плече ее уродца. Этот парень из вермонтской провинции обладал рыцарскими манерами. Он просто не мог не понравиться Джулии. И его покровительство не было чем-то навязанным ей. Оно предлагалось с достоинством и без малейшего намека на то, что с ней нужно возиться, как с малым ребенком. После вчерашнего Джулия стала мысленно называть его Вергилием. Кто лучше Вергилия смог бы провести Данте по всем лабиринтам Ада? И кто лучше Пола — скрытого Вергилия — проведет ее по всем лабиринтам плана диссертации?

Ей действительно хотелось, чтобы ее план понравился Эмерсону. Более того, чтобы он произвел на профессора сильное впечатление. Может, тогда уважаемый профессор сообразит, что она не напрасно взялась изучать творчество Данте? Может, признает у нее наличие ума? Едва ли. Профессор Эмерсон уже составил о ней свое мнение, которое не изменят даже слова Грега Мэтьюса.

По правде говоря, она ведь не столько хотела поразить его своим планом, сколько мечтала о том, чтобы он наконец вспомнил, кто она.

Что хуже: то, что Габриель ее забыл? Или то, что он превратился в профессора Эмерсона? Джулия часто терзала себя этими вопросами, и они всегда приводили ее в отчаяние. Милый, нежный Габриель, забывший ее, был все же лучше, чем Габриель, продолжавший ее помнить, но превратившийся в профессора Эмерсона с его букетом пороков.

Глядя на себя со стороны, Джулия удивлялась: чем, собственно говоря, она стремится впечатлить профессора? Замысел ее диссертации был прост и прямолинеен. Все строилось на сравнении между куртуазной любовью, представленной целомудренными отношениями Данте и Беатриче, и плотской страстью, раздирающей Паоло и Франческу. Эти двое, как известно, томились в круге Ада, отведенном для прелюбодеев. Ей хотелось рассмотреть все достоинства и недостатки целомудрия (эта тема серьезно ее занимала) и сравнить проповедь целомудрия с подсознательным эротизмом, лежащим в основе всей «Божественной комедии».

Нещадно выжимая «воду» из абзацев плана, Джулия поглядывала то на репродукцию Холидея, то на открытку с изображением скульптуры Родена «Поцелуй». Губы роденовских Паоло и Франчески не соприкасались, однако сама скульптура воспринималась чувственной и эротичной. Джулия была в парижском музее Родена, но сувенирную копию знаменитой скульптуры покупать не стала, сочтя ее слишком возбуждающей и невыразимо печальной. Ограничилась открыткой, украшавшей сейчас стену «хоббитовой норы».

Джулия не блистала разговорным французским и едва могла бы объясниться в булочной и молочном магазине. Но она достаточно знала о двойственности некоторых французских слов. Даже во французском названии роденовской скульптуры — «Le Baiser» — был скрыт противоречивый смысл. Слово «baiser» могло означать как невинный поцелуй, так и совокупление в его самом неприкрытом, животном качестве. Если сказать просто «le baiser», это будет означать поцелуй, а вот «baise-moi» — это уже просьба «оттрахать по полной». В позах Паоло и Франчески ощущалось и то и другое. Любовники, которым никогда не коснуться друг друга даже губами. Джулии хотелось помочь им, и втайне она надеялась, что ее диссертация дарует им освобождение из Ада.

Все эти годы Джулия иногда позволяла себе думать о заброшенном яблоневом саде, о первом поцелуе Габриеля и отдельных эпизодах того удивительного вечера, и ночи. Чаще ей это снилось. Но она почти никогда не вспоминала то, что было потом. А потом было утро, слезы, истерика. Ощущение, что тебя предали. Это ей тоже снилось, причем гораздо чаще. Джулия была не властна над кошмарными снами, однако ей не хотелось пережить кошмар наяву, и потому она никогда не пыталась разыскать Габриеля.

Ее мысли прервал звонок мобильника.

— Привет, Джулия. Какие у тебя планы на вечер?

Звонила Рейчел. Помимо голоса подруги, из телефонного динамика доносилось ворчание Габриеля.

Джулия моментально выключила звук на компьютере. Только еще не хватает, чтобы он услышал Моцарта. Он ведь не слышал? Или все-таки слышал?

Джулия сжалась, словно профессор Эмерсон мог выпрыгнуть из мобильного телефона и отчитать ее за то, что она слушает чужой диск.

— Джулия, у тебя что, сигнал пропал?

— Нет, я слушаю.

Похоже, Габриель был либо рассержен, либо просто чем-то раздражен. Ни то ни другое его состояние Джулию не удивляло.

— Ты что молчишь? У тебя неприятности?

— Нет, что ты! Просто кручу в голове план диссертации. А планов на вечер… никаких. Мне заниматься надо.

Габриель был слишком поглощен своей персоной. Джулия облегченно вздохнула, уверив себя, что он никак не мог слышать злополучный диск.

— Я хочу сходить в какой-нибудь клуб, — сказала Рейчел.

— Обязательно сходи. Ты же знаешь, я не любительница тусовок. Танцевать не умею, а от шума потом весь день болит голова.

Рейчел громко расхохоталась:

— Ты сейчас почти в точности повторила слова моего братца. Правда, он думает, что умеет танцевать, но не любит.

Джулия выпрямилась, сняв с колен ноутбук:

— А что, Габриель тоже хочет пойти?

— Я же через пару дней возвращаюсь домой. Габриель решил побаловать меня обедом в каком-нибудь экзотическом месте. Я сказала ему, что обед обедом, а мне еще хочется побывать в здешнем клубе. Взрыва радости это у него не вызвало, но он согласился. Словом, я тебя приглашаю. Договорились?

— Рейчел, я бы рада с вами пойти, но мне совсем нечего надеть.

— Не отнекивайся, — засмеялась Рейчел. — Это не прием у королевы. Надень свое короткое черное платье. Думаю, в твоем гардеробе обязательно найдется что-нибудь подходящее.

В этот момент у Джулии запищал сигнал домофона.

— Рейчел, не отключайся. Мне звонят в дверь… Кто там? — спросила она, нажимая кнопку ответа.

— Служба доставки. У меня пакет для мисс Джулии Митчелл. Это вы?

— Я. Открываю. Поднимайтесь на третий этаж. Я буду ждать вас на лестнице.

Джулия вышла на площадку и вскоре увидела взбегавшего по ступенькам парня в униформе какой-то компании. В руках у него была внушительная коробка. Джулия расписалась в получении и вернулась к себе.

— Рейчел, ты меня слушаешь?

Ей показалось, что подруга как-то подозрительно хихикает.

— Да. И что же тебе принесли?

— Большущую коробку. Странно.

— Так открывай скорее. Не томи душу.

Зажав мобильник плечом, Джулия отодрала скотч, скреплявший створки коробки.

— Странно. Коробка из универмага «Холт ренфрю». Не понимаю, кто это послал мне подарок… Рейчел, случайно, не ты?

Из мобильника донеслись всплески смеха.

Джулия открыла коробку. Внутри лежало то, что называлось платьем для коктейлей: фиолетового цвета, с одной лямкой и косыми вставками близких оттенков. Этикетка «Бэджли и Мишка» ничего ей не говорила. Платье было на редкость женственным. До сих пор подобные наряды Джулия видела лишь в фильмах и на журнальных картинках.

Платье было не единственным содержимым коробки. Под ним Джулия обнаружила черные лакированные туфли от Кристиана Лабутена на высоченном каблуке и с красными подошвами. На каждой туфле был симпатичный бархатный бантик. Туфельки эти стоили никак не меньше месячной платы за ее жилье (если не больше). В самом углу коробки лежала расшитая бисером дамская сумочка.

Джулия сразу же почувствовала себя Золушкой, которую позвали на бал.

— Тебе нравится? — допытывалась Рейчел. — Я целиком положилась на вкус служащей универмага. Но не утерпела, попросила показать мне платье.

Чувствовалось, Рейчел ждет ее реакции.

— Рейчел, это просто сказка. Я про все, что в коробке. Постой, а как ты узнала мои размеры?

— Я ничего не узнавала. По-моему, со времен университета ты ничуть не изменилась. Я тебе говорю, тетенька попалась очень опытная, поняла меня с полуслова. Вот только думаю, не промахнулась ли я с размером платья? Обязательно примерь его.

— Платье как раз по мне. Но, Рейчел… это же стоит безумных денег. Одни только туфли… Я просто не могу…

— Джулия, о чем ты говоришь? Я так рада, что мы снова вместе. Встреча с Габриелем и с тобой — это единственные светлые пятна в моей жизни. Единственная радость с тех пор, как мама вторично заболела. Я устала от беспросветности. Пожалуйста, не отнимай у меня эту радость.

«Рейчел всегда умеет надавить на чувство вины», — подумала Джулия.

— Но ведь это…

— Успокойся. Это не мои деньги. Это деньги нашей семьи. После маминой смерти…

Рейчел замолчала, надеясь, что подруга сама сделает необходимый (хотя и ошибочный) вывод. Так оно и случилось.

— Рейчел, но ведь Грейс наверняка хотела, чтобы эти деньги ты потратила на себя.

— Она хотела, чтобы все, кого она любила, были счастливы. Стало быть, и ты. Она почти не имела возможности побаловать тебя после… после того, что случилось. Уверена, сейчас она слышит наш разговор, улыбается и радуется, что мы снова вместе. Джулия, не порти ей эту радость.

У Джулии глаза были на мокром месте. У Рейчел — тоже, хотя и совсем по другому поводу. Ей было стыдно, что приходится врать лучшей подруге. Глаза Габриеля были совершенно сухими. Чувства вины он тоже не испытывал, однако испытывал нараставшее раздражение по поводу затянувшейся женской телефонной болтовни. Рейчел разговаривала по обычному телефону, а Габриелю самому нужно было позвонить по делу. Его настоятельные требования перезвонить с мобильника сестра игнорировала.

— Рейчел, я могу хотя бы частично возместить твои расходы? Например, заплатить за туфли? Конечно, не сейчас… через какое-то время.

Должно быть, Габриель услышал ее слова, поскольку он разразился гневной протестующей тирадой, поминая какую-то крысу, живущую в церкви. Джулия еще соглашалась называться Крольчихой, но уж никак не крысой.

— Габриель, я как-нибудь сама улажу этот вопрос, — послышалось в трубке. Дальше Джулии пришлось некоторое время слушать перепалку между братом и сестрой. — Джулия, давай вопрос денег отложим на потом… Габриель, не топай ножкой, как будто тебя в туалет не пускают! Это наш последний совместный вечер, и я хочу, чтобы ты пошла с нами. Так что наряжайся, и вперед. А разговор о деньгах отложим… ну, скажем, до того момента, когда меня выпрут с работы и я сяду на пособие по безработице. Хорошо?

Джулия глубоко вздохнула и про себя вознесла благодарственную молитву Грейс, которая всегда заботилась о ней, как о родной дочери.

— Спасибо тебе, Рейчел. Вот я и снова твоя должница.

— Габриель, она идет с нами! — радостно завопила Рейчел.

Джулии пришлось выслушать еще один кусок семейного шоу.

— К девяти вечера изволь быть готовой. Мы за тобой заедем. Габриель говорит, что знает, где ты живешь.

— К девяти? А не поздновато ли?

— По меркам этого клуба — ничуть. Клуб мой братец выбирал. Говорит, в девять они только открываются. Так что у тебя полным-полно времени на тщательную подготовку. Ты должна выглядеть неотразимой!

Рейчел отключилась. Джулия достала платье. Его как будто специально на нее шили. Рейчел унаследовала от матери доброе сердце и широту души. Остается только сожалеть, что Габриелю ничего не досталось. Или он не захотел взять…

Глядя на свои новые сексапильные туфли, Джулия подумала, что танцевать в них попросту опасно. Особенно с профессором Эмерсоном.

«Но Рейчел сказала, что он не танцует. Будем надеяться, что до танцев не дойдет».

Воодушевленная подарками, Джулия выдвинула ящик комода, где у нее лежало нижнее белье. Не глядя на фото, погребенное на самом дне, она достала эротическую пару — две полоски материи, которые лишь с определенной натяжкой можно было бы назвать нижним бельем.

Держа полоски на ладони — они вполне умещались даже на ее ладони, — Джулия медитировала на них, как на статую Будды… Хватит колебаний и нерешительности! Она наденет это белье. Как талисман или оберег, который придаст ей храбрости и уверенности и поможет сделать то, что необходимо сделать. То, что она хотела сделать: напомнить Данте, как много он потерял, покинув ее.

Хватит оплакивать Беатриче. Lacrimosa закончилась.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Заведение «Лобби», находившееся все на той же Блур-стрит, принадлежало к числу элитарных. Заглянув туда в первый раз, посетитель не увидел бы ничего особенного. Типичный мартини-бар с залом и танцполом. Верный традициям Данте, Габриель называл это заведение не иначе как «Преддверие», ибо тешил себя иллюзиями, будто его завсегдатаи напоминают добродетельных язычников, обреченных всю вечность созерцать пространство между раем и адом. Данте, как известно, разделял католические воззрения на существование такого пространства, где обитали души праведников, умерших еще до рождения Христа. На самом же деле само «Лобби» и его завсегдатаи куда больше соответствовали различным кругам Дантова Ада.

Габриелю очень не хотелось приводить сюда Джулианну, не говоря уже о Рейчел. «Лобби» он считал своими охотничьими угодьями, местом, где всегда утолял голод плоти. Здесь слишком многие знали его и о нем, и Габриель опасался, что с чьих-то карминово-красных (или кроваво-красных) губок ненароком могут сорваться слова, вовсе не предназначенные для ушей его сегодняшних спутниц.

Но он привык к атмосфере «Лобби» и был уверен, что здесь сможет контролировать происходящее. Мест, незнакомых и неподконтрольных ему, Габриель не любил и ни за что бы не рискнул повести туда Джулию и Рейчел. На один вечер он позволит себе превратиться из Данте в Беовульфа. Поэт станет воином, обнажит меч и убьет Гренделя и всю его родню, если только кто-то из них посмеет хотя бы посмотреть в сторону обеих прекрасных дам. Габриель сознавал вопиющее лицемерие подобных мыслей, но готов был смириться с ним, только бы порадовать Рейчел.

Естественно, сестре об этом не было сказано ни слова. Выйдя из такси, Джулия и Рейчел увидели длинную очередь жаждущих попасть в «Лобби». Габриель, не замечая очереди, подошел к вышибале клуба — крупному чернокожему парню с лысым черепом и бриллиантовыми сережками в ушах. Тот пожал ему руку.

— Добрый вечер, мистер Эмерсон, — официальным тоном поздоровался вышибала.

— Здравствуйте, Этан. Познакомьтесь с моей сестрой Рейчел и ее подругой Джулианной.

Этан улыбнулся девушкам и отошел, пропуская всех троих внутрь.

— Что все это значит? — шепотом спросила Джулия у Рейчел, когда они вошли.

— Наверное, Габриель числится у них в VIP-персонах, — усмехнулась Рейчел. — Мы в гостях, так что не задавай лишних вопросов.

Интерьер «Лобби» был оформлен со вкусом и сообразно тенденциям современного минимализма. Только два цвета — черный и белый.

Габриель провел их в дальний конец помещения, где находился «Белый зал» и где у него был свой личный уголок. Здесь все убранство было выдержано в белых тонах. Подруги уселись на низкий белый диванчик. Джулия удивилась, увидев подушечки из белого горностаевого меха. Дверцы всех уголков выходили на круглую танцевальную площадку. Сейчас она была пуста.

— Джулия сегодня просто бесподобна, — сказала Рейчел, обращаясь к брату. — Глаз не оторвать.

Джулия покраснела гуще обычного и принялась теребить край платья.

— Рейчел, не надо, — шепнула она.

— Согласись, Габриель, такой ты ее еще не видел, — не унималась Рейчел.

— Вы обе потрясающе выглядите, — наконец сказал Габриель, как-то странно сжимая ноги.

«Какое мне дело до его похвал?» — мысленно возмутилась Джулия. Ну почему этому человеку так трудно быть просто учтивым? Не надо комплиментов. Достаточно, если он воздержится от колкостей.

Рейчел занимали другие мысли. Ей было никак не понять брата. Он ведь потратил почти две тысячи долларов, чтобы Джулия бесподобно выглядела. А сейчас держит себя так, словно принимает экзамен у какой-нибудь тупой студентки. Надо его подзавести.

— Забыла тебя спросить, — обратилась она к Джулии, но так, чтобы слышал Габриель, — как прошла твоя встреча с Полом?

Не будь лицо Джулии уже красным, этот вопрос наверняка заставил бы ее покраснеть.

— Очень приятный человек. Настоящий джентльмен с очень старомодными манерами.

Ей хотелось проверить, слушает ли Габриель их девчоночью болтовню. По лицу Рейчел она сразу поняла, что слушает.

— Он водил тебя обедать?

— Да. В «Натарадж» — его любимый индийский ресторан. Завтра открывается Торонтский кинофестиваль. Мы пойдем на двойной сеанс, а после Пол обещал показать мне местный Чайна-таун.

— Он крутой парень? — спросила Рейчел, подбавляя масла в огонь.

Джулии поморщилась.

— Я как-то не думала о нем в таком ключе, — призналась она. — У него внешность игрока в регби, но в поведении нет и намека на грубость. Добрый, внимательный. Обращается со мной как с принцессой.

— Долбаный джентльмен, — пробормотал сквозь зубы Габриель.

Джулия и Рейчел посмотрели на него, недоумевая, не послышалось ли им. К этому времени Габриель успел «сделать лицо». Казалось, он сидит на ученом совете и слушает занудливого коллегу.

Довольная тем, что ей все-таки удалось завести брата, Рейчел повернулась к стене, где висело небольшое зеркало, и принялась строить себе рожи, надувая розовые от помады губы. В зеркале она заметила какую-то женщину, явно идущую к ним.

— Габриель, это еще что за дамочка пожирает тебя глазами? — спросила она.

Он не успел ответить, как крашеная блондинка, оказавшая официанткой, уже остановилась возле их столика:

— Добрый вечер, мистер Эмерсон. Рада, что вы снова у нас.

Официантка наклонилась к нему, выставляя средних размеров грудь, и положила руку на профессорское плечо. Безупречный маникюр, лак кораллового цвета, таинственно поблескивающий в полумраке.

Джулии не понравилась ни официантка, ни ее хищные ногти. Уж не собралась ли она расцарапать Габриелю спину? Или ее ногти — тоже «орудие устрашения», отпугивающее других женщин? Джулия мысленно отругала себя, что ее занимают такие дурацкие мысли.

— Меня зовут Алисия. Я ваша официантка, — представилась блондинка, слегка кивнув девушкам.

— Все расходы за мой счет, — сказал Габриель. — Выпивку для нас троих, а также порцию для Этана и, естественно, для вас.

Он подал ей сложенную купюру, одновременно освободившись от руки Алисии. Официантка улыбнулась, зажав деньги в кулачок.

— Что принести дамам? — спросила она, по-прежнему не сводя глаз с Габриеля.

Улыбаясь, Алисия слегка высовывала кончик языка. Помада на ее губах была под цвет ногтей.

— Мне «Космо», — сказала Рейчел. Джулия замерла. — А тебе чего? — спросила Рейчел, подталкивая ее плечом.

— Д-даже не знаю, — запинаясь, ответила Джулия.

Ей очень не хотелось попасть впросак. В таком месте, как это «Лобби», вряд ли принято заказывать пиво или текилу.

— Тогда два «Космо». Тебе понравится, — пообещала подруге Рейчел.

— Что желает мистер Эмерсон?

Джулии показалось, что Алисии так и хочется прыгнуть к нему на колени.

— Двойную порцию «Лафройга» двадцатипятилетней выдержки, неразбавленного. И попросите бармена налить стаканчик минеральной воды без газа, — сказал Габриель, не глядя на официантку.

Алисия удалилась.

— Только мой старший братец умеет заказывать пойло так, словно диктует писцу государственный закон, — давясь от смеха, произнесла Рейчел.

Джулия позволила себе рассмеяться, но не над словами Рейчел, а над раздраженной физиономией Габриеля.

— Что такое «Лафройг»? — спросила она, так как слышала это слово впервые.

— Сорт односолодового шотландского виски.

— А зачем нужна минеральная вода?

— Всего пара глотков для обострения вкуса. Когда «Лафройг» принесут, могу дать вам попробовать, — слегка улыбнувшись, предложил Габриель.

Джулия опустила глаза, принявшись разглядывать свои новенькие туфли. Взгляд Габриеля отправился туда же. Рейчел даже не представляла, какую замечательную модель она выбрала. Эти туфли стоили своих денег. В них прекрасные ноги мисс Митчелл казались еще длиннее.

Габриель чувствовал, что снова попадает в ловушку. Он заерзал на диванчике, пытаясь подавить противное шевеление между ног.

Не помогло.

— Ты, Габриель, дожидайся своего виски, а мы с Джулией пока потанцуем, — объявила Рейчел.

Не дав Джулии возразить, Рейчел потащила подругу на танцпол. Она махнула диджею, чтобы включил музыку, и принялась с наслаждением танцевать.

Джулия вовсе не была настроена на танцы. Она заметила, как Габриель сразу же пересел, чтобы глазеть на нее. Теперь он сидел, откинувшись на спинку диванчика, и смотрел на нее. Сосредоточенно. Немигающими глазами. Должно быть, он заметил, что на ней нет обычных трусиков.

«Наверное, мужчины всегда замечают, надеты у женщины обычные трусики… или что-то другое».

Ей было не оторваться от глаз Габриеля, оглядывавших ее с головы до ног. Там он задержался дольше, чем позволяли приличия, откровенно пялясь на стройные ноги Джулии и ее потрясающие черные туфли с красными подошвами и красной внутренней стороной каблуков.

— Мне тяжело танцевать в этих туфлях, — шепнула Джулия.

— Ты не на конкурсе бальных танцев, — отмахнулась Рейчел. — Просто двигай телом, а на ноги не обращай внимания. Кстати, ты сейчас обалденно выглядишь. Мой братец — редкостный идиот.

Джулия повернулась к профессору спиной, закрыла глаза и, следуя совету Рейчел, стала просто двигаться, позволяя музыке управлять ее движениями. Туфли больше не мешали. Нужно было всего-навсего перестать думать о нем и отключиться от его сверлящих синих глаз. В конце концов, Рейчел позвала ее сюда развлекаться. Но полностью отключиться от мыслей о нем Джулия не могла.

«И все-таки ему видны сквозь ткань платья мои стринги?.. О чем я думаю? Надеюсь, он видит. Надеюсь, что зрелище его мучает. Наслаждайтесь зрелищем, профессор Эмерсон. Это все, на что вы можете рассчитывать».

Музыка смолкла. Рейчел наградила диджея улыбкой и спросила, что он собирается ставить дальше. Диджей ответил, что здесь музыку выбирает не он, а гости. Должно быть, Рейчел очень понравился такой ответ, и она совсем не по-женски вскинула руку со сжатым кулаком. Джулия думала, что ее подруга сейчас завопит от восторга, как когда-то в школе, если вдруг отменяли урок.

Рейчел заказала другую песню. Танцы продолжались. К удивлению Джулии, ей все больше нравилось танцевать одной, подчиняясь музыке, а не партнеру.

К этому времени на площадку вышли еще несколько желающих потанцевать. Среди них был и очень симпатичный блондин.

— Привет, — произнес он, приближаясь к Джулии и стараясь попасть в ритм с ее движениями.

— Привет, — ответила она, несколько удивляясь, что на нее обратили внимание.

Ей вспомнилось известное утверждение, что танец для женщин сродни сексуальному наслаждению. Блондин, кем бы он ни был, скорее всего, обладал богатым опытом и в танцах, и в сексе.

— Что-то я раньше вас здесь не видел, — улыбаясь, сказал он.

У него были белые зубы (Джулия подумала, что он бы тоже мог рекламировать, но не очки, как Габриель, а зубную пасту) и глаза василькового цвета. Какой странный цвет. Тоже синий, но без ледяной холодности.

— Меня зовут Брэд. А вас? — Он наклонился, и его ухо оказалось почти рядом с ее губами. В этом не было никакой фривольности — громкая музыка заглушала слова.

— Джулия, — несколько смутившись, представилась она.

— Рад знакомству с вами, Джулия. У вас очень красивое имя.

Кивком Джулия дала ему понять, что слышит его слова. Она бросала отчаянные взгляды на Рейчел, надеясь, что та освободит ее от ненужного знакомства. Но Рейчел самозабвенно наслаждалась танцем, закрыв глаза. По всему чувствовалось, что ей сейчас ни до кого.

— Хотите чего-нибудь выпить? Я тут с друзьями. Наш столик вон там. — Он показал где, но Джулия не повернула головы.

— Спасибо за предложение, но я тут с подругой.

Ответ ничуть не обескуражил Брэда.

— Берите с собой и подругу, — предложил он. — Какие у вас замечательные глаза. Я себе не прощу, если вы сейчас уйдете, а я не узнаю номер вашего телефона. — (Джулия пробормотала что-то невразумительное.) — Я не настаиваю. В таком случае я оставлю вам свой.

Джулия умоляюще глядела в сторону Рейчел и потому не заметила, что Брэд приблизился к ней почти вплотную. Кончилось тем, что она наступила ему на ногу своим острым каблуком. Блондин поморщился от боли и случайно ее толкнул.

К счастью, обошлось без падения. Брэд успел подхватить Джулию и поддержать. Джулия нехотя призналась себе, что ей было приятно прижаться к его мускулистой груди и почувствовать его сильные руки. У офисных служащих редко бывают такие руки.

— Я ведь вас едва не уронил. Простите меня за растяпство. Вы не сильно испугались?

Он все еще держал Джулию за руки, и его правая рука… конечно же, совершенно случайно откинула у нее со лба несколько прядок.

— Нет, я не испугалась. Спасибо, что не дали мне упасть.

— Джулия, я был бы последним болваном, если бы позволил вам загреметь на пол.

В его улыбке не было ни налета суперменства, ни приторности мужчины, привыкшего к легким победам над женщинами. Судя по строгому деловому костюму, Брэд пришел сюда после работы. Наверное, работает где-то в центре в крупной компании со строгим дресскодом. Рубашка, галстук, начищенные до блеска ботинки.

Брэд держался уверенно, но без надменности. Он тщательно подбирал слова, делая это без какого-либо расчета, потому что так привык на своей работе. Интересно, а она могла бы с ним встречаться?.. Ну что за мысли лезут ей в голову в этом клубе? Наверное, могла бы, но недолго. Вряд ли у них нашлось бы много общих интересов. Во всяком случае, танцевать в ближайшем будущем она не собиралась. Хотя если танцевать с ним…

Мысли мыслями, однако смущение не позволило Джулии продолжить разговор с Брэдом. Наверное, сейчас лучше всего поблагодарить его и вернуться за столик. И вдруг ее схватили за руку, надежно оттеснив от Брэда. Кожа Джулии мгновенно покрылась мурашками. Она прекрасно знала, чьи длинные холодные пальцы держали ее руку почти у самого плеча. У левого, обнаженного.

— С вами все в порядке? — спросил Габриель.

Как она ненавидела эту затертую, заезженную фразу из боевиков и сериалов!

Спокойный тон Габриеля был обманчивым. Его выдавали глаза, в которых полыхал необъяснимый гнев. Противоречие смутило Джулию, и она не ответила. Она чувствовала себя школьницей, за которой явился рассерженный отец, чтобы увести с вечеринки. Брэд это заметил.

— Никак этот красавчик обижает вас? — спросил он, расправляя плечи и хмуро глядя на Габриеля.

Только еще не хватало, чтобы они сейчас сцепились!

Джулия покачала головой. Она ругала себя, что согласилась пойти в этот дурацкий клуб. Мало ей профессорских выплесков в других местах!

— Она со мной, — не поворачиваясь к Брэду, прорычал Габриель.

Брэд вовсе не хотел затевать потасовку. Взглянув на перекошенное от гнева лицо Габриеля, он тихо отошел.

— Идемте! — скомандовал Габриель и потащил Джулию к их столику.

Джулия обернулась через плечо, посмотрев на Брэда. Другого способа извиниться за профессорскую бестактность у нее не было. И в то же время она радовалась, что Габриель увел ее с танцпола.

Когда они уселись, Габриель подал ей бокал с коктейлем. Он тяжело дышал, удивляясь, с какой поспешностью бросился спасать Джулию, не задумываясь о последствиях.

Джулия потягивала «Космо», пытаясь понять, как все произошло.

— Вам нужно быть более осмотрительной, — заявил Габриель, поворачиваясь к ней.

Судя по бокалу, зажатому у него в руке, половина «Лафройга» уже перекочевала в профессорский желудок.

— Здесь не столь безопасно, как вы думаете. Особенно для таких девушек, как вы. А вы умеете притягивать к себе разные беды.

— Вам это показалось, — возразила Джулия. — Ничего плохого со мной не случилось. И этого человека мне не в чем упрекнуть.

— Он посмел вас лапать.

— Не лапать, а подхватить, чтобы я не шмякнулась на пол. Мы танцевали. Я случайно наступила ему на ногу, из-за чего все и произошло. Вы же не пригласили меня танцевать.

Габриель откинулся на спинку. Его губы изогнулись в плотоядной улыбке.

— А вам не кажется, что это помешало бы мне следить за обстановкой?

Профессор-надсмотрщик? Очень мило. Джулия откинула волосы. Ей не хотелось смотреть в ледяную синь его глаз. Виски сделало их ярче, но не теплее. Джулия оглянулась на танцующих. Брэд все еще был там, надеясь привлечь ее внимание. Она поймала его взгляд и жестами попыталась показать, что их с Габриелем ничего не связывает. Брэд понял. Он кивнул и пошел к своему столику.

— Я обещал вам дать попробовать «Лафройг», — сказал Габриель, подсаживаясь к ней.

— Я просто так спросила. Не хочу мешать коктейль с виски.

— Нет, вы должны это попробовать. Я настаиваю. — Его голос звучал все требовательнее.

Джулия вздохнула, протянув руку за бокалом, но Габриель не отдавал.

— Я хочу сам угостить вас. Из своих рук, — хрипло, с придыханием, прошептал он.

Это звучало как приглашение к сексу. Во всяком случае, так казалось Джулии. Самонадеянно выпяченная челюсть, сверкающие сапфировые глаза и холодный бокал, который он вот-вот поднесет к ее губам.

«Ох, мой Габриель. Мой Габриель. Ох… мой… Габриель».

— Я сама умею пить из бокала, — нерешительно возразила Джулия.

— Не сомневаюсь. Но зачем это делать, если я рядом и хочу вас угостить? — Он хищно улыбался, показывая свои ровные, не тронутые кариесом зубы.

Джулия еще не забыла разбитый бокал с кьянти и безнадежно испорченную профессорскую рубашку. Ей не хотелось повторения. Чтобы избегнуть дурацких случайностей, она согласилась. Габриель с чувственной торжественностью поднес бокал к ее губам. Холодное стекло соприкоснулось с нижней губой. Он чуть-чуть наклонил бокал, потом еще и еще, пока дымчатая жидкость не полилась в открытый рот.

И этот чувственный, исходящий желанием обольститель — недосягаемый профессор Эмерсон, так пекущийся о своей репутации?

Виски обожгло ей рот. Джулии было не до дегустаций. Она торопливо проглотила «Лафройг».

— Какой ужас! — вырвалось у нее. — У этого виски вкус костра!

Габриель рассматривал ее лицо, пытаясь оценить действие, произведенное виски. Лицо Джулии было совсем красным и очень выразительным.

— Вы ошибаетесь. Это вкус не костра, а мха. «Лафройг» имеет… многогранный вкус. Хотите убедиться? — усмехаясь, предложил Габриель.

— Нет уж, — энергично тряся головой, возразила Джулия. — Кстати, я уже вполне взрослая и самостоятельная, чтобы меня… поили из бокала. Не надо мне навязывать вашу помощь, если я о ней не прошу. Я сама могу разобраться, что к чему.

— Не говорите чепухи! — Он вяло кивнул в сторону танцпола. — Грендель и его родня только и ждут момента, чтобы вас поглотить. Нечего спорить со мной.

— Простите, может, я чего-то недопонимаю, но кто вы во всей этой истории?

— Тот, кто с первого взгляда узнает наивность и невинность. А потому ведите себя как послушная маленькая девочка. Допивайте ваш «Космо» и не воображайте, будто вы здесь в своей тарелке. — Габриель мрачно посмотрел на нее и залпом допил виски. — «Джулианна — источник бедствий», — пробормотал он.

— Габриель, потрудитесь объяснить, что значит в вашем понимании «наивность и невинность»? Что вообще вы пытаетесь мне втолковать?

— Вам не знакомы значения этих слов? — Габриель скорчил гримасу, потом наклонился к Джулии, обдавая ее жарким дыханием. — Джулианна, вы краснеете, как девчонка-подросток, — сказал он, понизив голос до шепота. — Вот что я понимаю под словом «наивность». А еще я чувствую вашу невинность. Для меня более чем очевидно: вы до сих пор остаетесь девственницей. Нечего разыгрывать из себя взрослую женщину.

— Вы… вы…

Джулия отпрянула. Она лихорадочно перебирала весь запас английских бранных слов, выбирая наиболее обидное. Но из подсознания вылетело совсем другое слово, итальянское. Джулия и опомниться не успела, как с ее губ сорвалось:

— Stronzo![6]

Услышанное взбесило Габриеля, но лишь вначале. Потом его лицо разгладилось, и он захохотал. Громко. Раскатисто. Это был смех до слез в глазах и до колик в животе.

Зато Джулии было не до смеха. Она, судорожно глотая «Космо», ерзала на диванчике, как на горячей сковородке. Как Габриель узнал о ее девственности? Сделал блестящее умозаключение, применив методы индукции и дедукции? Вряд ли. Рейчел сказала? Они с Рейчел не трогали эту тему. К тому же они давно не виделись, и Рейчел не знает, как она жила и с кем встречалась. И потом, Рейчел никогда бы не позволила себе разболтать чужую тайну. Особенно Габриелю.

Габриель продолжал довольно ухмыляться. Джулия злилась на него не только за слова о девственности. Какое право он имел мешать ее знакомству с Брэдом? Джулия вовсе не собиралась давать этому блондину номер своего мобильника. Она не любила подобных игр. Но она хотела сама принимать решения, а не быть пай-девочкой, танцующей под профессорскую дудку. Ты зашел слишком далеко, высокоученый придурок Габриель Эмерсон. Пора поставить тебя на место.

Через несколько минут к их столику подошла Алисия. В руках у крашеной блондинки была маленькая золотистая коробочка.

— Это вам, — сказала официантка, подавая Джулии коробочку.

— Здесь какая-то ошибка, — смущенно пробормотала Джулия. — Я этого не заказывала.

— Конечно не заказывали. Вам ее послал один парень. Важная банковская шишка. Их там несколько человек сидит, но это от него. И еще он сказал: если вы не возьмете, то разобьете ему сердце.

Алисия нагнулась к Габриелю.

— Не желаете ли еще освежиться, мистер Эмерсон? — сладострастно улыбаясь, спросила она.

— Нет, благодарю вас. Мы уже достаточно освежились, — ответил Габриель, следя за Джулией.

Джулия открыла коробочку. Внутри лежали визитная карточка и большой шоколадный трюфель, завернутый в золотистую фольгу. На карточке значилось:

БРЭД КЭРТИС,

вице-президент

Отдел операций на рынке капиталов

Монреальский банк

Блур-стрит Уэст, 55, пятый этаж

Торонто, Онтарио

Тел. 416–555–2525

На обороте твердой и очень уверенной рукой было написано:

Джулия!

Жаль, что наша встреча оборвалась столь нелепым образом.

Шоколад напоминает мне о ваших прекрасных глазах.

Брэд.

Прошу вас, позвоните мне: 416–555–1491

Джулия отложила карточку и улыбнулась. Тактичный человек. Все обратил в шутку. Ничуть не обиделся за отдавленную ногу и не посетовал на ее неуклюжесть. В его устах слово «девственница» не прозвучало бы как ругательство. И написанное о ее глазах не было дешевым комплиментом. Она ему действительно понравилась.

Джулия осторожно развернула конфету и отправила в рот. Божественно. И откуда Брэд узнал, что она обожает дорогой шоколад? Должно быть, судьба. Джулия закрыла глаза. Она медленно жевала конфету, наслаждаясь изумительным, ни с чем не сравнимым вкусом темного шоколада. Потом тщательно облизала губы и даже застонала от удовольствия.

«Ну почему такой парень, как этот Брэд, не встретился мне где-нибудь на первом курсе университета?»

Габриель, словно обезумевший зверь, следил за каждым ее движением. Мисс Митчелл, поедающая шоколад… Это было не менее эротичным зрелищем, чем дегустация вина. С каким неподдельным изумлением она смотрела на этот чертов трюфель. Она предвкушала наслаждение! Какой румянец залил ее щеки, когда конфета оказалась у нее во рту. Ее рот был полуоткрыт, а язык без устали трудился, отправляя кусочки пережеванного шоколада в глотку. Наконец, когда она слизывала шоколадные крошки со своих алых губ… Это было выше его сил, а значит, он должен был немедленно вмешаться и… все испортить.

— Почему вы так долго мусолили эту чертову конфету?

Джулия вздрогнула. Она совсем забыла о существовании Габриеля, все еще пребывая во власти «шоколадного оргазма».

— Я не мусолила. Я наслаждалась. На редкость вкусный шоколад.

— А вам не кажется, что этот «на редкость вкусный шоколад» может содержать что-то еще? Например, снотворное или наркотик? Маленькие девочки должны знать, как опасно брать сласти от незнакомых людей.

— Габриель, а яблоки от незнакомых людей можно брать?

— При чем тут яблоки? Что вы мне голову морочите?

«У вас амнезия, профессор Эмерсон. Причем какая-то… избирательная амнезия».

— Напоминаю вам: я уже не маленькая девочка.

— Тогда перестаньте вести себя как ребенок. Неужели вы собираетесь оставить у себя эту коробку?

Золотистая коробочка меж тем уже лежала в бисерной сумочке Джулии.

— А если и собираюсь? Мне этот человек показался очень приятным.

— И вы бы повелись на знакомство в баре? Знаете, мужчина, которого вы подцепили в баре…

Джулия сдвинула брови. Ее нижняя губа предательски дрожала.

— Что вы, профессор! Разве я позволю себе подцепить мужчину в баре? Я должна во всем брать с вас пример. Вы ведь никогда не позволяли себе подцепить в баре женщину и привезти ее к себе домой. Мне этого даже не представить. Не разочаровывайте меня, профессор!

Лицо Габриеля побагровело. Он умел врать, но сейчас у него язык не поворачивался возразить Джулии. Такого лицемерия он не мог себе позволить. Значит, между мисс Митчелл и Гренделем, принявшим облик блондина из Монреальского банка, что-то успело произойти. И его, благородного Беовульфа, это задевало, хотя он и не понимал почему. В такой ситуации ему спешно требовалась новая порция виски. Он подозвал Алисию.

Джулия тоже заказала себе новую порцию «Космо», надеясь, что ароматный крепкий коктейль поможет ей забыть жестокого человека. То, что он сидел сейчас рядом, ничего не значило. Все равно он для нее недосягаем.

Вернулась довольная, раскрасневшаяся Рейчел. Она шумно плюхнулась на диванчик и закрыла глаза. Сказав, что ей нужно отлучиться, Джулия вышла из зала в сумрачный коридор. Где тут у них женский туалет? Надменность и снисходительность Габриеля ее по-настоящему достали. Он вел себя как собака на сене. Мало того что она ему не нужна, так он еще и мешает ей знакомиться с другими мужчинами. У него явный бзик. С такими проблемами впору идти к психотерапевту, если не к психиатру.

Погруженная в мысли о Габриеле, Джулия не заметила, что в коридоре она не одна, и налетела на какого-то мужчину. От неожиданности она зашаталась и, наверное, упала бы, если бы ее опять не подхватили. Второй раз за вечер.

— Благодарю вас, — пробормотала она и вдруг поняла, что знает этого человека.

Этан, местный вышибала.

— Главное, вы не упали, — сказал Этан, мгновенно отпуская ее.

— Я искала женский туалет.

— Это в другом направлении.

Этан махнул рукой, в которой был зажат мобильный телефон. Кажется, он составлял эсэмэску.

— Черт, — пробормотал вышибала.

— Никак я повредила ваш телефон?

— Нет. Я не об этом. — Этан поморщился. — У меня… с текстом не вяжется.

— Я вам очень сочувствую, — улыбнулась Джулия.

— Вот и я себе сочувствую. — Этан бросил на нее одобрительный взгляд. — Ну и ну. Обычно Эмерсон не приходит сюда с дамой.

— А почему? — удивилась Джулия.

— Вы что, шутите? — хмыкнул вышибала, и сережки в его ушах задрожали.

— Нет. Я вообще здесь впервые.

— Оглянитесь вокруг. Много вы насчитаете тех, кто пришел сюда вдвоем?

— Не знаю. А он здесь часто бывает?

Этан насторожился, решая, можно ли ей сообщать подобные вещи.

— Вы лучше у него спросите. — Джулия сжалась, и Этану стало ее жаль. — Да вы не расстраивайтесь. Сегодня он с вами, а это говорит само за себя.

— Вы не угадали, — сказала Джулия, сосредоточенно разглядывая свои ногти. — Он не со мной. Я давнишняя подруга его сестры. Это она меня пригласила.

Этан боялся, что эта странная девушка с большими карими глазами и трясущейся нижней губой сейчас расплачется. Надо ее хоть чем-то отвлечь.

— Джулианна, вы, случайно, не знаете итальянский язык?

— Меня зовут просто Джулия, — улыбнулась она. — Итальянский? Знаю, хотя не слишком хорошо. Я изучаю его в университете.

Этан расплылся в улыбке:

— Не поможете мне составить письмо моей подруге? Она итальянка, и мне хочется… ее удивить.

— Габриель знает итальянский гораздо лучше, чем я. Попросите его.

— Вы что, шутите?! — присвистнул Этан. — Я ни за что не подпущу его к моей девчонке. Я же вижу, как женщины на него реагируют. Так и липнут.

На этот раз Джулия выдержала удар. Какое ей дело до женщин, липнущих к профессору Эмерсону? Тебя попросили помочь. Вот и помогай.

— Диктуйте ваше письмо. Я буду переводить.

— Тогда, пожалуйста, вы и набирайте, а то я что-нибудь напутаю.

Этан подал ей свой мобильник, и она принялась за дело. Некоторые фразы, диктуемые вышибалой, казались ей грубоватыми, иные — по-детски наивными, но в целом содержание письма ей понравилось. Оказывается, при всех особенностях своей профессии Этан не разменивался на женщин. Наоборот, он любил свою итальянку и убеждал ее, что не подпускает к себе никого из посетительниц «Лобби».

Джулия почти закончила письмо, когда услышала чьи-то шаги и покашливание.

Она подняла голову. На нее смотрели знакомые синие глаза, чрезвычайно сердитые.

— А, это вы, мистер Эмерсон, — несколько смутился Этан.

— Да, Этан, это я, — прорычал профессор.

Джулии показалось, что от выпитого «Космо» у нее начались слуховые галлюцинации. Например, она слышала, что Габриель не разговаривает, а рычит. Утробно, как зверь, готовый наброситься.

Она нажала кнопку отправки и вернула телефон Этану:

— Я все сделала.

— Спасибо, Джулия. Обязательно угощу вас выпивкой.

Кивнув Габриелю, Этан ушел. Джулия направилась в женский туалет.

— Куда это вы собрались? — Габриель шел следом.

— В туалет. Хотите пойти со мной?

Он крепко схватил ее за руку. Большой палец профессора чувствовал, как пульсирует кровь в венах под ее бледной кожей, но самому профессору было не до пульсаций. Джулия вскрикнула. Габриель хорошо ориентировался во всех здешних коридорах и тупиках. Он затащил Джулию в один из тупиков, где было почти совсем темно, и прижал к стене. Джулия с ужасом поняла, что она в ловушке.

Габриель вдохнул запах ванили, исходящий от ее волос, облизал губы. Но бешенство по-прежнему не оставляло его.

— Зачем вы дали Этану свой номер? Он живет с другой женщиной. Или вы собираетесь занять ее место? Чем это вы успели его очаровать, если он собирается угостить вас выпивкой и называет Джулией?

— А как еще ему меня называть? Профессор, Джулия — это мое имя. Меня все так зовут, кроме вас. Но даже если вы захотите звать меня по имени, я вам теперь этого не позволю. Вам придется до конца своих дней называть меня только мисс Митчелл. А насчет Этана вы попали пальцем в небо. Я не давала ему своего номера.

— Не лгите! Вы сами ввели номер в его телефон. Вы никак решили завязать шашни одновременно с несколькими мужчинами?

Джулия покачала головой. Она была настолько зла, что не хотела даже отвечать. Она попыталась выскользнуть из-под его рук, но Габриель схватил ее за талию.

— Потанцуйте со мной, — вдруг сказал он.

— Только в аду, — язвительно ответила Джулия.

— Не надо все усложнять.

— Я этого не умела, профессор. Теперь, с вашей подачи, учусь.

— Берегитесь, — процедил он, и это прозвучало как угроза.

По спине Джулии пополз холодок. Она глотнула воздуха.

— А почему бы вам просто не вонзить мне нож в сердце? — прошептала она, глядя ему в глаза. — Или вы еще не достаточно отхлестали меня сегодня?

Габриель тут же разжал руки и попятился.

— Джулианна, — пробормотал он.

Ее имя прозвучало не то как упрек, не то как вопрос. Габриель наморщил лоб. Вид у него был очень растерянный. Злость исчезла. Сейчас он был больше похож на раненого зверя.

— Неужели я такой злой? — почти шепотом спросил он. Джулия покачала головой. У нее поникли плечи. — Я не хотел делать вам больно. Совсем не хотел.

Ну почему она стоит так, словно ожидает новых ударов? И губы дрожат. Озирается по сторонам. Неужели это я ее так напугал?

«Ты, придурок, кто же еще? — вдруг ответил ему внутренний голос. — Не добивай ее!»

— Вы сказали, что я не пригласил вас танцевать. Я… приглашаю сейчас. Потанцуйте со мной. — (Она молчала.) — Джулианна, окажите мне честь, согласившись потанцевать со мной. Я прошу вас, — совсем другим, почти нежным голосом попросил Габриель.

Он мельком улыбнулся и слегка наклонил голову… Типичный жест соблазнителя. Только он зря старался. Джулия и не поднимала головы. Тогда он осторожно коснулся ее запястья, будто прося прощения у ее кожи. Можно подумать, кожа была милосерднее самой Джулии.

А сама Джулия вдруг схватилась за горло. Ее рука скользила взад-вперед, словно она глотнула чего-то обжигающе горячего.

«Совсем как колибри, — подумал он. — Такая маленькая. Такая хрупкая. Будь осторожен с нею».

Джулия шумно проглотила слюну. Чувствовалось, ей сейчас больше всего хочется уйти.

— Джулия, я прошу вас, — повторил он.

— Я не могу танцевать.

— Но вы же танцевали.

— Я просто двигалась в ритме музыки. Зачем вам? Чего доброго, я наступлю вам на ногу и покалечу своими высокими, острыми каблуками. Или споткнусь и упаду, и вы сочтете себя опозоренным. Вы и так сердиты на меня… — Ее нижняя губа задрожала еще сильнее.

Габриель шагнул к ней, и она вжалась в стену. Казалось, Джулия вот-вот исчезнет за декоративной облицовкой — столь велико было ее желание убежать от него. Тогда Габриель взял ее руку и торжественно поднес к своим губам. Затем нагнулся к ее уху, и его теплое, пахнущее виски дыхание разлилось по ее коже.

— Джулианна, ну как я могу сердиться на такое прелестное создание, как вы? Обещаю вам: что бы ни случилось, я не разозлюсь и не почувствую себя опозоренным… Ну что, пошли танцевать?

Шепот соблазнителя. Мягкий, обволакивающий, пронизанный желанием, пахнущий виски и перечной мятой.

— Идемте, — сказал он.

Габриель взял ее за руку, и между ними проскочила знакомая искра. Он мгновенно это почувствовал. Его чары возымели действие, хотя всего минуту назад она дрожала.

— Не стоит, профессор, — опустив глаза, сказала Джулия.

— Я думал, сегодня мы просто Габриель и Джулианна.

— Вы ведь совсем не хотите танцевать со мной. Это вас выпитый «Лафройг» заставляет.

Габриель с трудом удержался от резкого ответа. Эта девчонка умела нажимать на самые чувствительные его кнопки, безошибочно угадывая, когда и на какую из них нажать.

— Один медленный танец — это все, о чем я прошу.

— А почему это вам вдруг захотелось танцевать с девственницей? — прошептала она, уперев глаза в бантики на своих туфлях.

Удар достиг цели. Габриель засопел. Сейчас любое сказанное невпопад слово могло все испортить.

— Я хочу танцевать не просто с девственницей, а с вами, Джулианна. Думаю, и вам будет спокойнее танцевать с тем, кто не станет приставать к вам во время танца и позволять себе разные вольности. К вашему сведению, этот клуб кишит сексуально агрессивными мужчинами.

Она недоверчиво посмотрела на него, но ничего не сказала.

— Я пытаюсь сдерживать этих волков, — шепотом добавил Габриель.

«Лев, пасущий волков, — подумала она. — Удобное занятие».

Однако, похоже, сказано это было не в шутку, а на полном серьезе. Синие профессорские глаза буравили Джулию.

— Один танец со мной, и у них у всех отпадет желание приставать к вам. Нужно же как-то исправлять сложившуюся ситуацию. — Он слегка улыбнулся. — Если мне повезет, за все оставшееся время никто и взглянуть не посмеет в вашу сторону и мне не придется следить за вами во все глаза.

Джулии не понравились его слова, но возражать она не стала. С возрастом люди меняются, и Габриель не исключение. На этом этапе его жизни он ведет себя так.

«Но ведь он не всегда вел себя так. Габриель, ты не помнишь, что когда-то ты вел себя по-другому?»

— Под какую музыку мы будем танцевать?

Слегка обнимая Джулию за талию, он повел ее обратно в зал.

— Прошу вас, выбирайте что хотите. Как насчет «Найн инч нейлз»? У них есть потрясающая композиция «Closer». — Габриель широко улыбнулся, показывая, что шутит.

Однако Джулия смотрела не на него, а на пол, чтобы не споткнуться и не опозорить себя и профессора. Возможно, она бы вообще пропустила мимо ушей его упоминание о «Найн инч нейлз», но, услышав название песни, застыла, превратившись в статую. Габриель едва успел остановиться. Что у нее связано с этой песней? Да что бы ни было! Получалось, он делал сегодня все, чтобы ударить ее побольнее. Он шагнул вперед, повернулся, увидел ее встревоженное, искаженное лицо. Дернуло же его упомянуть эту идиотскую песню!

— Джулианна, ну посмотрите на меня. — (Она затаила дыхание.) — Пожалуйста.

Джулия подняла голову, глядя на него сквозь длинные ресницы. Она его боялась. Ей было плохо рядом с ним. Габриелю стало не по себе.

— Простите меня. Это была дурацкая шутка. Еще раз простите. Я бы никогда не позволил себе танцевать с вами под такую музыку. Я далеко не безгрешен, но осознанным кощунством не занимаюсь. — (Джулия хлопала ресницами.) — Я сегодня действительно вел себя как stronzo. Но я выберу мелодию, которая вам обязательно понравится.

Боясь, как бы Джулия не сбежала, он вместе с нею подошел к будке диджея, сунул тому купюру и шепотом назвал песню. Диджей понимающе кивнул, улыбнулся Джулии и полез искать нужный диск.

Габриель вывел ее на танцпол и притянул к себе, но не вплотную. У Джулии почему-то вспотели ее маленькие ладошки. Габриель не придал этому значения. Он всерьез сожалел, что вообще поддержал затею Рейчел и привез их сюда. Джулия не оценила в нем храброго Беовульфа. Все его усилия давали противоположный результат. Теперь Джулия откровенно его ненавидит. Удивительно, что она еще не убежала отсюда. А ведь ему всего лишь хотелось оградить ее от хищных волков, предвкушавших легкую добычу.

«Ну что я сюсюкаюсь с нею? — вдруг подумал он. — Делаю из нее ребенка. Кто она мне? Даже не подруга».

Потом ему вновь стало стыдно за свое навязчивое покровительство. И не только навязчивое. Неуклюжее. Оскорбительное. Какого черта он заговорил о ее девственности? Заметил и заметил. Держи при себе. Да, Грейс так и не удалось сделать из него джентльмена.

Но ведь он умеет себя вести как джентльмен. И сейчас он это докажет. Габриель осторожно коснулся затылка Джулии.

— Успокойтесь, — прошептал он и, нагнувшись, совершенно случайно дотронулся губами до ее щеки.

Теперь он прижал ее к себе. Соединение мужественности и женственности, силы и хрупкости. Пусть их тела соприкоснутся хотя бы через одежду. Габриель твердо решил поразить ее своим безупречным поведением.

Песня была мелодичная и совершенно незнакомая Джулии. Кое-что из испанских слов она понимала. Например, besame mucho в переводе означало «целуй меня как можно больше». Судя по аранжировке, вещь была латиноамериканская и, скорее всего, популярная где-нибудь в середине прошлого века. Мелодия неторопливо кружилась, и столь же неторопливо Габриель кружил Джулию по танцплощадке. Можно было подумать, что он поклонник бальных танцев. Мелодия была очень романтическая. Пожалуй, даже чересчур романтическая, и это заставило Джулию покраснеть.

«Однажды, Габриель, я целовала тебя помногу. Но ты забыл. И неизвестно, вспомнил бы ты меня, если бы я поцеловала тебя сейчас…»

Джулия даже не успела задуматься над возможным ответом. Ей не давал покоя мизинец Габриеля, который скользил по ткани ее платья, то и дело оказываясь там, где под платьем находилась верхняя кромка ее мини-трусиков. Ее будоражило не столько само движение, сколько мысль, что Габриель это тоже почувствовал и все понял. От этой мысли Джулию обдавало жаром. Она танцевала, вперившись глазами в пуговицы его рубашки.

— Джулия, напрасно вы не смотрите мне в глаза. Вам так будет легче двигаться. Не мешайте своим ногам.

Габриель улыбался ей. Сколько лет она не видела этой широкой, искренней улыбки? Сердце Джулии затрепетало, и она улыбнулась в ответ, на мгновение забыв обо всех своих защитных барьерах, но заглушить мысль о стрингах ей не удавалось.

— Странное дело, Джулия: мне почему-то знакомо ваше лицо. Вы уверены, что Рейчел никогда не знакомила нас? Я ведь несколько раз приезжал.

Глаза Джулии вспыхнули. Неужели вспомнит?

— Она нас не знакомила, но мы…

— Честное слово, у меня стойкое ощущение, что мы уже встречались, — сказал Габриель, недоуменно морща лоб.

— Вспоминайте, — прошептала она.

Все остальное говорили ее глаза. Нужно лишь повнимательнее в них заглянуть.

— Нет, иначе бы я помнил, — сказал он, качая головой. — Но вы мне напоминаете Беатриче с картины Холидея. У нас обоих есть репродукции с его картины. Забавно, правда?

Ну что за идиот? Ему хватило проницательности распознать в ней девственницу, а сейчас… Или проницательность у мужчин включается лишь временно и избирательно? Габриель даже не заметил, как гаснет ее улыбка и бледнеют щеки.

Джулия растерянно закусила губу.

— У меня был приятель. Он мне рассказал про эту картину. Кстати, он тоже говорил, что я похожа на Беатриче. Мне стало… любопытно, и я купила репродукцию.

— Что ж, похвально. У вашего приятеля был хороший вкус.

Теперь он заметил перемену в ее настроении, но никак не мог понять причину. Он вел себя с Джулией вполне по-джентльменски, не делая никаких намеков.

От него пахло «Лафройгом» и чем-то еще, чем-то «габриелевским» и потенциально опасным.

— Джулианна, не надо меня бояться. Смею вас уверить: я не кусаюсь.

Ну вот опять! Совершенно невинная шутка. Он думал, что она засмеется, а она сжалась. Она живой человек, а не марионетка, которую профессор Эмерсон дергает за ниточки ради развлечения и от досады, что какой-то блондин из Монреальского банка послал ей трюфель в золотой фольге. И этот танец был не чем иным, как возможностью продемонстрировать ей, а заодно блондину и прочим «волкам» его превосходство.

— Сомневаюсь, что это очень профессионально… — начала Джулия, и ее глаза вдруг вспыхнули.

Габриель перестал улыбаться. Его глаза тоже вспыхнули.

— Да, мисс Митчелл, это совершенно непрофессионально. Более того, мое поведение грубо нарушает правила общения между преподавателями и студентами. Могу лишь сказать в свое оправдание, что мне хотелось потанцевать с самой красивой женщиной в этом клубе.

Джулия облизала губы, но тут же сомкнула их.

— Я вам не верю.

— Не верите, что вы самая красивая женщина из присутствующих сегодня? При всем моем глубоком уважении к Рейчел, говорю вам: это так. Или вас удивляет, что жестокосердный придурок вроде меня вдруг захотел сделать вам приятное?

— Не надо издеваться надо мной! — оборвала его Джулия.

— Джулианна, в моих словах — ни капли издевки.

Его рука, обнимавшая ее за талию, опустилась чуть ниже. У Джулии слегка потемнело в глазах. Наверное, так бывает у каждой женщины, и он сделал это намеренно, потому что знал. Он забыл, что когда-то уже гладил ей поясницу и был первым, кто касался ее тела. Ее тело помнило его и не могло смириться с его отсутствием.

Вспышка ее раздражения удивила Габриеля.

— Когда вы не хмуритесь на меня, ваши глаза особенно красивы и вы вся становитесь нежной и прекрасной. Вы прекрасны всегда, даже когда хмуритесь, но в такие минуты вы похожи на ангела. Мне вдруг кажется, словно вы… вы похожи на…

Джулия перестала танцевать. Неужели сейчас произойдет чудо и он вспомнит? Она стиснула его руку, заглянула ему в глаза, всем сердцем желая, чтобы чудо произошло.

— Габриель, я вам кого-то напоминаю?

Не узнал… Правда, на его лице что-то промелькнуло, но тут же исчезло.

— Мне показалось. Мимолетная фантазия, — сказал он, снисходительно улыбаясь. — Не беспокойтесь, мисс Митчелл. Наш танец почти окончен. Потом вы освободитесь от меня.

— Если бы я могла, — одними губами прошептала она.

— Вы что-то сказали? — Габриель наклонился к ней.

Забыв, что находится в людном месте, он осторожно откинул ей волосы с лица. Его пальцы слегка коснулись ее щеки, опустились вниз и дольше, чем позволяли приличия, задержались на ее шее.

— Вы прекрасны, — прошептал он.

— Золушка, внезапно оказавшаяся на балу. Вместо хрустальных башмачков — туфли от доброй феи Рейчел. И платье.

— Вам нравится ощущать себя Золушкой? — спросил Габриель, убирая руку. Она кивнула. — Как же мало надо, чтобы сделать вас счастливой, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к ней. — У вас бесподобно красивое платье. Должно быть, Рейчел знает ваш любимый цвет.

— А с чего вы решили, что я люблю этот цвет?

— Я не решил. Я увидел… в вашей квартире.

Воспоминание о первом и единственном визите профессора Эмерсона в ее «хоббитову нору» заставило Джулию поморщиться.

Ему хотелось, чтобы она смотрела на него и только на него.

— Ваши туфли — выше всяких похвал.

Макушкой Джулия едва доставала ему до подбородка. Глаза Габриеля, словно лифт, двигались то вниз, то вверх. От макушки до соблазнительных туфель.

— Туфли замечательные, но не для танцев. Я боялась упасть.

— Я бы этого не допустил.

— Рейчел очень щедра.

— Да. Это у нее от матери. Грейс была такой же. — (Джулия кивнула.) — Но не я.

Это был почти вопрос, и теперь Габриель следил за ее глазами.

— Я вам такого не говорила. Мне думается, вы можете быть очень щедрым, когда захотите.

— Когда захочу?

— Да. Я проголодалась, и вы меня накормили.

«Дважды», — мысленно добавила она.

— Вы были голодны? — Габриель тут же прекратил танцевать. — Вы были голодны? — повторил он.

Его глаза превратились в два синих ледяных кристалла, а голос утратил недавнюю теплоту, охладившись до температуры воды, текущей с ледника.

— Успокойтесь, профессор. Я не голодала. Мне просто хотелось чего-нибудь мясного. И яблок, — многозначительно добавила она.

Слова о яблоках промелькнули мимо его ушей. Габриель только сейчас осознал (правильнее было бы сказать — понял не только умом, но и сердцем), в какой нищете живет его аспирантка. Пусть это не голод. Это называется «полуголодное существование». «Хроническое недоедание» — вот как это называется. Неудивительно, что она такая худая и бледная.

— Скажите мне правду: вам хватает денег на жизнь? Если вы скажете, что нет, в понедельник я пойду к декану факультета и буду ходатайствовать о повышении вашей стипендии. Я прямо сейчас готов отдать вам свою карточку American Express. Мне не хочется, чтобы вы жили впроголодь. Совсем не хочется.

Джулия потеряла дар речи. Такой реакции профессора Эмерсона она не ожидала.

— Вы зря беспокоитесь, профессор. Если разумно тратить деньги, я вполне могу прожить и на эту стипендию. Конечно, не имея кухни, готовить сложновато, но в еде я неприхотлива. Почти все, что я ем, можно легко приготовить на плитке или в микроволновке.

Габриель снова закружил ее по белому мрамору танцпола.

— Не удивлюсь, если однажды, когда вам не хватит на еду или будет нечем заплатить за жилье, вы продадите эти чудесные туфли.

— Ни в коем случае! Я считаю их не только подарком Рейчел. Это еще и подарок Грейс. Я ни за что с ними не расстанусь.

— Обещайте мне: если вы вдруг останетесь без цента в кармане, то сразу же обратитесь ко мне. Обещаете? Ради памяти Грейс? — (Джулия отвела глаза и промолчала.) — Я знаю, что не заслуживаю вашего доверия, — вздохнул Габриель и уже тише добавил: — Но моя просьба вряд ли такая уж неисполнимая. Вы обещаете?

— Для вас это очень важно?

— Да. Для меня это крайне важно.

— Тогда да. Обещаю, — ответила Джулия, шумно выдохнув.

— Спасибо.

— Рейчел и Грейс всегда заботились обо мне. Особенно после смерти моей матери.

— А когда она умерла?

— Когда я училась в последнем классе. Мы тогда уже жили в Селинсгроуве. Ее привезли в больницу Сент-Луис, но было поздно.

— Сочувствую вам.

Джулия хотела что-то сказать, но не решилась.

— Говорите, не стесняйтесь, — предложил Габриель, подбадривая ее взглядом.

В этом взгляде было столько неподдельной искренности, что на мгновение Джулия даже забыла, о чем собиралась говорить. Потом вспомнила:

— Рейчел скоро вернется в Филадельфию. Если вам вдруг захочется поговорить о Грейс… не по телефону… можно со мной. Наверное, это тоже противоречит университетским правилам, но я никому не проболтаюсь. Вот это я и хотела сказать.

Она старалась не смотреть на него. Все ее тело напряглось, будто она ждала неминуемого наказания за проявленную дерзость.

«Чем же я успел так перепугать несчастную девчонку? Теперь она боится, что за ее искреннее предложение я отхлещу ее словами».

Глупо говорить ей сейчас: «Не бойтесь». Он вполне заслужил ее настороженное отношение. Кончится этот танец, кончится этот вечер. В университете их отношения вновь станут официальными. Но официальные отношения не помешают ему относиться к ней мягче и заботливее.

— Джулианна, почему вы опять избегаете смотреть мне в глаза? Я еще никому не запрещал смотреть мне в глаза. — (Она опасливо повернула голову к нему.) — Спасибо. Это очень щедрое предложение, — сказал Габриель. — Не люблю говорить на подобные темы, но ваше предложение обязательно запомню. — Габриель снова улыбнулся, и на этот раз ее улыбка не погасла. — Вы добры и милосердны, Джулия. Две самые важные добродетели, хотя, уверен, у вас есть все семь.

«Особенно целомудрие», — подумали они оба. «А он позволяет себе смеяться над целомудрием», — следом подумала Джулия.

— Я еще никогда так здорово не танцевала, — призналась она.

— Тогда я рад, что я у вас первый, — снова улыбнулся Габриель, тепло пожимая ей руку.

Что такое? Опять она в ступоре!

— Джулианна, что случилось?

Ее взгляд стал отсутствующим, а кожа похолодела. Румянец, совсем недавно украшавший ее щеки, полностью исчез, сменившись бледностью. Ее лицо приобрело цвет рисовой бумаги. На Габриеля она даже не смотрела, а когда он снова коснулся ее талии, прикосновение осталось незамеченным.

Что это было? Транс? Шок? Измененное состояние сознания? К счастью для Джулии, ей хватило сил выйти из этого состояния. Она попыталась заговорить с Габриелем, но не смогла. Естественно, он истолковал случившееся по-своему. Он подозвал Рейчел и попросил проводить Джулию в туалет, а сам направился в бар, заказал двойную порцию все того же «Лафройга», которую тут же и выпил.

Виски, как ни странно, прояснило ему голову. Габриель понял: пора уходить отсюда. Мисс Митчелл неважно себя почувствовала. «Преддверие» — вообще не ее место, даже при нормальных обстоятельствах. А обстоятельства уходили все дальше от нормальных. Очень скоро и мужчины, и женщины в этом зале порядком наберутся, и их сексуальные инстинкты вырвутся наружу, требуя скорейшего удовлетворения. Зрелище не для Рейчел и уж тем более не для чувствительной девственницы мисс Митчелл.

Габриель расплатился за всю выпивку и попросил Этана вызвать два такси. Он рассчитывал приплатить одному из таксистов, чтобы тот не только довез мисс Митчелл до дома, но и дождался бы, пока она откроет дверь и войдет.

Увы, бедняга Габриель не учел, что у Рейчел тоже имелся план. Когда они вышли на улицу, Рейчел обняла Джулию:

— Спокойной ночи. Завтра я обязательно к тебе загляну. Габриель, спасибо, что вызвался проводить Джулию.

С этими словами Рейчел прыгнула в такси и быстро захлопнула дверцу. Она вручила водителю двадцатидолларовую бумажку, и тот рванул с места, прежде чем Габриель успел опомниться.

Габриеля одурачили, как маленького мальчишку. Зная Рейчел, он должен был бы предвидеть такой поворот событий. Но если в Мэньюлайф-билдинг — круглосуточная охрана, сводящая к минимуму возможность натолкнуться на какую-нибудь сомнительную личность, то трехэтажный дом на Мэдисон-стрит охранялся лишь ангелами, если они, конечно, знали о существовании этого дома. В общем-то, Рейчел рассудила правильно.

Габриель помог Джулии забраться в такси, затем сел сам. Ехать было недалеко. Когда машина остановилась, Габриель пресек все попытки мисс Митчелл расплатиться и попросил водителя обождать его. Вместе с Джулией он поднялся на тускло освещенное крыльцо, зная, что ему придется выдержать процедуру поиска ключей.

Естественно, ключи она уронила, поскольку все еще не оправилась от клубных перипетий. Габриель, как и в прошлый раз, стал действовать методом проб и ошибок, пока не нашел нужный ключ. Он вернул Джулии кольцо с ключами, коснувшись ее руки, после чего устремил на нее странный взгляд.

Джулия сделала резкий вдох, потом шумно выдохнула и заговорила, обращаясь к Габриелю, но глядя на его щеголеватые черные ботинки (чересчур щеголеватые даже для него). Смотреть в его красивые ледяные глаза она не отваживалась.

— Профессор Эмерсон, разрешите поблагодарить вас за то, что открыли мне дверь и за приглашение на танец. Понимаю, каких усилий вам стоило так себя вести по отношению к заурядной аспирантке. Я знаю, что вы были вынуждены меня терпеть из-за Рейчел. Но Рейчел скоро уедет, и все вернется в привычное русло. Обещаю вам, что никому не скажу ни слова. Я хорошо умею хранить тайны.

— Джулия, что за чушь вы несете?

— Извините, профессор, но я еще не все сказала. Я буду просить, чтобы мне нашли другого руководителя. Я знаю, что вы невысокого мнения о моих умственных способностях. Вы уже хотели распрощаться со мной, но пожалели меня, увидев, в каких условиях я живу. Судя по недавним вашим высказываниям, вы считаете, что я намного ниже вас, и не только по росту. Думаю, сегодня вам в последний раз пришлось истязать себя необходимостью говорить с маленькой глупой девственницей. Спокойной ночи. — Выдав эту тираду, Джулия не испытала облегчения. С тяжелым сердцем она повернулась и взялась за ручку двери.

Габриель загородил ей дорогу.

— Вы все сказали? — хрипло и резко спросил он.

Джулию трясло, но она смотрела ему прямо в глаза.

— Итак, я выслушал вашу речь. Элементарная вежливость требует, чтобы мне было предоставлено право ответить на ваши замечания. Извольте выслушать. — Габриель отошел от двери. Чувствовалось, он едва сдерживает ярость. — Я открываю вам двери, потому что в цивилизованном обществе так принято вести себя по отношению к леди. А вы, мисс Митчелл, помимо всего прочего, еще и леди. Я далеко не всегда веду себя по-джентльменски, хотя Грейс приложила немало усилий, пытаясь сделать из меня джентльмена. Что касается Рейчел, она милая девушка, но излишне сентиментальная. По ее представлениям, я должен был бы стоять у вас под окном, словно мальчишка-подросток, и декламировать сонеты. Посему не будем принимать мою сестру в расчет. Теперь о вас. Если Грейс удочерила вас, как она усыновила меня, значит она разглядела в вас нечто особенное. Она умела исцелять людей своей любовью. К сожалению, в вашем случае, как и в моем, она немного опоздала. — (Последняя фраза удивила Джулию, но у нее не хватило смелости попросить разъяснений.) — Я пригласил вас танцевать, потому что мне хотелось побыть в вашем обществе. Не надо прикидываться дурочкой. Вы прекрасно умеете соображать. О вашей внешности я промолчу. Мне не хочется по второму разу произносить комплименты. Если вы решите искать себе другого руководителя — что ж, это ваша прерогатива. Но говорю вам честно, этим вы меня разочаровали. Я никак не думал, что вы способны легко бросить начатое дело. Если вы считаете, что я помогаю вам из жалости, тогда вы просто плохо меня знаете. Я самовлюбленный эгоцентричный придурок, крайне редко обращающий внимание на заботы других людей. Меня абсолютно не задевает ваша речь, мне нет дела до вашей низкой самооценки и мне ровным счетом наплевать, будете ли вы писать диссертацию у меня или у кого-то другого. — («Конечно, ему было не наплевать, иначе бы он сейчас не сопел и не пыхтел»). — Ваша девственность вовсе не что-то постыдное. Меня она вообще не касается. Мне просто хотелось, чтобы вы улыбнулись и… — Он вдруг замолчал, протянул руку и осторожно приподнял подбородок Джулии.

Их глаза встретились. Габриель наклонился к ней. Их губы разделяло не больше двух-трех дюймов. Джулию обдавало жаром его дыхания.

Шотландское виски и перечная мята…

Они оба молча пили запахи друг друга. Джулия закрыла глаза, высунула язык, облизав пересохшие губы. Она ждала, что будет дальше.

— Facilis descensus Averni, — прошептал Габриель, и латинские слова, похожие на заклинание, эхом отозвались у нее в душе: «Спуск легок в ад».[7]

Габриель отдернул руку, резко выпрямился и быстро вернулся к такси. Хлопнула дверь.

Джулия открыла глаза, глядя вслед удаляющейся машине. Ноги отказывались ее держать, и она привалилась спиной к двери.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

За время этого кошмарного вечера в «Лобби» Джулия пережила несколько мгновений, когда ей казалось, что Габриель ее вспомнит. Увы, мгновения эти были слишком мимолетны и исчезали, словно паутинки, унесенные ветром. И потому Джулия, будучи честным человеком, усомнилась в себе.

А что, если ее первая встреча с Габриелем была попросту сном? Увидев его фотографию, она влюбилась в изображение и придумала события, которых на самом деле не было. Возможно, и она, вслед за Рейчел и Эроном, бросилась прочь из разгромленного дома. Шла не разбирая дороги, заблудилась, вышла к яблоневому саду, где и заснула. И там ей приснился этот сон, который стал квинтэссенцией всех мечтаний одинокой девушки, тоскующей по романтической любви.

Такое вполне могло быть.

Джулия не опасалась за свою психику. Она не раз читала о людях, настолько уверовавших в свои фантазии, что те становились частью их реальности. Психологи в таких случаях советовали спокойно и обстоятельно поговорить с самим собой, найти убедительные доводы и… объявить эту тему исчерпанной. Главное после такого сеанса психотерапии — проявлять стойкость, не позволяя себе сворачивать на тропу прежних иллюзий.

Джулия охотно провела бы с собой такой сеанс, но для этого ей нужно было напрямую спросить Габриеля, действительно ли он ее не помнит. Когда они танцевали и она увидела замешательство на его лице, то впервые подумала, что дело не в профессорской надменности, а в особенностях разума Габриеля. Почему-то его разум противился этому воспоминанию. И тогда Джулия отступила. Еще неизвестно, как внезапное воспоминание отразилось бы на его разуме. Вдруг с разумом случилось бы то же, что шесть лет назад случилось с кофейным столиком Грейс? Подумав об этом, Джулия решила ничего не предпринимать.

Помимо доброго сердца и умения сострадать, Джулия обладала врожденной тактичностью. Она понимала: даже если ты что-то знаешь о другом человеке, далеко не всегда можно и нужно ему об этом говорить. Тактичность делала ее терпеливой, умеющей дожидаться подходящего момента. А пока момент не настал, нужно довольствоваться теми условиями, в которых находишься, и наилучшим образом приспосабливаться к ним.

Профессор Эмерсон не был тем, в кого она когда-то влюбилась и с кем провела удивительный вечер в яблоневом саду. Подумав об этом, Джулия поняла, что с профессорской психикой творится нечто странное. Состояние, в котором он находился, нельзя было назвать ни помрачением сознания, ни депрессией. Он пребывал в каком-то непонятном ей возбуждении. Что-то сжигало его изнутри, а он не знал, как погасить этот огонь. И выпивка была весьма опасным средством тушения; особенно если учесть его склонность к спиртному. Это Джулия знала не из книг, а из наблюдений за поведением своей матери-алкоголички. Конечно, доброта спасает не всех и не всегда. Но доброта умеет хотя бы не усугублять состояние того, кому не в силах помочь.

Для Габриеля, с которым она целовалась под звездами, Джулия была бы готова на все. Одно его слово, малейший намек на то, что она ему нужна, — и она бы, не колеблясь, спустилась за ним в Ад и нашла бы его там. Она бы прошла по всем кругам Ада, не побоявшись чудовищ и преодолевая все преграды, только чтобы вывести любимого в мир света и жизни.

Но профессор Эмерсон не был ее Габриелем. Ее Габриель умер. Исчез, оставив лишь память о себе и крохотные частички себя, обитавшие теперь в теле жестокого и измученного клона. Однажды Габриель уже чуть не разбил ее сердце. Она не позволит, чтобы это повторилось.

Прежде чем покинуть Торонто и вернуться к Эрону и той дистопии, которая звалась ее семьей, Рейчел во что бы то ни стало решила взглянуть на жилище Джулии. Однако под разными предлогами Джулия несколько дней откладывала визит подруги. Габриель тоже пытался отговорить сестру, считая, что это может иметь непредсказуемые последствия. Зная характер Рейчел, он опасался, что, увидев убогую «студию», его сестра молча соберет все вещи Джулии и перевезет подругу в более пристойное место. Не исключено, что прямо в одну из гостевых комнат пентхауса брата.

Не нужно обладать слишком богатым воображением, чтобы представить реакцию самого Габриеля на такую перспективу.

Дальше отказывать Рейчел в гостеприимстве Джулии не позволяла совесть, и потому в воскресенье, во второй половине дня, Рейчел заявилась в ее «хоббитову нору».

Ожидая подругу, Джулия нервничала. Она не стыдилась своего жилища. Конечно, ей было далеко до аскетизма средневековых святых. Она любила удобства, но роскошь пентхауса Габриеля была для нее столь же непривычна, как лачуги и пещеры, где обитали подвижники древности. Джулия вовсе не считала, что ей подсунули негодное жилье. Прежде чем подписать договор аренды, она все внимательно осмотрела. Честно говоря, жилище ее устраивало. Безопасный район. Чисто. Квартирная плата вполне ей по карману. Но одно дело — жить здесь самой, и совсем другое — показать свое жилье Рейчел, привыкшей к иным условиям.

— Сразу хочу тебя предупредить: квартирка маленькая, — сказала она Рейчел, встретив подругу у входа в дом. — Я живу на аспирантскую стипендию, а она, сама понимаешь, не зашкаливает. Подрабатывать я не могу, поскольку у меня студенческая виза и мне никто не даст разрешение на работу. Если снимать жилье в кондоминиуме, в каком живет Габриель, боюсь, что там за месяц мне пришлось бы заплатить больше, чем здесь за год.

Рейчел молча слушала и кивала. Габриель вполне красочно обрисовал ей жилище Джулии. Он очень просил сестру воздержаться от комментариев, поскольку до сих пор сожалел о своем отвратительном поведении, когда Джулия предложила ему остаться на чай.

Но все предупреждения, все доводы разума мгновенно улетучились из головы Рейчел, едва Джулия ввела ее внутрь и закрыла дверь… Клетушка в старом доме. Владелец — скряга и экономит на ремонте. Мебель — такое же старье. Единственные приличные вещи — это простые занавески, покрывало на кровати и то, что Джулия привезла с собой. Рейчел не устраивала сцен. Она молча обошла «студию» вдоль и поперек, заглянула во встроенный шкаф, в ванную, после чего остановилась возле «кухонной зоны», глядя на старую поцарапанную электроплитку и такую же, не вчера купленную микроволновку. И тут нервы Рейчел не выдержали, и она заревела так, словно ей самой предстояло здесь жить.

Джулия приросла к полу, не зная, какими словами утешить подругу. Естественно, убожество жилища больно ударило по чувствительной Рейчел. Но должна же она оценить усилия, потраченные Джулией. Неужели она не видит красивых занавесок? А покрывало, на которое она плюхнула свою коробку?

К чести Рейчел, она быстро сумела взять себя в руки, вытерла слезы и улыбнулась:

— Прости. Это гормоны, следствия недосыпания… ну и мамина смерть. Добавь к этому моего папочку, Эрона и свадьбу. Знаешь, Джулия, мне хочется взять тебя в охапку и везти к нам в Филадельфию. У нас столько свободного пространства. У нас кухня больше всей твоей квартиры!

Джулия молча обняла подругу. Это эмоции. Силой никто ее в Торонто не удерживает. Рейчел и сама это понимает.

— Мне Габриель рассказывал, что у тебя приготовление чая — целый ритуал. Он был потрясен. А ты знаешь, чтобы что-то его потрясло, нужно сильно постараться. Поэтому я сейчас устроюсь на твоей милой кроватке, а ты научишь меня всем премудростям заварки чая.

Рейчел уселась на сиреневое покрывало, коробку поставила себе на колени и постаралась держаться как можно непринужденнее.

Джулию удивило, что Габриель вообще запомнил, как она готовила чай. Он ведь тогда ужасался отсутствию у нее кухни и отчитывал за хаотичное питание. Но зачем Рейчел об этом знать? Подруге хватает своих забот. Пусть убедится, что Джулии здесь совсем неплохо. И потом, она же приехала сюда учиться. Возможно, через год она сменит Торонто на Гарвард…

Вскоре они обе сидели на кровати и пили чай, заваренный по всем правилам искусства чайных церемоний. Рейчел понравились изящные фарфоровые чашки с блюдцами и шоколадные трюфели. Естественно, она не знала, что лакомство куплено на деньги, извлеченные Джулией из неприкосновенного запаса.

— Мне нужно кое-что рассказать тебе о Габриеле, — вдруг сказала Рейчел, водя пальцем по золотистому ободку чашки.

— Не хочу это слушать.

— Почему? — удивилась Джулия.

— Он профессор, руководитель моей темы. Лучше, если мы с ним будем делать вид, что не знакомы. Поверь, так лучше и для меня, и для него.

— Между прочим, он почти то же сказал мне о тебе. Однако я хочу рассказать тебе то, что рассказала ему. Мне все равно, как он к этому отнесется. Я не перестану его любить. Но есть, как говорят, факты из его биографии, которые ты должна знать. — (Джулия покорно вздохнула.) — Он меня убьет, если узнает, что я тебе проболталась, — усмехнулась Рейчел. — Но ты у нас не из болтливых. После моих слов тебе будет легче понимать зигзаги его поведения. Мама тебе рассказывала, при каких обстоятельствах она усыновила Габриеля?

— Она рассказывала о нем только хорошее. Грейс гордилась его успехами в Принстоне и Оксфорде. А о детстве — ни слова.

— Мама нашла Габриеля, когда ему было всего девять лет. Нас с тобой тогда еще на свете не было. Он бродил возле больницы в Санбери. Поначалу не желал отвечать на мамины вопросы, огрызался. Но Грейс умела разговорить кого угодно. Словом, она узнала, что в больнице лежит его мать. Мать Габриеля сильно пила. Думаю, у нее и с психикой было не все в порядке. Работать она не могла и вместе с сыном моталась по родственникам. В очередной поездке она заболела. Кажется, воспалением легких. Попала в больницу, откуда уже не вышла. Когда Грейс встретила Габриеля, у мальчишки не было даже мелочи, чтобы купить в автомате чашку горячего какао. Его мать вскоре умерла. Грейс оплатила похороны. Потом она связалась с родственниками Габриеля. Никто не хотел его брать. Тогда мои родители решили его усыновить… Знаешь, что удивительно? Вопреки родительским заботам, наш дом так и не стал для него родным. И он не стал одним из Кларков.

Джулия представила голодного, испуганного мальчишку и закусила губу, чтобы не заплакать. Грейс наверняка поразили его синие глаза на бледном, почти ангельском лице. Но вид у него был далеко не ангельский: грязные, спутанные волосы, грязная одежда. Мать-алкоголичка, у которой приступы агрессии иногда сменялись недолгими периодами горячечной нежности. Многое Джулия знала по собственному опыту. Она знала, каково каждый вечер засыпать с мечтой, чтобы кто-нибудь тебя полюбил. Оказывается, у них с Габриелем много общего. Гораздо больше, чем она думала.

— Какой ужас, Рейчел. Я об этом не знала.

— Я не пытаюсь оправдать его грубость. Просто рассказала тебе, каков он вне ваших аудиторий. А ты знаешь, что после того жуткого побоища мама каждую ночь зажигала свечу и ставила на подоконник? Она думала: если вдруг Габриель окажется в Селинсгроуве и увидит огонек, то поймет, что она любит его и ждет. Она так хотела услышать его шаги на лестнице.

Джулия ничуть не сомневалась в услышанном. Такова была Грейс — воплощение безграничного милосердия.

— Он только разыгрывает из себя цельного, уверенного человека. Внутри он сломлен. А в глубине души себя ненавидит. Я настоятельно попросила его больше не срываться и не говорить тебе гадостей. Надеюсь, теперь его поведение станет лучше. А если нет, обязательно мне позвони. Тогда я ему даже на расстоянии устрою ад кромешный.

— Я недотягиваю до его высоких стандартов, — усмехнулась Джулия. — Как еще вести себя с туповатой аспиранткой? Он постоянно напоминает мне о моей заурядности.

— А ты не преувеличиваешь? Вряд ли мой братец стал бы пялить глаза на туповатую аспирантку.

— А разве он на меня пялится? — продолжая сосредоточенно жевать конфету, спросила Джулия.

— Разве ты сама не заметила, что он постоянно смотрит в твою сторону? Например, вчера в клубе. Стоит тебе сделать глоток — как он впивается в тебя глазами. Я ему подмигивала, а он хмурился и продолжал на тебя смотреть. — Рейчел вздохнула: — Я буду скучать по вам обоим… Кстати, когда Габриель узнал, что я собираюсь облегчить здешние магазины, он мою затею не только одобрил, но еще и денег подбросил.

— Рада за тебя. Для чего же еще нужны старшие братья? — засмеялась Джулия. — И что же ты себе купила?

— Ты не поняла. Он дал мне денег на покупку для тебя.

Джулия помрачнела и отвернулась.

— Это еще зачем? Я его ни о чем не просила.

— Ну уж если ты не знаешь, откуда мне знать? Может, в знак особой к тебе симпатии.

— О чем ты говоришь? Он даже в клубе не удержался и наговорил мне гадостей.

— Неужели? — удивилась Рейчел. — Говорю тебе как есть. Он дал мне денег и попросил купить тебе подарок. И назвал, какой именно. Я, как послушная сестра, выполнила просьбу старшего брата. Вот твой подарок. — Рейчел передала Джулии коробку.

— Не надо мне его подарков! — заартачилась Джулия.

— Что за детские капризы? — упрекнула ее Рейчел. — Ты сначала открой и посмотри.

Джулия понимала, что ведет себя глупо, но продолжала мотать головой. Тогда Рейчел сама открыла коробку. Внутри лежала темно-коричневая сумка-почтальонка. Кожаная. Итальянская. Джулия подняла сумку на вытянутой руке, разглядывая ее со всех сторон. «Фенди».

— Ну, что ты теперь скажешь, упрямая девчонка?

— Д-да н-не знаю, — глядя на красивую, классического фасона сумку, ответила ошеломленная Джулия.

Рейчел забрала у Джулии сумку и стала рассматривать внутренние швы, многочисленные отделения и кармашки. Все было сделано очень добротно.

— Ты посмотри, какая прелесть. Ты сюда столько всего можешь положить. С портфелем ходить неудобно — руку оттягивает. А из рюкзаков ты выросла. Эта сумка — оптимальный компромисс. К тому же она сделана в Италии. Мы-то с тобой знаем, как Габриель помешан на всем итальянском. — (Джулия покраснела и заерзала на месте.) — В общем-то, Габриель запретил мне говорить, что подарок от него. Но я не хочу тебе врать. Младшие сестры не всегда обязаны слушать старших братьев, — усмехнулась Рейчел.

— Думаешь, Габриель сделал подарок мне? Он сделал подарок себе, — сказала Джулия. — Знаешь, как он назвал мой рюкзак? «Рюкзачное недоразумение»! Поскольку я его приказам не подчиняюсь, он решил действовать через тебя. Думал, что тебя-то я послушаюсь. Нет, Рейчел. На мое «рюкзачное недоразумение» дается пожизненная гарантия. Я отошлю свой рюкзак в их головной офис в штате Мэн и получу новый. Я сама решаю, в чем мне носить книги и тетради. А свой итальянский шедевр профессор Эмерсон может забрать себе и услаждать свой утонченный итало-ориентированный вкус либо вернуть сумку в магазин и получить обратно деньги. Или он их не считает?

— Представь себе. Денег у него предостаточно, — сказала Рейчел, досадуя, что их разговор перешел в эту плоскость.

— Рейчел, я понимаю: профессорская зарплата заметно отличается от аспирантской стипендии. Но профессора не зарабатывают миллионы.

— Разумеется. Деньги ему достались по наследству.

— От Грейс?

— Что ты! От его биологического отца. Несколько лет назад Габриеля разыскал какой-то адвокат и сообщил, что его отец умер, завещав ему кучу денег. Габриель до этого и имени своего отца не знал. Поначалу он лишь морщился и говорил, что слышать не хочет ни о каком наследстве. Потом передумал.

— Почему?

— Трудно сказать. Это произошло после его драки со Скоттом. Я была зла на Габриеля и вообще не хотела его видеть. Мы очень долго не разговаривали… А что касается этих денег, по-моему, он пытается потратить их быстрее, чем успевают набежать проценты. Он не держится за деньги. Ему хотелось, чтобы у тебя была красивая сумка. Он сам мне сказал.

Джулия покачала головой:

— Мне не важно, на чьи деньги куплена эта сумка. Я просто не хочу ее брать.

Теперь уже Рейчел кусала губы, поскольку исчерпала все аргументы. Оставались слезы.

— Джулия, пожалуйста, не упрямься. У Габриеля отвратительный характер, это верно. Но будь хотя бы ты мудрее. Он только-только пустил меня в свою жизнь. Я не хочу снова его потерять. Особенно теперь, когда нет мамы и ее доброта нас не объединяет.

Чаепития в непринужденной обстановке не получалось.

«Рейчел снова нажала на кнопку вины», — подумала Джулия.

— Не забывай, я ему не сестра. У нас с ним совсем другие отношения: он мой профессор, а я его аспирантка. Боюсь, этот подарок еще наделает ему неприятностей.

— Не наделает. Ты же меня не выдашь?

— Нет, конечно.

— Вот и отлично. Надеюсь, аспирантов здесь еще не обязывают отчитываться, откуда у них появляются новые вещи. Наконец, можешь считать эту сумку запоздалым подарком на день рождения от меня или от Грейс… — Рейчел хлопнула себя по лбу: — А ведь я действительно забыла про твой день рождения. Позорище просто!

— Ничего страшного. Я его больше и не отмечаю. Слишком тяжело… Не могу.

— Что, он напоминает о себе?

Джулия сжалась:

— Напоминал. И то когда бывал сильно пьян или когда его в очередной раз бросали. Переехав сюда, я поменяла номер мобильника. Теперь пусть звонит сколько угодно.

— Сволочь, — пробормотала Рейчел. — Прости, я вообще не должна была говорить тебе, что сумка от Габриеля, но я не люблю врать. К тому же я знаю, как больно по тебе бьет вранье.

Подруги обменялись многозначительными взглядами. «Один подарок от Габриеля со множеством последствий, явных и тайных», — размышляла Джулия. Ей не хотелось принимать этот подарок. Вчера Габриель буквально вывернул ее наизнанку, дав ясно понять, что терпит ее присутствие лишь ради Рейчел. Стильная сумка никак не вязалась с убожеством ее «хоббитовой норы». Трудно врать самой себе, когда знаешь правду. Ходить повсюду с этой сумкой, появляться на семинарах, ни на секунду не забывая, кто ее подарил? Видеть его довольную ухмылку? Как же, облагодетельствовал нищую девчонку. Нет, на такое она не согласна. Ни ради Габриеля, ни ради всех сокровищ мира.

Рейчел поняла: подруга что-то задумала. Этого нельзя было допустить. Спасительные слова выстроились сами собой.

— Джулия, если ты не возьмешь сумку и снова явишься со своим рюкзаком, Габриель заподозрит неладное. Тебе он ничего не скажет, а вот мне достанется по полной.

Джулия мысленно осыпала его проклятиями: «Боги всех претенциозных специалистов по Данте, обреченных до скончания жизни таскать кол в заднице, нашлите сыпь на его pene.[8] Прошу вас, и чтобы чесалось посильнее».

Рейчел она сказала другое:

— Ладно, подруга. Я не стану тебя подставлять. Но обязательно скажи Габриелю, чтобы больше подарков мне не покупал. Слышишь? Иначе я почувствую себя ребенком из приюта, попавшим под благотворительную акцию.

Рейчел облегченно вздохнула и заела свои тревоги очередной конфетой.

Джулия прижала сумку к груди, словно щит. Сумка вкусно пахла кожей. Этот запах странным образом изменил ход ее мыслей.

«Габриель хотел сделать мне подарок. Значит, я ему небезразлична, даже если он это сделал из жалости. Зато теперь у меня есть не только его фотография… то, что принадлежит только мне».

Поговорив немного о пустяках, Джулия переменила тему:

— Рейч, а что произошло на похоронах? Я попросила своего отца послать от моего имени цветы и приложить открытку. Габриель увидел цветы, но не понял, почему я их послала.

— Я слышала об этом. Скотт сказал мне, что цветы от тебя, но открытка куда-то исчезла. У меня даже не было возможности объяснить Габриелю что к чему. Потом у них со Скоттом опять началось выяснение отношений. Я и так была в жутком состоянии, а тут мне еще пришлось следить, чтобы один не выкинул другого в окно или не расшиб голову о кофейный столик.

Джулия сразу вспомнила осколки и кровь на белом ковре.

— Ну почему им постоянно нужно выяснять отношения?

— Не постоянно. Раньше они неплохо ладили. А потом Габриель поехал учиться в Гарвард, и его словно подменили…

Рейчел умолкла. Видно, воспоминания были слишком уж тяжелыми. Джулия не стала допытываться.

— После того страшного дня… помнишь, наверное… Габриель несколько лет не появлялся у нас. Даже не звонил. Потом приехал, но заявил, что ночевать будет в гостинице. Для мамы это было как пощечина. А Скотт закусил удила. Сказал, что никогда не простит Габриелю издевательств над матерью. Скотта тоже можно понять, — продолжала Рейчел. — Он ведь очень уважал Габриеля. Гордился им и вдруг… Даже не знаю, как бы без Эрона я все это выдержала. Наверное, убежала бы навсегда.

— Неблагополучная семья все же лучше, чем вообще никакой, — тихо произнесла Джулия.

— Это ты точно сказала, — вздохнула Рейчел. — Были Кларки, а теперь — неблагополучная семья. Умершая мать, пришибленный горем отец, разозленный кабан Скотт, семейная паршивая овца Габриель. А я, наверное, что-то вроде серой куропатки на грушевом дереве.

— У Скотта есть женщина?

— Была. Они работали вместе. Потом расстались, незадолго до маминой болезни.

— Сочувствую ему.

— Моя семья сейчас — бесплатная экранизация какого-нибудь диккенсовского романа. Нет, даже хуже. Мы чудовищная смесь Артура Миллера и Джона Стейнбека с добавками Толстого и Достоевского.

— Неужели действительно все так плохо?

— Да. У меня такое чувство, что у нашей семьи есть еще один пласт. Подспудный, от Томаса Харди. А ты знаешь, как я ненавижу этого писателя. В школе я называла его мозгозасерателем. С тех пор мое мнение о нем не изменилось.

Услышав это, Джулия искренне пожелала, чтобы будущая жизнь Рейчел Кларк больше соответствовала «Мэру Кэстербриджа», чем «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» или, не приведи господи, «Джуду Незаметному».

К сожалению, Джулия не задумалась о том, какой из романов Харди наилучшим образом отображает ее собственный опыт…

— После маминой смерти мы… как будто фундамента лишились. Или еще чего-то, на чем дом держится. Кстати, о доме. Отец теперь говорит, что намерен уйти на пенсию. Он хочет продать дом и переехать в Филадельфию, поближе ко мне и Скотту. Когда он спросил Габриеля, не возражает ли тот против продажи дома, наш гениальный братец весь побагровел, хлопнул дверью и исчез. Явился лишь под утро.

Джулия слушала ее, теребя в руках новую сумку. Что-то в словах Рейчел глубоко задело ее. Опять явились непрошеные слезы. Усилием воли Джулия отогнала их и, чтобы занять себя, заварила новую порцию чая.

— Слушай, а что за гадость сказал тебе мой братец, когда вы с ним танцевали? — Этот вопрос давно вертелся у Рейчел на языке. — Мой испанский — в зачаточном состоянии, но «Besame Mucho» — потрясающая песня! Ты хоть вслушивалась в слова?

Джулия сосредоточенно возилась с заварочным чайником. Врать Рейчел ей не хотелось. Сказать правду она не могла. Оставалось — сказать часть правды.

— Ему было никак не успокоиться по поводу того, что я девственница.

— Подожди, а как он узнал?

— Наблюдая за моими реакциями.

— Дантовед хренов! — не выдержала Рейчел. — Ему-то какое дело? Ничего, я еще успею погладить его против шерсти. У него спальня такими снимочками увешана, что…

— Рейчел, пожалуйста, не надо ему ничего говорить. И почему я должна скрывать свою девственность? Разумеется, я ею не щеголяла. Представляю, какая была бы у него физиономия, если бы я на первом семинаре встала и сказала: «Здравствуйте, профессор Эмерсон. Я Джулия Митчелл, девственница из городка Селинсгроув в штате Пенсильвания. Рада с вами познакомиться».

— Он избалован женским вниманием. Но это приедается. А мы с тобой вчера были единственными женщинами в «Лобби», кто не собирался прыгать ни в чью постель. Я, как его сестра, не в счет. Оставалась ты. Он, наверное, забыл, когда в последний раз видел живую девственницу. — (Джулия молчала, не желая вспоминать их танец.) — Когда ты вернулась после танца, на тебе лица не было, словно ты встретила призрака. Я сразу представила, как ты выглядела в тот вечер, когда застала Сай…

— Не надо, Рейчел! Я и сейчас не могу говорить про тот вечер. Даже думать не могу.

— Если бы он так повел себя со мной, я бы сбила его машиной. Думаю, еще не поздно. Он по-прежнему в Филадельфии? Дай мне его адресок.

— Рейчел! — почти закричала Джулия, обхватывая себя за плечи.

— Прости, я сболтнула глупость. — Рейчел обняла ее, как испуганного ребенка. — Ты еще будешь счастливой. Тебе встретится замечательный парень, вы полюбите друг друга, поженитесь. У вас родится чудесная девочка, и будете вы жить счастливо где-нибудь в Новой Англии. Если бы я была писательницей, то так и закончила бы роман о тебе.

— Надеюсь, когда-нибудь так и будет. Хочется верить, что счастье не закрыто даже для меня. А иначе… жизнь теряет смысл.

— Ты больше, чем кто-либо, заслуживаешь хеппи-энда наяву, — улыбнулась Рейчел. — После всех бед ты не стала ни злой, ни желчной. Твое сердце не превратилось в кусок льда. Если ты застенчива и немного старомодна, тебе это лишь добавляет очарования. Будь я королевой фей, то мгновенно исполнила бы все желания твоего сердца. Я бы сделала так, чтобы у тебя больше не было причин плакать. Мановением волшебной палочки я бы написала роман о твоей жизни и заставила бы Габриеля прочитать его от корки до корки. Ему было бы чему поучиться у мисс Митчелл. — Рейчел разжала руки и некоторое время собиралась с мыслями. — Возможно, я прошу у тебя слишком много, но скажи… ты будешь присматривать за Габриелем?

Джулия разливала чай, и Рейчел не увидела ее лица. Хорошо, что не увидела.

— Боюсь, твоя просьба невыполнима. Габриель не испытывает ко мне ничего, кроме презрения. Все эти дни он просто терпел меня, поскольку не хотел тебя огорчать.

— Джулия, тебе показалось. Все совсем не так. Я видела, как он смотрит на тебя. Он бывает… холодным. Но если он кого и ненавидит, то лишь своих биологических родителей и самого себя. Он не подвержен ненависти. У него нет ненависти даже к Скотту, это какое-то совсем другое чувство.

— Я бессильна что-либо сделать, — пожала плечами Джулия.

— Я и не прошу тебя что-то делать. Просто держи глаза открытыми. Если увидишь, что он начинает… как-то странно себя вести, или если почувствуешь, что с ним беда, обязательно позвони мне. В любое время суток. — (Джулия поверить не могла, что Рейчел обращается к ней с такой просьбой.) — Джулия, я не шучу. Я очень опасаюсь, как бы после маминой смерти его опять не захлестнула мрачная полоса. Я не могу его снова потерять. Иногда я вижу его стоящим на вершине невероятно высокой скалы, на самом краю. Малейшее движение, вздох или дуновение ветра — и он полетит вниз… Я не могу этого допустить.

— Хорошо, Рейчел. Я сделаю все, что в моих силах, — шепотом пообещала Джулия.

— Я очень рада, что ты оказалась здесь. Мне намного спокойнее. Ты можешь стать его ангелом-хранителем. — Она невесело рассмеялась: — Может, ему передастся частичка твоей удачи.

— Я притягиваю к себе только несчастья. Кому, как не тебе, этого не знать?

— А Пол? Разве это не частичка удачи? По-моему, очень милый парень. — (Джулия улыбнулась.) — Пол ни за что бы не стал насмехаться над тобой, если бы узнал, что ты…

— Почему ты замолчала, Рейчел? «Девственница» — вовсе не обидное слово. Меня оно не оскорбляет. Ты права, Пол не стал бы насмехаться надо мной. Но мы с ним не говорим о таких вещах.

Они посидели еще немного.

— Ну, мне пора, — сказала Рейчел. — Надо еще собраться, а потом Габриель отвезет меня в аэропорт. — Она достала мобильный телефон и вызвала такси. Они обе спустились вниз. — Когда я разгребу огромную пирамиду больших и малых дел, то займусь свадьбой. И ты у меня будешь подружкой невесты.

В этом предложении не было ничего неожиданного, но у Джулии выступили слезы.

— Обязательно буду. Ты сообщи заблаговременно. Я приеду и помогу тебе с приготовлениями.

Подъехало такси. Рейчел забралась в салон и послала Джулии воздушный поцелуй.

— Как я боялась лететь в Торонто. А теперь радуюсь, что побывала здесь. Хотя бы два важных куска моей жизни вновь соединились. Но если только Габриель будет продолжать свои штучки, сразу же мне звони. Я примчусь ближайшим рейсом и вправлю ему мозги!

Рейчел вовсе не считала себя святой. Но, как настоящая святая, она успела сотворить благое дело и посеяла семена, которым предстояло взойти и расцвести… пусть и весьма странным образом.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Был вторник. Время перевалило за три часа дня. Джулия и Пол сидели в «Старбаксе» на Блур-стрит и наслаждались горячим кофе. Они уютно устроились на пурпурном бархатном диванчике, сидя почти рядом, но оставив между собой несколько дюймов диванного пространства. Это позволяло Полу молча восхищаться ее красотой, а Джулии — видеть его большие добрые глаза и не испытывать дискомфорта.

— Тебе нравится группа «Найн инч нейлз»? — вдруг спросила Джулия, зажав в ладонях чашку.

Вопрос застал Пола врасплох.

— Нет. Не мое это, — ответил он и даже передернул плечами. — У меня от Трента Резнора голову схватывает. Я его еще могу слушать, когда он подпевает Тори Амосу, и то недолго. А тебе они нравятся?

— Совсем нет. Просто спросила.

Пол сунул руку в портфель и достал футляр с CD-диском.

— Мне нравится вот такая музыка. Под нее я могу писать диссертацию.

— «Хем»?[9] — Джулия вертела в руках футляр. — Впервые слышу о них.

— Думаю, одна из их песен тебе понравится. Это «Half Acre». Возможно, ты даже ее слышала. Она звучит фоном рекламы какой-то страховой компании. Приятная мелодия. Никто из исполнителей не кричит, не вопит и не требует, чтобы ты тра… — Пол осекся и покраснел. Находясь рядом с Джулией, он усердно старался следить за своим лексиконом, что удавалось далеко не всегда.

Джулия вернула ему футляр. Пол покачал головой:

— Ты не поняла. Я купил это для тебя. «Rabbit Songs».[10] Как раз для Крольчихи.

— Спасибо, но я не могу взять.

Ее отказ явно задел Пола. Даже обидел.

— Почему не можешь?

— Не могу, и все. Но я благодарна тебе за заботу.

Взгляд Пола упал на новенькую кожаную сумку, стоявшую справа от Джулии. Даже при своем недостатке проницательности он быстро сообразил, что это чей-то подарок.

— Смотрю, тебе подарили симпатичную сумку. Удобная штука. Ранний рождественский подарок от бойфренда?

— У меня нет бойфренда, — нехотя призналась Джулия. — Эта сумка — подарок моей лучшей подруги в память о ее матери. Эта женщина не так давно умерла.

— Извини, Крольчиха. Я не знал.

Пол коснулся ее руки. Диск он не убрал, а положил на диванчик между ними. Джулия запустила другую руку в сумку и вытащила профессорский диск. Пальцы правой руки так и покоились в лапище Пола.

— Ну как мне убедить тебя взять мой подарок? — растерянно спросил Пол, пряча диск с «Реквиемом» к себе в портфель.

— Наверное, никак. Я получила слишком много подарков. Боюсь избаловаться.

— И все-таки я попробую тебя убедить. Смотри, какие у тебя маленькие ладошки. Совсем как дождевые капельки.

Ладошка Джулии, лежащая на его широкой ладони, и впрямь казалась крошечной.

— Какое интересное сравнение. Ладошки как дождевые капельки. Ты сам придумал такое сравнение?

Пол поднес ее ладонь к свету и стал внимательно изучать линии, водя по ним большим пальцем. Джулия молила богов хиромантии, чтобы Пола не потянуло гадать ей по руке.

— Что? Сам? Нет. Мне бы мозгов не хватило. Я немножко изменил строчку из стихотворения Каммингса. Оно называется «там куда я никогда не странствовал». Чудной был поэт. Не признавал заглавных букв, правил пунктуации, вечно конфликтовал с грамматикой. Ты читала его стихи?

— Нет. Каммингса я не читала, но с удовольствием бы прочла, — сказала Джулия, устыдившись, сколько всего она не знает.

— Тогда я тебе обязательно почитаю, — пообещал Пол, радуясь такой возможности.

— Буду ждать.

— Это, конечно, не Данте, но тоже красивые стихи. — Его большой палец медленно скользил вдоль линии жизни на ладони Джулии. — Знаешь, это стихотворение чем-то похоже на тебя. Ты — это земля, куда я никогда не странствовал. Нежная такая земля с очень маленькими ручками.

Джулия наклонилась, чтобы он не видел зардевшихся щек, и отхлебнула кофе. Но свою руку она по-прежнему не убирала. Тем временем ее древний пурпурный свитер, подчиняясь движению тела, слегка сполз с плеча, обнажив пару дюймов лямки белого хлопчатобумажного лифчика на фоне алебастрово-белой кожи.

Зрелище было весьма соблазнительным, однако Пол и здесь проявил свою приверженность старомодным традициям. Избегая глядеть на обнажившееся плечо, он подтянул ей свитер, вернув тому пристойный вид.

— Так лучше, — пробормотал он и почти сразу же снова взял ее ладошку в свою.

Джулия, затаив дыхание, следила за его действиями. Это было похоже на замедленную съемку. Простой дружеский жест тронул ее до глубины души. Жест был интимным, но очень целомудренным. Пол… прикрыл ее наготу. Если не так возвышенно — прикрыл совсем невинную часть ее тела. Однако ему не хотелось, чтобы чьи-то глаза сладострастно скользили по ее обнаженному плечу. Этот жест такта и уважения стоил десятков и сотен красивых слов о такте и уважении. Вергилий чтил ее.

Но Пол был вознагражден за свой рыцарский жест. Это открыло ему путь к ее сердцу. Не весь путь, пока лишь Преддверие, если выражаться поэтическим языком. Простое движение, а как много оно рассказало Джулии о душе этого парня. Узнав, что она девственница, Пол не позволил бы себе даже легкой усмешки. Наоборот, отнесся бы к этому с должным уважением. Возможно, стал бы еще бережнее ее опекать.

Этот парень с вермонтской фермы не только не позволил бы себе смеяться над ее девственностью. Он бы никому не сказал ни слова. Он бы счел, что ему доверена тайна, которую надо хранить. Естественно, Пола воротило от песни «Найн инч нейлз», призывавшей трахаться, как животные, и не особо церемониться друг с другом. Теоретически Джулия знала о существовании группового секса. В фильмах ей иногда встречались фразы вроде: «Эй, одолжи мне свою телку на ночь». Джулия не завидовала тем, кто решился бы обратиться с подобной просьбой к Полу.

Неожиданно для себя она наклонилась и поцеловала Пола. Поцеловала стыдливо и целомудренно. От этого поцелуя кровь не застучала в висках, а по телу не разлился огонь. Его губы были мягкими, а поцелуй — робким. Ей даже показалось, что этот порыв его испугал. Джулия тут же пожалела о содеянном.

А еще она пожалела, что целовала не губы Габриеля и что этот ее поцелуй совсем не был похож на те, в старом яблоневом саду.

Восторг от рыцарского жеста Пола сменился невыразимой грустью и досадой на саму себя. Зачем шесть лет назад ей было позволено вкусить то, чем она уже никогда более не сможет насладиться? Ей показали кусочек рая и этим ее разрушили. Большое красное яблоко было не просто яблоком со старой яблони. Теперь-то она понимала, чем оно было. Плодом с Древа познания.

Джулия тут же отстранилась от Пола, удивляясь своей дерзости и боясь, что испортила впечатление о себе. «Что он обо мне подумает? Неужели я оттолкнула единственного друга во всем Торонто?»

— Маленькая Крольчиха, — с нежностью в голосе произнес Пол и слегка погладил ее по щеке.

Его прикосновение не посылало электрические разряды. Оно было легким, успокаивающим. У этого парня доброта исходила даже от кожи.

Пол осторожно притянул ее к себе, чтобы гладить по волосам и шее и шептать ободряющие слова. Он увидел, как она испугалась собственного порыва, и теперь торопился ей сказать, что все это очень здорово…

Идиллию нарушило появление большекрылой гарпии в человеческом обличье. Вместо когтистых задних лап на ней были туфли с каблуками в четыре дюйма. Ярко-красные губы кривились в ехидной усмешке. Когтистые передние лапы, сверкая таким же ярко-красным маникюром, сжимали два бумажных стаканчика с кофе.

— Как здесь уютно.

Холодный, металлический голос был похож на свист ледяного ветра, который вдруг ворвался в сказочный сад, губя цветы и сминая травы. Джулия подняла голову. На нее смотрели злые карие глаза Кристы Петерсон.

Джулия тут же выпрямилась и попыталась отодвинуться от Пола, но тот ее не отпускал.

— А-а, это ты, Криста, — поморщился он.

— Любезничаем с аспирантками магистратуры? Как демократично с твоей стороны, — усмехнулась Криста, делая вид, будто Джулия ей не знакома.

— Полегче, Криста, — спокойно, но предостерегающе произнес Пол. — Побереги силы для занятий. Смотрю, ты собралась обосноваться здесь надолго. — Он кивнул на бумажные чашки. — Желаю тебе успешных научных бдений.

— Какие у тебя примитивные фантазии, — жеманно поморщилась Криста. — Одна для меня, а вторая — для Габриеля… Прости, Джулианна, не заметила тебя. Думаю, для тебя он все еще профессор Эмерсон. — Смех Кристы напомнил Джулии кудахтанье старой курицы.

Джулию так и подмывало стереть улыбку с лица этой гарпии. Но Джулия была леди. И потом, рука Пола так приятно лежала у нее на плече. Наконец, кто такая эта Криста, чтобы вторгаться в их пространство?

— Знаешь, Криста, за глаза даже школьных учителей называют по именам. А ты попробуй назвать его Габриелем на очередном семинаре, при всех. Или это тебе слабо? — засмеялся Пол.

Она полоснула его сердитым взглядом, но тут же снова изобразила улыбку.

— Ты никак вздумал подловить меня на слабо? Очень смешно. Это что, вермонтская забава? Наверное, у вас так говорят фермеры, когда выгребают навоз. К твоему сведению: мы с Габриелем договорились здесь встретиться. А потом мы, скорей всего, отправимся в «Лобби». Он любит ходить туда после работы. Уверена, сегодня вечером он будет рад сменить не только имя. — Она высунула кончик языка и томно облизала нижнюю губу.

Джулия опасалась, как бы выпитый ею кофе не выплеснулся обратно.

— И ты думаешь, он поведет тебя в «Лобби»? — недоверчиво спросил Пол.

— Обязательно поведет. Можешь не сомневаться.

Джулия зажала ладонью рот и проглотила слюну, успокаивая рвотные позывы. От одной мысли, что Габриель проведет вечер в обществе… «эмерсоновской шлюхи», у нее внутри все бурлило. Конечно же, не от ревности и не от зависти. Даже тамошняя официантка — эта крашеная блондинка Алисия — была бы более достойной спутницей для Габриеля, чем Криста.

— Ты не в его вкусе, — пробормотала Джулия.

— Ты что-то сказала?

Джулия увидела сощуренные, настороженные глаза Кристы и сочла за благо проявить осторожность. Ведь Кристе очень хотелось вывести ее из равновесия.

— Я сказала, что «Лобби» — просто антураж. А в остальном — обычный мартини-бар.

Криста наградила ее ледяной улыбкой:

— Можно подумать, ты там когда-то была. «Лобби» — элитарное место. Таких, как ты, туда не пускают.

Сказав это, Криста смерила Джулию взглядом и поморщилась. Должно быть, так смотрят на собак, которые недотягивают до участия даже на средней выставке. Так смотрят на старых полуслепых пони, доживающих свой век при зоопарке. Джулия вдруг почувствовала себя маленькой и ничтожной. Откуда-то появились слезы, и она закусила губу.

Пол не впервые наблюдал повадки Кристы, это «оттачивание коготков» на тех, кто не имел сил ей ответить. Ему очень не хотелось снимать руку с плеча Джулии, словно это оставляло ее без защиты. Но Криста явно забыла, что есть границы, которые нельзя переступать даже «эмерсоновской шлюхе».

Он расправил плечи и подался вперед.

«Если ты, сучка, вынудишь меня встать, то потом очень пожалеешь».

— А с чего ты взяла, что Джулию не пустят в этот элитарник? — насмешливо спросил он. — Или туда теперь пускают только работающих девушек? — Он сделал упор на слове «работающих».

Криста вдруг покраснела.

— Тебе ли, Пол, рассуждать об этом? Ты же у нас монах! Кстати, монахам это тоже нравится, и они готовы щедро за это платить. — Она выразительно посмотрела на новую сумку Джулии.

— Вот что, Криста, или ты сейчас немедленно закроешь рот, или я встану. Но джентльменского обращения от меня не жди.

Полу хотелось дать ей хорошую затрещину, но он тут же напомнил себе, что не смеет поднимать руку на женщину. Даже на такую, как Криста. Хотя она больше походила на отощавшую свинью в период течки. Пол ни за что бы не сравнил ее с коровой, поскольку коров он считал более благородными созданиями, особенно коров голштинской породы.

— Ты чего заводишься по пустякам? — ухмыльнулась Криста. — Или я попала в точку? Кстати, «Лобби» — не для особ с пониженным коэффициентом интеллекта. Габриель говорил, Джулианна, что у тебя ай-кью оставляет желать лучшего.

Видя, как Джулия мгновенно съежилась, втянув голову в плечи, Криста торжествующе улыбнулась. «Теперь пеняй на себя, сучка!» Пол уже был готов вскочить и… И что? Да хотя бы просто схватить за руку и вышвырнуть на улицу. Иначе он действительно влепит ей затрещину.

— Он так и говорил? А что еще говорил этот Габриель?

Все трое повернули голову и увидели профессора Эмерсона. Интересно, давно ли он здесь стоит? Что успел услышать? Синие глаза профессора метали молнии. Джулия чувствовала, что его гнев, слава богу, направлен на Кристу, а не на нее.

«Колет палец мой большой — к нам подходит кто-то злой», — сразу вспомнилась Полу строчка из «Макбета».[11]

— Добрый день, Пол, — холодно поздоровался Габриель, сразу заметив, что его докторант и Джулия сидят на некотором расстоянии друг от друга.

«Соображаешь, долбаный Пол, что от этого ангела нужно держаться на расстоянии. И руками не лапать».

— Добрый день, мисс Митчелл. Рад снова вас видеть, — сказал Габриель, заставив себя улыбнуться. — Вы, как всегда, потрясающе выглядите.

«Да, кареглазый ангел. Я слышал, что она тебе наговорила. Не беспокойся, я сейчас с ней разберусь».

— Мисс Петерсон, — ледяным голосом произнес Габриель и, словно собачонке, махнул рукой, предлагая следовать за ним.

«Что, решила самоутвердиться за счет Джулианны? Больше ты себе такого не позволишь. Больше я тебе такого не позволю».

На кофе, взятый ему Кристой, Габриель даже не взглянул, а пошел к стойке, намереваясь сам сделать заказ. Плечи поверженной гордячки тряслись от бессильной ярости.

— Так о чем мы говорили? — спросил Пол.

Она понимала: теперь он делает все, чтобы представить вторжение Кристы дурацким эпизодом. Пережили и забыли. Но Джулию волновало то, что произошло до этого.

— Пол, мне не надо было тебя целовать. Прости, — торопливо сказала Джулия, утыкаясь глазами в свою новую сумку.

— За что ты просишь прощения? — Пол подвинулся ближе к ней. — Разве за такое просят прощения? Ты меня ничем не обидела. Даже наоборот.

— Сама не знаю, что на меня нашло. Обычно я не целуюсь просто так.

— А ты считаешь, что поцеловала меня просто так? Если хочешь знать, я уже давно мечтаю тебя поцеловать. Наверное, с самого первого семинара. Ты меня опередила.

Пол говорил еще что-то, стараясь вызвать у нее улыбку. Но Джулии было стыдно даже смотреть в его сторону, и она смотрела туда, где за соседним столиком ссорились парень с девицей.

— Джулия, твой поцелуй ничего не меняет в наших отношениях. Есть же чисто дружеские поцелуи. Тебе не за что себя упрекать. Если хочешь, можешь больше меня не целовать. Давай я тебя буду каждый раз предупреждать: «Джулия, не вздумай со мной целоваться». Устраивает?

— Ты здесь совсем ни при чем, — пожала она плечами. — Мне за себя стыдно. От тебя я вижу только хорошее.

— Может, ты почувствовала себя обязанной? Выброси эту мысль из головы. Я отношусь к тебе так, потому что мне просто нравится так к тебе относиться. И я не жду никакого вознаграждения. А диск я тебе купил от чистого сердца. Одна песня напоминает тебя. Она меня очень вдохновляет. — Пол наклонился к ее уху, прекрасно сознавая, что сердитые сапфировые глаза, конечно же, следят за ним. — Джулия, пожалуйста, не считай себя обязанной мне. Ты ничего не должна мне взамен. Повторяю, это был дружеский поцелуй. Кто-то обнимается, кто-то целуется. Если хочешь, перейдем на объятия. А потом, если тебе захочется большего…

— Я не готова, — прошептала она, удивляясь честному ответу и быстро нашедшимся словам.

— Знаю. Потому и поцеловал тебя только слегка, хотя мечтал бы поцеловать по-настоящему. Но мне все равно было очень приятно. Я знаю, ты очень осторожно относишься к сближению с людьми. Я польщен, что ты меня поцеловала. — Он погладил Джулию по руке и снова улыбнулся: — А Кристе за ее слова следовало шею свернуть. Я еще с ней поговорю… — Пол быстро посмотрел туда, где сидели Криста и профессор.

Скорее всего, там сейчас как раз происходила воспитательная беседа. Профессор что-то говорил своей дерзкой аспирантке, а та сидела, опустив голову и явно готовая заплакать.

— Не стоит, — сказала Джулия.

— Нет, стоит. Я видел, как она на тебя смотрела. И видел, как ты сжалась под взглядом этой безмозглой пустышки. Разве так можно, Джулия? Почему ты не послала ее ко всем чертям?

— А что бы это дало? Кристе очень хотелось затеять ссору. Зачем мне было опускаться до ее уровня? Иногда человеческая грубость меня… удивляет. Особенно беспричинная. Я тогда теряю способность думать. И все слова куда-то пропадают.

— Неужели кто-то бывает груб с тобою? — спросил Пол, начиная злиться.

— Иногда.

— Эмерсон? — шепотом спросил он.

— Вначале. Он меняется. Сам видел. Даже улыбнулся мне.

Пол нехотя кивнул. «Высокоученый профессор Дикерсон».[12]

Джулия нервозно разглаживала джинсы на коленях:

— Я не говорю, что нужно всегда вести себя как Франциск Ассизский или подставлять другую щеку. Ведь ругаться может каждый. И что, отвечать руганью на ругань? Почему я должна уподобляться Кристе? Иногда… не всегда, конечно, но иногда зло можно победить обыкновенным молчанием. Пусть человек слышит все отвратительные слова, которые произносит. Не надо ему мешать. Пусть зло громогласно заявит о себе и себя же скомпрометирует. Оно сгорит, как костер, куда не подбрасывают дров. Криста нуждалась в дровах. Она была бы рада сцепиться с тобой… Наверное, я не умею это объяснить. Тебе может показаться, что я ходячая добродетель. Нет, Пол. Я имела в виду совсем другое, а на словах получилась… какая-то бессмыслица.

— Вовсе не бессмыслица, — улыбнулся он. — У нас тут был семинар по Фоме Аквинскому. Ты сейчас как будто повторила главный тезис этого семинара: зло само себя наказывает. Взять ту же Кристу. Думаешь, она счастлива? Может ли человек быть счастлив, утверждаясь за счет других? Ты права: вразумлять ее бесполезно. Есть люди, настолько поглощенные собой и своими заблуждениями, что никакие слова не заставят их задуматься о своих недостатках.

— И не разбудят их память, — тихо добавила Джулия, глядя на упоенно ссорящуюся пару за соседним столиком.

На следующий день, перед очередным семинаром по творчеству Данте, Джулия зашла проверить почту. Пол все-таки убедил ее взять купленный им диск. Он оказался прав: едва начав слушать, она влюбилась в этот альбом и тут же загрузила все песни себе на iPod. Действительно, под такую музыку хорошо работалось. «Кроличьи песни» успокаивали, делая мир светлее и радостнее, чего никак не скажешь о Lacrimosa из моцартовского «Реквиема».

Ее почтовый ящик уже несколько дней пустовал. Но сегодня там оказалось целых три письма. Первое было информационным листком, уведомлявшим о новой дате лекции профессора Эмерсона «Плотская страсть в „Божественной комедии“ Данте. Смертный грех и личность». Джулия пометила новую дату у себя в органайзере, приписав: «Спросить Пола, сможет ли он пойти».

Второе письмо правильнее было бы назвать письмецом. Открыв конвертик кремового цвета, Джулия, к своему удивлению, нашла там подарочную карту «Старбакса». На карточке была изображена большая горящая лампочка, а чуть ниже изящным курсивом вилась надпись: «Вы столь же светлы, Джулианна».

Перевернув карточку, Джулия увидела сумму: сто долларов. «Это же чертова пропасть кофе!» Она сразу догадалась, кто и зачем прислал ей эту карточку, и очень-очень удивилась.

Но ее удивление многократно возросло, когда она вскрыла последнее письмо — длинный узкий конверт, в каких деканат рассылал официальные сообщения… На сей раз деканат факультета итальянского языка и литературы поздравлял мисс Джулию Митчелл с получением гранта. Она прочла лишь сумму: пять тысяч долларов ежемесячно. При этом ее аспирантская стипендия сохранялась.

«О боги всех нищих аспиранток, живущих в „хоббитовых норах“, где не согласится жить уважающая себя собака… спасибо, спасибо и еще раз спасибо вам!»

У Джулии слегка подкосились ноги, и она схватилась за стойку с ящиками.

— Джулианна, вам что, плохо? — послышался сзади голос миссис Дженкинс.

Джулия закрыла ящик, добрела на стола референта и молча подала ей письмо.

— Да, я слышала эту новость. — Миссис Дженкинс дружелюбно улыбнулась. — Просто чудеса. Нашему факультету редко выделяют гранты. Далеко не каждый год. И вдруг в понедельник нам позвонили и сообщили, что некий фонд выделяет грант на ваше имя. Щедрость этого гранта, надеюсь, вы уже оценили.

Джулия кивнула. Она все еще не верила.

— Хотелось бы знать, кто же он, — сказала миссис Дженкинс.

— Вы о ком? — насторожилась Джулия.

— О человеке, чьим именем назван фонд. Разве вы не читали?

— Не успела. Это было так неожиданно.

Миссис Дженкинс развернула лист, ткнув пальцем в верхнюю часть.

— Вот, здесь указано, что грант вам установил Фонд М. П. Эмерсона. Кто же это может быть? Неужели родственник нашего профессора Эмерсона? Хотя вряд ли. Эмерсон — распространенная фамилия. Скорее всего, просто однофамилец.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Подойдя к двери своего библиотечного отсека, профессор Эмерсон увидел полоску света. К сожалению, смотровое окошечко было заклеено изнутри плотной бумагой. Пол терпеть не мог это окошечко, называя его глазком надзирателя. Чтобы Пол задержался в библиотеке допоздна, да еще в четверг? Профессор взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Еще тридцать минут, и библиотека закроется.

Он не постучался, а тихо открыл дверь своим ключом. Увиденное застало его врасплох… На стуле уютно устроилась мисс Митчелл. Ее голова покоилась на сложенных руках, а те красиво лежали поверх клавиатуры ноутбука. Глаза Джулии были закрыты, рот — слегка приоткрыт. Щеки порозовели от сна. Ее грудь ритмично поднималась и опускалась, напоминая океанские волны, накатывающие на тихий берег. Ошеломленный профессор Эмерсон застыл в проходе. Если записать этот бесхитростный звук ее дыхания, то не надо никакого средства для релаксации. Каким наслаждением было бы снова и снова засыпать под эти звуки.

Ее ноутбук был раскрыт. Заставкой служили чередующиеся иллюстрации к какой-то книге, скорее всего детской. Кажется, книга была про животных, включая странного длинноухого белого кролика. Настолько длинноухого, что его уши свисали до самых лап. Потом Габриель услышал негромкие аккорды какой-то композиции. Музыка исходила из ноутбука. На столе лежал футляр CD-диска, где тоже был изображен кролик. Похоже, мисс Митчелл просто помешана на них.

Наверное, в ее родном доме осталась целая коллекция пасхальных кроликов. Габриель попытался представить большие и маленькие фигурки в цветной фольге. Насколько он помнил, такие кролики были в основном шоколадными и редко переживали пасхальные дни… Он вдруг спохватился, вспомнив, что так и не закрыл дверь. Габриель спешно запер ее с внутренней стороны. Представлять, как бы пришлось объясняться, если бы их сейчас увидели вдвоем, ему совсем не хотелось.

Он смотрел на мирно спящую Джулию и вовсе не собирался ее будить. Наверное, ей снилось что-то очень приятное. Это он заключил по улыбающимся губам. Габриель разыскал книгу, за которой пришел, и уже собрался тихо уйти. И тут ему на глаза попалась записная книжечка, тоже лежащая на ноутбуке.

Габриель. Мой Габриель, — прочел он на раскрытой странице.

Его имя было старательно выведено несколько раз. Оно притягивало, звучало в ушах сладостным, манящим пением сирен. Но по профессорской спине поползли мурашки, а рука, протянутая к книжечке, застыла в воздухе.

Здравый смысл советовал ему не обольщаться. Возможно, мисс Митчелл писала совсем о другом Габриеле. Не такое уж это редкое имя. У него в голове не укладывалось, что записи касались все-таки его. На клетчатых страничках Джулия называла его «мой Габриель».

Он смотрел на нее и понимал: если он сейчас останется, это все изменит. Если только он ее коснется, ему уже будет не сдержать желания. Неистового, ломающего все доводы разума желания овладеть прекрасной и чистой мисс Митчелл. Ведь она ждала его, звала его. Аромат ванили — ее любимый аромат — был разлит в жарком воздухе профессорского отсека, предназначенного совсем для других занятий.

«Мой Габриель». Он представил ее голос, произносящий его имя. Это все равно что язык любимого человека касается твоей кожи… Его воображение неслось со скоростью света, и он уже видел Джулию в своих объятиях. Укладывал на стол, раздвигал ей колени, а ее руки ерошили ему волосы, снимали свитер, развязывали галстук, расстегивали рубашку.

Его пальцы будут скользить по ее волнистым волосам, нежно гладить шею. Он дотронется до пульсирующей жилки у нее на шее и испытает странное спокойствие. Почувствует биение ее сердца, которое усилится от его прикосновения. А вдруг они настолько близки, что их сердца будут биться в унисон? Или сердца, бьющиеся в унисон, — всего лишь фантазия поэта?

Поначалу она будет робкой и стеснительной. Но он проявит деликатную настойчивость. Он спрячет губы в ее волосах и будет нашептывать ей обольстительные слова. Он скажет ей все, что она хочет услышать, и она поверит его словам. Потом его руки осторожно соскользнут с плеч и застынут возле милых округлостей ее грудей. Он будет без конца удивляться ее восприимчивости и тому, как она расцветает от его ласки.

Он будет ласкать ее так, как еще никто и никогда ее не ласкал. Постепенно она начнет откликаться. О, как она будет откликаться! Их поцелуи наполнятся внутренним огнем, готовым вырваться наружу. Их языки сплетутся в страстном танго, словно никто из них никогда прежде не целовался.

На ней будет слишком много одежды. Но он снимет с нее все. Медленно будет снимать вещь за вещью, сопровождая каждое свое действие поцелуями, особенно в шею, где так тревожно и волнующе пульсирует голубоватая жилка. Она покраснеет, как Ева, но поцелуи ее успокоят. И вскоре она, совсем нагая, будет лежать перед ним, думая только о нем и его бесконечном восхищении. Она забудет, что находится не в роскошной постели, а на жестком столе.

Он будет шептать ей клятвы и стихи, будет называть ее множеством ласкательных имен, и она не почувствует стыда… Она искренне поверит, что он действительно восхищается ею.

А потом наступит момент, когда они оба поймут: пора. Он склонится над нею, осторожно подложит ей ладони под голову и будет держать их там, чтобы она не ударилась о жесткий стол и чтобы ее голова не качалась из стороны в сторону, как у нелюбимой игрушки.

Он не был жестоким любовником ни с кем. И конечно же, он не позволит быть с нею грубым или равнодушным. В нем будет бушевать страсть, но его движения останутся нежными. Ведь он знает ее главный секрет и сделает все, чтобы этот поворотный в ее жизни момент запомнился ей радостью, а не болью. Ему хотелось, чтобы она простерлась под ним, затаившая дыхание, зовущая, с широко распахнутыми глазами, пылающими огнем желания.

Пожалуй, ее голову он будет держать только одной рукой, а другую осторожно подсунет ей под поясницу. Он будет вслушиваться в ее дыхание, всматриваться в ее подвижные глаза. Он дождется, когда она застонет от желания.

Потом она закусит губу, прикроет глаза. Он приблизится и шепотом попросит ее не напрягаться, не сжиматься. Так ей будет легче, потому что для первого раза ей уже достаточно лет. Многие ее сверстницы прошли через это в четырнадцать и, наверное, даже не заметили, как все случилось. Их глупые парни торопились поскорее получить желаемое, думая только о себе. Он же, наоборот, замрет и не станет ее подгонять. Он замрет и… быть может, на этом даже остановится.

Его прекрасный, совершенный, кареглазый ангел. Ее грудь начнет вздыматься все чаще, и щеки раскраснеются, а затем — и все тело. Для него она будет словно бутон розы, который раскроется под ним. Он будет добр с нею, и она раскрепостится. Он будет наблюдать за происходящим, и мгновение словно остановится. Останется только свет, запах, звук, вкус, прикосновение… по мере того как она, потеряв девственность, будет превращаться в женщину. И все благодаря ему. Благодаря ему.

Девственность? Значит, будет кровь. За грех всегда приходится расплачиваться кровью. И даже умирать.

У Габриеля перехватило сердце. Ему даже показалось, что оно на несколько секунд остановилось. И вдруг ему вспомнились строки старинного стихотворения, прочитанного, когда он еще учился в колледже Святой Магдалины. Перед ним с предельной ясностью встала картина: он — профессор Габриель О. Эмерсон, потенциальный соблазнитель прекрасной девственницы Джулианны — не кто иной, как… блоха.

У него в ушах зазвучали слова из стихотворения Джона Донна:

Узри в блохе, что мирно льнет к стене,

В сколь малом ты отказываешь мне.

Кровь поровну пила она из нас:

Твоя с моей в ней смешаны сейчас.

Но этого ведь мы не назовем Грехом, потерей девственности, злом.

Блоха, от крови смешанной пьяна,

Пред вечным сном насытилась сполна;

Достигла больше нашего она.[13]

Подсознание Габриеля точно рассчитало момент, чтобы напомнить ему строки Донна. Стихотворение это было написано как аргумент в пользу соблазнения. Донн говорил девственнице, которую желал сделать своей любовницей, что лишение невинности имеет куда меньше последствий, чем убийство блохи. Поэт убеждал девушку отдаться ему быстро и не раздумывая, без колебаний и сожалений.

Слова Донна в точности описывали то, что Габриель намеревался сделать с Джулией. Точно описывали и великолепно оправдывали его намерения… Вкусить аромат, источаемый ее девственностью. Овладеть ею. Согрешить, уже не вкушая аромат, а высасывая из нее соки и опустошая ее. А потом… бросить, как надоевшую игрушку.

Она была чиста. Она была невинна. Он ее хотел.

Facilis descensus Averni. «Путь легок в ад».

Но он не хотел быть тем, кто вынудит ее пролить кровь. Сколько бы лет он ни прожил, никогда он не сможет и не захочет лишить невинности еще одну девушку и увидеть ее кровь. В его мозгу разом померкли все мысли о соблазнении и неистовом, страстном совокуплении прямо на столе, на стульях, у стены, книжных полок или на подоконнике. Он не овладеет ею, не заявит своих прав на то, на что у него нет прав.

Габриель Эмерсон был весьма заурядным и лишь наполовину раскаявшимся грешником. Он испытывал повышенный интерес к прекрасному полу и собственным телесным наслаждениям и знал, что в этом им управляет обыкновенная похоть. Никогда этот плотский голод не становился чем-то хотя бы отдаленно напоминающим любовь. Но, невзирая на все его моральные изъяны и вечную неспособность противиться искушению, один моральный принцип у Габриеля все же был. Была одна черта, которую он никогда не переступал.

Профессор Эмерсон не соблазнял девственниц. В отличие от многих мужчин он не «лакомился целочками», даже если кто-то из них уговаривал его помочь лишиться невинности. Весь свой плотский голод он утолял лишь с теми женщинами, которые тоже испытывали потребность в этом. И сейчас он не мог нарушить свою единственную моральную заповедь ради одного-двух часов наслаждений с прелестной Джулией Митчелл. Даже у падшего ангела существуют запреты.

Габриель не покусится на ее девственность. Он оставит ее такой, какой застал у себя в отсеке: кареглазым ангелом с румяными щеками. И пусть она дремлет на жестком стульчике, окруженная кроликами. Пусть спит без тревог, опасностей, ласк и поцелуев.

Он уже взялся за дверную ручку, чтобы тихо уйти и запереть за собой дверь, как вдруг услышал, что Джулия просыпается.

Он вздохнул и опустил голову. Он мечтал провести с нею ночь любви, а вовсе не ночь ненависти. Габриель помнил себя другим, прежде чем грехи и пороки возымели над ним свою власть, покрывая шипами и колючками тропу, по которой он еще надеялся прийти к добродетельной жизни. Едва ли Джулия что-то заподозрит. В конце концов, отсек принадлежал ему, и сейчас он стоял не возле стола, а возле двери. Имеет же право профессор Эмерсон без предупреждения войти туда, где он хозяин. Он расправил плечи и закрыл глаза, подыскивая слова, которые скажет ей.

Мисс Митчелл слегка застонала и потянулась. Потом открыла заспанные глаза и зевнула, прикрывая рот ладошкой. Но стоило ей увидеть стоящего у двери профессора Эмерсона, как ее глаза широко распахнулись. Она вскрикнула, спрыгнула со стула и прижалась к стене. Она настолько перепугалась, что Габриелю было больно на это смотреть. У него разрывалось сердце, что доказывало: сердце у него все-таки есть.

— Успокойтесь, Джулианна, это всего-навсего я. — Он поднял руки и наградил ее обезоруживающей улыбкой.

Джулия оцепенела. Только что он ей снился. И вдруг он… здесь. Она протерла глаза. Габриель не исчез. Он по-прежнему стоял у двери и смотрел на нее. Тогда она ущипнула себя за руку. Габриель остался на месте.

«Он меня застукал».

— Джулианна, говорю вам: это всего лишь я, а не привидение. Надеюсь, я не слишком вас напугал?

Она часто заморгала, потом вновь стала протирать глаза.

— Я… не знаю.

— И давно вы здесь? — спросил он, опуская руки.

— Н-не… знаю. — Она еще не совсем проснулась.

— А Пол тоже здесь?

— Нет.

Габриель почувствовал некоторое облегчение.

— Позвольте спросить, как вообще вы здесь очутились? Этот отсек закреплен за мною.

Глаза Джулии заметались. Мало того что она сама попала в беду, так еще и Пола подставила. Теперь Габриель его выгонит.

Страх сделал ее неуклюжей. Джулия опрокинула стул. Нагнувшись, чтобы его поднять, она локтем смахнула со стола стопку книг, прихватив и пачку бумаги для заметок. Белые квадратики взмыли в воздух, а потом начали плавно опускаться. Это напоминало странный снегопад из сюрреалистического фильма. Большие квадратные снежинки и ангел.

«До чего же она красивая», — подумал Габриель.

Джулия ползала на коленях, собирая книги и бумажки и тут же роняя их снова. Она непрерывно бормотала извинения, пытаясь объяснить, что попросила ключ у Пола. И снова — ворох извинений, которые она произносила истово, как набожные монахини произносят свои ежедневные молитвы.

Габриель подбежал к ней и коснулся ее плеча:

— Успокойтесь. Я ничуть не возражаю против того, что вы здесь занимаетесь. Помещение не должно пустовать. Еще раз говорю вам: успокойтесь.

Джулия закрыла глаза, ожидая, когда сердце перестанет колотиться. Но успокоиться ей мешала тревога за Пола. Она знала: Габриелю нужно на ком-то сорвать злость. Без Пола она бы сюда не попала. Значит, он главный виновник. Теперь Габриель запретит ему здесь появляться. Возможно, что навсегда.

Габриель шумно втянул воздух. Это заставило Джулию открыть глаза.

— Джулианна, вы совсем бледная, — сказал он, нагибаясь к ней. — Вам нездоровится?

Откуда эти странности в ее поведении? Может, ослабела от голода? Или не до конца проснулась? А может, она просто перегрелась? В отсеке было даже душно. Наверное, придя сюда, она включила обогреватель на полную мощность и потом забыла выключить.

Он успел ее подхватить, не дав упасть на пол. Поддерживая ее за спину, Габриель притянул ее к себе. Хорошо, что сознания не потеряла.

— Джулианна? — Он откинул ей волосы со лба, проведя тыльной стороной ладони по щеке.

Она что-то пробормотала и вдруг привалилась к нему, будто у нее не хватало сил стоять. Если бы он вторично не удержал ее, она бы сползла на пол и ударилась о перевернутый стул.

Габриель одной рукой вернул стул в нормальное положение, собираясь усадить Джулию. Но Джулия вела себя на редкость странно. Она вдруг крепко обняла его за шею. Габриелю очень понравилось это ощущение. Он тоже обнял ее, но слегка, после чего снова поправил волосы. От них пахло ванилью. Их тела на удивление гармонично соединялись друг с другом, словно две части целого. У Габриеля были женщины маленького роста, но такого идеального совпадения он не помнил. Изумительно.

— Что произошло? — заплетающимся языком спросила Джулия, уткнувшись лицом в его темно-зеленый свитер.

— Сам теряюсь в догадках. После сна вы слишком резко встали. У вас могла закружиться голова. К тому же здесь очень жарко.

Она слабо улыбнулась, и эта улыбка растопила ему сердце.

Джулии невыразимо хотелось его поцеловать. Он был рядом. Совсем рядом. Каких-то два дюйма — и эти губы снова будут принадлежать ей. Глаза у него были теплыми и нежными… Он так ласково говорил с нею.

Габриель проверил, устоит ли она на ногах. Выяснив, что нет, он осторожно усадил ее на край стола. Сделав это, он отошел к двери, чтобы поправить съехавший в сторону галстук.

— Я ничуть не возражаю против ваших занятий здесь. Занимайтесь на здоровье. Наверное, Пол сказал вам, что я здесь бываю редко. Я доволен, что он предложил вам мой отсек. Согласитесь, это удобнее, чем сидеть в читальном зале. Просто я был… несколько удивлен, когда увидел свет. Пол обычно так долго не засиживается. — Видя, что Джулия все еще напугана его внезапным приходом, Габриель добавил: — Я бы сегодня здесь вообще не появился. Но мне понадобилась одна книга. Пол взял ее по моей просьбе. — Он снял с полки книгу. — Вот эта.

Джулия медленно встала со стола, так же медленно нагнулась и принялась собирать упавшие книги и листки бумаги.

— Вы, наверное, сегодня увидитесь с Полом? — осторожно спросил Габриель.

— Нет. Он уехал в Принстон на аспирантскую конференцию. Завтра ему выступать с докладом.

Джулия опасливо посмотрела на профессора, но, увидев, что тот по-прежнему улыбается, немного успокоилась.

— Ах да, я и забыл, что он собирался в Принстон. Смотрю, у вас новая сумка. Очень красивая, мне нравится.

Он заговорщически улыбнулся. Джулия покраснела. «Только бы он не догадался, что я знаю, от кого эта сумка».

— Постойте, а в вашей сумке уже кто-то обосновался. Чьи это там уши торчат?

Джулия стремительно повернулась. Так и есть: среди зубцов полураскрытой молнии торчала пара коричневых ушек. Казалось, она, вопреки строжайшим правилам, притащила в библиотеку живого щенка. Джулия покраснела еще сильнее.

— А можно мне взглянуть, кто там прячется? — спросил Габриель.

Джулия почувствовала себя школьницей. Правда, ее учительница была категоричнее: «Или ты сама вытащишь свое зверье, или это придется сделать мне».

Вздохнув, она полезла в сумку и достала мягкую игрушку.

«А мисс Митчелл, оказывается, большая любительница плюшевых кроликов».

Габриель с любопытством разглядывал кролика, будто никогда прежде не видел таких зверей. Потом ему вспомнился кровожадный кролик из английской кинокомедии «Питон Монти и Священный Грааль», и он инстинктивно прикрыл рукой шею, будто плюшевая игрушка могла ожить и вцепиться ему в горло. У кролика были невероятно длинные уши, короткие лапки и симпатичные усы. Игрушка показалась Габриелю на удивление знакомой. Наверное, этого кролика Джулии подарила Грейс… Кусочек детства, которого у Габриеля никогда не было.

На шее кролика торчал розовый, неуклюже повязанный бант. Тот, кто его завязывал, либо имел дефект рук (ничего оскорбительного, просто наблюдение), либо имел вполне здоровые, но крупные и не слишком ловкие руки с недостаточно развитой мелкой моторикой пальцев (в противоположность Габриелю). К банту была пришпилена белая картонная карточка.

Не желая вгонять Джулию в еще большее смущение, Габриель улыбнулся.

— Очень милая игрушка, — сказал он, успев прочитать написанное на карточке.

Привет, К.!

Это тебе, чтоб не скучала, пока я в отъезде.

Когда вернусь, увидимся.

Твой Пол

«Опять этот долбаный Пол со своими любезностями!» — сердито подумал Габриель.

— А кто скрывается за буквой К? — спросил он.

Джулия быстро убрала подарок Пола обратно в сумку, следя, чтобы кроличьи уши не застряли между зубцов молнии.

— Одно из моих прозвищ.

— Вот как? Попробую угадать.

«Давай угадывай. Наверное, решишь, что Пол называет меня Котенком. Или Кнопкой. Дальше мужская фантазия обычно не идет».

— Наверное, Королева, — сказал Габриель и тоже покраснел, поскольку не хотел произносить свою догадку вслух. — Стало быть, вы здесь сладко спали под «Кроличьи песни», находясь под защитой плюшевого кролика. Никак не думал, что вы обожаете кроликов. — (Джулия растерянно хлопала глазами.) — А музыка мне понравилась, — добавил он. — У вас хороший музыкальный вкус.

— Благодарю вас, профессор.

Она быстро выключила свой дряхлый ноутбук, убрав его в сумку вместе с диском.

— Между прочим, библиотека скоро закрывается. Что бы вы делали, если б я не пришел?

Похоже, Джулия об этом не задумывалась, и вполне резонный вопрос ее смутил.

— Перед закрытием дежурные обычно проверяют здешний коридор. Но если бы они не заметили свет, вас бы заперли в библиотеке на всю ночь. Без пищи. — Представив себе голодную ночевку в отсеке, Габриель сразу перестал улыбаться. — Что вы намерены предпринять, чтобы в будущем не оказаться узницей моего отсека? — спросил он, удивляясь, почему так и не научился задавать простые вопросы простыми словами.

— У Пола здесь есть дорожный будильник. Воспользуюсь им.

Габриель кивнул, будто ответ его удовлетворил. Но оставались другие, не менее важные вопросы.

— Есть хотите?

— Профессор, мне пора уходить. Пожалуйста, извините, что вторглась в ваше личное пространство.

«Если бы ты знала, Джулианна, до чего правдивы твои слова».

— Постойте, мисс Митчелл. По-моему, я не сказал, чтобы вы немедленно уходили. Я задал вам совсем другой вопрос. Если вы его прослушали, повторю: есть хотите? И вообще, вы сегодня обедали?

— Нет.

Брови Габриеля сомкнулись, как две грозовые тучи.

— А когда вы в последний раз ели?

— Где-то около полудня.

— Так это же было почти одиннадцать часов назад, — нахмурился профессор Эмерсон. — Простите за любопытство, из чего состоял ваш ланч?

— Около библиотеки продавали хот-доги. Они так аппетитно пахли. Я съела один, прямо на ходу.

— Нельзя питаться чем попало, — раздраженно бросил ей Габриель. — А подобие еды, которой торгуют на улице, есть вообще нельзя. Вы же обещали: если всерьез проголодаетесь, обязательно мне скажете. А в том, что вы всерьез проголодались, я уверен на сто пятьдесят процентов. Вы чуть в обморок не упали. В голодный, между прочим. — Он взглянул на свой «Ролекс» в корпусе из белого золота. — Увы, «Гавань-60» уже закрыта. Давайте отправимся в другое место. Я тоже вот готовился к лекции и заработался. Толком поесть не успел.

— Вы серьезно?

— Мисс Митчелл, я что, похож на подростка, который приглашает понарошку? Или как у них говорят — чтобы приколоться. Если я приглашаю вас поесть, мои слова имеют буквальный смысл. Так вы согласны?

— Большое вам спасибо, но я не одета для ресторана.

Джулия вполне оправилась после его внезапного появления. Выгнать ее из своего отсека он может, а вот таким приказным тоном спрашивать, согласна ли она…

Габриель еще раз окинул взглядом ее красивую фигуру, но невольно нахмурился, задержавшись на кроссовках. Он терпеть не мог, когда женщины ходят в кроссовках. Пора бы уже оставить подростковые привычки.

— Рестораны бывают разные. Тот, куда я намерен вас отвезти, вполне терпим к одежде. Кстати, вы напрасно стесняетесь. Ваша блузка удачно подчеркивает румянец щек и светло-коричневые пятнышки в ваших глазах. Вы просто замечательно выглядите. — Теперь его тон был слишком уж теплым. Как воздух в отсеке.

«У меня что, действительно есть светло-коричневые пятнышки в глазах? С каких это пор? И давно ли он так внимательно приглядывается к моим глазам?»

— Недалеко от моего дома есть очень приятный ресторанчик. На буднях я туда часто заглядываю, особенно если поздно возвращаюсь. Мы там поедим, а потом поговорим о плане вашей диссертации. В неформальной обстановке.

— Благодарю вас, профессор.

Их глаза ненадолго встретились, и они оба несколько смущенно улыбнулись.

Габриель терпеливо ждал, пока она наведет порядок на столе. После этого он отпер дверь.

— Прошу. Только после вас.

Джулия поблагодарила Габриеля и уже собралась выйти, когда он протянул руку, схватил болтающийся ремень ее сумки и слегка коснулся пальцев Джулии. От неожиданности она выронила сумку, но Габриель успел подхватить ее.

— Это очень дорогая вещь.

— Не возражаете, если я немного ее поношу? — с улыбкой спросил он, и Джулия покраснела.

— Спасибо, — пробормотала она. — Мне на самом деле нравится сумка. Она великолепна.

Они молча доехали до итальянского ресторанчика «Кафе Воло», находившегося на Янг-стрит. Это тихое и неприметное заведение предлагало самый большой в Торонто выбор марок пива. Здешний повар готовил весьма простые блюда, но под его руками они превращались в кулинарные шедевры. Зал был невелик — всего десять столиков. Летом их становилось больше за счет тех, что ставили во дворике. Интерьер воссоздавал облик провинциальной итальянской траттории, но вместо обычных стульев владелец поставил распиленные на части старые церковные скамейки со спинками. Наверное, купил в каком-нибудь католическом храме, когда там меняли скамейки. Дощатые столы были покрыты белыми льняными скатертями. Джулии убранство ресторана напомнило не Италию, а немецкий винный погребок, в котором она была с друзьями, когда ездила во Франкфурт.

Габриелю заведение нравилось тем, что здесь подавали его любимое пиво «Шимей премьер» и пиццу по-неаполитански. Как и везде, он терпеть не мог посредственно приготовленной еды. Поскольку он считался завсегдатаем ресторанчика и оставлял щедрые чаевые, его всегда старались усадить на лучшее место. Вот и сейчас метрдотель — он же хозяин — отвел их с Джулией к угловому столику на двоих. Столик располагался практически у окна, за которым била ключом ночная жизнь Янг-стрит.

На этой улице можно было встретить людей разного возраста, достатка и рода занятий, в том числе и завзятых бездельников. По ночной Янг-стрит любили болтаться университетские студенты — в одиночку и компаниями. Здесь гуляли парочки традиционной и нетрадиционной сексуальной ориентации, а также те, кто сменил себе пол. Папарацци вылавливали звезд шоу-бизнеса, которых почему-то тянуло сюда после благотворительных визитов в трущобы. Молодые, но уже успевшие подняться по карьерной лестнице служащие фирм и корпораций выгуливали своих дорогостоящих собачек. Защитники окружающей среды раздавали листовки и с жаром новообращенных призывали пересаживаться с автомобилей на велосипеды. Были здесь и уличные музыканты. Естественно, Янг-стрит притягивала к себе туристов, равно как и криминальных элементов, среди которых были и члены все громче заявляющей о себе русской мафии. Впрочем, уличные инциденты были сравнительно редки, ибо полицейских здесь тоже хватало. Словом, эта улица, претендующая на звание самой длинной в мире, вмещала в себя все особенности и оттенки человеческого общества, показывая всю многогранность жизни.

Джулия осторожно присела на краешек скамьи, спинку которой покрывал грубый коврик из овечьей шерсти. Немного подумав, она сняла коврик и закуталась в него.

— Вам холодно? Я попрошу Кристофера пересадить нас поближе к камину.

Он уже собрался подозвать хозяина, но Джулия замотала головой.

— Не надо. Мне нравится наблюдать за людьми, — призналась она.

— Мне тоже. Но с этим ковриком вы похожи на… снежного человека. — (Джулия покраснела.) — Простите. Наверное, это от голода, — торопливо пробормотал Габриель. — Но согреть вас можно более эффективным и безопасным способом. Я люблю натуральные вещи, но по мне так лучше жесткая скамья, чем коврик, который попал сюда неизвестно откуда. Может, он долго лежал под ногами в квартире Кристофера или в доме его итальянских родственников. Представляете, сколько интриг или махинаций могли совершать те, кто по нему ходил? И этим вы решились прикрыть себе плечи?

Джулии вспомнился мистический триллер, где один из героев рассуждал о странной энергетике овечьей шерсти. Вряд ли профессор Эмерсон смотрит мистические триллеры. Зато он любит вставлять в предложения малоупотребительные слова вроде слова «махинация».

Тем временем профессор Эмерсон снял с себя темно-зеленый кашемировый свитер и протянул Джулии. Она вернула на спинку сомнительный коврик и надела темно-зеленое чудо, которое ей было здорово велико.

— Так лучше? — спросил он, поправляя взъерошенные волосы.

— Лучше, — улыбнулась Джулия.

Свитер был очень теплым и приятно пах Габриелем. Чтобы не выглядеть огородным пугалом, она тут же подвернула рукава.

— Вы ходили во вторник в «Лобби»? — не удержавшись, спросила Джулия.

— Нет. Может, поговорим о плане вашей диссертации? — Тон Габриеля сразу сделался официально-профессорским.

К счастью для Джулии, в этот момент к ним подошел Кристофер, чтобы принять заказ. Джулия стала лихорадочно собираться с мыслями.

— Здесь готовят потрясающий салат «Цезарь» и пиццу по-неаполитански. Вот только порции слишком большие, одному не съесть. Вы согласны поделиться?

— Поделиться? — рассеянно переспросила Джулия, думавшая о своей диссертации.

— Со мной, разумеется. Но вы можете заказать себе и что-нибудь другое. Вдруг вам не хочется ни салата, ни пиццы.

Габриель досадовал на самого себя. «Теперь она опять подумает, что ее привели сюда из милости».

Кристофер тихонечко постукивал ногой по полу, стараясь, чтобы профессор не заметил его нетерпения. Однажды он уже был свидетелем профессорского раздражения и не жаждал повторения спектакля. Возможно, в женском обществе профессор себе этого не позволит. Кристофер был убежден в благотворном влиянии женского общества, особенно на таких неуравновешенных типов, как этот профессор Эмерсон.

— Простите, я не сразу поняла. Конечно, я охотно поделюсь с вами и салатом, и пиццей.

Кристофер облегченно вздохнул. Вскоре он принес им по бутылке пива «Шимей». Габриель сказал, что Джулии обязательно нужно попробовать это пиво.

— Ваше здоровье!

— Prosit, — ответила она.

Она медленно глотнула пиво, сразу вспомнив свою первую бутылку и того, кто ее угощал. То пиво было горьким и, вероятно, не слишком качественным. Сейчас в ее бокале пенился красновато-коричневый напиток, сладкий и вкусно пахнущий солодом. Такое пиво нравилось ей гораздо больше.

— Надо же, какое оно дорогое — больше десяти долларов за бутылку, — прошептала она, боясь задеть Габриеля своими «нищенскими» оценками.

— Зато оно лучшее из всего, что мне доводилось пить. Уж лучше выпить одну бутылку «Шимей», чем три бутылки пойла вроде «Будвайзера», которое и пивом-то не назовешь. Это все равно что пить воду из ванны, где только что мылся.

Джулия поспешила мысленно уверить себя, что профессор употребил это сравнение исключительно как «фигуру речи». В противном случае оно указывало на его извращенческие наклонности.

— Я вас внимательно слушаю… О чем вы задумались? Я вижу, как крутятся колесики в вашей черепной коробочке. Осталось лишь включить звук. — Он скрестил руки на груди и улыбнулся.

Опять эта чертова снисходительность! Разве у нее может быть разум? Мышление? У нее всего-навсего «черепная коробочка», и высокоученый профессор предвкушает интеллектуальное развлечение.

«Сейчас я тебя развлеку!»

— Я рада, что мне представился случай поговорить с вами в неформальной обстановке, — начала Джулия, доставая из сумки два конверта. — Я не могу это принять.

Она выложила на стол конвертик с подарочной картой «Старбакса» и факультетское извещение о назначении ей гранта.

Габриель сразу понял что к чему и нахмурился.

— С чего вы решили, что это от меня? — спросил он, отодвигая конверты.

— Применила метод дедукции. Вы единственный, кто называет меня Джулианной. И вы единственный, кому по карману оплачивать ежемесячный грант в пять тысяч долларов. — Она снова придвинула конверты к нему.

Габриель задумался. Неужели только он называет ее Джулианной? Он всегда считал, что именно так ее и зовут. А Джулия — сокращенное имя.

— Вы должны это принять.

Конверты уперлись в ее бокал.

— Ничего я не должна. Подарки всегда ставят меня в очень неловкое положение. Карточка «Старбакса» на немыслимую сумму, не говоря уже о гранте. Пять тысяч долларов! Мне же будет не расплатиться с вами. Я и так в большом долгу перед вашей семьей.

— Джулия, не надо капризничать. Карточка «Старбакса» — мелочь. Считайте, что вы нашли на пустынной улице стодолларовую бумажку. У меня в месяц на кофе уходит гораздо больше. Вы можете это взять, и возьмете. Я очень ценю ваш интеллект. Мисс Петерсон… мало того что она вырвала мои слова из контекста… она еще и исказила смысл того, что я говорил. Кстати, я потом очень серьезно поговорил с нею. А это даже не подарок. Это… реституция, выражаясь языком ушедшей эпохи.

— Меня совершенно не касается, что вы там говорили мисс Петерсон, но я хорошо помню свой первый семинар и ваши слова. Это был, так сказать, первый акт. Второй я смотрела в вашем кабинете.

Джулия думала, что сейчас он вскочит и убежит, не дождавшись заказа. Или обзовет ее неблагодарной дурой. Но профессор Эмерсон не сделал ни того ни другого. Он запустил руки себе в волосы и удрученно на нее посмотрел:

— Да, Джулия. Я имел наглость не только унизить вас, но еще и сделал это в присутствии других. Я уже извинялся за свой идиотский характер. Готов извиниться еще раз. Я не пытаюсь деньгами загладить вину перед вами. Но и каяться без конца не могу. А это просто… дружеский жест.

Джулии было неуютно от его взгляда. Синие глаза вновь сверкали, как два прожектора. Чтобы отвлечься, она принялась рассматривать его безупречно завязанный галстук. Как это ему удается делать такой прямой, ровный узел? Может, в Торонто есть служба по завязыванию галстуков и Габриель у них там числится в постоянных клиентах? А может, галстуки ему завязывает какая-нибудь крашеная блондинка с длиннющими ногтями, обожающая туфли на высоком каблуке?

Она решительно отпихнула карточку «Старбакса». К ее немалому удивлению, Габриель сунул карточку в карман. Лицо у него стало каменным.

— Я не собираюсь весь вечер играть в этот «карточный пинг-понг», — сердито бросил он. — А аннулировать грант невозможно. Эти деньги не от меня. Я просто связался с мистером Рендоллом, директором одной филантропической организации, и рассказал о ваших способностях.

— И о моей бедности, — себе под нос пробормотала Джулия.

— Мисс Митчелл, если ваши слова обращены ко мне, убедительно прошу произносить их с такой громкостью, чтобы мне было слышно.

Теперь уже глаза Джулии сердито вспыхнули.

— Сомневаюсь, профессор Эмерсон, что ваш поступок не нарушает регламента отношений между преподавателями и студентами. Вы передаете мне тысячи долларов, которые вам удалось облечь в форму гранта. Кстати, миссис Дженкинс говорила мне, что гранты на вашем факультете очень редки. Но, невзирая на эту официальную и благопристойную форму, по сути, вы пытаетесь меня купить.

Габриель резко выдохнул и сосчитал до десяти.

— Вас… купить? Поверьте, мисс Митчелл, у меня и в мыслях такого не было! Меня глубоко оскорбляют ваши беспочвенные утверждения. Если бы у меня был к вам определенный интерес, мне бы не понадобилось вас покупать.

Теперь во взгляде Джулии читалась открытая неприязнь. «Берегись!» — говорили ее глаза. Габриель заерзал на скамейке, что бывало с ним очень редко. Джулия торжествовала.

— Вы неправильно поняли мои слова. Я имел в виду, что никогда не хотел обращаться с вами как с вещью. Вы не из тех девушек, которых можно купить. Думаю, с этим утверждением вы спорить не будете.

Джулия бросила на него ледяной взгляд и отвернулась. Она смотрела на дверь и подумывала, не уйти ли ей прямо сейчас.

— Зачем вы так поступаете со мной? — шепотом спросил Габриель, не выдержав тягостного молчания.

— Как?

— Провоцируете меня.

— Я не… Я вас не провоцирую. Я констатирую факт.

— Однако ваша констатация очень смахивает на провокацию. Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с вами как обычный человек, вы меня провоцируете.

— Я помню, что вы мой профессор.

— Да, и к тому же — старший брат вашей лучшей подруги. Но неужели мы на некоторое время не можем послать к чертям все правила, все роли и быть просто Габриелем и Джулианной? Неужели мы не можем вести приятную беседу, наслаждаясь вкусной едой и уютной атмосферой этого места? Вам, наверное, невдомек, но сейчас я пытаюсь вести себя как обычный человек. — Исчерпав аргументы, Габриель вздохнул и закрыл глаза.

— Вы это серьезно?

Вопрос был вполне невинным и искренним, но, представив, каково другому услышать такое, Джулия инстинктивно зажала себе рот.

Габриель открыл глаза не сразу. Он открывал их медленно, как толкиеновский дракон. Он не поддался на новую провокацию. И пламя из ноздрей он не извергал. Пока.

— Итак, мисс Митчелл, вы настаиваете на официальном характере наших отношений. Хорошо, давайте проанализируем ваши слова и поступки с профессиональных позиций. Нормальная аспирантка, получив извещение о том, что ей выделен грант, была бы глубоко благодарна и приняла бы деньги. Так что, мисс Митчелл, извольте вести себя профессионально. Я мог бы скрыть свою причастность к гранту, но решил отнестись к вам как ко взрослому человеку, а не капризному подростку. Я решил не скрывать, что воздаю должное вашему интеллекту, и не стал нагромождать обман на обмане. И в то же время я принял все меры предосторожности, чтобы скрыть этот факт от нашего факультетского начальства. Филантропическая организация нигде не афиширует моего имени, а потому установить мою причастность невозможно. Эмерсон — фамилия достаточно распространенная. И даже если у вас появится бредовая мысль заявить о моей причастности, вам попросту не поверят. Зато репутацию себе вы здорово испортите. — Он достал айфон, открыл приложение «Блокнот» и стал что-то набирать.

— Я не собиралась… жаловаться, — неуверенным тоном начала Джулия.

— Могли хотя бы спасибо сказать.

— Благодарю вас, профессор Эмерсон. А теперь взгляните на ситуацию моими глазами. Возможно, вы и чувствуете себя Абеляром, но я не хочу играть роль вашей Элоизы. — Она принялась раскладывать ножи и вилки, добиваясь полной симметрии.

Однажды Габриель это уже видел, когда они ездили в «Гавань-60». Он отложил телефон и стал следить за ее движениями. На душе у него было муторно. Вдвойне муторно, если вспомнить о том, что едва не случилось в его душном библиотечном отсеке. Да, он был так захвачен очарованием мисс Митчелл, что рисковал разделить участь Абеляра. А Рейчел, узнав, что он соблазнил ее подругу, наверняка бы его кастрировала. К счастью, ему хватило самообладания, и потому его сравнение с Абеляром было не совсем точным.

— Я бы не позволил себе соблазнить аспирантку.

— В таком случае еще раз спасибо, — пробормотала Джулия. — И спасибо за ваш… дружеский жест с грантом, хотя я и не могу обещать, что возьму эти деньги. Конечно, для вас такая сумма — капля в море, но ее хватит, чтобы слетать домой на День благодарения, Рождество, весенние каникулы и на Пасху. Этого хватит еще на многое, чего я не могу себе позволить. В том числе и на мясные деликатесы.

— Зачем тратиться на самолетные билеты? Я думал, что теперь вы снимете себе более удобное жилье.

— Вряд ли я стану искать себе другую квартиру. Мне важнее побывать дома, увидеть отца. Других близких родственников у меня нет. Ни братьев, ни сестер. И я очень хотела повидать Ричарда, прежде чем он продаст дом и переедет в Филадельфию.

«Напрасно я тут играла в благородство. Я ведь могу не только повидать отца и Ричарда, но и навестить старый яблоневый сад… если там не срубили последние деревья. Интересно, кто-нибудь заметил мои инициалы, которые я вырезала на стволе?»

Габриель хмурился, на что было несколько причин.

— Значит, не появись эти деньги, вы бы не поехали домой?

Джулия покачала головой.

— Отец просил, чтобы я обязательно приехала на Рождество. Я хотела лететь самолетом, а не трястись в автобусе. Но в «Эр Канада» слишком кусачие цены. Мне было стыдно просить денег у отца.

— Теперь вам не придется просить у него денег. И трястись в автобусе тоже не придется. Никогда не стыдитесь принимать подарок, когда он вас ни к чему не обязывает.

— Вы повторяете слова Грейс. Она часто мне это говорила.

Габриель снова заерзал на скамейке и поскреб затылок.

— А от кого, по-вашему, я научился щедрости? Не от своей же родной матери.

Теперь Джулия выдержала его взгляд и даже не покраснела. Она убрала письмо с извещением, решив, что обязательно внимательно и всесторонне обдумает вопрос с грантом. Но делать это нужно в спокойной обстановке и в отсутствие профессора, иначе его магнитное поле, аура или что-то там еще мешают ей думать самостоятельно. Все попытки спорить с ним кончались ничем, заводя ее в тупик. В этом отношении (да и не только в этом) он был точной копией Пьера Абеляра: сексапильный, соблазнительный и чертовски сообразительный.

— И все же, несмотря на все мои усилия, вы продолжаете жить впроголодь?

— Габриель, у меня с моим желудком не самые нежные отношения. Если я чем-то занята, что-то меня увлекает, я просто забываю поесть. Когда грущу — тоже. И дело тут не в деньгах. Просто таков мой образ жизни. И пожалуйста, не надо себя корить. Вы тут ни при чем. — Она вновь взялась перекладывать ножи и вилки.

— Значит, вы… грустите? И часто?

Джулия медленно глотала пиво и не отвечала.

— Неужели это Данте делает вас столь несчастной?

— Иногда, — прошептала она.

— А в другое время?

Она вдруг улыбнулась. Тепло, по-домашнему.

— Мне не отойти от Данте. Его поэзия дарит мне минуты просто сумасшедшего счастья. Иногда после чтения «Божественной комедии» я чувствую, что занимаюсь тем, чем и должна. Я чувствую, что нашла свою страсть, свое призвание. Я уже не та робкая девчонка из Селинсгроува, которая впервые взяла в руки том Данте. Я могу не только наслаждаться его стихами. Я могу изучать его творчество и раскрывать красоту его стихов другим. Я знаю: это мне по силам. Тогда я начинаю чувствовать себя… значимой.

Она сказала больше, чем нужно. Джулия приписала это действию пива, выпитого на голодный желудок, и запаху хозяина свитера. Вот кровь и ударила ей в голову. Такое можно было сказать Рейчел. Даже Полу. Но только не ему.

Но Габриель лишь смотрел на нее, и взгляд его снова обрел теплоту.

— Да, вы застенчивы. Но застенчивость никогда не считалась пороком… Знаете, я даже завидую вашему энтузиазму, с каким вы говорили о Данте. Когда-то и я пылал таким же энтузиазмом. Но это было давно. Слишком давно. — Он снова улыбнулся ей и отвернулся.

— А кто такой М. П. Эмерсон? — спросила Джулия, наклоняясь к нему.

Теплый взгляд мгновенно превратился в два острых лазерных луча.

— На эту тему я предпочитаю не говорить.

Его тон не был жестким, но каждое слово дышало льдом. Джулия поняла, что коснулась чего-то запретного, какой-то не до конца зажившей раны. Или только-только покрывшейся коркой. А она своим вопросом содрала эту корку.

Она уже хотела извиниться за бестактный вопрос, как с ее губ сорвался другой, который, наверное, тоже не стоило задавать:

— Вы пытаетесь стать моим другом? Вы это хотели мне показать через грант и все остальное?

— Вам Рейчел подбросила эту мысль? — нахмурился Габриель.

— Нет. При чем тут Рейчел?

— Она считает, что нам с вами нужно подружиться. Но я скажу вам то же, что говорил ей: это невозможно.

Джулия с трудом проглотила комок в горле.

— Почему?

— Над нами висит дамоклов меч всевозможных правил и положений. Университетская бюрократия неистощима на запреты и ограничения. Профессорам запрещено дружить со студентами и аспирантами. И наоборот. Но даже если бы мы были просто Джулианной и Габриелем, сидящими за пиццей, вам и тогда не захотелось бы дружить со мной. Я — магнит, притягивающий грех, а вы — нет. — Он печально улыбнулся. — Как видите, ситуация безнадежная. «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

— Я не верю в безнадежные ситуации, — прошептала Джулия, обращаясь к большой серебряной вилке.

— Аристотель говорил, что дружба возможна лишь между двумя добродетельными людьми. Стало быть, дружба между нами невозможна.

— Никто не является добродетельным до конца.

— Почему же? Вы вполне добродетельная девушка. — Габриель выразительно посмотрел на нее. В его взгляде было что-то похожее на искренний восторг. Восхищение. Было и еще что-то… невыразимо грустное.

— Рейчел мне говорила, что в «Лобби» вы числитесь среди VІР-персон, — быстро переменила тему Джулия.

— Что есть, то есть.

— Она преподнесла мне это как тайну. Почему?

— Почему вы так думаете? — спросил Габриель, которому не хотелось перескакивать с одной щекотливой темы на другую.

— Не знаю, иначе бы не спрашивала.

— Я бываю там регулярно, отсюда и VIP-статус. Хотя в последнее время я туда редко забредаю.

— А зачем вы вообще туда ходите? Танцевать вы не любите. Только чтобы выпить? — Джулия обвела глазами простой, но уютный интерьер ресторанчика. — Здесь ведь тоже можно выпить. И обстановка намного приятнее. У немцев есть такое слово — «gemütlich», что значит «уютный».

«И никаких „эмерсоновских шлюх“ поблизости», — мысленно добавила она.

— Нет, мисс Митчелл, обычно я прихожу в «Преддверие» не ради выпивки.

— Тогда зачем?

— Неужели не ясно? — Он поморщился и покачал головой. — Впрочем, для такой, как вы, наверное, нет.

— Что значит «для такой, как вы»?

— Это значит, что вы не представляете, о чем спрашиваете. — Он не произносил слова, а сердито выплевывал их. — Если бы представляли, то не стали бы донимать меня подобными вопросами. Хотите знать, зачем я туда хожу? Извольте. Я туда хожу, чтобы искать женщин, с которыми можно потрахаться. Вот так-то, мисс Митчелл. Что, теперь довольны? — прорычал он.

Джулия втянула в себя воздух и задержала дыхание. Она сидела так, пока не взбунтовались ее легкие. Тогда она выдохнула и покачала головой, словно услышанное было наваждением:

— Почему я должна быть довольна? Мне больно это слышать. Я не только про душевную боль. У меня даже живот схватило. Вам этого не понять.

Габриель заложил руки за голову. Он злился не на Джулию, а на себя. Ему было очень стыдно. Часть его личности сделала это намеренно, чтобы оттолкнуть Джулию. Эта часть хотела предстать перед ней без всяких фиговых листков, показать профессора Эмерсона таким, какой он есть: мрачным, порочным созданием, вытащенным на свет добродетелью Джулии. Услышав это, она должна была бы бежать от него без оглядки.

Эта часть называлась его подсознанием и заставляла Габриеля действовать странно, даже дико и в высшей степени непрофессионально. Его сознание никогда бы не позволило произнести подобные слова вслух, особенно в присутствии аспирантки. Пусть это правда. Не каждую правду нужно предавать гласности. И здесь Джулия провоцировала его. Она словно сдирала с него профессорский глянец. Медленно, кусок за куском. Он не понимал, как это ей удается.

Легко оправдываться, когда тебя обвиняют во всех смертных грехах. Когда кричат, что ты оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Но Джулия просто смотрела на него, и в ее глазах не было ничего, кроме глубокого сожаления.

— Простите меня, — тихо сказал он. — Представляю, как противно вам было это слышать. Но иной реакции я от вас не ожидал. Я должен вызывать у вас отвращение. Вас должно отталкивать от меня. Всякий раз, когда я рядом, я только порчу вас.

— У меня нет такого ощущения.

— Вам просто оно не знакомо. А когда вы поймете, что это такое, будет слишком поздно. Адам с Евой тоже не понимали, что они потеряли, пока их не изгнали из рая.

— Кое-что об этом я знаю, — почти шепотом возразила Джулия. — И не из мильтоновского «Потерянного рая».

Неизвестно, куда бы завел их дальнейший разговор, но он был прерван появлением Кристофера, принесшего пиццу и салат. Габриель взял на себя роль хозяина. Он сам наполнил тарелку Джулии, следя за тем, чтобы ей достались самые вкусные кусочки.

Ели молча. Джулия вспоминала их первую совместную трапезу в «Гавани-60». Тогда они тоже молчали. В это время Кристофер включил музыкальный центр. Зал наполнился настолько светлыми и мелодичными звуками песни, что Джулия отложила вилку и превратилась в слух.

Габриель тоже перестал есть. Он слушал, а затем стал тихо подпевать. Песня говорила об аде и рае, о пороках и добродетелях.

Джулию поразило, что сейчас звучит именно эта песня, а не какая-то иная. Ведь Кристофер мог выбрать другую станцию или вообще не включать радио. Если это совпадение, то уж очень странное. Не менее странным было и то, что Габриель, оказывается, умеет петь.

— Какая чудесная песня. Как она называется?

— «You and Me» — «Ты и я». Это песня Мэтью Барбера. Он канадец, пишет песни и сам их исполняет. Кстати, там поется о добродетели и пороке. Добродетель для вас, ну а порок, естественно, для меня.

— Песня красивая, но грустная.

— Я всегда питал слабость ко всему красивому и грустному… Кстати, мисс Митчелл, время идет, а я так и не услышал от вас ни слова о плане вашей диссертации. — При этих словах Габриель надел на лицо маску профессора Эмерсона.

Джулия отодвинула тарелку и стала излагать основную идею диссертации. Она рассказала о противопоставлении двух пар — Паоло с Франческой и Данте с Беатриче. Но сказать о своем желании помочь паре грешников вырваться из Ада она не успела. У профессора Эмерсона зазвонил мобильный телефон.

Ей понравился рингтон — звон лондонского Биг-Бена. Габриель поднял палец, прося Джулию помолчать, пока он смотрит, кто ему звонит в столь поздний час.

— Простите, на этот звонок я должен ответить. — Он встал, быстро отошел на несколько шагов и нажал кнопку ответа. — Да, Полина. — Он перешел в соседнее помещение, но Джулия и там слышала его голос: — Что случилось? Где ты?

Дальнейшего разговора она не слышала. Она продолжила есть, запивая пиццу пивом. Кто же такая эта Полина? И почему он так встревожился, узнав, что она ему звонит? А может, М. П. Эмерсон и есть Полина? Возможно, его бывшая жена. Впрочем, инициалы М. П. могут быть и вымышленными. Могут быть неким кодом, смысл которого известен только Габриелю.

Габриель вернулся минут через пятнадцать. Он был бледен, сильно взволнован и едва не дрожал.

— Простите, я должен вас покинуть. Я за все заплатил и попросил Кристофера вызвать такси, когда вы закончите.

— Я и пешком дойду, — возразила Джулия, нагибаясь за сумкой.

— Ни в коем случае. Янг-стрит не то место, где девушке рекомендуется гулять ночью одной. — Он положил на стол сложенную купюру: — Этого хватит на такси и еще на какое-нибудь лакомство, если вам будет мало. Ужинайте спокойно и обязательно возьмите с собой все, что не сможете съесть.

— Мне стыдно брать эти деньги, — сказала Джулия, косясь на купюру.

— Джулианна, о стыде мы поговорим в другой раз. — (Видя, в каком он состоянии, она решила не спорить.) — Извините, что вынужден так спешно вас покинуть. Я…

«Кто же эта чертова Полина, если от профессорской самоуверенности не осталось и следа? Ведь ему сейчас плохо. Мучительно плохо».

Это был порыв, но совершенно искренний. Джулия протянула ему руку и была удивлена, когда он стиснул ее пальцы. Кажется, он даже был благодарен ей за этот жест поддержки. Габриель забыл, что торопится. Он гладил ей пальцы. Движения были очень знакомыми, словно он делал это в тысячный раз и словно она принадлежала ему.

Потом он поднес ее руку к губам и прошептал:

— «Как стоек запах крови; не хватит благовоний аравийских, чтоб эту ручку надушить»,[14] — прошептал он. Габриель трепетно поцеловал Джулии руку, но его взгляд был устремлен на свою ладонь. — Спокойной ночи, Джулианна. Увидимся в среду… если я буду здесь.

Ошеломленная Джулия кивнула. Выскочив из зала, Габриель бросился бежать. Она только сейчас спохватилась, что забыла вернуть ему свитер. Под пятидесятидолларовой бумажкой она обнаружила карту «Старбакса» и записку, торопливо набросанную на обороте конверта:

Дж.!

Неужели вы думаете, что я так легко сдамся?

Никогда не стыдитесь принимать подарок, если он вас ни к чему не обязывает.

Мой вас точно ни к чему не обязывает.

Ваш Габриель.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Наутро Джулия все еще не определилась, как ей быть с грантом. Главное — не торопиться с решением. Габриель был прав: университетская бюрократия отличалась болезненной подозрительностью, и любой намек на истинный источник такой щедрости был бы весьма опасен для профессора Эмерсона.

Ее поспешность могла бы навредить не только профессору, но и ей самой, попортив репутацию. Никакая серьезная и здравомыслящая аспирантка, а именно такой Джулия и стремилась выглядеть в глазах факультетской администрации, не пойдет в деканат и не скажет, что гранты ей не нужны. Поскольку выделенные деньги не имели никакого отношения к университетским фондам, все заявления вроде «Есть более достойные кандидатуры» отпадали сами собой. Но сам факт выделения гранта уже стал вехой в ее биографии. Чертой, которую не переступишь в обратном направлении. Джулия оказалась в ситуации, когда «положение обязывает», и поддерживать имидж серьезной, здравомыслящей аспирантки сейчас было куда важнее, чем тешить личную гордость, маскирующуюся под чувство собственного достоинства.

Говоря языком классических метафор, мисс Митчелл оказалась между Сциллой (стремлением не навлечь подозрений на Габриеля) и Харибдой (сохранением чувства собственного достоинства). К великому неудовольствию для ее личной гордости, отказ от гранта был чреват предсказуемыми и непредсказуемыми бедами, а его принятие не грозило ничем и, наоборот, расширяло круг доступных ей возможностей. И это очень не нравилось мисс Митчелл. Совсем не нравилось. Особенно на фоне щедрости, проявленной Рейчел, и не слишком замаскированной попытки Габриеля убрать из ее жизни «рюкзачное недоразумение».

Джулия не сочла нужным сказать ему, что не выбросила рюкзак в ближайший мусорный контейнер, а отослала в головной офис фирмы и теперь с нетерпением ждала, когда ей пришлют новый. Как только это произойдет, она спрячет сумку в шкаф и опять будет носить книги и тетради в рюкзаке. Возможно, сумка и удобнее, но независимость дороже.

Ближе к вечеру, устав от размышлений, Джулия отправила Рейчел эсэмэску, сообщив ей про грант и спросив, не знает ли она, кто такой (или кто такая) М. П. Эмерсон.

Рейчел ответила через считаные минуты:

Дж.: Что сделал Габриель? О фонде вообще не слышала.

О МПЭ — тоже.

МП — биол. мать Г.? Бабушка?

Целую, Р.

P.S. Спасибо и привет от А.

Поразмыслив над ответом, больше напоминавшим шифрограмму, Джулия зацепилась за предположение, что М. П. — инициалы бабушки Габриеля. Не мог же он назвать фонд именем женщины, которую ненавидит. Джулия не сомневалась, что Габриель до сих пор ненавидит свою биологическую мать. Удобный термин, заменивший с недавних пор прилагательное «родная».

На этом рассуждения Джулии не остановились. Рейчел вполне могла не знать о каких-то сторонах жизни брата. У каждого человека есть что скрывать. Несколько глотков текилы придали ей храбрости, и она отправила Рейчел новую эсэмэску, спросив, нет ли у Габриеля в Торонто любовницы, у которой она могла бы разузнать про фонд.

Рейчел ответила электронным письмом.

Привет еще раз!

Черт бы подрал эти ноутбуки! Я привыкла к стандартной клавиатуре, и пальцы шлепают не по тем клавишам.

Насколько мне известно, у Габриеля НИКОГДА не было любовницы. У него и подружек-то не было. Родители не помнили, чтобы он хоть раз привел домой одноклассницу. Скотт даже подтрунивал над ним, называя геем. Правда, Скотт не силен в распознавании настоящих геев.

Жаль, что Габриель не удостоил тебя показом своей спальни. Снимки на стенах многое бы тебе сказали. Уверена, что там нет ни одного фото его торонтской любовницы. Только «одноразовые девочки» из категории «трахнулись и разбежались». Я пыталась его расспросить, но он резко пресек мои вопросы. А ведь ему уже 33. Оставаться в таком возрасте плейбоем — совсем не круто.

А ты не думаешь, что М. П. Эмерсон — выдуманный персонаж? Я узнаю у Скотта и тебе сообщу. Отца донимать вопросами не хочу… Сама понимаешь, в каком он состоянии.

Мы с Эроном сейчас летим на острова Королевы Шарлотты. Будем целых две недели жить в бревенчатой хижине. Никакого Интернета. Никаких мобильников. Только мы вдвоем — и тишина, покой… и удобства на улице.

Прошу тебя, следи за Габриелем. Не давай ему прыгнуть со скалы… хотя бы до моего возвращения.

Целую. Р.

P.S. Эрон тоже хочет тебе написать. Передаю ноутбук ему.

Привет, Джулия! Это действительно Эрон.

Спасибо за заботу о моей невесте. Она вернулась из Канады совсем другим человеком, и я знаю: причиной тому была вовсе не встреча с Габриелем.

Нам всем очень недоставало тебя на похоронах. Может, выберешься домой на День благодарения? Подумай об этом заранее. Всем нам тяжело без Грейс. Ричарду (и Рейчел) нужно, чтобы рядом были близкие люди, в число которых входишь и ты.

Я часто летаю. У меня накопились бонусы, и я мог бы послать тебе авиабилет.

Подумай.

Целую тебя, девочка.

Эрон

Джулия всхлипнула и вытерла слезы. Какой замечательный парень этот Эрон! Как хорошо, что они с Рейчел снова вместе и по-прежнему очень любят друг друга. За такую любовь Джулия отдала бы все на свете.

Она задумалась над предложением Эрона. Странно, но оно не вызвало у нее всплеска уязвленной гордости. Наоборот, Джулия увидела в нем по-настоящему дружеский жест, ни к чему не обязывающий. А грант… Что бы Габриель ни говорил, ее не оставляло ощущение, что к этому гранту тянутся невидимые нити, за которые можно дернуть… Пожалуй, она согласится принять от Эрона бонусный билет и полетит домой. Это будет их первый День благодарения без Грейс… Ей вдруг снова захотелось пойти и написать официальное заявление об отказе от гранта.

Потом мысли Джулии вернулись к Грейс. Может, помолиться ей за себя и за Габриеля? Грейс была настоящей святой еще при жизни. Теперь она стала небесной матерью, но по-прежнему наблюдает за жизнью всех своих детей и по-прежнему готова им помогать. Но как? До сих пор Джулия не особо задумывалась, каким образом святые с небес помогают оставшимся на земле.

Вечером Джулии стало совсем одиноко. Она зажгла свечу в память о Грейс и поставила на подоконник.

Ей не хотелось работать над планом диссертации, не хотелось читать и слушать музыку. Побродив из угла в угол, Джулия потушила свечу и улеглась в свою узкую, неудобную кровать, пристроив рядом с собой плюшевого кролика. Засыпая, она решила, что примет от Эрона бесплатный авиабилет. Нужно уметь принимать подарки, когда их делают искренне и от чистого сердца. А неоправданная гордость называется совсем по-другому — гордыней. Джулия искренне надеялась, что не подвержена этому греху.

* * *

Одинокая пятница сменилась одинокой субботой. Джулия уже привыкла, что по субботам они с Полом куда-нибудь ходили или просто гуляли по городу. Но Пол по-прежнему был в Принстоне. Лучший способ скоротать этот длинный субботний день — поработать над планом диссертации. Но дома сидеть не хотелось, и Джулия отправилась в профессорский библиотечный отсек. Втайне она надеялась, что Габриель снова заглянет туда. Потом она вспомнила брошенную им фразу: «Увидимся в среду… если я буду здесь».

Что бы там Рейчел ни говорила, действительно, откуда ей знать все стороны жизни брата? Велика вероятность, что у Габриеля все-таки есть любовница по имени Полина. Она вспомнила рингтон, который он установил на номер этой Полины. Биг-Бен. Может, Полина — англичанка и живет в Лондоне? Или причина выбора рингтона была другой? Джулия полезла в Википедию и нашла там кучу сведений о Биг-Бене, ни одно из которых не дало ей подсказки.

Что поделаешь, Википедия — не оракул.

Напрасно Габриель считал Джулию наивной. Да, она была и пока оставалась девственницей. Но в день их первой встречи он был уже далеко не девственником. Тогда что же ее так задело позавчера? Она не знала, как обстоят дела с сексом у Пола. Может, для этого доброго верзилы занятия наукой действительно интереснее занятий сексом. Джулию всегда коробило от выражения «заняться любовью». А вот Габриель явно не отказывал себе в плотских наслаждениях. Но одно дело — предполагать это, и совсем другое, когда человек во всеуслышание заявляет, что ищет в «Лобби» женщин для траханья.

Она попыталась представить Габриеля с Полиной и любой другой женщиной, попыталась представить, как сплетаются их тела, как Габриель исследует тело этой женщины глазами, руками и губами. Вот он в экстазе выкрикивает имя своей «одноразовой подружки», поднимаясь и опускаясь над нею, а потом замирает… Его душа соединялась с другой душой. Но способна ли такая подружка полюбить Габриеля? Быть доброй к нему? Хочет ли она, чтобы он стал лучше? Или ей нужны лишь его тело и животная страсть? Что эта безымянная девушка или женщина видела в его глазах? Огонь желания, огонь страсти и больше ничего? Наверное, она считала Габриеля сильным, здоровым мужчиной. Идеальным самцом. А знала ли она, что душа у него искалечена и нуждается в исцелении? Вряд ли. «Одноразовые подружки» такими вопросами не задаются. Им нужно впиться в мужчину своими длинными острыми ноготками, опутать страстью и высосать все, что возможно.

Картина получилась слишком яркой, и теперь Джулия не знала, как остановить поток мелькавших сцен. Ее больно задевала мысль о незнакомых женщинах и девушках, согревавших постель Габриеля. И все ли они «одноразовые»? А вдруг есть та, что далеко не один раз согревала ему постель? Эта мысль была для Джулии особенно мучительной, потому что она сама хотела стать его девушкой. Его женщиной. Навсегда.

Однако тягостные мысли, порождающие мучительные картины, которые в свою очередь порождали новые тягостные мысли… не помешали Джулии надеть зеленый кашемировый свитер Габриеля. Потом она с удовольствием зарывалась носом в мягкую пушистую шерсть, вдыхая его запах. Она даже обнимала себя за плечи, воображая, что это его руки. Это была единственная доступная ей близость.

Сегодня она слушала не «Кроличьи песни», а альбом Яэль Наим. Джулии очень понравилась ее песня «Far Far». Знала бы мисс Митчелл, какими своевременными оказались слова этой песни! Большую часть из своих двадцати трех лет она терпеливо ждала, когда же судьба ей улыбнется, храня надежды и мечты в глубине души. Но скоро, совсем скоро настанет день, когда она собственной рукой подтолкнет события.

Песни Яэль успокаивали, отвлекали от тягостных мыслей. Джулии хорошо работалось под эти мелодии, и она не заметила, что засиделась почти до закрытия библиотеки.

Выйдя на улицу, Джулия поплотнее засунула в уши наушники и включила iPod. Ей не хотелось слушать звуки вечернего города. Она прошла мимо лотка, торговавшего хот-догами. Наверное, Габриель прав и нельзя мучить свой желудок такой пищей. Она решила совместить еду с питьем, купив большой пластиковый стакан мангового коктейля, куда, помимо мангового сока, было добавлено немало других вкусностей. Стакан имел надежную пластиковую крышку, из которой торчала трубочка. Идеальная конструкция для желающих подкрепляться на ходу.

Джулия шла, потягивая коктейль и продолжая мысленно шлифовать абзацы плана. Неожиданно ее окликнули. Она подняла голову и увидела Этана. Как всегда, перед «Лобби» выстроилась очередь из желающих туда попасть.

— Привет, Этан! — поздоровалась она, вытаскивая наушники.

Вышибала жестом подозвал ее:

— Привет, Джулия. Спасибо, что помогли мне тогда с посланием для моей Рафаэлы. Ей понравилось. — Если бы Этан мог краснеть, то сейчас наверняка покраснел бы. Глаза у него радостно сияли. — А она теперь учит меня итальянскому, — широко улыбаясь, сообщил он.

Джулия искренне порадовалась, что у этого человека и его девушки все хорошо.

— Смотрю, у вас опять целая толпа жаждущих попасть внутрь, — сказала она, кивая в сторону очереди.

— Чтобы пропустить их внутрь, надо сначала кое-кого вышибить изнутри.

— Там что, кто-то расшумелся?

— Не кто-то, а ваш приятель. Упился до безобразия. Бармен уже отказывается ему наливать. Теперь я должен запихнуть его в такси и отправить домой.

«Значит, Габриель никуда не уехал, — удивленно подумала Джулия. — А как же Полина?»

— Когда я в прошлый раз пытался выставить его из зала, он накинулся на меня с кулаками. Вот я и дожидаюсь сменщика. Как только придет, сразу отправлюсь выпроваживать мистера Эмерсона. Тогда он мне чуть в челюсть не заехал. Сегодня я церемониться не буду. Если добром не уйдет, вызову полицию. — Этан умоляюще посмотрел на Джулию: — Слушайте, а может, вы уговорите его уйти без скандала?

— Вы что, шутите? — отчаянно замотала головой Джулия. — Он меня и слушать не станет. Я ведь ему даже не приятельница.

— Судя по прошлому разу, я бы так не сказал, — пробормотал Этан. — Я вас понимаю. Вы ведь не из тех, кто шастает сюда, — добавил он и посмотрел на часы.

Джулия переминалась с ноги на ногу, потягивая коктейль. Она же обещала Рейчел присматривать за Габриелем.

«Присматривать, но не пасти. Какое мне дело до пьяного профессора Эмерсона? Не я его сюда привела, не я напоила. Я могу спокойно уйти… А вдруг он устроит скандал? Они вызовут полицию, и Габриель, чего доброго, попадет за решетку. Он все эти дни был очень внимателен ко мне. Нет, я не могу уйти и бросить его здесь».

— Я попытаюсь с ним поговорить, — неуверенным тоном произнесла Джулия. — Не хочу, чтобы его арестовали.

— Вот и я не хочу. Мы ценим наших VIP-гостей. Стараемся делать все, чтобы они были довольны. Но у нас тоже есть правила. Уж не знаю, сколько двойных порций «Лафройга» он в себя влил. Бармен сказал, что больше не нальет ему ни капли. Может, он прислушается к голосу разума и согласится поехать домой и хорошенько проспаться?

Этан отцепил бархатный канат, пропуская Джулию.

Она критически оглядела себя: старые кроссовки, старые джинсы и чужой, хотя и потрясающе пахнущий свитер.

— Я не одета для вашего заведения.

— Чепуха, — отмахнулся Этан. — У нас нет дресскода. Но хочу вас предупредить: мистер Эмерсон уже порядком набрался. Подумайте. Он когда напьется, теряет всякий контроль.

Джулия это знала не понаслышке. Правда, когда-то пьяный Габриель вел себя с нею на редкость галантно.

Джулия вошла в клуб, надеясь, что ее здесь никто не узнает. Быстро распустила свой конский хвост, прикрыв волосами лицо. Она усиленно молилась всем богам мартини-баров, чтобы только не столкнуться сейчас с Брэдом Кэртисом. На всякий случай Джулия плотно застегнула свой темно-синий плащ. Мало ли как отреагирует пьяный Габриель, увидев, что она в его свитере.

Ей не понадобилось долго разыскивать Габриеля. Он сидел у барной стойки и разговаривал с какой-то красоткой. Ее лица Джулия не видела, поскольку та сидела к ней спиной. Но Габриель смотрел не столько на свою спутницу (одной рукой она вцепилась ему в волосы, а другой старалась притянуть к себе за галстук), сколько на пустой бокал. Вид у профессора Эмерсона был весьма несчастный.

Джулию отделяло от профессора всего несколько футов, и она прекрасно разглядела «эмерсоновскую шлюху», которая восседала у него на коленях, покачивая грудями перед самым его ртом. Это была не кто иная, как Криста Петерсон.

«Черт бы тебя подрал, профессор! Никак ты собираешься потащить ее к себе домой?»

Можно сколько угодно рассуждать о невмешательстве в чужую личную жизнь. Но сейчас был момент, когда за Габриелем требовалось следить пристальнее, чем за малышом, подставляющим стул к открытому окну. Если Криста уложит его в постель, это будет вопиющим нарушением университетской этики, запрещавшей даже обыкновенные дружеские отношения между преподавателями и студентами. Мало того что научная карьера Габриеля окажется под ударом. Ради того, чтобы сделаться миссис Эмерсон, Криста опутает его паутиной отвратительных интриг, не побрезговав и шантажом. Почти наверняка Криста пыталась сейчас его соблазнить, намереваясь взять реванш за выволочку, которую он ей устроил в «Старбаксе».

В любом случае, Джулия не имела права оставаться пассивной наблюдательницей.

«Руки прочь от Кольца, Голлум».

Джулия подошла к Этану и зашептала ему на ухо:

— Мне нужна ваша помощь. Мистеру Эмерсону нельзя позволить уйти с этой девушкой. Она его аспирантка. Прежде чем вы усадите его в такси, я должна ее отпочковать.

— Не знаю, как мне оторвать от него эту липучку, — пожал плечами Этан. — Наши посетители сами решают, с кем им уходить.

— А что, если кто-то из ваших официанток как бы случайно обольет ее и потом с извинениями отведет в туалет. Пусть задержит ее там подольше, а я за это время попытаюсь увести его отсюда.

— Вы уверены, что сумеете его убедить?

— Не уверена, но попробую. В ее отсутствие мне будет легче с ним говорить. Когда у него перед глазами болтаются силиконовые сиськи, ему трудно думать.

«Боги, покровительствующие несчастным аспиранткам, помогите вызволить моего давнишнего друга. Сделайте так, чтобы эта шлюха отлипла от него и его члена, на который она покушается».

— Джулия, вы любите детективы? — засмеялся Этан. — Или романы «плаща и кинжала»? Хорошо, мы все провернем. Уверен, бармен нам поможет. У него прекрасное чувство юмора. Но если Эмерсон окажется несговорчивым, попросите бармена позвонить мне. Договорились?

— Договорились.

Постановки по ее сценарию Джулия не видела. Этан попросил ее выйти из клуба и вышел сам… Когда она вернулась в зал, Габриель вовсю хохотал. Он буквально выл от смеха, запрокинув голову и держась за живот.

Сейчас он был даже обаятельнее, чем когда просто улыбался. Сегодня он надел рубашку бледно-зеленого цвета. Две верхние пуговицы были расстегнуты, обнажая кусочек белоснежной футболки и несколько завитков растительности на груди. Стараниями Кристы узел шелкового галстука (черные диагональные полосы на почти черном фоне) превратился в широкую петлю, болтающуюся на профессорской шее. Наряд довершали безупречные черные брюки и сверкающие черные ботинки с чересчур острыми носами.

Короче говоря, он был пьян, но не утратил совершенства.

— Добрый вечер, профессор Эмерсон.

Он перестал смеяться, поднял глаза на Джулию и расплылся в широкой улыбке. Похоже, он был очень рад ее видеть. Даже слишком рад.

— Мисс Митчелл? Чем обязан столь приятной неожиданности, как ваше появление? — Он взял ее руку, поднес к губам и несколько секунд не отпускал.

Джулия нахмурилась. Габриель не казался пьяным. Однако он вел себя дружелюбно, даже кокетливо, что безошибочно свидетельствовало о количестве выпитого.

В какой-то момент он напомнил ей кого-то неотразимого типа Дэниела Крейга.

— Вы не поможете мне вызвать такси? Мне пора домой, — сказала Джулия, осторожно выдергивая руку и ругая себя за скверно придуманную причину.

— Для вас, мисс Митчелл, я готов сделать что угодно. Слышите? Что угодно. Может, вначале я угощу вас выпивкой? — Габриель снова наградил ее обаятельной улыбкой, затем достал несколько купюр и протянул бармену.

— Спасибо, у меня уже есть, — ответила Джулия, помахав у него перед носом пластиковым стаканом.

Бармен покосился на пластиковый стаканчик в ее руках, молча взял деньги и отошел.

— Зачем вы пьете эту… экзотику? — спросил Габриель. — Или она столь же питательна, как кускус?

Он засмеялся. Джулия закусила губу. Габриель перестал смеяться и большим пальцем поддел ее верхнюю губу, заставив разжать зубы.

— Прекратите себя калечить. Не хочу, чтобы вы до крови искусали себе губы. — Он наклонился к ней почти вплотную. — Насчет кускуса я просто пошутил. Больше не буду.

Джулии было не унять дыхание. Знал бы этот пьяный придурок, каким жаром отозвалось в ее теле прикосновение большого пальца к ее губам!

— Согласен, шутка получилось глупой. Нельзя смеяться над чьей-либо бедностью. А вы такая милая, славная девочка.

Джулия стиснула зубы, гадая про себя, как долго она сможет еще здесь высидеть. Или все-таки придется оставить его и, следовательно, его член на растерзание Кристе?

— Профессор, я…

— Я тут кое с кем разговаривал. Вы ее знаете: сущая мегера. — Он огляделся по сторонам, затем снова посмотрел на Джулию. — А теперь она исчезла. Я рад. Она прилипчивая сука. — (Джулия улыбнулась и кивнула.) — Я помню, как она на вас смотрела. Будто вы мусор у нее под ногами. Но я ей вправил мозги. Еще один такой фортель с ее стороны — и я вообще исключу ее из списка своих аспирантов. Вам будет спокойнее дышать. — Он снова наклонился к ней и медленно, очень медленно облизал свои красивые чувственные губы. — Вам нельзя появляться в подобных местах. Слышите? Вам давным-давно пора спать. В такое время вы должны лежать в своей детской кроватке, под сиреневым покрывалом, свернувшись клубочком, как котенок. Как миленький такой котеночек с большими карими глазами. С удовольствием завел бы себе такого котенка.

«Ну и чушь из него полезла!»

— Вы правы, профессор, мне давно пора домой. Вы не поможете мне поймать такси? Я вас очень прошу. — Она махнула в сторону выхода.

К ее удивлению, Габриель не стал спорить, а подхватил свой плащ.

— Простите, что в четверг не смог проводить вас до дома. Такого больше не повторится. А теперь, котенок, едем. Отвезу вас домой.

Он церемонно и весьма старомодно предложил ей руку. Они двинулись к выходу. Со стороны было трудно понять, кто кого ведет. Возле тротуара уже стояло такси. Этан придерживал дверь пассажирского сиденья.

— Мисс Митчелл, прошу садиться, — все так же церемонно произнес Габриель, деликатно подталкивая ее к открытой двери.

— А в общем-то, я и пешком могу дойти. Вы поезжайте.

Габриель и слышать не хотел никаких возражений. Этан — тоже. Вышибала мечтал поскорее спровадить их, пока мистер Эмерсон не раздумал ехать. Время работало против Джулии. В любую секунду из бара могла выскочить Криста — Голлум женского рода, — и… Джулия залезла в такси, оставляя место для Габриеля. Тот тоже залез. Джулия села вполоборота, чтобы не дышать парами «Лафройга». Этан поспешно захлопнул дверь, подал таксисту деньги и помахал на прощание рукой.

Джулия не успела назвать свой адрес. Габриель ее опередил, велев ехать к Мэньюлайф-билдинг. Она раскрыла рот, чтобы сказать водителю, куда вначале надо заехать, но Габриель опередил ее и здесь, задав неожиданный вопрос:

— А вы ведь забрели в «Преддверие» не ради выпивки.

Профессорские глаза насмешливо осмотрели ее одежду, задержавшись на рваных на коленях джинсах, под которыми поблескивали колготки телесного цвета.

— Вы угадали. Мне не повезло. Как говорят, оказалась в неподходящее время в неподходящем месте.

— Сомневаюсь, — возразил Габриель, улыбнувшись уголками рта. — Я бы сказал, вам очень повезло. А теперь, когда я вас встретил, повезло и мне.

Джулия вздохнула. Было слишком поздно говорить водителю, куда ей надо. Такси ехало в противоположном направлении. Ничего страшного. Она довезет Габриеля до его кондоминиума, дождется, пока он войдет внутрь, и пешком отправится домой.

Чтобы успокоиться, она приложилась к своему коктейлю, в котором не было ни грамма спиртного.

— Вы никак шпионили за мной? — спросил Габриель, с подозрением глядя на Джулию. — Это вас Рейчел попросила?

— Все гораздо проще. Я засиделась в библиотеке. Проходила мимо «Лобби». В окно увидела вас.

— Увидели меня, решили зайти и поговорить со мной? — удивился он.

— Да, — соврала Джулия.

— Почему?

— Потому что во всем Торонто я знакома лишь с двумя людьми. Один из них — вы.

— Сочувствую вам. Это чертовски мало. А второй, надо полагать, — Пол.

Джулия промолчала.

— Трахатель ангелов, — пробормотал Габриель.

— Где же ваши учтивые манеры, профессор? — нахмурилась Джулия.

— Манеры тут ни при чем. Я называю вещи… точнее, некоторых людей своими именами. Да, мисс Митчелл, таков этот Пол. Или, скажем, надеется стать таким. Только через мой труп! Так и скажите ему: если будет трахаться с ангелами, то навлечет на свою голову неисчислимые беды.

Джулии оставалось лишь молча и удивленно смотреть на профессора. Наверное, ругательство это он почерпнул из какого-нибудь средневекового трактата и соорудил английский аналог, добавив собственное объяснение. Поскольку Джулия уже видела Габриеля пьяным, то знала: в таком состоянии у него бывают моменты пронзительной ясности сознания и немыслимого погружения в полный бред.

«А как вообще можно трахаться с ангелами? Ангелы — существа бесплотные. В Библии они названы служебными духами. Их лица — не мужские и не женские. Можно сказать, что ангелы — среднего пола. Гениталий у них вообще нет. Разве может специалист по Данте не знать таких азбучных истин?»

Такси подкатило к дому Габриеля. Отсюда до ее «хоббитовой норы» на Мэдисон-стрит было не так уж и далеко — каких-нибудь четыре квартала. Чтобы Габриеля снова не потянуло пуститься в рассуждения об опасностях интимных отношений с ангелами, Джулия решила распрощаться с ним сейчас и не ждать, пока он доковыляет до входных дверей. Будь у нее наличные деньги, она бы высадила Габриеля и на том же такси поехала бы домой. Но наличных денег у нее не было. Последние она истратила на манговый коктейль.

Она улыбнулась Габриелю, пожелала ему спокойной ночи и пошла, мысленно хваля себя за то, что выполнила просьбу Рейчел и уберегла ее брата от Голлума с силиконовыми сиськами. В пластиковом стакане еще оставалось содержимое. Джулия с наслаждением сделала несколько глотков.

— Мисс Митчелл, я потерял ключи! — крикнул Габриель.

Она обернулась. Он стоял с вывернутыми карманами брюк, привалившись к уличной кадке с искусственной пальмой.

— Зато я нашел очки! — добавил он, размахивая знакомыми очками в черной оправе «Прада».

Джулия закрыла глаза и сделала глубокий успокоительный вдох. Ей очень хотелось уйти, оставив Габриеля на улице вместе с ответственностью за его дальнейшее благополучие. Пусть об этом позаботится какой-нибудь другой «добрый самаритянин», в том числе и бездомный. Но когда она увидела его растерянное лицо и поняла, что он вот-вот упадет, увлекая за собой ни в чем не повинную искусственную пальму вместе с кадкой, то швырнула в соседнюю урну стакан с недопитым коктейлем и пошла к профессору. Сейчас это был не профессор, а девятилетний мальчишка, которого Грейс нашла возле больницы. Не могла Джулия бросить его на ночной улице. В глубине сердца она не сомневалась: любой добрый поступок, даже самый незначительный, не бывает напрасным.

«Увы, доскональное знание творчества Данте не поможет профессору Эмерсону найти ключи».

— Идемте.

Джулия обняла его за талию, слегка вздрогнув, когда Габриель положил ей руку на плечо и сжал слишком уж по-дружески.

Они не вошли, а вплыли в вестибюль на манер старинного галеона. Габриель махнул консьержу. Тот вежливо кивнул и спросил Джулию, не надо ли ей помочь довести мистера Эмерсона до лифта. Джулия изобразила улыбку и покачала головой.

В лифте выпитое виски нанесло Габриелю первый удар. Он стоял с закрытыми глазами, запрокинув голову, и тихо стонал. Джулия, не привыкшая шарить по чужим карманам, была вынуждена это сделать, разыскивая ключи. Ключи нашлись очень быстро, едва она сунула руку во внутренний карман плаща.

— Меня подцепил настырный котенок. А я-то думал, вы не ходите домой к мужчинам, с которыми познакомились в баре.

Даже в пьяном виде профессор Эмерсон оставался придурком.

— Я не подцепила вас, профессор, а подвезла до вашего дома. Теперь подвожу до вашего этажа. А если вы не перестанете молоть чепуху, я высажу вас на первом попавшемся этаже и отправлюсь домой, — пообещала Джулия, у которой кончился запас ангельского терпения.

Как и ему когда-то, ей пришлось перепробовать несколько ключей. Открыв дверь, Джулия ввела Габриеля в прихожую и зажгла свет. Теперь она имела полное право уйти. Уж как-нибудь он добредет до спальни. Может и на полу заснуть. Ничего, пол у него теплый. Но и вторая попытка расстаться с пьяным профессором разлетелась в прах. Габриель забормотал, что его, похоже, скоро стошнит. Джулия представила, как он вдруг падает ничком на пол ванной и захлебывается собственной блевотиной. Так умер кто-то из прежних кумиров рок-музыки. Друзей у него не было, и труп обнаружили лишь через несколько дней. Вздохнув, Джулия поняла, что ей придется торчать в роскошной профессорской квартире до тех пор, пока он не облегчит свой поганый желудок и не уляжется спать. Она положила сумку на столик в прихожей, бросив поверх свой плащ.

Габриель стоял у стены. Глаза его были закрыты. Тем лучше: не заметит, что на ней по-прежнему надет его свитер. А не то еще начнет шутить, что это только девочки-подростки носят одежду парней, в которых втюрились по уши.

— Идемте, профессор.

Джулия закинула его руку себе на плечи и вновь обняла за талию, пытаясь оторвать от стены.

— Куда это вы меня ведете? — удивился он, открыв глаза и оглядываясь по сторонам.

— В постель.

Габриель принялся хохотать. Он снова привалился к стене и с любопытством глядел на Джулию.

— Что вас так рассмешило?

— Мисс Митчелл, не торопитесь, — выдохнул он. Его голос сделался хриплым. — Вы тащите меня в постель, но еще ни разу меня не поцеловали. Не думаете ли вы, что нам нужно начать с поцелуев и пару вечеров уделить ласкам на кушетке? Потом можно будет и в постель. Я ведь еще и приручить вас не успел, настырный вы маленький котенок. А вы, насколько помню, пока что девственница. Надеюсь.

Джулию рассердила его болтовня, особенно последние фразы.

— Вы ни дня в жизни не потратили на ласки. И я, дурень вы ученый, тащу вас не в постель, а в вашу спальню. Там вы можете спать где угодно, хоть на потолке, потому что вам необходимо проспаться как следует. А теперь идемте, и хватит вашей трепотни!

— Поцелуйте меня, Джулианна. Поцелуйте меня на ночь. — Он смотрел на нее во все глаза. Его голос понизился до бархатного шепота: — Поцелуйте, и тогда я лягу, как послушный маленький мальчик. А если вы будете очень послушным котеночком, я позволю вам лечь рядом.

У Джулии перехватило дыхание. Габриель сейчас не выглядел пьяным. Он был на удивление трезв. Его глаза сначала ласково скользили по ее телу, а затем застыли на ее груди дольше, чем допускали приличия. Потом он начал облизывать свои губы.

«А вот и его обольстительная улыбка… пять, четыре, три, два один… обморок». К счастью, в ее нынешнем настроении Джулия не была подвержена обморокам.

Она тут же высвободилась и отвернулась, избегая смотреть ему в глаза. Она боялась смотреть, как боятся смотреть на солнце. Габриель оторвался от стены и шагнул к ней. Джулия почувствовала себя в ловушке. У нее за спиной была другая стена, а Габриель неумолимо приближался.

Ее глаза округлились от страха. Он заманил ее в ловушку! Зверь в нем проголодался.

— Прошу вас, не надо… не надо мне… делать больно, — взмолилась Джулия.

Лоб Габриеля покрылся морщинами. Он протянул к ней руки, осторожно взял ее лицо в свои ладони и приподнял так, чтобы она смотрела прямо в его дерзкие, сверкающие глаза.

— Больно? Вам? Никогда, — прошептал он, приникая к ее губам.

Ощутив его губы, Джулия мгновенно утратила всякую способность думать и анализировать. Она погрузилась в чувства. Никогда еще в ней не было столько смелости, и никогда еще ее разум не отступал так далеко на задний план. Его рот почти не двигался, но его губы были влажными и на удивление мягкими. Возможно, все необычные ощущения имели простое объяснение: Габриель целовался с нею, будучи сильно пьяным. Пусть и так, но ей казалось, будто их губы соединились навсегда и эту связь — сильную, настоящую — нельзя разорвать даже на секунду. Джулия не осмеливалась шевельнуться, боясь, что Габриель отпустит ее губы и уже никогда не поцелует ее снова.

Он был дерзок и нежен. Его руки осторожно гладили ее щеки. Но с новой силой вспыхнувшие чувства были куда сильнее, чем шесть лет назад. В ушах Джулии бешено стучала кровь, у нее горели щеки, шея и все тело. Она гладила его спину, наслаждаясь ощущением мускулов под рубашкой. Его сердце билось почти рядом с ее сердцем. Он был сейчас сама нежность и кротость. Но его рот открыл в ней жажду поцелуев. Ей хотелось еще, еще, еще.

Никто из них не знал, сколько минут и секунд они провели в этом «поцелуйном экстазе». Когда он кончился, у Джулии кружилась голова. Это было насыщение, нет, перенасыщение. Почти мгновенное удовлетворение давних и сокровенных желаний ее сердца. Перед глазами замелькали картины того вечера в старом яблоневом саду. Они не были плодами ее воображения. Они не были воспоминаниями. Они будоражили ей душу… А ему? Испытывал ли он сейчас то же, что шесть лет назад? Или теперь у него выработался иммунитет к подобным чувствам?

— Прекрасная Джулианна, — прошептал он, пошатываясь, отходя от нее.

Он облизал губы, будто на них еще остались капельки ее нектара. И вдруг удивительное состояние, владевшее им, исчезло. Глаза Габриеля закрылись. Он привалился к стене, готовый рухнуть на пол и уснуть.

Когда Джулия вернулась в привычное состояние, ей удалось кое-как дотащить Габриеля до спальни. И все было бы здорово. Все было бы просто замечательно, если бы он вдруг не открыл свой рот и не выплеснул на Джулию зловонную смесь из выпитого виски и пищи, съеденной им за этот день. Когда «фонтан» иссяк, темно-зеленый кашемировый свитер превратился в абстрактную композицию из рыжевато-коричневых пятен.

Джулия вскрикнула. Ее желудок, весьма чувствительный к подобным запахам, тоже забурлил, грозя выплеснуть выпитый коктейль. «Даже на волосы попало. Боги всех добрых самаритян, помогите мне, и поскорее».

— Простите, Джулианна. Я оказался плохим мальчиком, — совсем по-детски пробормотал Габриель.

Она задержала дыхание и покачала головой:

— Ничего страшного. Это нельзя было оставлять внутри организма. Идемте.

Теперь она потащила «плохого мальчишку» в хозяйскую ванную, где он успел сесть в обнимку с унитазом и исторгнуть туда вторую порцию.

Пока Габриеля рвало, Джулия, зажав нос, разглядывала просторное помещение ванной. Делала она это вовсе не из любопытства, а чтобы остановить собственные позывы на рвоту. Ого, какая ванна! Тут два человека поместятся, если не три. Смотри. Смотри на отделку, на сияющие краны. И душевая кабина тоже на двоих, с потрясающим душем. Можно себе настоящий тропический ливень устроить. Смотри, внимательно смотри. Что у него тут еще? Ага, большие белые пушистые полотенца. Великолепно. Одного хватит, чтобы собрать всю блевотину. Да смотри же!

Когда желудок вывернул все, что таил в своих недрах, Джулия подала Габриелю такое же пушистое ручное полотенце. Он застонал и замотал головой. Пришлось ей самой вытирать ему лицо и губы и потом подносить к этим губам стакан с водой, чтобы он прополоскал рот.

Джулия вдруг подумала, что возится с ним, как с ребенком. Такого опыта у нее не было. Она не помнила, чтобы в детстве родная мать досаждала ей чрезмерной заботой. Чаще всего эта забота выражалась фразами: «Уже большая» и «Пора бы и самой уметь». Джулия мечтала о любви, но почти никогда не думала о замужестве и о той фазе, в которую неизменно переходит счастливая любовь. Дети были для нее больше теоретическим понятием. И вот сейчас, глядя на беспомощного Габриеля, она впервые поняла, каково бывает женщине, когда болеют маленькие дети. Ей вспомнилось вычитанное где-то утверждение, что мужчины в беде намного беспомощнее женщин. Наверное, так оно и есть. Она уже видела Габриеля беспомощным. В кабинете, когда он плакал, узнав о смерти Грейс.

«Грейс была бы счастлива, что я забочусь о ее сыне».

— Потерпите, вам скоро станет лучше, — сказала она, откидывая ему волосы с лица.

Он снова застонал, не открывая глаз. Джулии не оставалось ничего иного, как опуститься рядом с ним на колени и начать гладить по волосам, шепча успокоительные слова.

«Приобрела ребеночка».

— Потерпите, Габриель. Это пройдет. Обязательно пройдет. Мне всегда хотелось… немного заботиться о вас… даже если вы обо мне никогда не заботились.

Убедившись, что нового «интима» с унитазом у Габриеля не будет и его можно на несколько минут оставить без присмотра, Джулия побежала в его спальню и принялась рыться в ящиках комода, ища, во что бы ей переодеться. У нее возникло искушение слазать в ящик, где лежало нижнее белье, и позаимствовать себе какой-нибудь «трофей» (или продать на eBay), но она подавила это искушение, ограничившись боксерскими трусами с эмблемой колледжа Святой Магдалины. Должно быть, Габриель хранил их как память об университетских годах, поскольку сейчас трусы были ему явно маловаты.

Позаимствовав трусы и белую футболку, далеко не дешевую, как и вся одежда Габриеля, Джулия отправилась в гостевую ванную, быстро разделась и встала под сильный душ, торопясь смыть с волос и тела следы блевотины. Затем она торопливо вытерлась и надела позаимствованные вещи.

Ей было жаль кашемирового свитера. Джулия, как могла, отстирала свитер в раковине, а потом разложила его на мраморной столешнице, чтобы он высох естественным образом. Возможно, он отдаст свитер в химчистку, а возможно, сожжет его. Свои вещи Джулия затолкала в стиральную машину и вернулась в хозяйскую ванную.

Габриель сидел, подтянув колени к груди, и стонал. Джулия быстро вымыла унитаз и села рядом с профессором. Оставлять его в запачканной одежде было нельзя. Значит, придется его… раздевать, чего Джулии никак не хотелось. Чего доброго, еще обвинит ее в сексуальных домогательствах. Сердитый пьяный профессор Эмерсон ничем не лучше сердитого трезвого профессора Эмерсона. Огнедышащий дракон, готовый испепелить каждого, кто посмел дернуть его за хвост.

— Габриель, у вас вся одежда запачкана. Понимаете? Вы как, останетесь в таком виде или… — Слово «переоденетесь» ей было не произнести.

Он замотал головой, показывая, что понял ее вопрос, после чего даже попытался снять галстук. Естественно, с закрытыми глазами ему этого не удалось. Джулия аккуратно сняла галстук и тут же простирала в раковине и положила на столешницу. Пусть Габриель потом сам решает его судьбу.

Пока она занималась стиркой, Габриель начал расстегивать пуговицы рубашки. Увы, и это занятие оказалось ему не под силу. Тогда он просто начал рвать ее на себе.

— Ну разве так можно? Позвольте мне, — вздыхая, как настоящая мамаша, сказала Джулия.

И опять ей пришлось встать на колени, чтобы расстегнуть пуговицы.

Габриель скинул рубашку и тут же принялся через голову стаскивать футболку. Действие это опять-таки требовало лучшей координации движений. Футболка обвилась вокруг профессорской головы наподобие тюрбана.

Зрелище было не столько печальным, сколько смешным. Джулия кусала губы, чтобы не расхохотаться, и очень жалела, что рядом нет мобильника. Из такой картинки получилась бы потрясающая экранная заставка. Или аватар на случай, если ее потянет в социальные сети. Джулия помогла ему снять тюрбан и… осталась сидеть на корточках, завороженная красотой мужского тела.

Если одетый профессор Эмерсон вполне бы мог рекламировать очки «Прада» и элитную мужскую одежду, то обнаженный профессор Эмерсон вполне мог бы красоваться на обложке какого-нибудь спортивного журнала. Он мог бы позировать художникам, служа образцом совершенного мужского тела. Длинные сильные руки, рельефные грудные мышцы. Одежда маскировала все это, делая его фигуру более поджарой. Сейчас Джулия убедилась, что он вовсе не поджарый.

Но еще сильнее, чем мужская телесная красота, ее поразила татуировка на его теле. Джулия помнила старую фотографию: Габриель и Скотт, обнаженные по пояс, стоят и по-мальчишески гордо улыбаются в объектив. Снимок был сделан еще до переезда Джулии в Селинсгроув. Она очень хорошо помнила эту фотографию и могла поклясться: никакой татуировки на теле обоих парней не было. Значит, Габриель разукрасил себе грудь позже.

Татуировка в виде средневекового крылатого дракона, сжимавшего в передних лапах кровоточащее сердце, занимала практически всю левую часть груди.

Джулия едва не вскрикнула. Она вообще не любила татуировки, но в этой было что-то мрачное, даже зловещее. Дракон был черно-зеленым, с шипами на хвосте и огромными распростертыми крыльями. Присмотревшись, она заметила прямо на вытатуированном сердце черные буквы: т a m i. Maia. Или m.a.i.a. Может, это акроним?

Если говорить об имени, то ни от Рейчел, ни от Кларков Джулия никогда не слышала ни о какой Майе. Впрочем, довод ли это? Так ли уж хорошо семья Кларк знала своего блудного сына? Но татуировка… Джулия до сих пор не могла поверить, что Габриель с его тягой к красоте и совершенству решился на такое. Татуировки — удел мужчин из иных социальных слоев, из иных сфер жизни. И Габриель был уже далеко не подросток, когда делал эту татуировку.

«Как можно носить галстук и беспокоиться о совершенстве галстучного узла, если у тебя под рубашкой — кровожадный дракон?»

Однако шокирующая татуировка не остановила Джулию от дальнейшего разглядывания тела профессора. Габриель сидел скрючившись, но даже в такой позе ей был виден его плоский мускулистый живот. И то, что находилось ниже живота, обтянутое черными трусами-боксерами.

«Вот она, заставка для моего компьютера. Как жаль, что мобильник остался в сумке».

Джулия покраснела и отвернулась. Ей стало стыдно. Она открыто пялилась на своего профессора, воспользовавшись тем, что он мертвецки пьян и прескверно себя чувствует. Джулии очень не хотелось, чтобы кто-то вот так же пялился на нее, воспользовавшись ее состоянием. Собрав испачканную одежду и полотенца, она понесла выразительно пахнущую кипу в помещение для стирки (естественно, в квартире Габриеля было и такое), засунула в полностью автоматизированный стиральный агрегат, насыпала порошка и запустила процесс стирки. Оттуда она пошла на кухню, чтобы принести Габриелю воды.

Пока она ходила, Габриель сумел забраться на свою гигантскую кровать, занимавшую середину спальни. Однако он не лежал, а сидел на покрывале, босой, все в тех же черных трусах, и пытался пригладить всклокоченные волосы.

Зрелище полуголого Габриеля было невероятно жарким и могло соперничать лишь с температурой на поверхности солнца. И все же Джулия старалась не смотреть на него. Она поставила воду на ночной столик. Что теперь? Она была заложницей стиральной машины, в которой сейчас крутилась ее одежда. Но даже если бы ее джинсы и кофта не пострадали, было уже слишком поздно, чтобы пешком возвращаться в «хоббитову нору». Придется ей ночевать в одной из гостевых комнат.

Джулия могла запретить себе смотреть на полуголого Габриеля. Но оказаться в его спальне и не взглянуть на фотографии… Возможно, это ее первый и единственный шанс увидеть снимки, которые, по словам Рейчел, многое бы ей объяснили.

Габриель имел явное пристрастие к черно-белым фотографиям. На трех стенках висело по два снимка в тяжелых черных рамах. Джулия уже знала, что все они эротические. Ее удивило, что на снимках были и мужчины. Все фото были сделаны так, что лица и гениталии либо не попадали в кадр, либо оставались в тени. И почему Рейчел называла снимки «грязными»? Чувственные — да. Композиционно построенные намного сложнее, чем заурядная порнография. Потом она сообразила: усложненность композиций и некоторая недосказанность возбуждали сильнее, чем натуралистические сцены совокуплений.

Один из снимков запечатлел пару, сидящую поперек скамейки. Они прижимались друг к другу. Руки мужчины скрывались в светлых волосах женщины. Джулия покраснела, думая о моменте, когда был сделан это снимок: до, во время или после их соития.

Рядом с этим висела фотография женской спины и двух мужских рук, одна из которых лежала на середине спины, а вторая покоилась на ягодицах. По правому бедру женщины тянулась арабская вязь. Опять татуировка, только надпись прочитать невозможно.

Снимки на противоположной стене были крупнее. Слева — женщина, лежащая на животе. Над нею темным ангелом нависла мужская фигура. Мужчина целовал ее в лопатку. Его левая рука застыла у нее на пояснице. Джулии вспомнилась скульптура Родена «Поцелуй ангела». Может, снимок был навеян этой скульптурой?

Соседний снимок ударил по ней изощренным и каким-то агрессивным эротизмом. Снова женщина, лежащая на животе и сфотографированная сбоку. Ни лица, ни ног женщины не было видно; только средняя часть туловища. Над нею нависла такая же часть мужского туловища. Рука мужчины упиралась женщине в бедро, а его бедра были плотно прижаты к ее ягодицам. Мужской зад, снятый в профиль, отличался несомненной привлекательностью, а пальцы, сжимавшие бедро партнерши, были длинными и изящными. Джулия мгновенно отвернулась, словно все это происходило не когда-то, а сейчас, у нее на глазах.

«Зачем ему понадобилось увешивать стены спальни этими странными фотографиями?» Ей вдруг подумалось, что профессор Эмерсон попал не в свою эпоху. Ему нужно было жить несколько веков назад или, по крайней мере, во времена расцвета черно-белой фотографии.

И снимки, и все убранство спальни служили одной и только одной цели — удовлетворению плотской страсти. Спальня была котлом, в котором временами бурлила безудержная похоть. В прошлый раз квартира показалась Джулии холодной и сугубо мужской. Холодность наступала потом, когда в профессоре Эмерсоне утихала бурлящая страсть. Ему даже нужна была эта холодность: светло-серые стены, льдисто-голубые шторы и шелковое покрывало такого же цвета. Он нырял в эту прохладу, как ныряют в холодный бассейн после жаркой сауны. И все это великолепно сочеталось с его игрой в Средневековье. Вся мебель в спальне была черного цвета. Черной была и громадная, громоздкая кровать с передней и задней спинками, покрытыми затейливой резьбой.

«Странно, что он не оформил себе спальню в традициях Древнего Рима. Это больше бы соответствовало тому, что он здесь устраивает».

Взгляд Джулии упал на дальнюю стену, и она тут же забыла о шокирующих фотографиях… Там висела репродукция с картины Генри Холидея, выполненная на холсте. Данте и Беатриче. Совсем как у нее, только эта была полномасштабной и сделанной на холсте.

Джулия смотрела то на Габриеля, то на репродукцию. Она была прекрасно видна с кровати. Лицо Беатриче — последнее, что он видел, когда ложился спать, и первое, что встречало его утром, когда он открывал глаза.

«Свою репродукцию я купила из-за него. А он?»

Наивно было бы думать, что из-за нее. Известное полотно известного художника. Почему бы специалисту по Данте не иметь добротную репродукцию? Но репродукция висела не в гостиной и не в кабинете, а здесь. Это значит, кто бы ни появлялся в его спальне, какая бы случайная женщина ни согревала его постель, Беатриче всегда была рядом.

Только он не помнил, кого однажды назвал Беатриче.

Джулия тряхнула головой, отгоняя невеселые мысли, и уговорила Габриеля лечь. Она заботливо укрыла его одеялом, подоткнув, как ребенку. Прежде чем отправиться в гостевую спальню, она присела на краешек кровати.

— Я слушал музыку, — сказал Габриель, словно они недавно говорили о музыке и теперь он решил продолжить разговор.

— Какую? — удивленно спросила Джулия.

— «Hurt» Джонни Кэша. Я гонял эту песню без конца.

— Зачем вы ее слушали?

— Чтобы вспомнить.

— Зачем? — снова спросила она, чуть не плача.

Эту песню исполняли и «Найн инч нейлз». Единственная песня в репертуаре Трента Резнора, от которой ее не тошнило, но всегда хотелось плакать.

Габриель не ответил. Тогда она наклонилась над ним:

— Габриель, дорогой, не надо слушать такую музыку. Она вас гробит. Не надо ни Lacrimosa, ни «Найн инч нейлз». Выбирайтесь из темноты к свету.

— Только где он, свет? — спросил Габриель.

— Зачем вы так много пьете?

— Чтобы забыть, — пробормотал он, закрывая глаза и утыкаясь головой в подушку.

Джулия продолжала сидеть на краешке кровати. Она представляла, каким Габриель был в свои пятнадцать или шестнадцать лет. Огромные синие глаза, губы, так и зовущие целоваться, каштановые волосы. Девчонки в школе, наверное, вешались ему на шею. А в нем тогда еще не было никаких пороков. Злости и печали тоже не было. Трудно представить Габриеля стеснительным, но Грейс не стала бы врать.

А ведь его жизнь могла бы сложиться намного счастливее, будь они с Джулией ровесниками. Тогда бы они целовались у нее на заднем крыльце, ходили бы гулять. И ночь в старом яблоневом саду была бы совсем иной. Джулия стала бы его первой женщиной, а он — ее первым мужчиной. Ну почему она не родилась на десять лет раньше?

Что он хотел забыть? Потерю Грейс? Или еще какую-то потерю, произошедшую намного раньше?

Она встала, чтобы не мешать ему спать. Габриель осторожно взял ее за руку. Его рука была теплой.

— Не бросайте меня. — Его глаза приоткрылись и с мольбой посмотрели на нее. — Прошу вас. Джулианна.

Он знал, кто она, и все равно хотел, чтобы она осталась. Он не мог без нее.

Джулия снова села на кровать.

— Я никуда не уйду. Но вам обязательно нужно заснуть. Спите. Вокруг вас много света. Очень много света.

Габриель улыбнулся, вздохнул и отпустил ее руку. Джулия осторожно провела пальцем по его бровям. Габриель не шевельнулся и не открыл глаза. Тогда она стала нежно гладить ему брови. Когда-то очень давно, когда Джулия была совсем маленькой и не могла уснуть, мать вот так же гладила ей брови. Это было очень давно, а потом мать променяла свою дочь на попытку сделать карьеру и, наконец, на бутылку.

Габриель продолжал улыбаться. Осмелев, Джулия подняла руку выше, пытаясь пальцами расчесать его спутанные волосы. Ей вспомнился день, проведенный в старом крестьянском доме. Это было в Тоскане. Местный парень повел ее гулять по полям. Там росли высокие травы. Джулия шла, касаясь пальцами их пушистых метелок. Волосы Габриеля были совсем легкими и такими же мягкими, как певучие итальянские травы.

«Видит ли сейчас Грейс, как я сижу и глажу ее сына по волосам? Может, она сама когда-то вот так же сидела и смотрела на него спящего. Любовалась правильными чертами его лица. Гладила волосы, ямочки на щеках, подбородок. Только тогда у него на подбородке еще не росла щетина».

Вряд ли эта ночь повторится. И еще неизвестно, кем он проснется: нежным рыцарем или злобным драконом, готовым откусить ей руку и впиться в горло.

Откуда эти невообразимые перепады в его настроении? Неужели все действительно тянется из детства? Неужели вся забота и любовь Грейс оказались бессильны исцелить раны, нанесенные ему собственной матерью? Или к детским ранам добавились другие, о которых Грейс даже не подозревала? И почему он так упорно называет себя паршивой овцой в семье Кларк?

Если спросить его напрямую… Нет. Дракона она уже видела, начиная с самого первого семинара.

Она поцеловала себе два пальца и осторожно поднесла к его губам.

— Ti amo, Dante. Eccomi Beatrice. Я люблю тебя, Данте. Я здесь, твоя Беатриче.

И вдруг ожил телефон на ночном столике. Звонок был громкий, требовательный. Джулия испугалось, что Габриель может проснуться, и схватила трубку.

— Алло?

— Я что, ошиблась номером? Куда я попала? — спросил хрипловатый женский голос.

— Это квартира Габриеля Эмерсона. Кто звонит?

— Полина. Позовите Габриеля.

Сердце Джулии замерло, а затем начало колотиться. Она встала и ушла с трубкой в коридор, плотно закрыв дверь.

— Простите, он сейчас не может подойти. Что-нибудь срочное?

— Что значит «не может подойти»? Скажите ему, что звонит Полина. Я хочу с ним поговорить.

— Он… не в состоянии разговаривать.

— Не в состоянии? Слушай, ты, шлюшка. Быстро буди Габриеля и отдай ему трубку. Я звоню из…

— Он сейчас не может с вами говорить. Пожалуйста, позвоните завтра.

Не слушая потока бранных слов, вылетавших из трубки, Джулия оборвала разговор. Опасаясь, что Полина может позвонить снова, она выключила телефон.

Джулия досадовала, что забыла посмотреть, откуда шел звонок. Включать телефон снова ей не хотелось. Это было почти то же самое, что залезть в чужую записную книжку. Не столь уж важно, где живет эта Полина. Судя по манере разговора, их отношения начались не вчера и она считает, что вправе предъявлять на него права. Ответ Джулии, конечно же, ее взбесил. Завтра она позвонит снова, устроит ему скандал или… скажет, что больше знать его не желает.

«Ну почему мне не позволяют даже просто посидеть рядом с ним и погладить его волосы? Неужели я действительно притягиваю к себе несчастья?»

Джулия зашла в гостевую ванную, сняла со своей головы полотенце и повесила сушиться. Она вернулась в спальню, положила злополучный телефон на место и собралась отправиться в гостевую комнату.

Неожиданно два синих глаза широко открылись и уставились на нее.

— Беатриче, — прошептал он, протягивая руку.

Джулия вздрогнула.

— Беатриче, — опять прошептал он. — Наконец-то.

— Габриель, — выдохнула она, отчаянно сопротивляясь подступающим слезам.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Его глаза закрылись, но всего на мгновение. Лицо постепенно осветилось ласковой улыбкой. Глаза сделались нежными и очень теплыми.

— Ты нашла меня.

Джулия кусала щеку изнутри, чтобы не разреветься от этих слов и звука его голоса. Она помнила этот голос. Как давно ей хотелось снова его услышать. Как давно она ждала возвращения своего Габриеля.

— Беатриче. — Он порывисто схватил ее за руку и привлек к себе. Потом обнял, уложил рядом с собой. Ее голова оказалась у него на груди. — Я думал, ты меня забыла.

— Никогда, — прошептала она, больше не в силах противиться слезам. — Я каждый день думала о тебе.

— Не плачь. Ты ведь нашла меня.

Габриель закрыл глаза. Джулия не могла остановиться. Она старалась плакать потише, чтобы не тревожить его своими рыданиями. Слезы ручейками струились по ее бледным щекам и стекали прямо на дракона, терзавшего красное сердце.

Ее Габриель наконец-то вспомнил ее! Ее Габриель вернулся!

— Беатриче. — Он обнял ее за талию и наклонился к волосам, все еще влажным после душа. — Не плачь. — Он поцеловал ее в лоб. Потом еще раз и еще.

— Как я скучала по тебе, — шептала она, прижимаясь губами к чешуйчатому хвосту вытатуированного дракона.

— Но теперь ты меня нашла. Я должен был тебя дождаться. Я люблю тебя.

Джулия не могла успокоиться. Она плакала все сильнее, цепляясь за Габриеля, словно утопленница, спасенная им. Забыв про страшного дракона, она целовала ему грудь и осторожно гладила живот.

Его руки скользнули под тонкую ткань футболки и замерли возле ее поясницы. Кажется, его снова тянуло заснуть.

— Я люблю тебя, Габриель. И как же это больно… тебя любить.

Она приложила руку туда, где ровно билось его сердце. Ей не хватало своих слов. И тогда она стала повторять слова сонета Данте, немного изменив их:

О, столько лет мной Бог любви владел!

Любовь меня к смиренью приучала,

И если был Амор жесток сначала,

Быть сладостным он ныне захотел.

Пусть духи покидали мой предел

И пусть душа во мне ослабевала,

Она порою радость излучала,

Но взор мой мерк и жизни блеск слабел.

Амора власть усилилась во мне.

Царил он в сердце, духов возбуждая,

И духи, покидая,

Тебя, мой Габриель, прославили во мне.

Вот предо мною взор, исполненный сиянья

И твоего смиренного очарованья.[15]

Когда ее слезы высохли, Джулия осторожно поцеловала Габриеля и заснула, защищенная руками своего любимого.

* * *

Она проснулась в восьмом часу утра. Габриель спал, похрапывая. Он лежал в прежней позе. Значит, все эти часы удивительного сна он держал ее в своих объятиях. Так сказочно она спала только однажды. В старом яблоневом саду. Но тогда ее ждало горькое пробуждение. Сегодня ее ждет совсем другое. Габриель ее вспомнил!

Джулии не хотелось двигаться. Не хотелось, чтобы их разделял хотя бы дюйм. Лежать в его объятиях. Лежать, представляя, что они никогда не разлучались.

«Он меня узнал. Он любит меня. Наконец… свершилось».

Джулия не была избалована любовью. Пожалуй, только Грейс и Рейчел любили ее, но любовь женщины, заменившей ей мать, и любовь подруги — это совсем иное. Отец? Он больше любил свою пожарную команду. Правда, ей говорили о любви. Родная мать, когда напивалась, начинала орать, что любит дочь, а та это не ценит. Он тоже что-то мямлил о любви. Подобные слова никогда не трогали ее сердце, а разум отвергал их за фальшь. Но Габриелю она поверила.

Это было ее первое настоящее утро. Утро, когда она проснулась любимой. Джулия улыбнулась во весь рот, настолько широко, что ее челюсти могли не выдержать и треснуть. Она прильнула губами к его лицу и немного потерлась щекой о его щетину на подбородке. Габриель слегка застонал и даже сжал пальцы, но его ровное дыхание подсказывало, что он спит, и спит очень крепко.

Джулия хорошо знала, в каком состоянии просыпается человек, изрядно напившийся накануне. Скорее всего, он проснется с сильной головной болью и далеко не в радужном настроении. Если разбудить его сейчас, все это лишь усугубится. Нет, пусть уж спит, пока не проснется сам. Ночью Габриель не позволил себе ничего, кроме сонного флирта. Таких пьяных она не боялась. Было бы куда страшнее, если бы выпитое растормозило в нем иной, очень опасный пласт.

Джулия почти час лежала, наслаждаясь его запахом и тем, что ее Габриель здесь, рядом. Она осторожно гладила ему грудь, мысленно усмехаясь, что при этом гладит и дракона. Пожалуй, это была вторая удивительная ночь в ее жизни.

Ее душа и сердце ликовали. Но у ее организма имелись и другие, вполне прозаические потребности, и, когда их голос сделался невыносимо требовательным, Джулия осторожно выбралась из-под руки любимого и отправилась в хозяйскую ванную. Раздумывая над тем, чем же мог пахнуть кашемировый свитер, она обвела глазами полки, а затем увидела на белом шкафчике большой флакон одеколона «Арамис». Она открыла пробку, принюхалась. Тогда, в саду, Габриель пах совсем по-другому. Тот его запах был более природным, более необузданным. Ничего, она привыкнет к новому запаху ее Габриеля.

«Это новый запах моего Габриеля. Моего Габриеля».

Джулия почистила зубы, наспех завязала волосы в узел и пошла на кухню, надеясь разыскать там что-то вроде аптечной резинки.

Стиральный агрегат давно справился со стиркой и сам отключился. Джулия переложила влажное белье в сушилку. Домой она сможет вернуться не раньше чем высохнут ее вещи. Впрочем, зачем ей торопиться? Ведь он знает, кто она!

И тут совсем некстати она вспомнила о Полине. Потом о четырех буквах на вытатуированном сердце. Нет, Полина ей не соперница. Полина могла находиться в его жизни до тех пор, пока он не нашел свою Беатриче. Джулия не сомневалась, что теперь он забудет Полину.

Следом явились еще две тревожные мысли: «А как быть с тем, что он мой профессор? И вдруг он не просто любитель выпить, а настоящий алкоголик?»

Еще в детстве, наблюдая пьяные материнские выкрутасы, Джулия пообещала себе, что никогда не свяжет жизнь с алкоголиком. Разум советовал ей внимательно понаблюдать за Габриелем. Джулия тут же отбросила все доводы здравого смысла. Возможно, до сих пор он пил только потому, что рядом не было ее. А теперь он будет пить… ее любовь.

Ей вспомнились строки шекспировского сонета, который она тоже немного переделала на свой лад: «Ничто мешать не вправе соединенью двух сердец». Человек не рождается наделенным букетом пороков. Джулия не сомневалась: пороки Габриеля проистекали от одиночество и отчаяния. Одиночество сделало его темным ангелом. Ее любовь сделает его ангелом света. Вдвоем они одолеют любую тьму. Вместе они намного сильнее и крепче, чем поодиночке.

Думая об этом, Джулия обследовала содержимое шкафов, полок и выдвижных ящиков его идеально оборудованной кухни. Конечно, с похмелья Габриелю вряд ли захочется есть. Ее собственная мать в такие моменты вообще на еду не смотрела, а говорила, что ей надо «поправить голову». Джулия могла похвастаться (хотя тут нечем хвастать), что уже в восемь лет умела готовить любимую материнскую смесь «морской бриз», которой та «поправляла» свою раскалывающуюся голову.

Себе Джулия соорудила яичницу с беконом и чашку ароматного капучино. Подкрепившись, она стала придумывать, чем бы угостить Габриеля. Скорее всего, ему тоже понадобится «поправить голову». Тогда она приготовит ему изумительный, по ее мнению, коктейль, рецепт которого она когда-то нашла в журнале и записала (на всякий случай). Учитывая, что виски в жилище Габриеля может быть только самого высокого качества, коктейль должен получиться на славу.

Джулия проверила, так ли это, и запомнила, что где стоит, чтобы потом не тратить лишнего времени. Она не любила готовить, но перспектива угостить любимого преобразила ее. Джулия, как настоящая домохозяйка, стала ломать голову, чем же все-таки побаловать Габриеля, если ему захочется есть. Кофе — это само собой. Но кофе не еда. Перебрав все варианты, она остановилась на овощном салате. Легкая пища как нельзя лучше подходит для желудка, который накануне подвергся сильному отравлению.

Джулия обследовала холодильник. Может, нарезать овощи заранее? Нет, тогда они потеряют свежесть. Она приготовит салат в его присутствии, пока он глотает коктейль. А вот тарелку, бокалы, ножи, вилки и ложки она достанет заранее и красиво разложит. Джулия вытащила льняную салфетку. Как-то она набрела на сайт для домохозяек, где увидела, что салфетки можно складывать не только простым конвертиком. Одна женщина даже ухитрилась превратить салфетку в павлина. Нужно будет порыться в закладках; кажется, у нее осталась ссылка на этот сайт.

Из кухни Джулия храбро отправилась в кабинет Габриеля, села за его письменный стол, взяла белый квадратик бумаги для заметок, хозяйскую перьевую авторучку и написала:

Октябрь 2009 г.

Дорогой Габриель!

Я уже оставила надежду, пока вчера ночью ты не заглянул в мои глаза и наконец не увидел меня.

Apparuit iam beatitudo vestra.

Ныне явлено блаженство ваше.

Твоя Беатриче

Записку Джулия прислонила к винному бокалу, куда она налила ему апельсиновый сок. Но, не желая его будить раньше времени, убрала поднос с коктейлем и всем остальным в большой полупустой холодильник. Затем прислонилась к двери и удовлетворенно вздохнула.

Тук. Тук. Тук.

Ее домашние хлопоты неожиданно прервал стук во входную дверь.

«Черт! Кто бы это мог быть?» — подумала она.

Что же теперь делать? Ждать, когда Полина откроет дверь своими ключами? Броситься в спальню и спрятать голову у Габриеля на груди? Джулия замерла на минуту, но потом любопытство пересилило страх, и она на цыпочках подошла к входной двери.

«Боги всех воссоединенных душ и сердец! Я целых шесть лет ждала этого благословенного момента. Умоляю вас, не дайте разрушиться нашему счастью. Сделайте так, чтобы бывшая любовница моего Габриеля ушла и больше никогда не вторгалась в нашу жизнь».

Джулия глубоко вдохнула и заглянула в глазок. Площадка была пуста. Краешком глаза она увидела, что на полу что-то лежит. Она приоткрыла дверь… совсем щелочку. Протянула руку и облегченно вздохнула. Это был всего-навсего субботний выпуск газеты «Глоб энд мейл».

Улыбаясь и благодаря богов, что не позволили коварной Полине разрушить едва обретенное счастье, Джулия подхватила газету и быстро заперла дверь. Улыбка не покидала ее, пока она шла на кухню. Улыбаясь, она налила себе бокал апельсинового сока. Улыбаясь, прошла в гостиную и уютно устроилась в кресле у камина, положив босые ноги на оттоманку. Жизнь была прекрасна. Даже слишком прекрасна.

Джулия вспоминала свой первый приход в святилище Габриеля. Тогда она лишь мечтала сидеть в этом кресле. Скажи ей кто-нибудь, что через полмесяца она снова окажется здесь и осуществит свою мечту, она только посмеялась бы. Может, это Грейс помогает ей с небес?

Ей никуда не надо спешить. Она может спокойно сидеть, попивая сок и листая газету. А еще ей не помешает немного музыки. Радостное настроение требовало чего-то иного, более бодрого и веселого, чем «Кроличьи песни». Например, кубинского альбома «Buena Vista Social Club».

Она слушала «Pueblo Nuevo», просматривая в газете раздел искусства. Королевский музей провинции Онтарио сообщал об открытии выставки шедевров флорентийской живописи, доставленных в Торонто из Галереи Уффици. Надо попросить Габриеля, чтобы сводил ее туда. На свидание.

В старших классах школы она не ходила на свидания. Учась в Университете Святого Иосифа, крайне редко участвовала в студенческих сборищах. Над нею посмеивались и говорили, что это время пройдет и ей нечего будет вспомнить. Ей будет что вспомнить. Они с Габриелем наверстают эти шесть упущенных лет.

Трубач заиграл первые такты старой-престарой песни «Stormy Weather». Джулии она очень нравилась. Вскочив с кресла, она принялась танцевать с бокалом сока в руках, подпевая музыке в наушниках. Она была сейчас на редкость красива и на редкость счастлива… Жаль, что мужчина в черных трусах-боксерах этого не понял и не оценил.

— Какого черта вы здесь оказались?

Джулия вскрикнула, метнулась в сторону, дернув провод наушников, и только потом обернулась. Золотой сон оборвался. Начинался кошмар реальности.

— Кажется, я задал вам вопрос! — Глаза Габриеля били по ней синими лазерными лучами. — Какого черта вы в моем белье скачете по моей гостиной?

Она услышала не то треск, не то стук. Может, это переломилось ее сердце? Или забили последний гвоздь в гроб ее любви?

И это ее Габриель? Разве ее Габриель может кричать на свою Беатриче? Спрашивать, что она здесь делает? Наверное, так кричат на шлюх, посмевших задержаться сверх положенного времени. Может, он не видит, кто перед ним? Или… или сегодня она для него уже не Беатриче?

Она выронила iPod. Следом из ее рук выскользнул бокал с апельсиновым соком. Бокал мгновенно разбился, превратив ее плеер в смешной кораблик, плывущий по оранжевому озеру.

Со стороны могло показаться, что Джулия не сразу поняла, почему упавший бокал вдруг разбился, разлетевшись на множество блестящих осколков. Потом она опустилась на колени и принялась собирать осколки. Однако голова ее была занята совсем не этим. В ее голове безостановочно крутились два вопроса: «Почему он так зол на меня?» и «Почему он ничего не помнит?»

Вид у почти голого Габриеля был отчасти сексапильный, а отчасти смешной. Впрочем, плотно сжатые кулаки и вздувшиеся вены на руках совсем не вызывали смеха.

— Габриель, неужели вы не помните того, что было минувшей ночью?

— К счастью, нет. И хватит ползать! Вставайте! Что за манера стоять на коленях? Даже обычная шлюха меньше стоит на коленях, чем вы.

Джулия вскинула голову, заглянула ему в глаза. Кроме раздражения, в них не было ничего. Ни следа памяти о вчерашнем вечере и ночи. Джулия пожалела, что у него в руках нет меча. Пусть лезвие довершило бы удары, нанесенные словами. Добило бы начавшее кровоточить сердце.

«Как на его татуировке. Он дракон, а я кровоточащее сердце в его когтях».

В этот момент озарения случилось нечто невероятное. Что-то внутри ее, зревшее в течение шести лет, внезапно лопнуло.

— Придется поверить вам на слово, Эмерсон. Вам лучше знать, как ведут себя шлюхи. — Но от этой колкости ей не слишком полегчало. И тогда она бросила собирать осколки и вскочила на ноги, почувствовав, что ее терпение лопнуло. — Как вы смеете так говорить со мной, алкаш несчастный? — закричала она. — Что вы себе позволяете? Это после всего, что я вчера для вас сделала? Напрасно я отшила Голлума. Вы ведь уже собирались распластать ее на стойке и затрахать до смерти. Вот было бы шоу для всего «Лобби»!

— Что за чушь вы несете?

Джулия наклонилась к нему. У нее бешено сверкали глаза, пылали щеки и дрожали губы. Ее трясло от злости. Ей хотелось поколотить Габриеля, разорвать отвратительную маску, заменявшую ему лицо. Ей хотелось выдрать у него все волосы, навсегда оставив лысым.

Габриеля обдало волной ее запаха, эротичного и зовущего. Он инстинктивно облизал губы. Но такие жесты были очень опасны перед рассерженной женщиной. А мисс Митчелл была здорово рассержена.

Мотнув головой, она вышла в коридор, бормоча английские и итальянские ругательства. Исчерпав их все, она переключилась на немецкий язык, что лишь подчеркивало степень ее ярости.

— Hau ab! Verpiss dich![16] — кричала она из помещения для стирки.

Габриель тер глаза. После вчерашнего голова у него просто раскалывалась. Тем не менее, забыв про головную боль, он наслаждался зрелищем мисс Митчелл, которая расхаживала по квартире в его футболке и трусах, злющая, как ведьма, и ругалась на трех языках. Это было ужасно эротично. Однажды он уже видел нечто подобное.

Немецкие ругательства неслись из помещения для стирки, где Джулия торопливо вытаскивала из сушилки свою недосушенную одежду.

— Где это вы научились ругаться по-немецки?

— Поцелуйте меня в зад!

Внимание Габриеля привлек черный кружевной лифчик, который вызывающе свешивался с корпуса сушилки. Посмотрев на него, Габриель вспомнил, как возил Джулию обедать в «Гавань-60» и там, словно «вспышка озарения», у него в мозгу промелькнул номер ее лифчика и размер чашечек. Сведения оказались абсолютно точными. Габриель молча поздравил себя и свой внутренний голос.

Он заставил себя посмотреть ей в глаза. Сердитый темный шоколад, в котором вспыхивали светло-коричневые искорки.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Так сложно догадаться? Тороплюсь поскорей убраться отсюда, пока я не схватила один из чертовых модных галстуков и не придушила им вас!

Габриель поморщился. Ему казалось, что у него прекрасные галстуки.

— Кто такой Голлум?

— Не кто такой, а кто такая. Криста «Дырка» Петерсон.

«Черт побери, у Кристы и впрямь есть сходство с Голлумом. Особенно когда смотришь сбоку».

— Забудьте про Кристу. Плевать мне на нее. У нас с вами был секс? — настороженно спросил Габриель.

— Только в ваших снах!

— Ваш ответ, мисс Митчелл, не может считаться отрицанием. — Он взял ее за руку и захлопнул крышку сушилки. — Только не говорите мне, мисс Митчелл, что это не было частью и ваших снов тоже.

— Не смейте меня лапать, самовлюбленный придурок! — Джулия с силой выдернула руку, едва устояв на ногах. — Конечно, чтобы у вас возникло желание меня трахнуть, вам сначала нужно налакаться до беспамятства.

— Прекратите! — Габриель даже побагровел. — При чем тут трахание?

— А чем еще вы обычно занимаетесь? Ну кто я? Глупая шлюшка, которая вечно ползает на коленях. Что бы ни случилось прошлой ночью, вам очень повезло, что вы ничего не помните! Зачем помнить разную ерунду, недостойную вашего внимания?

Рука Габриеля сжала ей подбородок, заставив Джулию смотреть на него.

— Я сказал, прекратите. — На этот раз синие глаза посылали серьезное предупреждение. — Вы не шлюха. И больше никогда не смейте так о себе говорить.

Его слова были словно кубик льда, которым проводили по ее коже.

Габриель отпустил ее и отошел. Его грудь сердито вздымалась. Он закрыл глаза и стал дышать. Медленно и глубоко. Очень глубоко. Ему было трудно думать связно. Ему вообще было трудно думать. Но даже его замутненное, пьяное сознание подсказывало ему: менее чем за полчаса он наделал кучу непоправимых глупостей, и теперь любая попытка что-то исправить будет лишь добавлять новые глупости. Нужно как можно скорее успокоиться самому и успокоить Джулию, пока она и впрямь не натворила глупостей.

Он понимал, что загнал ее в угол, получив уязвленного, сердитого, испуганного и страдающего котенка. Коготки выпущены, а в глазах блестят слезы. Менее чем за полчаса он глубоко ее обидел, сравнив кареглазого ангела со шлюхой. Самое скверное, он действительно не помнил того, что было между ними ночью.

«Если она такая разъяренная, ты наверняка ее соблазнил… Эмерсон, ты идиот высочайшей пробы! Можешь попрощаться со своей научной карьерой».

Пока Габриель медленно и тяжко размышлял, Джулия похватала свою одежду, вбежала в гостевую комнату и закрылась на задвижку.

Она стянула с себя его трусы, презрительно швырнув их на пол. Ее носки почти высохли, а джинсы были еще сыроваты. Ничего, высохнут на ней. Только сейчас Джулия сообразила, что ее черный лифчик остался лежать на сушилке. Немного подумав, она решила не ходить за лифчиком. «Может добавить в свою коллекцию… козел». Футболку она переодевать не стала. Ее собственная не досохла. К тому же его футболка была плотнее. А если он посмеет потребовать свою драгоценную футболку, она выцарапает ему глаза.

Закончив одеваться, Джулия подошла к двери и прислушалась. Тихо. Но тишина бывает обманчивой. Решив немного выждать, она стала обдумывать случившееся.

Надо признать: она сорвалась, и сорвалась по-глупому. Она ведь знала, каким может быть Габриель. Достаточно вспомнить разбитый кофейный столик и кровь на ковре в гостиной Кларков. Она всегда была уверена, что Габриель не посмеет поднять на нее руку, однако она не знала, на что способен взбешенный профессор Эмерсон.

Но и он узнал, на что она способна, если ее разозлить. До сих пор ей приходилось лишь подавлять свою злость на него. А злость не рассасывалась и никуда не уходила. Злость накапливалась и сегодня вырвалась наружу.

Хватит цепляться за девчоночьи мечты. Нужно раз и навсегда выбросить этого человека из своей жизни. Она потратила столько лет, тоскуя по призраку. Ее призрачный Габриель был идеален. Но того Габриеля нет. Возможно, что и не было. Зато есть профессор Эмерсон, на которого она сегодня достаточно накричала, обругав на нескольких языках. Самое лучшее — поскорее убраться из его логова. А осколки в гостиной пусть убирает сам.

Пока Джулия одевалась, Габриель добрел до кухни, мучительно раздумывая, чем унять раскалывающуюся голову. Естественно, не таблетками от головной боли, ибо похмельная головная боль — состояние особое. Он открыл дверцу холодильника, заглянул в ярко освещенные недра и почти сразу же наткнулся на белый подносик. На милый белый подносик, где стоял стакан апельсинового сока и… коктейль.

Габриель извлек подносик на стол. Черт побери, а эта мисс Митчелл — заботливая девушка. Надо же, приготовила ему коктейль. Габриель понюхал содержимое бокала, попробовал на вкус и залпом проглотил. Он остановился, закрыл глаза и слегка улыбнулся, чувствуя, как головная боль начинает сдавать позиции.

Его взгляд упал на пустую тарелку и неуклюжий конвертик, сложенный из салфетки, внутри которого находились столовые приборы. Похоже, его собирались кормить завтраком. Если женщина кормит мужчину завтраком и он ей не муж, не жених и не брат, чаще всего это говорит о том, что ей с ним было хорошо в постели. Получается, он все-таки соблазнил мисс Митчелл? Ему опять стало тошно.

Сок он пить не стал, но взял бумажку, прислоненную к стакану. Что за черт? И что за манера обращения к нему? Габриель несколько раз перечитал послание, зацепившись за последние слова:

Apparuit iam beatitudo vestra.

Ныне явлено блаженство ваше.

Твоя Беатриче.

Он раздраженно откинул бумажный квадратик. Чем не доказательство, что он затащил ее в постель? Девчонка влюбилась в него. В таком случае ему было легко убедить ее расстаться с невинностью. Студентки часто влюбляются в преподавателей, точнее, в свои романтические представления о преподавателях. Банальный случай: Джулианна воспринимала его сквозь призму своей будущей диссертации. Он — Данте, она — Беатриче. Ситуация простая, но невозможная в стенах университета. Припомнить бы, что он говорил в пьяном угаре. Наверное, нес романтическую чепуху, пудря мозги доверчивой мисс Митчелл. Хватит. «Что скажет Рейчел, когда узнает?»

Проклиная себя за утрату самообладания, Габриель прошел мимо закрытой двери гостевой комнаты, держа путь в спальню. Трезвеющий мозг посылал ему отрывочные картины вчерашнего вечера. Он вспомнил, как целовал Джулианну в коридоре. Вспомнил, как искренне хотел ее, наслаждаясь сладостью ее губ, ее теплым дыханием и даже тем, как она дрожала от его прикосновения. Момента совокупления он не помнил, как не помнил и момента наслаждения ее наготой. Зато он помнил ее руку у себя на щеке. Помнил ее слова, когда она умоляла его выйти из тьмы к свету. У нее было лицо ангела. Прекрасного кареглазого ангела.

«Она явилась меня спасти, а я? Сорвал цветок ее девственности и даже не помню этого. Но она заслуживает, чтобы с нею обращались как с ангелом».

Измученная душа Габриеля застонала. Он нацепил на себя джинсы, старую футболку, после чего стал искать очки. Прежде чем выйти из спальни, он, сам не зная зачем, вдруг поднял голову к репродукции с картины Холидея.

«Беатриче».

Габриель почти вплотную подошел к стене, где она висела. От прекрасного лица и грациозной фигуры исходило спокойствие. Его кареглазый ангел. Ему показалось, он что-то вспомнил. Мимолетный образ… Почудилось. Остатки пьяного угара. Галлюцинация.

Джулия приоткрыла дверь в коридор. Пусто. Она на цыпочках прошла в кухню, где оставила кроссовки, быстро обулась, собрала все вещи и направилась в прихожую. Возле входной двери ее ждал Габриель.

«Scheisse!»[17]

— Вы не уйдете, пока не ответите на мои вопросы.

— Откройте дверь, иначе я вызову полицию.

— Вызывайте. Я им скажу, что вы вломились ко мне в квартиру.

— А я им скажу, что вы силой удерживали меня у себя и причинили мне вред.

Джулия спохватилась: она опять говорит не подумав. Угрожает ему. Даже шантажирует. А ведь все, что происходило у него в спальне, было прекрасно и целомудренно. Только потом они оба постарались превратить их прекрасную ночь в груду осколков.

— Джулианна, пожалуйста, скажите, что я не… — Его глаза потухли, а лицо перекосила болезненная гримаса. — Пожалуйста, скажите, что я не был… с вами груб. — Он почти позеленел. У него дрожали руки. — Я действительно сделал вам… больно?

Джулия закрыла глаза. Она не могла на него смотреть. Ей хотелось поскорее вырваться из его квартиры.

— Вы сделали мне больно, но не физически. Вам хотелось, чтобы я помогла вам лечь. Потом вы попросили, чтобы я осталась. Не для ваших телесных утех, а как друг. Ночью вы вели себя как джентльмен, чего не скажешь про утро. Печально признаваться, но пьяным вы мне нравитесь больше, чем трезвым.

— Вы ошибаетесь, Джулианна, — возразил Габриель. — Я и сейчас еще не протрезвел. Но сейчас я вам совсем не нравлюсь. Мне все равно. Главное, я не был вашим первым мужчиной. — (Джулия брезгливо поморщилась.) — И все-таки почему на вас моя одежда?

Габриель честно старался не пялиться на ее соски, очень уж рельефно проступавшие под футболкой, но ничего не мог с собой поделать.

— Это что, тонкий профессорский юмор? Или вы действительно ничего не помните? — хмуро спросила она.

— У меня бывают провалы в памяти… когда я напиваюсь. Сам не понимаю…

Джулии стало невыносимо слушать его бормотания.

— Вас вчера выворачивало. Дважды. Один раз — прямо на меня. Вот вам и объяснение.

Ей показалось, что Габриель что-то вспомнил. Лицо его перекосилось очередной болезненной гримасой.

— Простите. Я хочу извиниться за все, что тут наговорил. Сам не понимаю, как это из меня полезло. Я не хотел вас оскорблять. Увидел вас… здесь… в таком виде. Я подумал, что мы… — Он вяло махнул рукой.

— Не порите чушь! — бросила ему Джулия.

— Если кто-то из университетской администрации узнает, что вы оставались у меня, мне будут грозить крупные неприятности. Нам обоим.

— Кто узнает и как? Я не собираюсь никому рассказывать. Даже такая дура, как я, кое-что соображает.

— Опять эти ваши… самоуничижения! — нахмурился Габриель. — Но если Пол или Криста узнают…

— Боитесь, что нечем будет задницу прикрыть? Можете не волноваться, я вчера подсуетилась и лишила Кристу возможности добраться до вашего члена. Так что ваша драгоценная профессорская репутация не пострадала… Хоть бы спасибо мне сказали за всю мою возню с вами!

Габриель плотно сжал губы, затем пересилил себя и произнес:

— Благодарю вас, мисс Митчелл. Но если вас увидят выходящей отсюда…

«Какой безнадежный идиот! За что его сделали профессором?»

— Если меня увидят, я скажу, что была у вашего соседа и ползала там на коленях, зарабатывая себе на кускус. Вполне убедительное объяснение. Мне поверят.

Рука Габриеля вновь сжала ей подбородок, теперь уже сильнее.

— Я предупреждал: не говорите подобных вещей!

Джулия испугалась, но злость мгновенно подавила страх.

— Не трогайте меня!

Она пошла к двери, моля всех богов, чтобы он не вздумал распустить руки. Габриель схватился за дверную ручку, придавив дверь плечом.

— Черт возьми, да остановитесь же! — Он поднял руку, думая, что этот жест успокоит Джулию.

Инстинктивно она попятилась и втянула голову в плечи. Габриель увидел ее реакцию, и ему стало невыносимо больно.

— Джулианна, постойте. Прошу вас. — Его голос превратился в тихий шепот, а в колючих глазах появилась мольба. — Неужели вы думали, что я посмею вас ударить? Я хочу всего лишь поговорить с вами. — У него опять заболела голова, и он схватился за лоб, как будто это могло снять боль. — Я делаю жуткие, страшные глупости, когда бываю не в своем уме. Я очень боялся, что ночью… гадко обошелся с вами. Теперь я крайне сердит, но не на вас. На самого себя. Я очень высокого мнения о вас. Да, очень высокого. Иного и быть не может. Вы такая… красивая, невинная, нежная. Мне только очень не нравится видеть, как вы ползаете на коленях, будто… сексуальная рабыня. Разбили там что-то, разлили — и наплевать. Что вы каждый раз сжимаетесь, словно маленькая девочка, которую накажут? Помните, сколько самоуничижительных слов вы наговорили, когда я провожал вас из «Преддверия»? Мне потом было не отделаться от них. Так сделайте мне одолжение: перестаньте себя принижать в моем присутствии. Я этого просто не выдержу. — Габриель кашлянул, затем еще. — Честное слово, я не помню, что у нас там было с мисс Петерсон. Но я был круглый дурак, что потащил ее туда. Вы меня спасли. Спасибо, Джулия. — Он поправил очки. — То, что было прошлой ночью, больше не повторится. Вам пришлось выдерживать мои поцелуи. Наверное, я слюнявил вас своими пьяными губами… Простите меня за эту наглость.

Джулии захотелось плюнуть ему в лицо. Ей был противен сам звук его голоса, произносившего эти чудовищные слова. Он еще смел извиняться за самое лучшее, самое светлое и чистое, что подарил ей после этих шести лет! Он втоптал в грязь не только свои, но и ее поцелуи, и это ударило по ней больнее всего.

— Нашли что вспоминать, — холодно усмехнулась Джулия. — Я уже и не помню о таких пустяках.

— Пустяки? — мрачнея, переспросил Габриель. — Это были вовсе не пустяки.

Он задумался, стоит ли спросить ее о записке, и решил, что не стоит. Еще неизвестно, как это на нее подействует.

— Я вижу, в каком вы состоянии. Да и я не в лучшем, но вы хотя бы трезвая, чего я не могу сказать о себе. Давайте закончим этот разговор, пока он не завел нас в дебри. — Он говорил отрывисто, выбрасывая слова, как льдинки. — До свидания, мисс Митчелл.

Габриель распахнул дверь. Джулия вышла на площадку, но остановилась:

— Габриель, я забыла сказать вам одну вещь.

— Так говорите, — угрюмо буркнул он.

— Звонила Полина. Это было вскоре после того, как вы… отрубились. Я ответила на звонок.

— Ч-черт. — Он снял очки, почесал переносицу, потер веки. — Что она сказала?

— Назвала меня шлюхой и потребовала, чтобы я вас разбудила и передала вам трубку. Я ей ответила, что вы… в неразговорчивом состоянии. Она начала кричать. Тогда я выключила телефон.

— Она хоть сказала, зачем звонит?

— Нет.

— Надеюсь, вы ей не назвали своего имени? — (Джулия покачала головой.) — Слава богу, — выдохнул Габриель.

Джулия думала, что он сейчас извинится за этот звонок, а получается, он даже недоволен, что она расстроила его пассию. Ничего, пусть сам объясняется со своей любовницей. Пусть сам выворачивается.

Ее вдруг начало трясти, и слова, которые ни в коем случае нельзя было сейчас говорить, полились сами собой:

— Когда-то вы просили… разыскать вас в аду. Там я вас и нашла. Оказывается, вам в аду совсем неплохо. Что ж, оставайтесь там насовсем.

Глаза за стеклами очков превратились в синие щелочки.

— О чем это вы говорите?

— Так, пустяки. С меня довольно, профессор Эмерсон.

Пару секунд Габриель отупело смотрел ей вслед, потом догнал:

— Зачем вы оставили мне эту дурацкую записку?

Он решил ее добить! Джулия задохнулась, но тут же расправила плечи и с деланым равнодушием спросила:

— Какую еще записку?

— Не прикидывайтесь! Вы знаете какую. Я нашел ее в холодильнике, вместе с подносом.

Джулия пожала плечами.

Он схватил ее за руку и развернул к себе:

— Решили поиграть со мной?

— Нет, черт вас дери! Пустите меня!

Джулия вырвалась и забарабанила кулаком по кнопке вызова, моля всех богов, чтобы кабина лифта подъехала как можно скорее. Она безумно устала. Она чувствовала себя ничтожной и никчемной дурочкой, которой никак не вырваться из паутины изощренного издевательства. Побежать вниз по лестнице? Он ведь не отстанет и там.

— Почему вы подписали записку… этим именем?

— А вам какое дело?

Скоро подъедет лифт. У него оставались считаные секунды, чтобы получить ответы. Габриель закрыл глаза. «Она искала меня в аду». Когда-то он попросил кареглазого ангела разыскать его в аду. Но ведь то была галлюцинация. Его галлюцинация. А галлюцинации не откликаются на просьбы.

А если Беатриче не была галлюцинацией? Если… Ему стало страшно. Мысленно он и сейчас видел ее образ, но сквозь дымку. Ему было никак не разглядеть ее лица.

Мелодично звякнул колокольчик. Двери лифта разошлись.

Джулия вошла в кабину. Габриель видел, как она окинула его прощальным взглядом и поморщилась. Это был не ее Габриель, а не до конца протрезвевший профессор Эмерсон, которому ей больше нечего сказать.

Ее рука уже тянулась к кнопке.

— Беатриче? — вдруг прошептал он.

— Да. Я Беатриче. Та, кто впервые в жизни целовалась с вами в яблоневом саду и заснула в ваших объятиях.

Двери лифта плавно смыкались.

— Беатриче! Постой! — закричал Габриель.

Он опоздал. Двери закрылись. Он лихорадочно вдавил кнопку, надеясь задержать кабину. Бесполезно.

— Я уже не Беатриче, — донеслось до него.

Кабина медленно двигалась вниз, унося рыдающую Джулию.

Габриель прислонился лбом и уперся ладонями в холодные стальные двери лифта.

«Что я наделал?»

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Заглянув в дверной глазок, престарелый мистер Крэнгл увидел пустую площадку. Все как обычно. Но ведь он слышал голоса: мужской и женский. Сердитые голоса. Похоже, эти люди ссорились. Он даже слышал имя — Беатриче. Увы, в дверной глазок ему было ничего не видно. Насколько он помнил, в квартирах на их этаже нет женщин с таким именем. А теперь все тихо. Не могло же ему почудиться.

Утром он уже выходил на площадку, чтобы вернуть жильцу соседней квартиры субботний номер «Глоб энд мейл», по ошибке попавший к ним. Следовало вернуть газету еще в субботу, но миссис Крэнгл, страдавшая рассеянным склерозом, положила ее на журнальный столик в их гостиной. Когда мистер Крэнгл это обнаружил, было уже поздно, и он решил обождать до утра.

Немного раздосадованный, что этот kemfn[18] испортил ему тихое воскресное утро, мистер Крэнгл все же приоткрыл дверь и высунул седую голову на площадку. Футах в пятидесяти он увидел мужчину. Тот стоял к нему спиной, упершись руками и лбом в закрытые двери лифта. У мужчины тряслись плечи.

Мистер Крэнгл удивился и даже опешил. Приличия и соображения элементарной безопасности не позволили ему подойти к мужчине, представиться и спросить, что случилось. Впрочем, его и не тянуло знакомиться с неряшливо одетым босым субъектом. Как тот попал сюда, на тридцатый этаж? И почему плачет? Мужчины поколения мистера Крэнгла плакали разве что на похоронах. И уж конечно, не позволяли себе так небрежно одеваться и ходить босиком. Разве что психически ненормальные. Или жители Калифорнии.

И мистер Крэнгл поспешил к себе в квартиру, закрыл дверь и проверил все замки. Потом он позвонил консьержу и сообщил о босоногом плачущем мужчине, у которого перед этим произошел kemfn с какой-то женщиной по имени Беатриче.

Целых пять минут он пытался втолковать консьержу, что такое kemfn. Утомившись, мистер Крэнгл швырнул трубку интеркома и произнес язвительную речь, адресованную Торонтскому департаменту школьного образования. Докатились!

* * *

Конец октября в Торонто уже не баловал теплой погодой. Ежась от холода, Джулия медленно брела к себе домой. Темно-зеленый кашемировый свитер вернулся к владельцу. Чтобы ветер не задувал под пальто, Джулия крепко обхватила себя за плечи. Она и сейчас плакала. От злости и от собственного бессилия.

Прохожие бросали на нее сочувственные взгляды. Канадцам это свойственно — выражать сочувствие, держась на расстоянии. Джулия была им благодарна, в особенности за то, что никто не остановил ее и не начал допытываться, почему она плачет. Пришлось бы слишком долго рассказывать историю, которую она хотела навсегда стереть из своей памяти.

Ну почему на хороших людей обрушиваются разные беды? Джулия не терзалась этим риторическим вопросом, поскольку знала ответ: беды обрушиваются на всех. В той или иной мере страдания выпадают на долю каждого человека. Даже самым счастливым и удачливым знакомы слезы, боль, горе. Разве она, Джулия Митчелл, — исключение? С какой стати она должна рассчитывать на особую благосклонность судьбы к своей персоне? Даже Мать Тереза страдала, а уж эта женщина была настоящей святой.

Джулия не жалела, что вытащила профессора из «Лобби» и потом возилась с ним у него дома. Пусть он истолковал ее доброту по-иному; тут важно не его, а ее отношение к случившемуся. Если она верит, что никакая доброта не бывает напрасной, нужно твердо держаться своей веры. Даже если твою доброту швыряют тебе в лицо, словно ком грязи.

Ей было стыдно за собственную глупость и наивность. Как она могла поверить, что после сказочной ночи у них с Габриелем наступит сказочное утро? Однажды у нее уже была сказочная ночь, а потом утро, полное слез. Правда, тогда он не сказал ей ни одного грубого слова. Он просто исчез, превратившись в красивую сказку, которая столько лет заслоняла от нее реальный мир. Кто знает, сколько насмешек и оскорблений обрушил бы на нее тот Габриель, проснувшись рядом с нею в яблоневом саду. Возможно, тот Габриель и был пьяным романтиком с рыцарскими замашками. Но прошло шесть лет. Он изменился, превратившись в Габриеля нынешнего.

«Но ведь я не придумала эту ночь. Когда он целовал меня, когда наши руки соприкасались, я чувствовала то же, что и шесть лет назад. „Электричество любви“ не исчезло. И он это почувствовал».

А почувствовал ли? Джулия рассердилась на себя. Может, хватит цепляться за старые сказки? Ей пора повзрослеть. Исключить из своей эмоциональной диеты блюдо под названием «Эмерсон».

«В сентябре, когда ты пришла на его первый семинар, он даже не соизволил тебя вспомнить. Зачем? У него ведь есть Полина».

Вернувшись в «хоббитову нору», Джулия долго стояла под душем, потом переоделась в старую фланелевую пижаму — розовую с желтыми утятами. Футболку Габриеля она зашвырнула в самый дальний угол шкафа, пообещав выбросить в ближайшее же время. Потом она улеглась в свою узкую кровать, прижала к себе бархатного кролика и заснула, измученная душевно и физически.

Пока Джулия спала, Габриель сражался с похмельем и настоятельным желанием нырнуть в бутылку шотландского виски и больше не выныривать. Он не бросился вниз по лестнице, чтобы догнать Джулию. Он даже не вызвал соседний лифт, чтобы спуститься и перехватить ее на улице.

Нет, он вернулся к себе и плюхнулся в кресло, страдая от тошнотворного состояния и ненависти к себе. Он проклинал себя за грубое обращение с Джулией. Не только утром, но и все это время, начиная с самого первого сентябрьского семинара. А она молча и кротко, как настоящая святая, сносила его грубость, ни на секунду не забывая того, что их когда-то связало.

«Как мог я быть настолько слеп?»

Габриель вспоминал их первую встречу. Это была тяжелая и мрачная полоса в его жизни. Депрессия, полное отчаяние. Таким он приехал в Селинсгроув и устроил погром в доме Кларков. Но Бог вмешался, настоящий deus ex machina,[19] пославший ему ангела. Хрупкого, кареглазого ангела в джинсах и кроссовках, с прелестным личиком и чистой душой. Она не побоялась его мрака, утешала как могла, давая надежду. Она искренне восхищалась им и словно не видела его пороков.

«Она меня спасла».

Но на этом история не заканчивалась. Ангел вторично явился к нему в тот день, когда судьба нанесла страшный удар, забрав из мира живых Грейс — источник бесконечной и бескорыстной доброты. Этот ангел сидел на его семинарах, напоминая ему о правде, добре и красоте. А чем отвечал он? Упражнялся в язвительном остроумии, давал понять, что ей на факультете не место. Но сегодня утром он превзошел себя, сравнив ее со шлюхой.

«Теперь именно я „трахатель ангелов“. Я надругался над своим кареглазым ангелом».

Он тяжело встал и поплелся на кухню за запиской Джулии, в душе проклиная свое имя.

Габриель взял в руки ее прекрасное послание и, глядя в него, как в зеркало, увидел собственное уродство. Не телесное, хотя сейчас телесное уродство казалось ему меньшим злом, а душевное. Даже пустая тарелка и салфетка, сложенная неуклюжим конвертом, обличали его, не желая проявлять ни малейшего снисхождения к его грехам.

Спавшая в «хоббитовой норе» Джулия даже не подозревала, как сейчас подтверждались ее слова, сказанные Полу после выходки Кристы. Иногда достаточно оставить человека наедине с собой, и он в полной мере ощутит, до чего же он себя ненавидит. Доброта не обличает зло, а обнажает, показывая таким, какое оно есть.

Записка упала на стол. Габриель закрыл лицо руками. Никогда еще он не был так себе противен.

* * *

Джулия проснулась поздним вечером, в одиннадцатом часу. Зевнула, потянулась. Вспомнив, что с утра ничего не ела, соорудила себе быстрорастворимую овсянку, но едва сумела одолеть треть тарелки. Чтобы хоть чем-то себя занять, она решила проверить голосовую почту на мобильнике.

Телефон она выключила еще вчера ночью, в квартире Габриеля, поскольку ждала звонка от Пола. Тогда ей было не до разговоров с ним. Да и сейчас тоже, хотя Пол обязательно нашел бы слова, чтобы ее подбодрить. Ей хотелось, чтобы все оставили ее в покое. Зализывать раны нужно в одиночестве. Это знает даже щенок, которому надавали пинков.

Ее нынешний номер знали всего несколько человек: отец, Рейчел и Пол. Отец вообще не любил голосовую почту, а сообщения Рейчел и Пола обычно состояли из двух-трех фраз. Но сейчас папка входящих сообщение голосовой почты была переполнена.

Джулия начала с самого раннего сообщения.

Привет, Джулия. Это я. Конференция только что закончилась, и я решил тебе позвонить. Наверное, вовсю занимаешься в библиотеке. Даже телефон выключила. А я тебе привезу из Принстона сувенирчик. Не волнуйся, он совсем маленький. Перезвони мне. (Многозначительная пауза…) Я по тебе соскучился.

Джулия вздохнула, удалила сообщение Пола и переключилась на следующее. Оно тоже было от него.

Привет, Джулия. Это опять я. Звоню тебе воскресным утром. Ты правильно сделала, что отключила телефон. В воскресенье можно и поспать. Ближе к вечеру вернусь в Торонто. Хочешь, сходим куда-нибудь пообедать? Или поужинать? Неподалеку от твоего дома есть отличный суши-бар. Позвони мне. Я скучаю по тебе, маленькая Крольчиха.

Джулия удалила и это сообщение. Полу она отправила эсэмэску, соврав, что где-то подхватила грипп и сейчас отлеживается. Лекарства у нее есть, еда тоже, хотя в таком состоянии хочется только спать. Далее она выразила надежду, что он благополучно вернулся, и обещала позвонить, когда ей станет лучше. Фразу «Я по тебе скучаю» она добавлять не стала.

Третье сообщение пришло с незнакомого ей местного номера.

Джулианна… Джулия. Это Габриель. Я… Пожалуйста, не удаляйте мое сообщение, не прослушав его. Знаю, насколько вам сейчас противно слышать мой голос, но я звоню вам, чтобы пасть перед вами ниц. Я стою сейчас возле вашего дома, под дождем. Я беспокоюсь за вас и хочу убедиться, что вы благополучно добрались домой.

Жаль, что нельзя повернуть время назад и сделать так, чтобы сейчас снова было раннее утро. Я бы вам сказал, что не видел зрелища более прекрасного, чем вы, счастливая и танцующая в моей гостиной. Я сказал бы вам, что ощущаю себя редким счастливчиком, которого не только спасли, но с которым еще и нянчились всю ночь. Еще бы я сказал вам, что я безнадежный идиот, вконец испорченный своей самовлюбленностью. Я не заслуживаю вашей доброты. Ни капельки. Я знаю, что причинил вам боль. Я глубоко раскаиваюсь в содеянном.

(Глубокий, шумный вдох, потом выдох.) Мне вообще было нельзя отпускать вас утром. Ни плачущей, ни даже смеющейся. Я должен был бы броситься вслед за вами, валяться у вас в ногах и умолять остаться. Джулия, я все извалял в дерьме. Все, что только мог.

Все это я должен был бы сказать вам лично, а не прячась за спасительный микрофон. И я готов это сделать. Прошу вас, выйдите на улицу, чтобы я мог встать на колени и попросить у вас прощения… Впрочем, нет, не надо выходить. На улице сыро. Так недолго и воспаление легких подхватить. Подойдите к входной двери и выслушайте меня через стекло. Я буду стоять и ждать вас. Вот номер моего мобильного телефона…

Нахмурившись, Джулия тут же стерла его лживое послание. Сохранить его номер она не пожелала. Потом, прямо в пижаме, она открыла дверь квартиры и вышла в коридор. Она вовсе не собиралась выслушивать словоизлияния Габриеля. Просто хотела взглянуть, неужели он до сих пор торчит на улице, под холодным дождем.

Встав боком, чтобы ее не было видно, она выглянула из коридорного окна. Дождь прекратился. Вероятно, что-то случилось с уличным освещением. Возле дома было темно. К счастью, никаких профессоров вокруг не толклось. Интересно, сколько же он здесь торчал? Наверное, даже без зонта… Она сердито расправила плечи. Ей-то что за дело, с зонтом или без?

«Пусть подхватит воспаление легких. Ему это будет только на пользу. Полежит, подумает».

Джулия уже хотела вернуться в квартиру, как заметила на крыльце большой букет, прислоненный к опоре. Она спустилась вниз, приоткрыла дверь… Это были пурпурные гиацинты. Букет опоясывала розовая лента, под которую был засунут конверт с ее именем.

«Дешевый трюк, профессор Эмерсон! Фирма „Холлмарк“ выпускает открытки на все случаи жизни и даже снабжает их готовым текстом типа „моей девушке/аспирантке, которую я хотел приручить, как котенка, но не удалось, зато удалось сблевать на нее“».

Джулия оставила букет на крыльце и, злорадно усмехаясь, вернулась домой. Она уютно устроилась на кровати и включила ноутбук, чтобы поискать в Интернете сведения о «языке цветов». Гиацинты пурпурного цвета наверняка что-то означали. Набрав в поисковике слова «пурпурные гиацинты», она очень скоро получила ответ: «Пурпурные гиацинты символизируют печаль и настойчивую просьбу (иногда даже мольбу) о прощении».

«Думать надо было, Габриель. Ты сначала измазал меня словесной блевотиной, а теперь швыряешь деньги на пурпурные гиацинты. Может, какая-нибудь из твоих шлюх и растаяла бы, простив тебя. Теперь ты убедился, придурок вонючий, что не все женщины готовы молча утираться?»

Выплеснув раздражение, Джулия отложила ноутбук и взяла телефон. Пока она ходила вниз, от Габриеля пришло новое голосовое сообщение.

Джулия, я хотел сказать вам это лично, но я не могу ждать. Я не могу ждать.

Клянусь, утром я не называл вас шлюхой. Само по себе это сравнение отвратительно. Я вообще не должен был его произносить. Но честное слово, я не называл вас шлюхой. Мне просто было очень неприятно видеть вас на коленях. Меня это… повергает в ужас, причем всякий раз. Вам должны поклоняться, вами должны восхищаться. Это не вы, а перед вами должны становиться на колени. Умоляю вас, Джулия, никогда не становитесь на колени. Ни перед кем и ни при каких обстоятельствах. Что бы вы сейчас обо мне ни думали, я говорю вам сущую правду.

Мне нужно было бы еще утром незамедлительно извиниться за слова Полины. Я уже разобрался с нею и тороплюсь передать вам ее извинения. Она сожалеет о сказанном. Мы с нею… у нас… (напряженное покашливание) не такие простые отношения. Конечно, вам до этого нет никакого дела. Вас удивило и рассердило другое: какое право имела она, не видя и не зная вас, позволять себе делать подобные выводы? Поверьте, к вам это не имеет никакого отношения, а выводы были сделаны на основе моего… прежнего поведения. И все равно я очень огорчен, что она вам это сказала. Больше такое не повторится. Обещаю.

Спасибо за приготовленный завтрак. (Долгое напряженное молчание.) Когда я увидел поднос, то сразу понял, что вы намеревались угостить меня завтраком. Не могу передать это словами, Джулия, но еще никто никогда ничего подобного для меня не делал. Никто. Ни Рейчел, ни друг, ни любовница, никто. Вы — это всегда добро, понимание и щедрость. А я — почти всегда… жестокость и эгоизм. (Прочищает горло…)

(Продолжает хриплым голосом.) Джулия, нам нужно поговорить о вашей записке. Сейчас она лежит у меня на ладони, и я ни за что с нею не расстанусь. Но есть ряд моментов… весьма серьезных моментов, которые я должен вам объяснить. О подобных вещах не говорят по телефону. Я безмерно сожалею, что так гадко, гнусно, мерзко и отвратительно вел себя с вами утром. Вина целиком лежит на мне, и я хочу ее исправить.

Джулия удалила и это сообщение, не сделав попыток сохранить его номер. Потом она выключила телефон и снова легла, усиленно стараясь прогнать из памяти Габриеля и его измученный голос.

Два дня подряд Джулия никуда не выходила из своей «хоббитовой норы». Она не вылезала из старых фланелевых пижам, услаждала себе слух громкой музыкой и перечитывала романы Александра Макколла-Смита.[20] Как хорошо, что она не поленилась захватить эти потрепанные книжки в мягких обложках. Больше всего ей нравились его истории о жителях Эдинбурга: веселые, остроумные, с налетом таинственности. Втайне Джулия призналась себе, что подустала от торжественности и эстетической изысканности Данте. Макколл-Смит умел так вкусно описывать еду, что ей захотелось настоящей шотландской овсянки с маслом, сахаром и молоком, эдинбургских бисквитов и сыра с синими прожилками (необязательно в такой последовательности).

Все эти дни Джулия укрепляла в себе решимость навсегда выбросить Габриеля из своей жизни. Однажды Габриель уже сломал ей жизнь. Вторично ему это не удастся. И вообще никому не удастся.

Она приняла три решения, от которых не была намерена отступать.

Решение первое: она не уйдет с потока Эмерсона, поскольку у него можно почерпнуть немало полезных сведений по творчеству Данте.

Решение второе: она ни за что не бросит магистратуру в Торонтском университете и не вернется, поджав хвост, в Селинсгроув.

Решение третье: не ставя Эмерсона в известность, она будет искать себе другого руководителя, причем как можно скорее.

Все это время ее мобильный телефон оставался выключенным. Только поздним вечером вторника, минут за двадцать до полуночи, Джулия его включила и проверила голосовые сообщение. Ее уже не удивило, что самое раннее было отправлено Габриелем в понедельник утром.

Джулианна… Вчера вечером я кое-что оставил на крыльце вашего дома. Вы видели это? А открытку прочли? Пожалуйста, прочтите ее.

Кстати, я ведь не знал номера вашего мобильного телефона. Пришлось позвонить Полу Норрису и объяснить, что мне нужно срочно связаться с вами по теме вашей диссертации. Сообщаю вам это на случай, если он спросит.

А вы знаете, что забыли у меня свой iPod? Прошу прощения, я послушал то, что на нем закачано. С удивлением узнал, что вы поклонница группы «Аркейд файер».[21] Я в свое время часто слушал их «Intervention». Но зачем вам — такой светлой и радостной — слушать эту трагическую композицию? Я мог бы отправить вам iPod по почте, но хочу сделать это лично.

Мне хочется поговорить с вами. Пожалуйста, кричите на меня. Орите. Ругайтесь. Бросайтесь бокалами мне в физиономию. Все, что угодно, только не ваше молчание, Джулианна (Глубокий вздох…) Я прошу вас уделить мне каких-нибудь пять минут вашего времени. Позвоните мне.

Джулия удалила сообщение, накинула плащ и вышла на крыльцо. Она вытащила открытку и, не читая, разорвала на мелкие кусочки и выбросила в мокрую траву. Туда же полетели успевшие завянуть пурпурные гиацинты. Холодный воздух пах дождем. Убедившись, что поблизости нет ни Габриеля, ни его машины, она вернулась домой и прослушала еще одно его послание. Оно было отправлено сегодня днем.

Джулианна, а вы знаете, что Рейчел забралась в канадскую глушь, на какой-то забытый Богом остров? Там нет ни Интернета, ни мобильной связи. Когда она не отвечала на мои звонки, мне пришлось позвонить Ричарду. От него я и узнал. Я хотел связаться с нею и попросить ее позвонить вам. Видите, каким кружным путем мне приходится узнавать о вашем состоянии, раз вы не желаете отвечать на мои сообщения!

Я всерьез беспокоюсь за вас. Никто, даже Пол, не видел вас в эти дни. Я отправлю вам электронное письмо, но оно будет сугубо официальным, поскольку университетская администрация имеет доступ к моему аккаунту. Надеюсь, вы прослушаете это сообщение, прежде чем откроете свою почту, а то вы подумаете, что я опять веду себя как последний придурок. Уверяю вас, не такой уж я придурок. Но в письме я вынужден выражаться суконным, официальным языком, чтобы никто из здешних бюрократов ничего не заподозрил. Кстати, это касается и вашего университетского аккаунта. Электронная почта студентов и аспирантов тоже просматривается.

Надеюсь увидеть вас завтра на семинаре. Если вы не придете, я буду вынужден позвонить вашему отцу и попросить его разыскать вас. Мне очень не хотелось бы думать, что вы решили вернуться в Селинсгроув и мое сообщение застанет вас уже в автобусе.

(Долгая пауза…) Я просто хочу знать, что с вами все в порядке. Пришлите эсэмэску. Всего две буквы: ОК. О большем не прошу.

Джулия ту же включила компьютер и проверила свой университетский аккаунт. Так и есть: в ее электронном почтовом ящике, словно грязная бомба, притаилось письмо от профессора Габриеля О. Эмерсона.

Уважаемая мисс Митчелл!

Мне необходимо безотлагательно увидеться с вами, чтобы прояснить ряд моментов, связанных с вашей диссертацией. Желательно, чтобы наш разговор состоялся как можно раньше, пока вы вплотную не приступили к работе. Поскольку я не всегда бываю у себя в кабинете, предлагаю позвонить на мой мобильный номер 416–555–0739.

С наилучшими пожеланиями,

Габриель О. Эмерсон, адъюнкт-профессор,

факультет итальянского языка и литературы, центр медиевистики Торонтского университета

Джулия, не задумываясь, удалила и письмо, и голосовое сообщение. Затем она сама написала электронное письмо Полу, рассказав, что ей уже лучше, но она пока слишком слаба и не сможет завтра быть на семинаре. Она попросила Пола известить об этом профессора. Затем она поблагодарила его за письма, извинилась, что не смогла ответить раньше, и спросила, не хочет ли он сходить на выставку флорентийского искусства, которая открылась в Королевском музее провинции Онтарио (естественно, не завтра, а когда она окрепнет).

В среду Джулия полдня сочиняла электронное послание профессору Дженнифер Лиминг, преподававшей на факультете философии. Профессор Лиминг была специалистом по Фоме Аквинскому, но всерьез интересовалась и творчеством Данте. Джулия не была с ней лично знакома, зато Пол слушал у нее курс лекций и был в восторге. Профессор Лиминг была примерно одного возраста с Габриелем, обладала чувством юмора и, в отличие от профессора Эмерсона, пользовалась громадной популярностью у студентов и аспирантов. Джулия надеялась, что эта женщина согласится стать ее руководительницей. Стараясь следовать законам университетской дипломатии, она завуалировала свою просьбу обтекаемыми фразами, изобилующими сослагательными наклонениями.

Проще всего было бы посоветоваться с Полом. Вот только как это сделать? Чего доброго, Пол решит, что Эмерсон выбросил ее со своего потока, и у них произойдет нелицеприятный разговор. Еще раз все обдумав, Джулия решила, что она уже большая девочка и может написать профессору Лиминг без чужих подсказок. Составив черновик письма, Джулия слегка его подредактировала и отправила, надеясь на быстрый и благосклонный ответ.

Вечером она проверила голосовую почту и обнаружила очередное послание Габриеля.

Джулианна, сейчас вечер среды. Мне очень недоставало вас на семинаре. Не сочтите за банальность, но семинар без вашего присутствия — что пасмурный день, когда ни проблеска солнца. Сожалею, что не сказал вам об этом раньше.

От Пола узнал, что вы болеете. Могу ли я угостить вас куриным бульоном? Мороженым? Апельсиновым соком? Все это вам могут привезти на дом, и вам не придется со мной встречаться. Пожалуйста, разрешите мне вам помочь. Я просто места себе не нахожу, сознавая, что вы сейчас лежите у себя одна и больная, а я не в силах что-либо сделать.

Одно меня утешает: что с вами все в относительном порядке и что вы в Торонто, а не в междугороднем автобусе. (Пауза — долго откашливается.)

Я помню, как целовал вас. И вы тоже целовали меня, Джулия. Я знаю: это было. Неужели вы ничего не чувствуете? Нас что-то связывает. Или связывало… до недавнего времени.

Нам обязательно нужно поговорить. Особенно теперь, когда я знаю, кто вы. Иначе как я смогу кое-что вам объяснить? Даже не кое-что… Мне нужно многое вам объяснить. Понимаете? Пожалуйста, позвоните мне. Я прошу всего лишь об одном разговоре. Думаю, вы в состоянии сделать мне такое одолжение.

От сообщения к сообщению в голосе Габриеля ощущалось все большее отчаяние. Джулия выключила телефон, одновременно выключив и свою врожденную способность к сопереживанию. Она помнила, что в письмах на университетский электронный адрес нужно соблюдать осторожность, но вовсе не собиралась этого делать. Поток его голосовых сообщений нужно прекратить. Решительно и эффективно, иначе он и дальше будет «размазывать сопли», повествуя о своих страданиях. Он думает, что она не покусится на его репутацию? Напрасно думает!

Джулия быстро составила текст электронного письма, вложив всю свою злость и боль в одно слово, которое непременно должно хорошенько ударить по нему:

Доктор Эмерсон!

Прекратите меня преследовать.

Я не желаю поддерживать с вами какие-либо контакты. Я вообще не желаю вас больше знать. Если вы не оставите меня в покое, то буду вынуждена подать на вас жалобу о сексуальном домогательстве. Если же вы осмелитесь позвонить моему отцу, я сделаю это немедленно.

Напрасно вы думали, что столь незначительное событие могло хоть как-то повлиять на мою учебу. Мне нужен не автобусный билет домой, а новый руководитель по моей теме.

С наилучшими пожеланиями,

мисс Джулия Х. Митчелл,

никчемная аспирантка,

оказывавшаяся на коленях чаще, нежели обычная шлюха.

P.S. На следующей неделе я напишу официальный отказ от гранта, выделенного мне фондом М. П. Эмерсона. Примите мои поздравления, профессор Абеляр. Никому еще не удавалось так мастерски меня унизить, как это сделали вы в то воскресное утро.

Джулия не стала перечитывать текст, а сразу же отправила. Ей стало весело, как бывает весело бунтарям, замахивающимся на все косное и лживое. Она угостила себя двумя порциями текилы и включила песню «All the Pretty Faces» рок-группы «Киллерс», поставив на полную громкость и непрерывное воспроизведение.

Это было решение, подобное тому, что приняла Бриджит Джонс.

Джулия схватила щетку для волос и, держа ее, как микрофон, стала, напевая, танцевать. В старой фланелевой пижаме с пингвинами она смотрелась смешно. Да и чувствовала она себя необычно… смелой, дерзкой, независимой.

В течение нескольких дней после ее сердитого письма профессор Эмерсон не посылал ей голосовых сообщений. Однако Джулия почему-то страстно желала получить от него хоть какое-то известие. Но он молчал. И лишь на следующей неделе, во вторник, прислал ей голосовое сообщение.

Джулианна, вы сердиты и ощущаете себя уязвленной. Мне понятно ваше состояние. Но пусть злость не руководит вашими действиями и не заставляет вас столь упрямо отказываться от того, что вы заслужили своим интеллектом и добросовестным отношением к учебе.

Из-за того, что я вел себя с вами как последний идиот, не надо отказываться от денег, лишая себя возможности слетать домой и увидеться с отцом.

Мне безмерно стыдно, что из-за моего идиотизма вы почувствовали себя униженной. Вы назвали меня Абеляром, вовсе не считая это комплиментом. Но ведь Абеляр искренне заботился об Элоизе, как я забочусь о вас. В этом смысле я схож с Абеляром. Схож и в том, о котором вы написали. Абеляр тоже причинял боль и страдания своей Элоизе. Но потом он глубоко переживал. Вы читали его письма к Элоизе? Прочтите шестое письмо. Возможно, оно изменит ваше отношение к нему… и ко мне.

Грант еще не выдавался никому, поскольку я не видел достойных кандидатов. Вы — первая. Если вы от него откажетесь, деньги просто осядут на банковском счете фонда и никому не достанутся. Я не позволю, чтобы их кто-то получил, поскольку эти деньги — ваши.

Я старался творить добро вместо зла. Но потерпел неудачу, как и во всем. Все, к чему я прикасаюсь, либо портится, либо рушится… (Долгая пауза…)

Но кое в чем я по-настоящему могу вам помочь и надеюсь, здесь вы от моей помощи не откажетесь. Я говорю о поиске другого руководителя для вашей темы. Я состою в дружеских отношениях с профессором Кэтрин Пиктон. Она уже не преподает в университете, но согласилась встретиться с вами и обсудить возможности руководства вашей темой. Это может самым благоприятным образом сказаться не только на вашей диссертации. Она просила, чтобы вы немедленно написали ей. Записывайте ее электронный адрес… В одно слово «kpicton»… «собака»… в одно слово «utoronto»… точка… доменное имя Канады.

Официально вы уже не можете уйти с моего потока — слишком поздно по времени. Но я уверен, вам этого очень хочется. Я переговорю с одной из своих коллег и спрошу у нее, не согласится ли она давать вам задания и проверять их, чтобы вы смогли успешно закончить учебу. Я подпишу все необходимые бумаги, которые от вас обязательно потребуют бюрократы из Комиссии последипломного образования. Поскольку вы не желаете меня видеть, я готов передать все необходимое через Пола. Объясните ему ситуацию.

(Прочищает горло.) Пол — хороший человек.

(Что-то бормочет…) «Audentes fortuna iuvat».

(Пауза… голос превращается в шепот.) Подозреваю, что вы хотите навсегда забыть обо мне, и от этого мне невыразимо горько и больно. Всю оставшуюся жизнь я буду проклинать себя за вторично упущенный шанс узнать вас. И мне всегда будет вас не хватать.

Но отныне я не стану докучать вам своими посланиями. (Дважды откашливается.)

До свидания, Джулианна. (Долго дышит в трубку и лишь потом отключается.)

Это сообщение ошеломило Джулию. Она сидела, раскрыв рот и уставившись на свой мобильник. Потом прослушала запись еще несколько раз. Из всех его слов она поверила лишь одной фразе: «Audentes fortuna iuvat — Судьба помогает смелым». Но это были не его собственные слова, а цитата из Вергилия.

Да, только профессор Эмерсон мог превратить покаянное голосовое сообщение в импровизированную лекцию о Пьере Абеляре. Это сразу вызвало у Джулии раздражение. Не будет она читать ни шестое, ни все остальные письма Абеляра. А вот упоминание о Кэтрин Пиктон — это уже куда интереснее.

Семидесятилетняя Кэтрин Пиктон считалась признанным специалистом по творчеству Данте. Она окончила Оксфорд, преподавала в Кембридже и Йельском университете, пока ее не переманил к себе Торонтский университет, сделав центральной фигурой на факультете итальянского языка и литературы. Профессор Пиктон отличалась неуживчивым характером и требовательностью, но ей многое прощалось за ее острый ум и блестящую эрудицию, которой она вполне могла заткнуть за пояс даже Марка Музу.[22] Если Джулия сумеет найти общий язык с этой колючей дамой, ее научная карьера может сделать стремительный скачок. Благосклонный отзыв профессора Пиктон — и перед ней откроются двери докторантуры в Оксфорде, Кембридже или Гарварде…

Джулия вдруг поняла, что Габриель сделал ей потрясающий подарок, далеко превосходящий кожаную сумку и даже грант. Он подарил ей возможность блестящей научной карьеры, уложив свой подарок в изящную коробку, красиво перевязанную ленточкой. Но так ли уж бескорыстен его подарок? Нет ли там, помимо ленточки, невидимых нитей?

«Искупительная жертва, — подумала Джулия. — Пытается загладить вину за все гадости, какие успел мне сделать».

Но если отстраниться от личности Габриеля, это был действительно сказочный подарок. Кэтрин Пиктон сейчас уже не преподавала, оставаясь почетным профессором. Люди в ее звании крайне редко становились руководителями даже докторских диссертаций. О магистерских не могло быть и речи. Габриелю пришлось пустить в ход все свое обаяние, всю дипломатию. Оставалось только гадать, какие доводы он приводил, убеждая эту непреклонную ученую даму.

«И все ради меня».

Джулия принялась оценивать свалившиеся на нее новые возможности и вдруг поймала себя на том, что думает вовсе не о своей будущей научной карьере. Ей было стыдно признаться самой себе, что сейчас ее занимает совсем другой вопрос и что этот вопрос ее пугает.

«Габриель со мной прощается?»

Джулия еще трижды прослушала его послание, и с каждым разом собственное бунтарство почему-то нравилось ей все меньше и меньше. Нужно ложиться спать, иначе у нее взорвутся мозги. Как бы ни была она зла на Габриеля, в их душах горел одинаковый огонь. Если Габриель погасит этот огонь в своей душе, то в душе Джулии он по-прежнему будет гореть, пока она не сделает то же самое. Сознательно. Понимая, что одновременно гасит и часть своей души.

Рано утром она позвонила Полу, сказав что уже вполне поправилась и хочет увидеться с ним перед семинаром Эмерсона. Она надеялась услышать, что профессор вдруг подхватил свиной грипп или по непонятной причине уехал в Англию и до конца семестра все его семинары отменяются. Увы, на сей раз боги не пожелали ей подыгрывать.

Поразмыслив на свежую голову, Джулия решила: если Габриель не найдет ей альтернативного преподавателя, она продолжит слушать его лекции и посещать его семинары. Если профессор Пиктон согласится быть ее руководительницей, пять недель до конца семестра она как-нибудь вытерпит.

Вспомнив, что она почти две недели не проверяла почту, Джулия прошла к стойке и открыла свою ячейку… Там лежал большой плотный конверт. Ни ее имени, ни обратного адреса на конверте не было. Ни букв, ни цифр. Вообще ничего.

Джулия взялась за край липкой полоски и быстро вскрыла конверт. Внутри лежал ее черный кружевной лифчик. Ее лифчик! Тот самый, по-глупому оставленный ею на сушилке.

«Каков мерзавец!»

Джулия задохнулась от злости. Ее начало трясти. Как смел он положить этот чертов лифчик в ее почтовый ящик? А если бы сейчас рядом кто-то стоял? «Он что, решил на прощание еще раз меня унизить? Или ему это кажется забавной шуткой?»

Джулия даже не заметила, что в конверте, кроме злосчастного кружевного лифчика, лежал и ее iPod, тщательно отмытый после плавания в апельсиновом соке.

— Привет, красавица! — (От неожиданности Джулия вскрикнула и даже подпрыгнула.) — Прости, Крольчиха. Совсем не хотел тебя пугать. — В добрых глазах Пола не было ничего, кроме изумления. — Решила попрыгать? Надоело, наверное, лежать? По себе знаю. Терпеть не могу грипп. А это что?

— Новая уловка рекламщиков. Конверты без имени и адреса, — соврала Джулия, поспешно запихивая конверт в свой новый рюкзак. — Ну как, подготовился к профессорскому семинару? — спросила она, выдавливая улыбку. — Наверное, сегодня будет интересно.

— Сомневаюсь. У Эмерсона опять полоса скверного настроения. Хочу тебя предостеречь: постарайся сегодня не высовываться. Эти две недели он вообще не в себе. — Пол перестал улыбаться. — Я уже видел его таким и не хочу, чтобы он сорвался. Так что не дразни его.

Джулия тряхнула волосами и усмехнулась. «Еще вопрос, кого надо предостерегать. А меня Эмерсон уже достаточно раздразнил, и ему это так просто не пройдет», — подумала она.

— Рад, что ты наконец поправилась. Я очень за тебя волновался. Осенью здесь заработать грипп — раз плюнуть. Я даже подумывал заглянуть к тебе, но потом решил не беспокоить. — Он взял ее за руку, накрыв своей ладонью ее ладошку. Когда Пол разжал пальцы, на ладони Джулии осталось лежать красивое серебряное кольцо для ключей. К нему на серебряной цепочке была прикреплена небольшая буква «П», и она сейчас раскачивалась, как маятник. — Только не говори, что не возьмешь мой подарок. И не говори, что твое старое кольцо для ключей лучше, чем это. Знаешь, в Принстоне я все время думал о тебе. И потом, когда вернулся.

У Джулии покраснели щеки.

— Почему ты думаешь, что я не возьму твой подарок? Это же от чистого сердца. Ты прав, мое кольцо для ключей давно пора выбросить. Спасибо тебе за заботу. — Она оглянулась по сторонам. Увидев, что рядом никого нет, она прижалась щекой к широкой груди Пола и обняла его. — Спасибо, Пол, — прошептала она.

Пол тоже обнял ее, поцеловал в лоб, а потом в макушку головы:

— На здоровье, Крольчиха.

Никто из них не видел весьма раздраженного специалиста по Данте, только что проверявшего, дошел ли по назначению конверт из плотной бумаги, который он опустил вчера. Увидев обнимающуюся и шепчущуюся парочку, он застыл на месте.

«Что, наверстываешь упущенное, трахатель ангелов?»

— Страшно, когда твою доброту швыряют тебе в лицо, как ком грязи, — вырвалось у Джулии.

— Неужели с тобой так было? — спросил Пол, даже не подозревая, что у него за спиной стоит дракон и молча исторгает пламя из ноздрей. Джулия промолчала и лишь крепче обняла его. — Кто, Крольчиха? Скажи мне, и я с ним поговорю. Или с ней. — Он снова поцеловал ее в макушку, наслаждаясь удивительным запахом ее волос. — Крольчих никому не позволено обижать. Особенно таких. Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Слышишь? Если нужна помощь, говори без стеснения. Ты меня слышишь?

— Слышу, — вздохнув, ответила Джулия.

Пламя синеглазого дракона не действовало на «трахателя кроликов», и ему не оставалось ничего иного, как столь же тихо удалиться.

— Спасибо тебе, Пол, — сказала Джулия, высвобождаясь из его объятий. — И за подарок, и… вообще за все.

Пол подумал, что, если бы ему пришлось выбирать между званием профессора и возможностью постоянно видеть эту улыбку, он выбрал бы улыбку.

Вскоре они были в аудитории. Джулия старалась не смотреть в сторону кафедры, где, листая свои записи, уже стоял Габриель. Полу удалось ее рассмешить, и сейчас она, продолжая смеяться его шутке, шла к заднему ряду. Пол слегка обнимал ее за талию. Габриель, естественно, все это видел. Его пальцы вцепились в кафедру и побелели от напряжения.

«Убери руки с ее спины, трахатель кроликов!»

Профессор с нескрываемой враждебностью смотрел на своего ассистента, пока вдруг не заметил, что Джулия пришла не с коричневой сумкой, а с рюкзаком. Но не с тем, жалким и рваным, а с новехоньким. Похоже, чтобы наказать его.

«А может, Рейчел рассказала ей, что сумка от меня?»

Ему захотелось хоть чем-то привлечь ее внимание. Он стал поправлять галстук. Тот самый, что был на нем в итальянском ресторанчике. Галстук в черную полоску он выбросил. Джулия не то чтобы его не замечала; она просто не желала смотреть в его сторону. Она перешептывалась с Полом, хихикала. Ее конский хвост красиво вздрагивал. Бледные щеки обрели легкий румянец, а ее рот… Джулия сейчас была даже красивее, чем прежде.

Габриель решился еще на один шаг самоунижения. Улыбнувшись ей, он сказал:

— Мисс Митчелл, мне необходимо поговорить с вами после семинара, — с улыбкой глядя на нее, произнес Габриель, а затем уставился на свои сверкающие ботинки.

Она ответила не сразу. Габриель уже думал, что она вообще не ответит, и собирался начинать семинар, как из дальнего угла аудитории послышался негромкий, но решительный голос Джулии:

— Мне очень жаль, профессор, но сразу после семинара у меня важная встреча, которую я никак не могу отложить. — Сказав это, Джулия подмигнула Полу.

Габриель медленно повернулся в ее сторону. Десять аспирантов и аспиранток в унисон глотнули воздух и заерзали на стульях. Все понимали: сейчас может последовать взрыв и осколки профессорского гнева могут задеть любого. Джулия дразнила профессора Эмерсона, и он это знал. Дразнила всем: тоном голоса, тем, что сидела, почти касаясь плечом аспиранта Норриса. Даже прядь волос, небрежно отброшенных назад, воспринималась как провокационный жест.

Габриель забыл о семинаре. Он любовался изгибом ее шеи, нежной кожей. Его ноздри улавливали аромат ванили, или этот аромат подбрасывала ему память. Ему хотелось ей что-то сказать. Но что? Заставить ее явиться к нему в кабинет он не мог. Если сейчас он сорвется, то еще сильнее отдалит Джулию от себя, чего никак нельзя допускать.

— Конечно, мисс Митчелл. Важные встречи не стоит откладывать, — сказал он, часто моргая. — В таком случае сообщите мне по электронной почте, когда у вас будет время побеседовать. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кособокой, словно одна сторона лица была у него парализована.

Джулия смотрела на профессора Эмерсона. Нет, она не покраснела и не сжалась, как прежде. Ее взгляд был пустым. Отсутствующим.

Такого с нею еще не было. Этот отсутствующий взгляд откровенно испугал Габриеля. «Я пытаюсь быть с нею любезным и учтивым, а она смотрит так, как будто меня нет. Неужели ее удивляет, что я умею быть сердечным, умею сдерживать свой взрывной характер?»

Пол незаметно коснулся руки Джулии. Джулия вопросительно взглянула на него. Пол покачал головой, показав глазами на кафедру. Этот жест вывел Джулию из транса.

— Хорошо, профессор. Я вам напишу.

Чтобы не усугублять ситуацию, Джулия, как добросовестная школьница, раскрыла тетрадь и даже вывела дату семинара.

Габриелю было не остановить лихорадочный поток мыслей. Если сегодня ему не удастся поговорить с Джулией, опять потянутся мучительные дни, а то и недели. Ему столько не выдержать. Их разрыв съедал его изнутри. Объяснения должны происходить своевременно, иначе теряется импульс, и слова, которые так были нужны вчера, послезавтра вызовут лишь усмешку. Он должен что-то сделать. Найти способ поговорить с нею сегодня же. Немедленно.

— Хм, сегодня я решил вместо семинара… прочесть вам лекцию. В ней я рассмотрю отношения между Данте и Беатриче. В частности, тот аспект их отношений, когда Данте во второй раз встретил Беатриче и она отвергла его. — (Джулия закусила губу и с ужасом посмотрела на него.) — Возможно, тема моей лекции всех вас удивит, — примирительным тоном продолжал он, — но у меня нет иного выбора. Сомневаюсь, что в дальнейшем у меня появится время, чтобы рассмотреть аспект, который очень важен… я бы даже сказал, чрезвычайно важен для понимания всех смысловых пластов «Божественной комедии». — Габриель мельком взглянул на Джулию и тут же опустил глаза, уткнувшись в свои записи. Разумеется, никакие записи ему были сейчас не нужны.

У Джулии заколотилось сердце. «Только не это. Он не посмеет…»

Габриель сделал глубокий вдох и начал:

— Беатриче для Данте — средоточие всех качеств, которыми обладает идеальная женщина. Она идеал женственности и целомудрия. Беатриче наделена красотой, умом и обаянием. Нет такой добродетельной черты характера, которая не присутствовала бы у Беатриче. Их первая, внезапная встреча происходит, когда они оба еще очень молоды. Я бы сказал, даже слишком молоды для каких-либо отношений. И, чтобы не опошлить их любовь, не превратить их отношения во что-то заурядное и обыденное, Данте решает любить Беатриче на расстоянии, выказывая уважение к ее нежному возрасту. Проходит время, и он снова встречает Беатриче. Она выросла, повзрослела, превратилась в молодую женщину. Ее красота, обаяние и ум стали еще заметнее. Чувства самого Данте тоже стали намного сильнее, хотя к этому времени он уже женат на другой женщине. Свою любовь к Беатриче он выражает через поэзию. Он пишет сонеты, посвящая их Беатриче. Попутно замечу, что своей жене он не посвятил ни одного сонета. Данте практически не знает Беатриче. Они почти не видятся. Но Данте продолжает любить ее на расстоянии. В двадцать четыре года Беатриче умирает, но он все так же воспевает ее в стихах и посвящает ей сонеты. Как известно, в «Божественной комедии» Беатриче помогает убедить Вергилия в необходимости сопровождать Данте в его странствиях по всем кругам Ада. Сама она пребывает в Раю и потому лишена возможности спуститься в Ад и спасти Данте. Но как только Вергилий благополучно выводит Данте из Ада, Беатриче присоединяется к нему и ведет через Чистилище в Рай. В своей сегодняшней лекции я хочу попытаться ответить на вопрос: где находилась Беатриче в период между двумя ее встречами с Данте и что она делала? Данте ждал ее год за годом. Она знала, где он живет. Она была знакома с его семьей и находилась в дружеских отношениях с его родными. Если Данте был ей небезразличен, почему она не попыталась встретиться с ним? Почему хотя бы не написала ему? Думаю, ответ очевиден: их отношения были совершенно односторонними. Данте думал и тосковал о Беатриче, чего нельзя сказать о ней.

Джулия едва не свалилась со стула.

Все аспиранты усердно строчили в тетрадях, хотя Пол, Джулия и Криста, знакомые с творчеством Данте, находили мало нового в словах профессора Эмерсона. Зато их весьма удивил последний абзац, не имевший никакого отношения к Данте Алигьери и Беатриче Портинари.

Габриель сделал паузу, задержавшись глазами на Джулии, затем перевел взгляд на Кристу и кокетливо улыбнулся. Джулия вспыхнула. Конечно же, он делал это нарочно: сначала посмотрел на нее, а потом перенес центр своего внимания на Кристу — этого Голлума женского рода. Намек на то, что даже Беатриче можно найти замену?

«Прекрасно. Если ему захотелось поиграть в ревность, я сейчас тоже включусь в игру».

Она принялась постукивать ручкой по тетради. Громче, еще громче. Габриель прекратил говорить и быстро определил источник шума. Тогда Джулия другой рукой стиснула руку Пола. Пол тут же повернулся к ней, улыбаясь во весь рот. Джулия тоже улыбнулась, хлопая ресницами, открыла рот и ответила самой прекрасной и обаятельной улыбкой, на какую была способна в этот момент.

Со стороны кафедры донесся кашель, больше напоминающий стон. Пол тут же отвернулся от Джулии, устремив глаза на крайне сердитое лицо профессора Эмерсона. Чтобы его не дразнить, Пол дипломатично убрал свою руку.

Довольно усмехаясь, Габриель продолжал свою странную лекцию. Он пока еще владел собой и потому не запинался. Произнеся пару абзацев, состоявших из общих фраз, Габриель начал писать на доске… Аспиранты недоуменно переглядывались, читая написанное убористым профессорским почерком:

В реальной жизни Беатриче, наоборот, была только рада оставить Данте в Аду, поскольку ей надоело выполнять свое обещание.

Джулия была последней, кто увидел то, что написал на доске профессор Эмерсон, поскольку все еще злилась на него. Когда она наконец подняла голову, Габриель стоял, скрестив руки, и явно наслаждался произведенным эффектом. Возможно, Джулия и смолчала бы, если бы не его отвратительная ухмылка… Пусть ее завтра же с треском выгонят, но она сотрет эту ухмылку с профессорской физиономии. Немедленно.

Она подняла руку и, получив разрешение говорить, встала:

— Ваше утверждение, профессор, слишком пренебрежительно и имеет корыстную цель оправдать только одну сторону — Данте.

— Ты что, с ума сошла? — шепнул встревоженный Пол, стискивая ей пальцы.

Джулия отмахнулась и продолжила:

— Почему вы всю вину сваливаете на Беатриче? Она жертва обстоятельств. Когда Данте ее встретил, ей не было и восемнадцати. Они никак не могли оставаться вместе, если только Данте не был склонен к педофилии. Неужели, профессор, вы рискнете утверждать, что Данте — педофил?

Одна из аспиранток прыснула со смеху.

— Ни в коем случае! — огрызнулся Габриель. — Данте искренне любил Беатриче, и разлука ничуть не уменьшила его любовь к ней. Если бы у нее хватило смелости спросить его, он бы сказал ей об этом. Ясно и без обиняков.

— Что-то плохо верится, — сощурилась Джулия и наклонила голову набок. — Неизвестно, был ли Данте склонен к плотским утехам, когда впервые встретил Беатриче, но в его дальнейшей жизни телесные наслаждения стали занимать весьма существенное место. Он просто не мог общаться с женщинами по-иному. По вечерам, особенно в пятницу и субботу, он не сидел у себя дома, ожидая Беатриче. А любить на расстоянии — это проще простого.

Лицо Габриеля стало почти багровым. Он расцепил руки и сделал шаг в направлении стола, за которым сидели Джулия и Пол. Напрасно Пол поднимал руку, намереваясь отвлечь его вопросом. Габриель не обращал внимания. Он сделал еще шаг.

— Как-никак, Данте — мужчина и нуждается… в общении, — сказал он, переходя на настоящее время. — Если облечь это в более красивую форму, те женщины были для него всего лишь полезными подругами. Его тяга к Беатриче ничуть не ослабела. Просто он отчаялся ждать. Для него становилось все очевиднее, что он уже никогда ее не увидит. И здесь вся вина лежит на ней.

Джулия мило улыбнулась, готовясь всадить новый словесный кинжал:

— Более чем странная тяга. Мне думается, у Беатриче это должно было вызывать только ненависть. И какую пользу, профессор, приносили Данте эти подруги? Правильнее было бы назвать их обыкновенными самками, подверженными такой же плотской страсти. Эти женщины не помогали Данте стать ни лучше, ни счастливее. Они лишь растормаживали в нем похоть, делая зависимым от низменных наслаждений. — У Габриеля перекосило лицо, однако Джулия не боялась его реакции и продолжала: — Общеизвестно, что женщины, выбираемые Данте на одну ночь, не отличались ни манерами, ни умом. История даже не сохранила их имен, что тоже неудивительно: ведь он выбирал себе подружек на мясном рынке. Утолив голод плоти, он попросту выпроваживал их, забывая об их существовании. Вы не находите, что это плохо стыкуется с его «тягой» к Беатриче? Я уж не говорю о том, что у Данте есть любовница по имени Полина.

Десять пар аспирантских глаз застыли на Джулии. Ее лицо было красным, а голос прерывался от волнения.

— Я… я нашла эти сведения у одной исследовательницы из Филадельфии. Если в дальнейшем Беатриче разочаровалась в Данте и отвергла его, ее можно понять и полностью оправдать. Мы привыкли преклоняться перед Данте, но как-то забываем, что в человеке талант может великолепно уживаться с самыми гнусными пороками. И Данте — не хрестоматийный, не увитый лавровым венком — был зацикленным на себе, жестоким, надменным распутником, обращавшимся с женщинами как с игрушками.

Пол и Криста сидели с раскрытыми ртами, не понимая, что же, черт побери, происходит на семинаре. Они впервые слышали и о какой-то исследовательнице творчества Данте из Филадельфии, и о любовнице Данте по имени Полина. Оба про себя решили, что надо обязательно порыться в библиотеке.

Габриель бросил взгляд в дальний угол аудитории:

— Я кое-что знаю об упомянутой вами женщине. Она вовсе не из Филадельфии, а из захолустного городишки в штате Пенсильвания. И она не представляет себе, о чем говорит, а потому не имеет права судить.

Щеки Джулии пылали.

— То, где живет эта женщина, не умаляет степени доверия к ее сведениям. Кстати, Данте и его семья тоже родом из захолустья, только итальянского. И Данте очень не любил говорить об этом.

Плечи Габриеля вздрогнули, но он совладал с собой:

— Я бы не решился назвать Флоренцию четырнадцатого века захолустьем. Что же касается упомянутой вами любовницы Данте, повторю еще раз: это беспочвенный вымысел. Подделка, выданная за научные сведения. Скажу больше: голова этой дамы забита всякой чепухой.

— Хорошо, профессор. В таком случае приведите контрдоводы, разбивающие ее утверждения. До сих пор мы слышали лишь ваши язвительные замечания в ее адрес.

Пол стиснул ей пальцы и едва слышно прошептал:

— Перестань. Слышишь? Доиграешься.

Лицо Габриеля вновь побагровело.

— Если бы эта женщина захотела узнать о том, какие чувства Данте испытывал к Беатриче, то знала бы, где искать ответ. Она бы не отважилась рассуждать о вещах, о которых не имеет ни малейшего понятия. Да еще и выставлять и Данте, и себя на публичное осмеяние.

Криста ошеломленно поглядывала то на профессора Эмерсона, то на Джулию. Что-то подсказывало ей, что разговор давно уже идет не о Данте и Беатриче. Она решила пока не встревать, но потом все хорошенько разнюхать.

Габриель повернулся к доске и, пытаясь успокоиться, крупно написал:

Данте думал, что это был сон.

— Язык, используемый Данте для описания своей первой встречи с Беатриче, имеет отношение не столько к реальности, сколько к миру снов. По различным причинам… личного характера Данте не доверяет своим чувствам. Он не уверен, что Беатриче — реальная женщина. Есть гипотеза, согласно которой Данте считал Беатриче ангелом. И здесь возникает главная коллизия их отношений. Беатриче полагает, что Данте все прекрасно помнит об их первой встрече, но просто не хочет признаваться. Это предположение не дает ей ничего, кроме беспочвенных обид на Данте. В ее положении было бы куда разумнее напомнить ему, дать ему возможность объясниться и внимательно выслушать его объяснения. Если Данте считал Беатриче ангелом, он, естественно, и надеяться не мог на ее возвращение. Данте уже был готов объяснить ей все это, но она отвергла его, не дав ни малейшего шанса. Так кто из них виноват? Как ни печально, вина опять ложится на Беатриче.

Криста не утерпела и подняла руку. Габриель нехотя кивнул ей. Менее всего ему сейчас хотелось выслушивать мисс Петерсон. Но Джулия ее опередила:

— Обсуждение их первой встречи совершенно неуместно. Увидев ее во второй раз, Данте должен был ее узнать. Не имеет значения, считал ли он их первую встречу сном или нет. Зато вполне уместен вопрос: почему Данте сделал вид, что не узнал Беатриче?

— Он не делал вид. Ее лицо показалось ему знакомым, но с уверенностью утверждать это он не мог. Он пребывал в сомнениях, на которые вскоре наложились определенные печальные события его жизни. — Чувствовалось, Габриелю стало трудно говорить.

— Уверена, именно такими оправданиями он и глушил свою совесть, чтобы спокойно спать по ночам. Но это когда он бывал трезвым. В иные дни он шел в какое-нибудь питейное заведение… в тамошнее флорентийское «Лобби» и напивался до бесчувствия.

— Джулия, это уже слишком! — теперь уже не прошептал, а довольно громко произнес Пол, дергая ее за рукав.

Криста снова раскрыла рот, но Габриель властно махнул рукой:

— Это не имеет никакого отношения к предмету лекции!

Он часто дышал, безуспешно пытаясь сдержать поток эмоций. Перестав говорить, Габриель смотрел только на Джулию, совсем не замечая, что Пол развернул свой могучий торс на случай, если понадобится заслонить Джулию от разъяренного профессора.

— Мисс Митчелл, а вам никогда не бывало одиноко? Вам никогда не хотелось, чтобы кто-то был рядом? Пусть временно, пусть даже ваше общение и не поднимется выше уровня плоти? Иногда это все, что вам доступно. И вы принимаете доступное; вы благодарите даже за это, хотя прекрасно понимаете, что это суррогат настоящих отношений. У вас просто нет другого выбора. Вместо того чтобы столь надменно и самоуверенно судить Данте за его образ жизни, вам следовало бы проявить хотя бы каплю сострадания. — Габриель замолчал, спохватившись, что наговорил слишком много лишнего. Джулия холодно смотрела на него и ждала продолжения. — Воспоминания о Беатриче преследовали Данте везде и повсюду. И это только осложняло и без того непростую его жизнь. Ни одна из встречавшихся ему женщин не могла сравниться с Беатриче. Ни одна из них не была столь же красива, как она, столь же чиста, как она. Ни одна не могла пробудить в нем чувства, которые пробуждала Беатриче. Данте всегда желал ее, но он уже отчаялся когда-либо ее найти. Поверьте мне, если бы она не скрытничала, а назвала себя и напомнила ему подробности их первой встречи, он пошел бы за ней на край света. Не задумываясь. — Сейчас у Габриеля были глаза безнадежно влюбленного подростка, стоящего под закрытым окном. — Так что, по-вашему, оставалось ему делать? Просветите нас, мисс Митчелл. Беатриче его отвергла. В его жизни не осталось ничего ценного, кроме работы. Только работа придавала еще какой-то смысл его существованию. Но Беатриче предупредила его: если он посмеет и впредь напоминать ей о себе, это может иметь плачевные последствия для его работы. Что оставалось Данте? Отпустить ее с миром. Однако это был ее выбор, а не его.

Джулия очаровательно улыбнулась, и он понял: сейчас она выплеснет еще одну порцию яда.

— Профессор, мне и всем, кто вас слушал, остается лишь поблагодарить вас за эту познавательную лекцию. Но мне по-прежнему неясен один момент. Вы утверждаете, что Полина не являлась любовницей Данте. Тогда кто она? «Женщина на одну ночь», чье имя случайно осталось в истории?

Аудитория притихла. Тишина длилась несколько секунд и была нарушена громким хрустом. Аспиранты не верили своим глазам: профессор Эмерсон сломал маркер, которым писал на доске. Чернила забрызгали ему пальцы: черные, как безлунная ночь. Но кромешной тьмы в этой ночи не было — в небе сверкали две сердитые синие звезды.

Профессорские плечи дрожали от гнева. Пол силой усадил Джулию на стул и заслонил собой.

— Лекция окончена. А вы, мисс Митчелл, ступайте в мой кабинет, и немедленно! — Торопливо побросав в портфель книги и конспекты, профессор Эмерсон покинул аудиторию, громко хлопнув дверью.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В аудитории стало тихо. Даже слишком тихо. Поскольку большинство слушателей не были специалистами по творчеству Данте, они сочли произошедшее довольно забавной, хотя и несколько странной словесной дуэлью. В научном мире такие дуэли не редкость. Всем известно, сколь страстными (и пристрастными) бывают ученые, когда дело касается предмета их исследований. Схлестнулись мнения излишне пылкого профессора и такой же излишне пылкой аспирантки. Конечно, семинара как такового сегодня не получилось, но это не очень-то шокировало слушателей. Это был еще не самый впечатляющий семинар. Пол вспомнил прошлый семестр, семинар у профессора Сингер, посвященный средневековым пыткам. Ученая дама иллюстрировала свой рассказ действующими моделями пыточных орудий… Что было, когда она предложила самым храбрым слушателям на собственной шкуре проверить действие этих устройств!

Возможно, кто-то из аспирантов не возражал бы остаться на второй сеанс (особенно если бы в аудиторию заглянул продавец попкорна и прохладительных напитков). Но профессор Эмерсон не был намерен продолжать шоу, и аспиранты начали расходиться.

— У тебя что, суицидальные наклонности? — не выдержал Пол, когда они с Джулией остались одни.

— Что? — рассеянно спросила она.

Джулия удивленно оглядывалась по сторонам, словно только что проснулась.

— Видела, в каком состоянии он ушел? Зачем ты его дразнила? Он и так ищет повод, чтобы выкинуть тебя со своего потока.

Адреналин выплеснулся вместе с ядом и злостью. Сейчас Джулия ощущала себя спущенным воздушным шариком. Но шарик мог преспокойно лежать себе где-нибудь в углу или под диваном, а ей нужно было собрать остатки сил для крайне неприятного разговора в профессорском кабинете.

— По-моему, не надо тебе к нему ходить, — сказал Пол.

— А я и не хочу идти.

— Тогда не ходи. Отправь ему электронное письмо. Напиши, что еще не совсем поправилась. Извинись.

Мысль была очень заманчивой. Но Джулия понимала: хватит вести себя как подросток. Единственный шанс спасти свою аспирантскую карьеру — это пойти к нему, принять все, что свалится на ее голову, а потом по кусочкам собирать свою личную жизнь, если такое возможно.

— Если я сейчас к нему не пойду, он разозлится еще сильнее. Выкинет меня со своего потока. А мне нужны его семинары, иначе к маю мне не окончить магистратуру.

— Тогда я пойду вместе с тобой, — вызвался Пол. — А лучше прежде поговорю с ним сам. — Он потянулся во весь рост и согнул руки, словно проверяя свои мускулы.

— Не надо меня выгораживать. Кроме неприятностей, это ничего не даст. Я пойду одна, извинюсь. Пусть выкричится. Когда он выплеснет всю злость, я спокойно уйду.

— «По принужденью милость не действует…»,[23] — пробормотал Пол. — Особенно после того, как ты довела его до бешенства. До сих пор не понимаю, зачем ты с ним сцепилась из-за какой-то Полины. Не было у Данте любовницы с таким именем.

Джулия заморгала, как школьница у доски, которую учитель поймал на вранье.

— Я нашла статью о Пие де Толомей. Иногда ее называли Полиной.

— Пиа де Толомей не была любовницей Данте. Ходили слухи, будто они все же были близки и даже имели совместных детей. Но никаких документальных подтверждений тому нет. Увы, Джулия, здесь Эмерсон прав: никто из серьезных исследователей не верит, что Пиа была любовницей Данте. Только дилетанты, падкие до сенсаций.

Джулия, по обыкновению, терзала внутреннюю поверхность щеки.

— Может, ты и прав: я несколько перегнула палку.

— Не «несколько», а слишком сильно. Бедняга Эмерсон даже маркер сломал. Если бы ему врезал кто-то другой, я бы только позлорадствовал. Сказал бы: «Получи, придурок, что давно заслужил». Но с тобой у него все непросто. Боюсь, что за свой срыв он на тебе отыграется. — Пол мотнул головой. — Давай я все-таки с ним поговорю.

— Пол, ты же пишешь у него диссертацию. Тебе незачем портить с ним отношения. Если мне станет невмоготу слушать его крики, я просто уйду. И жалобу подам на недопустимое поведение профессора Эмерсона.

— А вот это уже зря, — обеспокоенно сказал Пол. — Без свидетелей ты ничего не докажешь. В подобных случаях университетское начальство всегда встает на сторону преподавателей. Я уж не говорю о том, что ты бесповоротно испортишь с ним отношения. Он тебя возненавидит.

— Так что по-твоему, я должна дрожать в уголочке? Он большой злой профессор, я маленькая аспирантка. Ах да, забыла, у него есть власть, а у меня ее ни капли.

— Вот именно. У него есть власть. А власть творит с людьми странные вещи.

— Ну что он мне сделает?

Пол высунул голову в коридор, проверяя, не подслушивает ли кто.

— Эмерсон, конечно, непредсказуемый придурок. У него был конфликт с профессором Сингер, а это значит, что он… — Пол вдруг замолчал и потряс головой.

— Это значит… что?

— В общем, так: если он будет по-хамски себя вести или попытается на тебя наезжать, скажешь мне, и я тебе помогу. Мы составим жалобу.

— По-моему, ты все рисуешь в мрачных тонах. Болезненное самолюбие — диагноз многих профессоров. И многие из них не выносят, когда им возражают. Зайду я сейчас в его святилище, получу порцию унижений, и, надеюсь, этим все и кончится. А с потока он меня не выбросит.

— Хотелось бы надеяться. Вообще-то, раньше он не выходил за рамки. Но ты для него как красная тряпка.

Пол проводил Джулию до профессорского кабинета и сам постучал в дверь. Дверь открылась почти сразу. Глаза профессора Эмерсона метали молнии.

— А вам что надо? — спросил он Пола, сердито косясь на Джулию.

— Я совсем ненадолго. Уделите мне минутку вашего времени, — попросил Пол.

— Не сейчас. Завтра.

— Но, профессор. Я…

— Завтра, мистер Норрис. И нечего настаивать.

— Конечно. Извините, — промямлил Пол, явно тревожась за Джулию.

Профессор Эмерсон дождался, пока его настырный лаборант скроется за углом, и только тогда отошел в сторону, пропуская Джулию. Едва она вошла, он тут же закрыл дверь, а сам прошествовал к окну.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Жалюзи в профессорском кабинете были опущены. Кабинет освещался только настольной лампой. Отойдя от своей строптивой аспирантки на максимальное расстояние, профессор сосредоточенно тер глаза. Его пальцы были пятнистыми от чернил.

Джулия крепко прижимала к себе рюкзак, превратив его в щит. Профессор молчал. Она стала оглядываться по сторонам, ища глазами жесткий стул, на котором ей придется сидеть, как тогда, в сентябре. К ее удивлению, стул самым варварским способом был сломан. На персидском ковре валялись его обломки.

Джулия глядела то на обломки стула, то на профессора.

«Надо же, стул сломал. Металлический».

Габриель смотрел на нее, и в глубине его синих глаз она ясно видела странное и опасное спокойствие. Дракон был у себя в логове, а Джулия явилась к нему безоружной, если не считать рюкзака.

— Любую другую аспирантку я сегодня же выгнал бы со своего потока.

Услышав его голос, Джулия вздрогнула. Как и глаза, голос был спокойным и даже мягким, будто шелк, прикасающийся к коже. Зато в паузах между словами ощущалось ледяное дыхание и скрежетала сталь.

— Я впервые вижу, чтобы взрослый человек столь вызывающе демонстрировал свое инфантильное поведение. Это называется «подростковое хамство», терпеть которое я впредь не намерен. Я уж не говорю о чудовищной лжи, навороченной вами вокруг имени Полины. Больше никогда не смейте так о ней говорить. Я понятно выразился?

Джулия молчала, глотая слюну.

— Повторяю вопрос: я понятно выразился?

— Да.

— Мое самообладание небеспредельно, и я очень не советую вам испытывать его на прочность. И еще. Если вам угодно и дальше воевать со мной, извольте вести войну самостоятельно, не втягивая в нее Пола. У него хватает своих проблем.

Джулия рассматривала узоры на ковре, не решаясь поднять голову. Профессорские глаза, как настоящие лазеры, жгли ей затылок.

— Мне думается, вам хотелось, чтобы я вышел из себя. Вы ждали, когда же я потеряю контроль над собой, начну орать и топать ногами. Тогда бы у вас были все основания вскочить и убежать. Иными словами, вам хотелось, чтобы я повел себя как агрессивный самец из низкопробного триллера. Должен вас разочаровать: я отличаюсь от агрессивных самцов, и такого поведения вы от меня не дождетесь.

Джулия снова взглянула на обломки стула — милого шведского стула, который за свою короткую жизнь никому не сделал ничего плохого, — а потом посмотрела на профессора. Но не возразила.

Габриель облизал пересохшие губы:

— Для вас это что, игра? Я даже знаю, откуда вы позаимствовали сюжет. Из оперы Прокофьева. Пол — это Питер. Я — волк. А вы кто? Вероятно, утка?[24]

Джулия покачала головой.

— То, что сегодня произошло на моем семинаре, больше никогда не должно повториться. Это вам понятно?

— Да, профессор.

Джулия, которая до сих пор так и стояла у двери, нажала дверную ручку. Дверь была заперта.

— Я извинюсь перед аспирантами, — тихо сказала Джулия.

— И станете мишенью для новых сплетен? Ничего подобного вы не сделаете, если не хотите бед на свою голову… До сих пор не могу понять, почему вы так упорно и упрямо отказывались разговаривать со мной? Один телефонный звонок. Одна встреча. Я даже согласился бы говорить с вами через дверь. Но вам почему-то захотелось говорить со мной на публике! На виду у всего моего долбаного семинара!

— Я обнаружила конверт с моим лифчиком в почтовом ящике… Я подумала…

— Значит, плохо подумали! — огрызнулся он. — Если бы я отправил вам его почтой, появился бы след. Это было намного опаснее, чем опустить безымянный конверт вам в ящик. И ваш iPod я не собирался оставлять на крыльце, где его легко могли стащить.

Слова про iPod показались ей и вовсе лишенными логической последовательности, но она решила не усугублять свое положение узницы профессорского кабинета.

— Я сделал чудовищную глупость, поменяв направление лекции. Зато ее концовка — целиком ваша, Джулианна. Это было равнозначно взрыву водородной бомбы… Вы никуда не уйдете с моего потока. И не мечтайте. Ясно? Вы не будете менять тему диссертации. Сделаем вид, будто этого «прорыва стихий» вообще не было. Большинство аспирантов не собираются заниматься Данте и мало знакомы с подробностями его жизни. Надеюсь, у них есть более насущные заботы и инцидент вскоре забудется.

Джулия молчала.

— Подойдите ближе, — велел Габриель, указав глазами место на ковре.

Она сделала несколько робких шагов.

— Вы уже подали официальный отказ от гранта?

— Еще нет. Декан факультета заболел свиным гриппом.

— Но вы договаривались о встрече с ним.

— Да.

— Значит, на это вежливости у вас хватило. А вот на то, чтобы послать эсэмэску из двух слов, когда я места себе не находил, беспокоясь за вас… на это ваша вежливость не распространяется.

Джулия моргала.

— Вы отмените встречу с деканом.

— Но я не хочу брать эти деньги, и…

— Вы отмените встречу, возьмете деньги и будете держать язык за зубами. Вы устроили дикий хаос, который мне теперь придется разгребать. — Он мрачно поглядел на нее. — Это понятно?

Джулия неохотно кивнула.

— Ваше электронное письмо было не просто набором дерзостей. Это была пощечина, которую вы мне отвесили после всех моих посланий. Кстати, вы их хотя бы слушали? Или сразу удаляли?

— Слушала.

— Вы их слушали и не верили моим словам. И не считали нужным на них отвечать. Зато вы сочли нужным вбить в свое письмо словечко «домогательство». Чего вы, черт вас дери, надеялись этим достичь?

— Я… я не знаю.

Габриель подошел к ней почти вплотную:

— Не удивлюсь, если кто-то уже посмеивается и довольно потирает руки, наткнувшись на ваше письмо. Я его тут же удалил, но где гарантия, что его не успели скопировать? Запомните, Джулианна: электронные письма вечны. И больше вы не будете писать мне никаких электронных писем. Это понятно?

— Да.

— Вы единственная, кому удается нажать на все мои кнопки одновременно. Я не преувеличиваю.

Джулия с тоской оглянулась на дверь. Ей хотелось бежать отсюда, бежать без оглядки.

— Смотрите на меня, — тихо потребовал Габриель. Когда их глаза встретились, он продолжил: — Я вынужден принять ряд «аварийных мер». Кристе я уже вправил мозги и думал, этим все ограничится. Но из-за вас мне теперь придется разбираться и с Полом. Криста — особа, не блещущая умом, зато весьма опасная. Я бы ее с удовольствием отчислил хоть завтра. А Пол был хорошим лаборантом.

«Был?» — мысленно ужаснулась Джулия.

— Прошу вас, не выгоняйте Пола. Это я виновата. Я не хотела, чтобы он шел к вам, но не смогла настоять. Он никому ничего не скажет.

— Пол — это ваш выбор? — ледяным тоном спросил Габриель. Джулия молча теребила лямки рюкзака. — Я задал вам вопрос.

— Я пыталась.

— И?

— И ничего.

— Судя по тому, как вы обнимались возле почтовых ящиков, я бы этого не сказал. Какое уж тут «ничего»? Парень стучится в мой кабинет, словно рыцарь, готовый ради вас сражаться со мной. Почему вы не можете прямо и честно сказать, чего вы хотите? Почему, Джулианна? Или вы отзываетесь только на Крольчиху? — ледяным голосом, полным сарказма, спросил Габриель.

У Джулии округлились глаза, но она в который уже раз промолчала. Она не знала, что говорить.

— Прекрасно. Я отступаю. — Он пренебрежительно махнул в сторону двери. — Отныне Пол может безраздельно владеть вами.

Джулия побрела к двери. Она шла с опущенной головой, сгорбившись, похожая на бабочку с оторванными крылышками. Ее оставили в университете. Ее оставили на потоке. Слабое утешение на фоне только что пережитых потерь.

Габриель молча следил, как она возится с дверью. Сейчас Джулия напоминала ребенка, готового захныкать из-за собственного неумения повернуть рычажок задвижки и открыть дверь. Не выдержав, он сам подошел к двери, встал за Джулией и протянул руку к задвижке. Его рука ненароком коснулась ее левого бедра. Джулия не вздрогнула, не отодвинулась. Тогда Габриель наклонился к ней и прошептал:

— Значит, все раны, которые вы нанесли мне в аудитории… вы даже не знаете, зачем вы это сделали?

Ее спине стало жарко. Тепло, исходившее от груди Габриеля, жгло ей лопатки. Его шелковый галстук терся о ее волосы, потом стал тереться о ее шею, отчего та мгновенно покрылась пупырышками.

— Вы дали повод для злобных сплетен о нас и тоже не знаете зачем?

— Вы были жестоки ко мне.

— А вы ко мне.

— Вы сделали мне больно.

— И вы — тоже. Неужели месть — это все, о чем вы мечтали? — Габриель продолжал шептать, обволакивая ее щеку своим теплым дыханием. — Вы из Крольчихи превратились в разъяренного котенка. И сегодня, мой котеночек, вы очень сильно меня поцарапали. От каждого вашего слова у меня шла кровь. И как, вы довольны? Рады, что прилюдно унизили меня, раскрыв все мои тайные пороки? Вы соорудили из них славный костер и умело подожгли его, как заправский инквизитор. — Он прижал губы почти к самому ее уху, и Джулия невольно вздрогнула. — Вы трусиха.

— Нет, не трусиха.

— Но ведь это вы уходите, а не я.

— Вы отправляете меня к нему.

— Отправляю, черт побери, и что? Или вы послушно выполняете все, что вам скажут? Куда же делся мой сердитый котенок?

— Я всего лишь аспирантка, профессор Эмерсон. У вас есть определенная власть. Вы вполне могли бы меня уничтожить.

— Не порите чепухи. Это вы так обо мне думаете? Вы считаете, что от власти у меня помутилось в голове? — Габриель выхватил у нее рюкзак и швырнул на пол. Затем развернул Джулию лицом к себе, дотронувшись большими пальцами до ее щек. — И вы всерьез думали, что я посмею вас уничтожить? После всего, что нас связывает?

— У меня нет и не было провалов в памяти. Вы думаете, от этого я счастлива? Думаете, я получила то, что хотела? На самом деле нет у меня никакого счастья. Представляете, каково мне было: после стольких лет наконец встретить вас и ужаснуться, увидев, в кого вы превратились. Я даже не узнала вас!

— Но вы же не давали мне шанса. Джулианна, откуда мне было знать, чего вы хотите, если вы сохраняли ваше дурацкое «гордое молчание» и ждали, пока я все вспомню. Не проще ли было самой мне все рассказать?

— Не думайте, что своим криком вы заставите меня говорить с вами!

Их губы на мгновение соприкоснулись, потом Габриель снова приник к ее уху и прошептал:

— Поговорите со мной.

Его губа скользнула ниже, задев ей мочку уха.

Между ними вновь возникло замкнутое энергетическое кольцо, похожее на змею, кусающую себя за хвост. Гнев и страсть, пожирающие друг друга.

— Скажите, что вам надо, или перестаньте меня мучить, Джулианна.

Не услышав ее ответа, Габриель отпустил ее и медленно отошел. Джулия почувствовала невероятную боль. И прежде чем она сумела осознать происходящее, с ее губ слетели слова, которые еще утром она бы ни за что не произнесла:

— Мне всегда был нужен только ты, и больше никто.

Некоторое время он смотрел ей прямо в глаза, а потом стал целовать ее. Их губы соединились, но Джулии было не разжать своих. Габриель осторожно гладил ей щеки и затылок, умоляя сбросить напряжение. «Откройся мне», — молчаливо просили его глаза.

У Джулии перехватило дыхание. Она вдохнула слишком много его запахов. Перечная мята, одеколон «Арамис», еще что-то. Поняв, что Джулия не отвечает на его мольбы, Габриель позвал на помощь свой язык. Тот двигался по ее губам, заставляя их разжаться. Ощущение было странным и в то же время удивительно знакомым.

Габриель зажал нижнюю губу Джулии и осторожно потянул. И это ощущение показалось Джулии слишком знакомым. Ей нравилась, безумно нравилась игра губ, зубов и языка. Страсть одолевала еще остававшийся гнев, который колол и жег ей кожу крошечными электрическими разрядами.

Наконец Джулия ответила на его зов и открыла рот. Но казалось, ее челюсть заморозили. Почувствовав это, Габриель принялся ласкать ей подбородок. Постепенно его движения становились все смелее. Их языки встретились. Вначале осторожно и робко, как друзья. Затем — как влюбленные, ощутившие зов желания. Постепенно движения их языков подчинились общему ритму, кружась в пространстве двух сомкнутых ртов.

Явь была лучше всех мечтаний и снов Габриеля. Несравнимо лучше. Довольно снов, довольно мечтаний. Она была настоящей. Его Беатриче стала реальностью. Иногда ему казалось, что она становится его душой и телом. Пусть на мгновения, но таких мгновений он еще никогда не переживал.

Джулия потянулась к Габриелю, робко запустила руки в его волосы, побуждая его еще крепче прижаться к ней. Она была словно сэндвич между дверью и Габриелем; ее грудная клетка упиралась в его мускулистый живот. Он продолжал ее целовать и при этом громко стонал.

«Он стонет из-за меня».

Его стон был чувственным, неистовым и эротичным. Джулия знала, что навсегда запомнит и этот звук, и множество ощущений, сливавшихся в симфонию наслаждения. Кровь стучала у нее в висках, и кожа отзывалась огнем на его прикосновения. Именно об этом и мечтала Джулия: быть в его объятиях и чувствовать его губы на своих.

Нет Пола. Нет Кристы. Нет университета. Только они двое.

Рот Габриеля завладел ее ртом. Их тела — мягкие линии и несгибаемая сталь — двигались, и внутри у них разгорался огонь страсти. Джулия тяжело дышала. У нее начинала кружиться голова.

Габриель мог поклясться, что слышит удары ее сердца. Его левая рука опустилась с ее плеча на спину и проникла под блузку. Он застонал, когда его пальцы остановились на пояснице и стали ласкать обнаженную кожу. Боже, как она прекрасна!

Неожиданно дыхание Джулии стало неровным и тяжелым. Габриель не хотел останавливаться. Он хотел продолжать, хотел отнести ее на стол и там закончить то, что столь неожиданным образом началось. Он хотел исследовать каждый дюйм ее тела, глядя в ее бездонные глаза. А ее тело будет открывать ему все новые и новые секреты… Но благоразумие взяло в нем верх над страстью, и он, вопреки требованиям своего тела, передал управление разуму.

Габриель нежно обнимал ее. Правой рукой он оберегала голову Джулии от случайного удара о жесткую дверь. Габриель три раза быстро поцеловал Джулию в губы, затем скользнул по ее ангельски мягкой коже к шее, поцеловал за ушком и лизнул. Это было скорее обещанием, а не прощанием. А потом Габриель остановился.

Его руки медленно двигались вниз по опущенным рукам Джулии и наконец замерли на ее бедрах. Большим пальцем Габриель выводил замысловатые узоры, побуждая Джулию открыть глаза. Он мог поклясться, что в странной тишине его кабинета слышен стук их сердец, бьющих в едином ритме. Она сделала это для него. Она пленила его. Он посмотрел на нее с удивлением и снова прильнул к ее губам. Она не отвечала.

— Джулия, дорогая! Ты как себя чувствуешь?

Габриель пережил мгновение неподдельного страха, когда она повисла на его руках.

Но Джулия не испытывала страха. Она знала, что Габриель не даст ей упасть. Она слышала ласковые слова, которые он ей шептал на ухо.

— Беатриче. Моя Беатриче, — сказал он, целуя ее в лоб.

— Почему ты меня так зовешь? — спросила Джулия, открывая глаза.

— Потому что это и есть твое настоящее имя, — ответил Габриель, гладя ее по волосам. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Думаю, что да.

Габриель снова поцеловал ее в лоб.

Ей сразу вспомнилась его ярость в аудитории и блеск синих глаз, похожих на лазерные лучи.

— По-моему, мы делаем что-то не то. Ты мой профессор. У нас могут быть крупные неприятности.

Джулия попыталась высвободиться из его рук, но Габриель не отпускал. Она устало привалилась к двери.

— Что я наделала? — спохватилась она, поднося дрожащую руку ко лбу.

Габриель нахмурился и отпустил ее:

— Ты разочаровываешь меня, Джулианна. Неужели ты думаешь, что я гожусь лишь для поцелуев в профессорском кабинете? Я могу и хочу оберегать тебя от превратностей жизни. — Он подхватил ее рюкзак и повесил себе на плечо. Портфель он взял в левую руку, а правой обнял Джулию. — Идем со мной.

— Меня Пол ждет.

— К черту Пола! — (Джулия захлопала глазами.) — Тебе не о чем жалеть. Ты для него — всего лишь домашняя зверюшка.

— Неправда. Он не считает меня зверюшкой. Я его подруга, а он мой единственный друг во всем Торонто.

— Я хочу стать твоим единственным другом, — сказал Габриель. — И я намерен крепко держать свою маленькую подругу, чтобы она больше не убегала.

— Это дело сложное и опасное.

Джулия заставляла себя забыть удивительное ощущение его губ, приникших к ее губам. Она добросовестно напоминала себе, что горечь и унижения того воскресного утра никуда не делись. Но магия его поцелуев, магия его сладостного стона были сильнее. Она и сейчас слышала все эти звуки.

— Ты не считала это дело сложным и опасным, когда кружилась по гостиной в моем нижнем белье. Тебе не было сложным приготовить мне коктейль, налить сок и приложить к бокалу то, что иначе как любовным письмом не назовешь. Почему это стало сложным сейчас, после наших поцелуев?

— Потому что мы… в ссоре.

— С чего ты взяла, что мы в ссоре? Где доказательства? Если не считать электронного письма, единственным доказательством остается наш спор на лекции. Но у него нет однозначного толкования. Кто-то назовет это ссорой, а я отвечу, что между нами возник профессиональный спор. Хорошие специалисты всегда спорят эмоционально, поскольку любят свое дело. Пусть нам вначале докажут, что мы ссорились. Мы будем все отрицать.

— Ты серьезно?

— А что нам остается? И потом, при всей нашей эмоциональности, мы не выходили за официальные рамки.

Габриель поднял кольцо для ключей, выпавшее из рюкзака Джулии.

— Твое?

— Да, — ответила она, протягивая руку за кольцом.

— Буква «П» означает Принстон? Или Пол? — усмехнулся Габриель, размахивая цепочкой.

Джулия выхватила у него кольцо и спрятала в рюкзаке.

— Дай-ка я проверю, не затаился ли Пол с ружьем, чтобы убить волка и освободить утку. — Габриель осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. — Можно выходить. Мы спустимся по лестнице. — Он вывел Джулию в коридор и быстро запер дверь. — Ты вполне окрепла? Идти сможешь? Тогда мы срежем дорогу. Пройдем через Виктория-колледж и прямо на Чарльз-стрит. Или, если хочешь, я вызову такси.

— И куда ты меня повезешь?

— Домой. — (Джулия успокоилась. Ей сейчас очень хотелось побыть одной.) — Домой… ко мне, — пояснил Габриель.

— Я думала, что нажала на все твои кнопки.

— Так оно и есть. На все. Но сейчас уже шесть часов, а ты, того и гляди, упадешь в голодный обморок. Везти тебя в какой-нибудь ресторан мне не хочется… мало ли что. У тебя дома я просто не смогу приготовить нормальный обед.

— Но ведь ты по-прежнему сердит на меня. Я это вижу по твоим глазам.

— Не удивлюсь, если и ты по-прежнему сердита на меня. Но мы с этим справимся. А сейчас, стоит мне на тебя посмотреть, меня неодолимо тянет целоваться с тобой.

Они спускались по лестнице.

— Домой меня и Пол мог бы проводить.

— Я тебе уже сказал: знать не хочу никакого Пола. Ты моя Беатриче и принадлежишь только мне.

— Габриель, я ничья Беатриче. Тебе пора расстаться с твоим заблуждением.

— Никто из нас не владеет исключительным правом на заблуждения, — сказал Габриель, сжимая ей руку. — Будем надеяться, нам хватит времени, чтобы понять, кто же мы на самом деле, и решить, та ли это реальность, в которой мы оба можем жить. — (Джулия молчала.) — Стычек, что между нами были, мне хватит на всю жизнь. И сегодня вечером я хочу положить им конец. У нас с тобой будет разговор, который должен был бы произойти еще десять дней назад. А до этого разговора я не выпущу тебя из поля зрения. Конец дискуссии.

Вид у Габриеля был очень решительный. Джулия вдруг почувствовала, что ей не хочется с ним спорить. Они вышли через боковую дверь, и пока шли в сторону Чарльз-стрит, Джулия вынула мобильник и, испытывая некоторое чувство вины, отправила Полу эсэмэску. Она написала, что идет домой, что с ней все в порядке, но разговор отнял у нее немало сил, и сейчас ей надо побыть одной.

А в это время Пол дежурил возле лифтов, терпеливо ожидая, когда Джулия выйдет из профессорского кабинета. Пару раз он на цыпочках подходил к двери, но ничего не слышал. Ждать напротив он не решался, чтобы совсем не разозлить Эмерсона.

Получив эсэмэску от Джулии, он побежал к профессорскому кабинету. На стук никто не ответил. Тогда Пол бросился вниз по лестнице, надеясь догнать ее.

* * *

— Ты вообще сегодня ела? — спросил Габриель, когда они вошли в его квартиру.

— Не помню.

— Джулианна, ты что же, и не завтракала?

— Почему? Кофе выпила. Кажется, даже съела какую-то печенюшку.

Габриель выругался сквозь зубы:

— Нельзя играть в азартные игры с желудком. Потому ты такая и бледная. Идем.

Он привел ее в гостиную, усадил в кресло у камина, настояв на том, чтобы ноги она положила на оттоманку.

— Я могу и в кухне посидеть, с тобой.

Габриель покачал головой и включил газ в камине:

— В холодные осенние вечера котята обожают лежать на мягком кресле и греться. Здесь намного уютнее, чем на барном табурете. Я сейчас займусь обедом, но для этого мне нужно ненадолго отлучиться. Я могу тебя покинуть на некоторое время?

— Разумеется. Я что, немощная?

— Если вдруг станет очень жарко, нажми эту кнопку, и адское пламя погаснет. — Габриель наклонился и поцеловал ее в макушку. — Обещай, что, пока меня не будет, ты никуда не сбежишь.

— Обещаю.

«Неужели он действительно боится меня потерять?»

Джулия полулежала в кресле, думая обо всем, что произошло на более чем странной лекции и потом, у него в кабинете. Интересно, от чего на самом деле у нее закружилась голова: от голода или от его поцелуев? И ведь такое случалось с нею не впервые…

Джулия закрыла глаза и, убаюканная негромким гудением газового пламени, уснула.

В квартире звучал женский голос, громкий и страстный. Джулия узнала песню почти сразу же. Эдиат Пиаф призывала никогда ни о чем не жалеть. «Очень своевременно», — усмехнувшись, подумала Джулия.

Открыв глаза, она увидела улыбающегося Габриеля. Сейчас он был очень похож на падшего ангела: темноволосый, с губами, созданными для греха, и пронзительными синими глазами. Он переоделся в черную рубашку со множеством пуговиц и черные брюки. Рукава рубашки были по локоть закатаны, обнажая мускулистые, совсем не «профессорские» руки.

— С пробуждением, Джулианна. Обед готов, — сказал Габриель, протягивая ей руку.

В столовой на столе, накрытом белой полотняной скатертью, в серебряном подсвечнике горели длинные белые свечи. Стол был сервирован на двоих. Середину стола украшала бутылка шампанского. «„Вдова Клико“ урожая 2002 года», — прочла она на этикетке.

— Ты довольна? — спросил он.

— Как красиво! — по-детски восхитилась Джулия, глядя на дорогое шампанское, знакомое ей лишь по книгам и фильмам.

— Тогда прошу за стол. — Габриель церемонно подвел Джулию к стулу и усадил, подав ей белую салфетку. — Я сделал вторую попытку преподнести тебе цветы. Пожалуйста, не поступай с ними так, как ты обошлась с первым букетом. — Улыбнувшись, он указал на стеклянную вазу, в которой стоял букет пурпурных гиацинтов. — Если будешь хорошо себя вести, я даже разрешу тебе прочитать открытку, — шепотом пообещал Габриель, подавая ей бокал шампанского.

Не дожидаясь соблазнительного зрелища дегустации, Габриель ушел на кухню. Когда за ним закрылась дверь, Джулия достала открытку — прямоугольник белого картона, на котором черным маркером было выведено:

Моя дорогая Джулианна!

Если хочешь знать о моих чувствах к тебе, спроси у меня.

Твой Габриель.

«Ну и хитрец», — мысленно усмехнулась Джулия, возвращая открытку в конверт.

Его забота объяснялась вполне понятным желанием загладить вину за все, что произошло в то воскресное утро. И музыку он выбрал вполне под настроение. Сейчас Эдит Пиаф пела «La Vie en Rose». Скатерть, дорогое шампанское, свечи, цветы… Когда приезжала Рейчел, все было обставлено скромнее.

Этот странный огонь, охвативший их обоих в его кабинете. Его поцелуи. Джулию никогда так не целовали. Даже Габриель. Одно воспоминание об этих поцелуях вызвало дрожь в ее теле. Джулия нехотя призналась себе, что это новое чувство ей понравилось.

«Прелюдия…»

Джулия видела: Габриель был готов целовать ее каждую минуту и ему стоило изрядных усилий себя обуздывать. Напряжение между ними можно было буквально потрогать. Джулия знала о его сексуальности. Такой мужчина всегда и везде пользуется повышенным вниманием женщин. Но одно дело, когда мужчина пьян и не контролирует свои сексуальные желания, и совсем другое, когда трезв. Габриель явно ее хотел. Джулии льстило, что ее хочет такой обаятельный и чувственный мужчина. Она ощущала себя Психеей, которую жаждал Купидон. И что бы ни говорил ее внутренний голос, она испытывала ответное желание.

Но Джулия не была «горячей девчонкой». Если Кристу Петерсон вполне устроил бы и мертвецки пьяный Габриель, ей совсем не хотелось укладываться в постель даже с совершенно трезвым Габриелем. Пусть не думает, что ее можно поймать на внимание и красивый антураж. Она прямо и честно скажет ему об этом… вот только поест.

Габриель сел рядом с нею, налив себе минеральной воды. Он поднял бокал и провозгласил тост за этот вечер. Они чокнулись, и Джулию удивило, что Габриель не собирается пить шампанское.

— Не хочешь отдать должное «Вдове Клико»? — усмехнулась Джулия.

Он тоже улыбнулся и покачал головой.

— Non, seulement de l’eau се soir. Mon ange.[25]

Джулия вытаращила глаза, пораженная не столько его посредственным произношением, сколько самим ответом.

— Тебе покажется невероятным, но мне несвойственно пить каждый день. Надеюсь, сегодня ты не «приговоришь» эту бутылку и мы за завтраком выпьем по бокальчику под какой-нибудь деликатес вроде салата «Мимоза».

Джулия удивленно подняла брови. «Завтрак? До чего же ты самоуверен, Казанова».

— Я просмотрел всю свою коллекцию, но вина урожая две тысячи третьего года не нашел.

Джулия не сразу поняла смысл его слов, а когда поняла, покраснела и принялась разглядывать салат. Габриель делал вид, что ест, но исподволь наблюдал за нею. Он надеялся услышать хоть несколько слов по поводу 2003 года — года их первой встречи. Наверное, она слишком устала от событий, только не шестилетней давности, а сегодняшнего дня. Эта мысль несколько успокоила его, но почти сразу же он вновь насторожился, увидев, как вспыхнули ее щеки и вздрогнули плечи.

Габриель ободряюще погладил ее по руке. Боясь, что Джулия захлопнулась, он пытался ее разговорить, задавая пустяковые вопросы. Она отвечала односложно, глядя не на него, а в тарелку. Так длилось до тех пор, пока из колонок музыкального центра не полились знакомые аккорды и не менее знакомые слова.

Besame, besame mucho…

Габриель внимательно следил за Джулией. Заметив, что румянца на ее щеках прибавилось, он улыбнулся и подмигнул ей:

— Помнишь эту песню?

— Да.

— Как твой испанский? — с нескрываемой надеждой спросил он.

— Никак.

— Жаль. У этой песни очень красивые слова, — сказал Габриель и грустно улыбнулся.

Пока длилась песня, он продолжал наблюдать за Джулией: за ее глазами, движением пальцев, меняющимся румянцем на щеках. Когда смолкли последние гитарные аккорды, он встал и поцеловал Джулию в макушку.

Салат был лишь закуской. Габриель снова отлучился на кухню и принес оттуда тарелки, наполненные spaghetti con limone с каперсами и тигровыми креветками. Это было одним из любимых блюд Джулии. Дорогостоящим и потому очень редким в ее рационе. Случайность? Возможно. А может, у Рейчел спросил… на всякий случай.

Это был замечательный вечер… Почти замечательный, поскольку Джулии было не отделаться от ощущения, что за столом незримо присутствует Полина. Или ее призрак.

— А ты совсем не похож на Габриеля из яблоневого сада, — сказала Джулия. Шампанское сделало ее смелее и откровеннее.

Габриель сдвинул брови и положил вилку:

— Ты права. Я гораздо лучше.

— Быть того не может! — невесело засмеялась Джулия. — Тот Габриель был добр ко мне и очень-очень нежен. От него я видела только тепло и заботу, а не холодность и безразличие.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — сверкнул глазами Габриель. — Я тебе никогда не врал. С чего мне врать сейчас?

Ее щеки сердито вспыхнули, а затем покраснело и все лицо.

— Я не позволю твоей тьме поглотить меня! — вырвалось у нее.

Габриеля удивил этот неожиданный всплеск враждебности. Ему захотелось ответить такой же резкостью, но он сдержался. Джулия тоже подумала, что сейчас получит порцию словесного льда. Однако Габриель повел себя как-то странно. Он открыл бутылку с шампанским, капнул себе на палец и стал водить пальцем по кромке бокала с водой. Движения были плавными и чувственными. Хрустальный бокал отзывался негромким мелодичным звуком.

— Думаешь, тьма способна поглотить свет? — спросил он, прекращая свои манипуляции с бокалом. — Теория интересная. Осталось проверить ее истинность. — Он махнул рукой в сторону канделябра. — Смотри. Я сейчас метнул туда частичку своей тьмы. Свечи должны мигом погаснуть.

Естественно, свечи не погасли. Габриель усмехнулся и взялся за остывшие спагетти.

— Ты знаешь, о чем я говорю! — крикнула Джулия. — Опять эта твоя чертова снисходительность?

Синие глаза сделались темно-синими.

— У меня нет намерения поглотить тебя. Но я не стану врать, утверждая, будто меня не влечет твой свет. Если я тьма, то ты сияние звезд. Я просто восхищаюсь la luce della tua umilitate.[26]

— Я не позволю тебе трахать меня!

Его вилка со звоном упала на тарелку. Габриель привалился к спинке стула и брезгливо поморщился. Он молча смотрел, как она допивает шампанское.

— А разве я просил тебя об этом? — спокойно спросил он, и от этого Джулии стало еще тошнее.

«Врун. Обаятельный синеглазый врун».

Габриель улыбался, глядя на нее сквозь стекло бокала. Потом вытер губы салфеткой и сказал, наклоняясь к ней:

— Если бы, мисс Митчелл, я осмелился вас о чем-то попросить, то только не об этом. — Он снова улыбнулся, взял вилку и с заметным аппетитом доел спагетти.

Джулия извертелась на стуле. Она знала, что он наблюдает за ней. За ее лицом, ртом и дрожащими плечами. Ничто не могло укрыться от этих сверлящих синих глаз. Ей казалось, что они читают у нее в душе.

— Джулианна, посмотри на меня, — наконец произнес он.

Его рука скользнула под стол и взяла Джулию за запястье. При этом Габриель слегка коснулся ее бедра, и по телу Джулии опять прокатилась теплая волна.

Она попыталась выдернуть руку, но пальцы Габриеля держали цепко.

«Смотри на меня, когда я с тобой говорю».

Джулия нехотя подняла голову. Его глаза потеплели и уже не казались ей опасными, но напряженность в его взгляде не исчезла.

— Я бы и не смог трахнуть тебя. Понимаешь? С ангелом невозможно трахаться.

— Интересно, а что делают с ангелом такие, как ты? — спросила Джулия, надеясь, что он не заметил легкой дрожи в ее голосе.

— Такие, как я, лелеют ангела, стремятся получше узнать его… точнее, ее. Стремятся… подружиться с ангелом.

— Подружиться не без выгоды для себя? — спросила Джулия, пытаясь выдернуть руку.

— Джулианна… — Он разжал пальцы. — Неужели так трудно поверить, что я хочу получше тебя узнать? Что я никуда не тороплюсь?

— Трудно.

Габриель едва удержался, чтобы не выругаться.

— Для меня это что-то новое. Я привык отвечать за свои слова. Я не жду, что ты мне с ходу поверишь. Но нарочно испытывать мое терпение… не советую.

— Дружба между противоположными полами, когда один — профессор, а другая — его аспирантка… Что-то не слышала о такой дружбе. А вот о другом варианте отношений…

— Дались тебе другие варианты! — Габриель откинул ей волосы с лица и не мог отказать себе в удовольствии погладить ее шею. — Какое нам дело до чьей-то дружбы? Я говорю о нас, Джулианна. Если тебе, конечно, нужна такая дружба.

Джулия недоверчиво косилась на него, мысленно повторяя, что ни за что не попадется в его словесную ловушку.

— Я не соблазняю девственниц. Так что твоему целомудрию ничто не угрожает.

Габриель собрал тарелки и понес их на кухню.

Джулия допила шампанское.

«Все равно он врун и обманщик. Если бы я ему это не сказала, он обволок бы меня своей улыбкой, а потом… Я бы и глазом моргнуть не успела, как оказалась бы раздетой и разложенной на кровати. А он еще стал бы требовать, чтобы мы подражали какой-нибудь позе с его черно-белых снимков. И конечно же, в середине процесса раздался бы звонок Полины».

Вернувшись, Габриель забрал ее бокал и недопитую бутылку шампанского. Через несколько минут он принес Джулии чашку эспрессо с кусочком лимонной цедры. Цедра удивила ее больше всего. Неужели он сделал это сам, вручную? Тем не менее цедра была совсем свежей.

— Спасибо, Габриель. Я очень люблю Espresso Romano.

Габриель ей подмигнул:

— Я подумал, что тебе пора переключиться на безалкогольные напитки. А то вдруг тебя начнет выворачивать и прямо на меня?

Шутка была вроде бы безобидной, но Джулия нахмурилась. Она великолепно себя чувствовала. И ее мысли отличались ясностью… просто текли чуть медленнее. Когда она уставала, мысли текли медленнее и без шампанского.

— А что ты тогда написал мне на открытке?

— Значит, ты ее не читала?

— Я была не в том состоянии, чтобы читать твои открытки.

— Тогда даже хорошо, что ты ее не читала, — сказал Габриель и снова вышел.

Джулия медленно потягивала ароматный эспрессо и пыталась угадать содержание разорванной открытки. Должно быть, он сгоряча написал что-то очень интимное, раз не хочет теперь говорить. Джулия задумалась. Клумба — не тротуар. Вряд ли кто-то будет убирать оттуда бумажные клочки. Возможно, ей еще удастся их достать и сложить.

Прошло несколько минут. Габриель вернулся, неся тарелку с одним куском шоколадного торта и одной вилкой.

— Как насчет десерта? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сел, пододвинувшись к ней почти вплотную. — Я знаю, до чего ты любишь шоколад, — прошептал он ей на ухо. — Тебе понравится этот торт.

Он поднес вилку к ее носу, дразня ароматом. Джулия инстинктивно облизала губы. Судя по запаху, торт был божественно вкусным. Она потянулась за вилкой, но Габриель успел раньше. Он зажал вилку в ладони.

— Нет. Позволь мне накормить тебя.

— Я уже не маленькая.

— Тогда не веди себя как ребенок. Доверься мне. Пожалуйста.

Джулия покачала головой и отвернулась, чтобы не смотреть, как он слизывает крошки шоколадной глазури, приставшие к вилке.

— Ой, как вкусно, — промурлыкал Габриель. — Знаешь, кормление — это интимное проявление заботы и любви. Соединение с другим человеком через пищу. — Габриель поддел на вилку малюсенький кусочек торта и поводил им возле носа Джулии. — Подумай, когда мы причащаемся, мы не возражаем, что священник кладет нам в рот облатку. Нас ведь всегда кто-то кормит. Наши матери, когда мы дети. Наши друзья, когда мы приходим к ним в гости… А что есть слияние тел влюбленных, как не причастие? Как не единение через особую пищу, которой насыщаются не только их тела, но и души? Неужели тебе совсем не хочется, чтобы я тебя кормил? У нас нет единения тел, так пусть будет единение душ через этот торт.

Джулия молчала. Тогда Габриель поддел вилкой самый аппетитный кусочек и отправил себе в рот. Джулия нахмурилась. Если он думает, что это «пищевое порно» ее возбудит и сделает куском податливой глины в его руках…

…он был прав.

Зрелище Габриеля, лакомящегося тортом, было чистейшей эротикой. Габриель наслаждался каждым кусочком. Он облизывал губы и вилку. Время от времени он закрывал глаза и стонал. Звуки эти показались ей очень знакомыми. Все движения были медленными и очень чувственными. Поедание стремительно уменьшавшегося куска подчинялось некоему завораживающему ритму. И Габриель об этом знал. Его глаза сверкали, вовлекая в этот ритм глаза Джулии.

Ей вдруг стало жарко, потом душно. Щеки горели. Дыхание сделалось шумным и напряженным. По лбу заструились капельки пота. А о том, что у нее делалось внизу, Джулия боялась даже думать…

«Что он вытворяет со мной? Это ведь похоже на…»

— Джулия, последний шанс.

Вилка в его руке выделывала замысловатые па на уровне ее глаз.

Джулия пыталась сопротивляться. Пыталась отворачиваться. Но когда она открыла рот, чтобы заявить об отказе, ее язык мгновенно соприкоснулся с шоколадным чудом.

— Ну ведь вкусно же, правда? — вполголоса бормотал Габриель, показывая свои белые, безупречные зубы. — Вот и мой котеночек попробовал вкусненького.

Джулия покраснела еще сильнее и провела пальцами по губам, собирая последние крошки. Габриель был прав: такого вкусного торта она еще не ела.

— Ну и зачем ты противилась? Видишь, как приятно, когда о тебе заботятся? — прошептал он. — Особенно когда это делаю я. Верно?

Джулия начинала сомневаться, а был ли у нее шанс воспротивиться соблазну. Все, что Габриель говорил о ее добродетели, таинственным образом выветрилось у нее из головы.

Он взял ее руку и поднес к своим губам.

— У тебя на пальцах остались драгоценные крупинки шоколада, — промурлыкал Габриель, глядя на нее сквозь полуопущенные ресницы. — Можно, я ими полакомлюсь?

Джулия шумно вдохнула. Она не совсем понимала, что он затеял, а потому промолчала.

Лукаво улыбаясь и принимая ее молчание за согласие, Габриель медленно облизал все ее пальцы, поцеловав кончик каждого из них.

Джулия закусила губу, чтобы не застонать. Ей казалось, что у нее вот-вот вспыхнет все тело. «Габриель, паршивец, ты ведь уже трахаешь меня». Когда слизывание шоколадных крошек завершилось, Джулия закрыла глаза и отерла пот со лба.

Габриель молча смотрел на нее. Время остановилось.

— Ты совсем устала, — вдруг произнес он и загасил свечи. — Пора в постель.

— А как насчет разговора? — напомнила ему Джулия.

— Мы оба очень устали, чтобы вести его сегодня. Разговор нам предстоит долгий, и начинать его надо на свежую голову.

— Габриель, пожалуйста, не делай… этого, — тихим, отчаявшимся голосом попросила Джулия.

— Одна ночь. Проведи со мной одну ночь, и, если завтра ты захочешь уйти, я не стану тебя удерживать. — Габриель бережно подхватил ее на руки и крепко прижал к себе.

Джулия чувствовала, как тают последние крупицы ее самообладания. Совсем как крошки шоколада. У нее не осталось сил. Он выжал ее, умело лишив способности к сопротивлению. Возможно, причиной тому было выпитое шампанское, а может, события этого сумбурного, взрывного дня. Но что толку искать объяснения, если она уже не может ему противиться? У нее колотилось сердце. Жар, бушевавший внутри, грозил расплавить все, что там находилось. Ее разум мог не хотеть Габриеля, ее душа могла не хотеть Габриеля… но ее женская природа, ее лоно… они жаждали его.

«Он поглотит меня, телесно и душевно».

В мечтах и снах она отдавала свою девственность только Габриелю. Но не в таком состоянии. Ей казалось, что это должно происходить спокойнее и торжественнее. Не с затаенным отчаянием, прячущимся в дальнем углу ее сознания. И не с загадочным блеском в его глазах.

Габриель отнес ее в свою спальню и осторожно уложил посередине громоздкой средневековой кровати. Потом зажег свечи, расставив их в разных местах спальни: на ночном столике, на комоде и под изображениями Данте и Беатриче. Выключив электрический свет, Габриель отправился в ванную.

Джулия хотела еще раз взглянуть на те фотографии, но их не было. Ни одной из шести. Пустые стены. Только репродукция с картины Холидея, шесть крючков и кусочки проволоки.

«Зачем он снял фотографии? И когда?»

Джулия обрадовалась, что фотографий больше нет. При свечах они смотрелись бы еще чувственнее, обнажая всю темную силу зова плоти и показывая Джулии, что и ее скоро ждет такая же судьба. Нагая, безымянная, безликая, лишенная души. Джулия лишь надеялась, что в первый раз у них не будет так, как у пары на шестом снимке.

Неужели этого он и хотел? Неужели этого добивался? Сорвать с нее одежду, перевернуть на живот, навалиться на нее сзади… даже не заглянув ей в глаза. Неужели, забирая ее девственность, он даже не поцелует ее? Что ее ждет? Агрессия прорвавшейся похоти? Вечное мужское желание подчинить женщину себе? Не считая исчезнувших фотографий, Джулия ничего не знала о сексуальных пристрастиях Габриеля. Но ведь он сам с предельной откровенностью обрисовал ей свои отношения с женщинами, сказав, что трахается с ними. Не спит, не вступает в интимные отношения, а попросту трахается.

Джулия была на грани паники. Она судорожно хватала ртом воздух. В мозг ввинтился гнусный голос, который она предпочла бы никогда не слышать. Этот голос изводил ее призывами трахаться, как животные. Как скоты.

Габриель вернулся, одетый в темно-зеленую футболку и пижамные брюки в синюю и зеленую клетку. Он принес стакан воды, который поставил на ночной столик. До этого момента Джулия лежала на одеяле. Габриель откинул край одеяла и приступил к тому, чего она так страшилась, — к ее раздеванию.

Джулия дернулась, но он сделал вид, что не заметил этого. Он прилег на бок, возле ее ног, подтянув их к своей груди. Он неторопливо расшнуровал ее кроссовки, снял их, затем снял носки, нежно массируя ей ступни, пятки и пальцы ног. Джулия стиснула зубы, но все равно не сдержалась и застонала.

— Расслабься, Джулианна. Не противься. Все будет замечательно.

Он произнес эти слова несколько раз, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе. Он еще что-то говорил, и в какой-то момент Джулии показалось, что она услышала «la sua immagine».[27] Но может, только показалось. Голос у него был совсем тихий, будто он шептал молитву.

Кого он имел в виду? Ее или Беатриче? И к каким богам обольщения он сейчас взывал? Джулия тоже обратилась к ним, прося уберечь ее и Габриеля от поспешных и необдуманных поступков.

«Умоляю, не дайте ему поглотить меня».

— О, что я вспомнил. Тебе, кажется, в прошлый раз понравились мои трусы с эмблемой колледжа Святой Магдалины. Если захочешь их надеть, они в верхнем ящике комода. Мне они все равно малы.

— Твои снимки… Я про те, что здесь висели. Ты хочешь, чтобы и у нас так было?

Его руки замерли на ее ступнях.

— Ты о чем?

Ее глаза метались между стеной, где раньше висел шестой снимок, и Габриелем. Удивление на его лице быстро сменилось ужасом.

— С чего ты взяла? За кого ты меня принимаешь? — шепотом трагика спросил он. — В постели, между прочим, еще и спят. Особенно когда сильно устанут. Я не хочу снова тебя потерять, даже не успев поговорить с тобой. — Он заставил себя улыбнуться. — Когда переодевался, я думал не о том, как отнять у тебя девственность, а о том, каким завтраком тебя накормить утром. Я ведь не дикарь.

Джулия не отвечала. Тогда Габриель прикрыл ее одеялом, подоткнув концы, как это делают маленьким детям. Он осторожно поцеловал ее в лоб и откинул волосы с лица.

— Попробуем простить друг друга, — сказал он. — Нам обоим было больно, и мы оба столько лет потратили впустую. Давай больше не тратить понапрасну ни одного дня и не торопиться с выводами. — Он встал, потер себе глаза костяшками пальцев. — Быть может, завтра ты вообще не захочешь со мной говорить, — пробормотал он. Затем он вытянулся по стойке «смирно» и слегка улыбнулся. — Если что-то понадобится, позови.

Когда он ушел, Джулия сняла с себя верхнюю одежду. Она ворочалась на непривычно широкой кровати. Габриель еще не ложился. Он включил музыку, что-то из классики. Джулия попыталась угадать, но вещь была ей незнакома. Звуки неслись, как водопад, увлекая ее в сон.

Габриель лег в комнате для гостей. Он лежал на спине, прикрыв согнутой рукой лицо. Он то погружался в дрему, то снова просыпался. Сон, который он видел сейчас, ему очень нравился. Ему снилось, что Джулия, так и не сумев заснуть на его широкой постели, пришла к нему и легла рядом, осторожно пробравшись под одеяло. Она что-то шептала, водя рукой по его груди и трогая завитки жестких волос. Кажется, она даже погладила дракона, дотронулась до плеча, а потом повела рукой вниз, замерев у него на животе. Разумеется, даже во сне Габриель не мог лежать словно бревно. Он ответил на ласку, скользнув своей рукой под ее футболку. Его рука тоже замерла, соприкоснувшись с поясом трусов-боксеров, которые теперь были ему малы, а Джулии — слишком велики.

И вдруг он понял, что не спит, а рядом, крепко прижавшись к нему, лежит Джулия. Маленький теплый котенок.

— Я пыталась там спать, — будто оправдываясь, сказала она, — но… не смогла.

— Я вот тоже пытался не слизывать шоколад с твоих пальцев, но не смог. — Он даже рассмеялся, хотя под смехом залегал пласт грусти.

Джулия что-то пробормотала, затем спросила:

— Зачем ты убрал из спальни все фотографии?

— Мне стало стыдно.

— Но прежде тебе не было стыдно.

— Не было. Но тогда в моей постели не ночевали ангелы.

Их обоюдные ласки становились все более сонными и ленивыми. «Целомудренная близость», — подумала Джулия.

Их тела узнали друг друга, и их дыхание вошло в общий ритм. Два уставших, получивших встряску разума постепенно успокаивались, погружаясь в сон.

Габриель уже почти заснул, когда услышал, как Джулия разговаривает во сне. Это не были слова, скорее междометия. Но в ее голосе ощущался испуг… Потом она затихла. Габриель решил, что кошмарный сон кончился. И тут ее губы выдохнули:

— Саймон.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Проснувшись, Джулия зевнула, сладко потянулась и… удивилась, не услышав посапывания, к которому почти привыкла. Габриеля рядом не было, и его сторона постели успела остыть. Ощущение тоже было знакомым, но к этому ощущению привыкать ей не хотелось.

Она встала. На ночном столике ее ждала записка, прислоненная к бокалу с водой, где плавал ломтик лимона.

Прекрасная Джулианна!

Не пугайся. Я вышел купить деликатесов к завтраку.

Напоминаю, что хозяйская ванная гораздо удобней гостевой.

Я вытащил для тебя кое-что из одежды.

Можешь надевать все, что тебе понравится. Комод и гардеробная в твоем полном распоряжении.

Только не вздумай убежать.

Твой Габриель.

P.S. Прости мою дерзкую искренность, но когда утром я смотрел на тебя, спящую в моих объятиях, это было самым прекрасным зрелищем. Такого я еще никогда не видел.

«Интересно, как у него это получается?» — подумала Джулия и покраснела. Надо отдать должное: слова профессор умел выбирать не хуже, чем цветы, музыку и шоколадные торты… Она провела рукой по пылающему лбу, стараясь успокоиться. Похоже, шоколадный торт станет ее новым любимым десертом. Как он вчера слизывал крошки с ее пальцев. Тепло его рук, искусные движения языка…

«А ну-ка, остынь! — мысленно одернула себя Джулия. — Тебе бы не помешал холодный душ».

Она быстро выпила оставленную воду и зажала в зубах записку. Память услужливо подбросила прошлое фантастическое пробуждение в его объятиях и все, что было потом в гостиной. Вдруг Габриель подвержен суточным переменам настроения? Ночью он был сама нежность. А что, если утром он ни с того ни с сего начнет отчитывать ее за какой-нибудь пустяк?

Джулия осторожно открыла дверь гостевой комнаты и выглянула наружу. Убедившись, что в квартире, кроме нее, никого нет, она через хозяйскую спальню прошла в огромную ванную, не забыв предусмотрительно запереть обе двери. Там Джулия разделась.

В ванной ее ждал стакан апельсинового сока, в котором плавал ломтик апельсина, и новая записка. «С эстетическим чувством у Габриеля все в порядке», — подумала она. Глотнув сока, Джулия прочла вторую записку:

Джулианна!

Надеюсь, ты легко найдешь все необходимое для душа.

Если чего-то не хватает, прогуляйся в гостевую ванную и открой там шкаф. Рейчел его набила всякой всячиной. Выбирай все, что понравится.

Моя одежда — в твоем полном распоряжении.

Обязательно надень какой-нибудь свитер. За ночь сильно похолодало.

Твой Габриель.

Потягивая сок, Джулия разглядывала предметы, разложенные на столешнице рядом с раковиной. Там в образцовом порядке лежали новая зубная щетка, зубная паста, одноразовый бритвенный станок, а также различные туалетные принадлежности фирмы «Блисс». Все с запахом ванили и бергамота. Здесь была и губка для душа цвета лаванды.

Может, Габриель попросил Рейчел купить все это для гостей? Или сам покупал? Может, у него даже есть цветовой код? Лавандовая губка — для девственниц, красная — для Полины, черная — для профессора Сингер, зеленая — для «эмерсоновских шлюх»… Губка цвета лаванды была совершенно новой.

«Девственная губка для девственницы… Занятно».

Опять ее мысли несутся не в ту сторону! Габриель ведь неоднократно просил у нее прощения и убеждал воздержаться от поспешных выводов о нем. А она именно этим и занимается. Увидела губку для душа и уже столько всего накрутила.

Оглядевшись, Джулия обнаружила висящий на двери белый хлопковый банный халат и пару женских шлепанцев у ванны. Явно не ее размера, да и Рейчел тоже. «Хватит отрицательных эмоций!» — одернула себя Джулия.

Несколько минут она разбиралась с кранами и рычажками, позволявшими регулировать температуру, напор струи и угол подачи. Ей удалось включить только «тропический ливень». Вздохнув, она встала под его струи.

Окутанная запахом ванили и бергамота, Джулия пыталась решить важные для нее вопросы. Габриель явно настроен на разговор, причем чем скорее, тем лучше. И разговор этот будет тяжелым и болезненным. А что ей делать потом? Попытаться «подружиться» с ним? С какой целью?

Нет, о будущем лучше не думать, иначе эти мысли захватят ее в свой плен и заслонят прошлое. А ей обязательно нужно прояснить их прошлое, начиная с яблоневого сада и кончая его снисходительно-грубым отношением к ней в начале семестра. Он просто обязан все объяснить. А она должна его выслушать. Спокойно, не делая поспешных выводов. Ну а потом она скажет ему все, что о нем думает.

Да, им обоим будет больно. И от этого ей стало грустно. Она всегда мечтала о настоящих романтических отношениях. Она страстно желала любить и быть любимой. А Габриель, умный, красивый и богатый, хотя и вырос в замечательной приемной семье, похоже, на настоящие романтические отношения не способен.

Отношения ее родителей были далеки не только от романтизма, но и от нормальности. А те, что она наблюдала потом, когда родители расстались и она уехала жить к матери… целая вереница случайных мужчин, не очень-то стеснявшихся присутствия ребенка. Джулия подумала об отношениях ее отца с Деб Ланди. Пожалуй, их можно было назвать нормальными, но уж слишком много в них холодности и отстраненности.

«А Габриель? Наверное, его любовь обжигает, как солнечные лучи… Если он вообще способен кого-то любить. Секс для него предпочтительнее любви. Возможно, он соединяет одно с другим. Но что хуже: думать, будто секс и есть любовь? Или что одно можно отделить от другого и выбрать секс?»

Джулия стояла под теплыми струями «тропического ливня», пытаясь привести свои мысли в порядок. «Вдруг я просто недостойна даже частички такой любви, какая была между Грейс и Ричардом? У них был идеальный брак. Наверное, и между ними возникали разногласия, но они никогда не кричали друг на друга. Даже голоса не повышали. А их любовь… Она ощущалась сразу».

Выйдя из душа, Джулия надела халат Габриеля и закутала белым полотенцем влажные волосы. Правда, халат совершенно не пах Габриелем. Стуча шлепанцами, она отправилась в спальню подыскивать себе одежду. В верхнем ящике комода нашлись вполне подходящие ей носки, белая футболка и трусы с эмблемой Принстона. Затем Джулия отправилась в огромную гардеробную, включила там свет и увидела аккуратнейшим образом разложенную и развешанную одежду.

Почти все его свитеры и кардиганы были кашемировыми и почти все — от Лоро Пьяна. Обнаружив знакомый темно-зеленый свитер, Джулия очень обрадовалась. Она боялась, что Габриель не станет возиться с химчисткой. Свитеру вернули его прежнее состояние, и он снова пах одеколоном «Арамис» и Габриелем. Значит, Габриель надевал этот свитер.

Джулия уже хотела уйти, как вдруг заметила… те самые фотографии! Габриель не прятал их, а просто засунул в дальний угол, под вешалки с его спортивными куртками и пиджаками. Вот эта фотография висела рядом с кроватью. Нежности в ней было куда больше, чем эротики.

«Напрасно он стыдится этого снимка». Джулия сравнила женскую спину на фото со своей. «Надеюсь, что моя не хуже». Джулии вдруг захотелось, чтобы однажды Габриель посмотрел на нее так, как незнакомый мужчина со снимка смотрел на незнакомую женщину.

Джулия вернулась в ванную и критически оценила свое отражение в зеркале. Бледная, усталая, с темными кругами под глазами. И глаза не лучше, остекленевшие, а на шее просвечивают вены. Вот они, следствия двухнедельных переживаний, плохого сна и скверного отношения к своему желудку. Даже контраст между бледным лицом и темными волосами не спасал положения. Можно было бы прибегнуть к косметике, но ее здесь не было. Похоже, Рейчел не пожелала снабжать косметикой гостей на одну ночь. И правильно сделала.

Джулия оделась и прошла на кухню. Габриель еще не вернулся. Тогда она запихнула свою грязную одежду в рюкзак и достала из него мобильник. Устроившись на барном стуле, Джулия решила быстренько проверить голосовую почту. Сообщений от Пола было целых пять, а их тон становился все тревожнее. Последнее он отправил, стоя на крыльце ее дома и нажимая кнопку домофона с номером ее квартиры.

«Scheisse!» Она не могла рассказать Полу о том, что произошло, но и игнорировать его послания тоже не могла. Джулия на скорую руку состряпала извинения и отправила эсэмэску:

Пол, привет! Сигнала не слышала. Похоже, у меня что-то с домофоном.

Эмерсон отчитал по первое число, но выгонять не собирается (уф!). Придется искать нового руководителя. Этим и занимаюсь, вплотную. Потом поговорим. Спасибо за поддержку.

Джулия

Джулия надеялась, что пока такого объяснения Полу хватит, а потом она придумает еще что-нибудь. Сначала нужно поговорить с Габриелем.

Кажется, вчера Габриель сказал, что вложил в конверт не только ее черный кружевной лифчик, но и ее iPod. Джулия вытащила злополучный конверт. Так и есть! Она достала iPod и первым делом проверила папку с недавно сделанными загрузками. Оказалось, Габриель пополнил ее фонотеку двумя вещами.

Первая была песней, написанной Лориной Маккеннитт. Джулия включила ее и услышала сильный, завораживающий женский голос, поющий знакомые слова из эпилога шекспировской «Бури»:

Но, возвратив свои владенья

И дав обидчикам прощенье,

И я не вправе ли сейчас

Ждать милосердия от вас?

Итак, я полон упованья,

Что добрые рукоплесканья

Моей ладьи ускорят бег.

Я слабый, грешный человек,

Не служат духи мне, как прежде.

И я взываю к вам в надежде,

Что вы услышите мольбу,

Решая здесь мою судьбу.[28]

Она прослушала эту песню дважды, потрясенная словами и музыкой. Когда-то давно Грейс говорила ей, что Габриель способен на сильные чувства и переживания. Потом Джулия сама убедилась в этом, проведя с ним вечер и ночь в яблоневом саду. Тогда он смотрел ей в глаза так, словно она была первой женщиной, которую он увидел.

— А вот и я!

Джулия вскрикнула, по-детски зажав рот ладошкой. У нее за спиной стоял Габриель, держа в одной руке три небольших бумажных пакета, а в другой — букет фиолетовых ирисов. Габриель странно посмотрел на ее iPod и улыбнулся.

Джулия улыбнулась в ответ. Габриель наклонился к ней и поцеловал в обе щеки. Джулия думала, что он поцелует ее в губы, и уже хотела для вида надуться. Но даже от прикосновения к щекам между ними проскочила знакомая искра, заставив ее сердце колотиться, как вчера. Джулия густо покраснела и опустила глаза.

— Доброе утро, Джулианна. Рад, что ты осталась. Как спала? — заботливо спросил Габриель.

— Сначала плохо. Потом… хорошо.

— Вот и я тоже, — сказал он, кладя пакеты и цветы на барную стойку и бросая выразительные взгляды на ее пальцы.

Джулия вздрогнула, вспомнив, как эротично он слизывал с ее пальцев шоколадные крошки.

— Тебе холодно?

— Нет.

— Но ты вся дрожишь. — Габриель сдвинул брови. — Неужели мое присутствие заставляет тебя дрожать?

— Слегка. А что ты купил? — поинтересовалась Джулия, не желая углубляться в эту тему.

— Пирожные и багет. Тут на углу есть французская кондитерская. Их шоколадный хлеб славится на весь город. А еще я купил сыр, фрукты и сюрприз.

— Какой сюрприз? — поводя носом, спросила Джулия.

— Если я скажу, то это перестанет быть сюрпризом.

Джулия округлила глаза, и Габриель, не выдержав, рассмеялся.

— «Baci», — ответил он, и Джулия замерла в нерешительности.

«Поцелуи?»

Габриеля потрясла ее реакция. Он не понимал, что с нею происходит. Тогда он достал что-то из пакета и, держа на вытянутой ладони, поднес к носу Джулии так, как обычно подносят яблоко лошади, когда хотят ее похвалить.

Однако Джулия лишь смотрела на завернутую в фольгу маленькую шоколадку.

— Я думал, ты их любишь, — огорченно произнес Габриель. — Помню, когда Антонио в ресторане угостил тебя такой же, ты сказала, что просто обожаешь их.

— Обожаю. Но разве ты забыл, что мне нельзя брать шоколад от мужчин? Ты сам запретил, когда водил нас с Рейчел в «Лобби». — Говоря так, Джулия схватила конфету, быстро развернула ее и отправила в рот.

— Я тебе ничего не запрещал.

— Ты что, шутишь? — спросила она, быстро расправляясь с шоколадным лакомством.

— Нет.

— Замечательно. Ты еще назовись инопланетянином и скажи, что только сегодня прилетел на Землю.

— Очень смешно, Джулианна, — сказал Габриель, которому вовсе не нравился такой поворот их разговора. — А если серьезно? Ты действительно считаешь, что я тебе на каждом шагу приказываю?

— Габриель, ты бы и рад не приказывать. Но у твоих глаголов почему-то всегда только одно наклонение — повелительное. Сделай это, сделай то, иди сюда. Кстати, у вас с Полом есть общая черта. Вы оба считаете меня зверюшкой или из зоопарка, или из детской книжки.

При упоминании Пола Габриель нахмурился еще сильнее:

— Если ты о вчерашней лекции, так я просто был вынужден вмешаться. Ситуация становилась неуправляемой. Я пытался защитить нас обоих. К тому же нам надо было поговорить. Джулианна, я столько дней просил тебя о разговоре, но ты с презрением отказывалась встретиться.

— Я отказывалась? С тобой как на американских горках. Только там видно, где подъем, а где спуск. А у тебя полная непредсказуемость. То ты сама нежность и забота, от которых дух захватывает. И вдруг тебя словно подменили. Скажешь такую гадость, так вдаришь, что бежать от тебя хочется, чтобы по стенке не размазал…

Габриель смущенно откашлялся:

— Я прошу прощения за каждый момент, когда был груб и жесток с тобой. Я не имел права так себя вести. — (Джулия что-то пробормотала.) — Джулианна, иногда мне с тобой бывает трудно говорить. Не могу понять, о чем ты думаешь. Между прочим, когда ты сердишься, то становишься более открытой и общительной. Как сейчас.

— Я не сержусь, — фыркнула она.

— Тогда поговори со мной хотя бы чуть-чуть. — Его голос вновь стал нежным. Он даже рискнул провести пальцами по ее длинным, еще не успевшим высохнуть волосам. — Ты пахнешь ванилью, — прошептал Габриель.

— Это твой шампунь.

— Значит, ты считаешь меня властным?

— Да.

— Привычка, — вздохнул Габриель. — Когда годами живешь один, перестаешь следить за своими эмоциями. За речью. Но в дальнейшем я обязательно буду следить и за манерами, и за словами. Что касается Пола и прозвища, которым он тебя наградил… мне оно кажется оскорбительным. Кролики зачастую оканчивают свой путь у нас на тарелке. Я не хочу, чтобы тебя продолжали называть Крольчихой. Но что плохого в слове «котенок»? Мне оно казалось… безобидным и приятным.

— Особенно когда этому котенку двадцать три года и он пытается серьезно заниматься наукой.

— А как насчет того, кому тридцать три и кто видит в тебе умную, привлекательную и сексапильную женщину?

— Габриель, не насмехайся надо мной. Это жестоко, — отпарировала Джулия.

— Я бы никогда не позволил себе насмехаться над тобой… Джулианна, ну посмотри на меня. — Габриель ждал, когда же она поднимет глаза, но Джулия упорно смотрела в пол. — Хочу повторить: у меня и в мыслях не было насмехаться над тобой. Когда девушке говорят, что она умна, красива и сексапильна, в чем здесь насмешка?

Джулия поморщилась и отвернулась.

— Между прочим, «котенок» — слово из лексикона влюбленных.

Джулия покраснела, и, чтобы ее не смущать, Габриель стал раскладывать купленные деликатесы.

— Знаешь, как мне было радостно, что ты спала в моих объятиях? Я могу лишь благодарить тебя за такую ночь.

Джулия по-прежнему избегала его глаз.

— Ну пожалуйста, посмотри на меня.

Когда их глаза встретились, вид у Габриеля был встревоженный.

— Послушай, может, тебе задним числом стыдно, что ты сама пришла ко мне в постель? — (Она покачала головой.) — А мне это напомнило нашу первую ночь, которую мы провели вместе.

— Мне тоже, — прошептала она.

— Жаль, что сегодня, когда ты проснулась, меня не было рядом. Я встал рано. Ты еще крепко спала. Мне сразу вспомнился рисунок Леонардо да Винчи «Голова женщины». Видела бы ты себя! Твоя голова лежала у меня на плече. Сама безмятежность. Это было невероятно красиво. — Габриель перегнулся через барную стойку и нежно поцеловал Джулию в лоб: — Значит, спала хорошо?

— Даже очень. А зачем ты зажигал свечи в спальне?

— Ты говорила про тьму. Помнишь? Мне захотелось, чтобы ты видела репродукцию с картины Холидея и меня. Я не знал, как тебе будет в эту ночь. Боялся, что убежишь.

— Мне очень понравились свечи в спальне. Это ты здорово придумал. Спасибо.

Его рука застыла у нее на щеке. Синие глаза жгли так же, как и вчера.

— А знаешь, Джулианна, я хороший любовник. Во всех смыслах этого слова.

У Джулии перехватило дыхание.

— Но почему ты меня так невзлюбил… с самого начала семестра?

— Я тебя не невзлюбил. Просто накануне у меня были неприятности, и я никак не мог прогнать мысли о них. Нервничал. Твое лицо показалось мне знакомым. Я захотел получше тебя разглядеть, потому и задал вопрос. Но ты что-то усердно писала. Мне показалось, что ты просто меня игнорируешь. И тогда я сорвался. Я не привык, чтобы меня игнорировали, да еще на моем семинаре. — (Джулия слегка закусила губу.) — Знаю: меня это не оправдывает. Я лишь пытаюсь тебе объяснить. Даже когда я просто смотрю на тебя, во мне вскипают очень сильные чувства. Не знаю, откуда они появляются. А тогда мне такое состояние очень не понравилось. Я попытался загородиться презрительной насмешливостью, которая быстро превратилась в нечто саркастическое и злобное. Я тебе рассказываю все как есть. Не подумай, что пытаюсь оправдаться. — Габриель осторожно дотронулся до ее закушенной губы. — Ну что ты терзаешь губы? Они у тебя такие красивые… А за свою грубость я в тот день был очень жестоко наказан. Мне позвонил Скотт и сообщил о смерти Грейс. Он сказал, что она умерла, шепча мое имя, поскольку меня не было рядом. Он кричал, что я омрачил ей последние минуты жизни…

Джулия порывисто схватила его руку и поцеловала:

— Я тебе очень сочувствую.

Они целовались, перегнувшись через барную стойку, пока у обоих не затекли ноги.

— А я есть хочу, — первой не выдержала Джулия.

— Тебя покормить?

Джулия кивнула. От мыслей о вчерашнем кормлении ей стало жарко.

— Латте или эспрессо? — спросил Габриель, подходя к кофемашине.

— Лучше латте.

— Пока я готовлю кофе, пожалуйста, поставь цветы в воду. В столовой, на буфете, есть хрустальная ваза. Можешь поставить ирисы на место вчерашних гиацинтов. Выбор целиком за тобой.

Джулия сходила за вазой.

— Ты вчера на ночь слушал музыку. Мне понравилась.

— Классическая музыка успокаивает. Надеюсь, тебе она не помешала.

— Ничуть. А почему ты выбрал ирисы?

— Флер-де-лис, — просто ответил он, ставя перед Джулией латте в чаше, как принято в Париже. — И потом, я знаю, что фиолетовый — твой любимый цвет.

— И еще, это мой любимый цветок, — застенчиво призналась Джулия.

— Мой, между прочим, тоже. Ведь это символ Флоренции. У ирисов есть еще одно символическое значение. Специально для тебя, — подмигнул ей Габриель и стал готовить завтрак.

Естественно, Джулия покраснела. Она сразу поняла намек. В Средние века ирис называли цветком Девы Марии, символизирующим непорочность. Своим подарком Габриель воздавал должное ее чистоте. Странное поведение для мужчины, мечтающего уложить ее в постель не только для совместного сна.

«А может, он действительно считает, что вначале мы должны стать друзьями?»

Джулия унесла цветы и кофе в столовую. Там она села и, потягивая душистый напиток, стала обдумывать, какие слова скажет ему, когда у них начнется разговор.

Вскоре к ней присоединился и Габриель. Он принес завтрак, сервировал стол и сел рядом.

— Buon appetito, — сказал Габриель.

Так вкусно она никогда не ела, разве что в Италии. Фрукты, шоколадный хлеб, ломтики багета, сыр трех сортов: бри, мимолет и горгонзола. Габриель даже украсил тарелки петрушкой и кружочками апельсина.

Потом Габриель поднял свой фужер и подождал, пока Джулия сделает то же самое.

— Это «Беллини», а не «Мимоза». Я решил, он тебе понравится больше.

Они чокнулись, и Джулия сделала маленький глоток из фужера. «У коктейля вкус искрящегося персика», — подумала она. Значительно приятнее, чем апельсиновый сок. Ее лишь удивило, что сегодня Габриель не ограничился минеральной водой.

— Ты в этом очень искусен, — сказала она.

— Искусен в чем?

— В игре под названием «Обольщение через еду». Уверена, твои ночные гости с неохотой покидали этот дом.

Габриель почти бросил вилку и вытер губы.

— У меня нет привычки ублажать ночных гостей. Особенно такой изысканной едой, как эта. — Он посмотрел на Джулию. — Я думал, ты сразу поймешь, что ты особенная и что к тебе я отношусь совсем по-другому. Как видно, ошибся, — тихо добавил он, качая головой.

— Ты сказал, что нам надо поговорить, — напомнила Джулия, торопливо меняя тему.

— Да, надо. — Какое-то время он пристально вглядывался в лицо Джулии. — Мне нужно задать тебе несколько вопросов, а также кое-что рассказать.

— Попахивает допросом.

— Странная у тебя фантазия, Джулианна. Почему тебя настораживают вопросы? Когда мы впервые встретились, моя голова плохо соображала. Прости, если тебя удивляет мое желание получить более ясное представление о том, что же тогда произошло. — В тоне Габриеля появился легкий сарказм.

Джулия вонзила вилку в сочную клубничину. Брызнул сок. «Хорошо. Пусть задает вопросы. У меня тоже есть о чем его спросить. Посмотрим, как он воспримет мои вопросы».

— Прежде чем мы начнем, нам нужно условиться об основных правилах. Сначала я хотел бы прояснить некоторые моменты прошлого, а потом уже говорить о настоящем или будущем. Согласна?

— Согласна.

— Обещаю, что весь этот разговор останется только между нами. Надеюсь, ты дашь мне такое же обещание.

— Конечно.

— Хочешь что-нибудь добавить к основным правилам?

— Только то, что мы будем говорить друг другу правду.

— Абсолютно согласен. Скажи, сколько тебе было, когда мы впервые встретились?

— Мы с Рейчел — ровесницы, — уклончиво ответила Джулия, но после сердитого взгляда Габриеля добавила: — Семнадцать.

— Семнадцать?

Габриель выругался сквозь зубы и почти залпом осушил фужер. Джулию его поведение очень удивило и даже насторожило.

— А зачем ты приходила ко мне в тот вечер?

— Я пришла вовсе не к тебе. Меня пригласили на обед. В дверях я столкнулась с Рейчел и Эроном. Оба были напуганы погромом в доме и не хотели оставаться. Я услышала шум на заднем крыльце, вышла и увидела тебя.

Габриель задумался, а затем спросил:

— И ты знала, кто я?

— Знала. Кларки постоянно говорили о тебе.

— То есть ты знала, что я куча дерьма?

— Этого я от них никогда не слышала. Во всяком случае, в моем присутствии о тебе говорили только хорошее. Даже потом, после того дня.

— А что случилось на следующее утро?

Джулии очень не хотелось отвечать на этот вопрос. Она взялась за пирожное, надеясь, что Габриель не заставит ее отвечать с полным ртом.

— Джулианна, я спрашиваю не ради праздного любопытства. Я хочу знать, что было утром. У меня очень размытые воспоминания.

Глаза Джулии гневно сверкнули. Она с трудом проглотила кусок пирожного и ответила:

— Действительно? Что ж, позволь тебя просветить. Я проснулась перед восходом солнца. Одна. Посреди леса. Решила, что ты меня бросил, и жутко испугалась. Схватила плед и пошла прочь. Дороги я не запомнила, к тому же было еще темно. У меня началась истерика. Часа два я бродила сама не знаю где. Каким-то чудом меня вынесло на тропку к дому твоих родителей. А я уже думала, что пропаду в этом лесу. — Даже сейчас, шесть лет спустя, Джулию трясло от воспоминаний.

— Так вот куда ты делась, — прошептал Габриель.

— Что ты там шепчешь?

— Понимаешь, я никуда не исчезал.

— Да? И как это понимать?

— Теперь послушай меня. Я проснулся раньше тебя. Ты крепко спала в моих объятиях, и я не хотел тебя будить. Но мне необходимо было облегчиться. Потом я решил выкурить сигарету и набрать нам яблок на завтрак. Когда я вернулся, тебя уже не было. Я подумал, что ты отправилась в дом Кларков, и поспешил туда. Но тебя и там не было. Я подумал, что ты меня бросила. Тогда я забрался на второй этаж и с досады начал крушить мебель в своей бывшей комнате.

— Ты подумал, что я от тебя ушла?

— Да, — не сводя с нее глаз, ответил он.

— Неужели ты не слышал моих криков? Я звала тебя. Орала во все горло: «Габриель! Габриель!»

— Честное слово, не слышал. Наверное, похмелье притупило мне слух. Или тебя занесло куда-то в сторону.

— Ты сказал — решил выкурить сигарету? Но пока ты был со мной, ты не курил, — скептически заметила ему Джулия.

— Держался. Не хотел, чтобы ты вдыхала табачный дым. Кстати, потом я вообще бросил курить.

— А почему ты не пытался меня найти? — спросила она.

Габриель виновато отвел глаза.

— Я заснул в своей бывшей комнате прямо на полу. Когда Ричард меня растолкал, был уже день. Он сказал, что ждет от меня объяснений по поводу того кошмара, что я учинил в их доме. Когда я спросил у него про Беатриче, Ричард назвал это пьяным бредом.

— А Рейчел?

— Я уехал до ее возвращения. Рейчел тогда очень сильно на меня рассердилась и несколько месяцев вообще не желала со мной разговаривать.

— Габриель, зачем ты мне врешь? Когда я проснулась, рядом лежала твоя куртка. Я взяла ее и вместе с пледом принесла в дом Кларков. Свернула, положила на крыльце, поверх пледа. Вот тебе и подсказка. И неужели никто не видел мой мопед?

— Я не вру. Может, Кларки и видели. Куртку мне отдала Грейс и тоже ничего не сказала. Тогда я начал думать, что пережил сильнейшую галлюцинацию, приняв иллюзорную Беатриче за живую девчонку.

— Как ты мог поверить в галлюцинацию? Ты же был не настолько пьян.

Габриель закрыл глаза и сжал кулаки. Джулия молча наблюдала, как пульсируют вены на его руках. Наконец он открыл глаза, но его взгляд уперся в стол.

— Потому что я был с похмелья, сбит с толку. Но самое скверное… я тогда сидел на коксе.

«Бум!»

Джулии показалось, что она услышала грохот. Это рушилась ее романтическая сказка о прекрасном принце Габриеле, ударившись о гранитную стену реальности. Джулии стало тяжело дышать.

— Рейчел тебе не рассказывала, что спровоцировало тот погром? Ричард догадался сразу, как увидел меня в аэропорту в Гаррисбурге. Он заметил, что я как-то странно себя веду. Мне Ричард ничего не сказал, но перед обедом порылся в моих вещах и нашел дозу. Тогда он спросил, как это понимать. Я ответил, что моя личная жизнь его не касается. Чем больше он говорил, тем сильнее меня злили его слова… Остальное ты знаешь.

Джулия зажмурилась и обхватила голову руками. Габриель сидел, терпеливо дожидаясь, пока она заговорит.

— Значит, кокаин, — прошептала она.

— Да.

— Это что же, я целую ночь провела в лесу наедине с двадцатисемилетним наркоманом? А утром у него к похмелью добавились ломки? Боже мой, какая же я была дура!

— Джулианна, ты вовсе не была дурой. Ты была слишком чистой, чтобы понимать некоторые вещи. Это мне нужно было напрячь остатки мозгов и не тащить тебя на романтическую прогулку.

У нее затряслись плечи.

— Джулианна, посмотри на меня.

Она покачала головой.

— Между прочим, в то утро я видел твоего отца.

— Ты? Моего отца? — встрепенулась Джулия.

— Сама знаешь, каково жить в маленьком городишке. Слухи поползли, когда Ричард привез в больницу Скотта и ни один из них не объяснил причину его травм. Окровавленного, нос сломан. Сплетни добрались и до твоего отца, и он сразу же отправился в дом Кларков узнать, не надо ли чем помочь.

— Отец даже не упоминал о визите к ним.

— Ричард и Грейс были в шоке. Твой отец хотел уберечь их от городских пересудов. Еще хорошо, что нас с тобой никто не видел, а то бы такого накрутили… — Он замолчал и потряс головой. — А почему ты ничего не рассказала Рейчел?

— Я была в шоке. И чувствовала себя униженной.

Сказанное ударило по Габриелю. Он попытался взять Джулию за руку. Казалось, его глаза прожигали ее насквозь.

— Разве ты не помнишь того, что было между нами?

Однако Джулия с силой оттолкнула его руку.

— Конечно помню. Именно поэтому мне и было так больно. Сколько раз я по минутам восстанавливала тот вечер и ночь. Вспоминала каждое твое слово. Пыталась убедить себя: должно быть, у тебя имелись причины, чтобы взять и исчезнуть. Иногда мне казалось, что ты решил просто поиграть со мной. Мне часто снились кошмары: я блуждаю по лесу и никак не могу выйти. Но страшнее всего было даже не это. Сама не знаю почему, я надеялась, что ты вернешься. Годами надеялась, что однажды ты постучишь в мою дверь и скажешь, что я тебе нужна. Правда, глупо?

— Совсем не глупо. Я себя не оправдываю. У тебя были все основания думать, что я тебя бросил. Но клянусь, у меня и в мыслях такого не было. Если б я только знал, что ты реальная девушка, живущая в Селинсгроуве, я бы в тот же день постучался в твою дверь. — Габриель прочистил горло. Джулия чувствовала, как дрожит его колено под столом. — Джулианна, я человек, подверженный зависимостям. Одна из них — контроль над людьми и событиями. И от этой зависимости мне не освободиться.

— Ты сказал, «одна из них». Значит, есть и другие? Те же наркотики?

— Нет! Почему ты так думаешь?

— Ты сам назвал себя человеком, подверженным зависимостям. Есть я или нет меня — разницы никакой. Зависимости остаются.

— Ошибаешься. Разница есть, и значительная.

— Насколько я понимаю, человеку, подверженному зависимостям, все равно, за что цепляться. Наркотики, выпивка, секс, люди… Что, если ты, как говорят, подсядешь на меня?

— Я уже подсел на тебя, Беатриче. Но ты намного опаснее, чем кокаин.

Джулия покачала головой и наморщила лоб. Габриель снова потянулся к ней и стал гладить вены, проступившие на ее худенькой, бледной руке.

— Говорю тебе как на исповеди: у меня разрушительная натура. Я склонен к переменам настроения. У меня скверный характер. Отчасти это объясняется моей «аддиктивностью», как выражаются психологи. Отчасти — моим прошлым. Джулианна, мои мысли о тебе всегда были очень возвышенными. Настолько возвышенными, что я считал тебя либо плодом своего воспаленного ума, либо… вершиной Божьего творения. Неужели ты будешь меня упрекать за такие мысли?

Джулия невольно отпрянула. Напор его глаз и слов угрожал прорвать хрупкую оборону. Его пальцы, гладившие ее руку, оставались прохладными, но ей казалось: еще немного — и она вспыхнет, превратится в живой факел, а потом — в кучку пепла.

— Ты и сейчас принимаешь наркотики?

— Нет.

— Проходишь курс восстановления?

— Тоже нет. После всего, что я учинил в Селинсгроуве, Грейс убедила меня начать лечение. Я ведь приехал в Селинсгроув, собираясь покончить с собой. Мне лишь нужны были деньги, чтобы уладить кое-какие дела. Но ночь, что мы провели в яблоневом саду, все изменила. Когда мне сказали, что в этом городишке нет никого по имени Беатриче, я решил: ты была либо галлюцинацией, либо ангелом, посланным мне во спасение. Lo seme di felicita messo de Dio nell’ anima ben posta.

Джулия даже закрыла глаза, узнав слова из Дантова «Пира»: «Семя блаженства, посланное Богом в душу, готовую его принять».

— Скотт был очень зол на меня. Пригрозил: если я немедленно не начну лечение, он даст случившемуся официальный ход. В тот же день Ричард отвез меня в Филадельфию, в один из центров по лечению наркоманов. Там я прошел начальный курс, а реабилитацию проходил уже в Бостоне, поближе к моей… работе.

Чувствовалось, Габриелю даже сейчас тяжело вспоминать об этом.

— Но почему ты собирался покончить с собой?

— Этого я тебе не скажу.

— Почему?

— А потому, Беатриче, что, если демоны прошлого ушли, не надо их вспоминать, не то еще вернутся.

— У тебя есть суицидальные наклонности?

— Нет. Когда мы впервые встретились, я находился в жуткой депрессии. Конечно, свою роль сыграл кокс. Но были и другие… проблемы. Они тогда разом навалились на меня. Ты же знаешь: человек кончает с собой, когда теряет всякую надежду. А я, встретив тебя, обрел надежду.

Видя, как тяжело даются Габриелю эти признания, Джулия решила сменить тему:

— Скажи, твоя родная мать была алкоголичкой?

— Да.

— А отец?

— О нем я предпочитаю не говорить.

— Рейчел рассказала мне о наследстве.

— Единственное доброе дело, которое он сумел сделать, — поморщился Габриель.

— Не единственное, — тихо возразила Джулия.

— Это почему же?

— Потому что он дал тебе жизнь.

У Габриеля сразу же просветлело лицо, и он молча поцеловал ей руку.

— Твой отец тоже был алкоголиком? — спросила она.

— Не знаю. Знаю лишь, что он был крупной шишкой в какой-то нью-йоркской компании и умер от сердечного приступа. Мне не хотелось вникать в подробности его жизни.

— Габриель, а как ты определишь свое отношение к выпивке? Ты считаешь себя алкоголиком?

— Нет.

У Джулии дрожали пальцы. Она аккуратно сложила салфетку, потом отодвинула стул и встала:

— Я рада, что ты избавился от пристрастия к наркотикам. Но пьянство тоже страшная вещь. Я бы не хотела связывать свою жизнь с алкоголиком. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать ее на борьбу с чьими-то запоями и похмельем.

Габриель в упор смотрел на Джулию, пытаясь встретиться с ней глазами.

— Ты права, Джулианна. Но если бы ты пожила со мной бок о бок, то убедилась бы, что я не алкоголик. И я обещаю тебе впредь не напиваться. Я полгода вообще почти не пил. И надо же, это случилось на твоих глазах.

— Моя мать без конца обещала бросить пить. Несколько раз пыталась лечиться. Потом срывалась. А вдруг тебя снова потянет к наркотикам? Особенно после того, как ты убедился: я не та Беатриче, которая тебе привиделась? Ты жаждешь небесного идеала, а я всего лишь земная девушка.

— Я уже шесть лет не употребляю наркотики. И срывов за это время у меня не было. Правда, у меня полно других изъянов. Джулианна, я вовсе не держусь за идеал. Я хочу узнать тебя такой, какая ты есть на самом деле. А в реальности ты намного красивее и желаннее, чем Беатриче из моих видений. Если выбирать между тем идеалом и тобой, я без колебаний выберу тебя.

По щеке Джулии скатилась одинокая слезинка, которую она тут же смахнула.

— Ты меня не знаешь, Габриель. И никогда не знал. В тот вечер ты обнимал не меня, а Дантову Беатриче. Некий собирательный образ. Ты соединил его Беатриче с Беатриче Холидея. Меня там не было.

— Все, что я тогда делал и чувствовал, было совершенно реальным, — замотал головой Габриель.

— Тебе так казалось, но ты находился во власти своих иллюзий.

— Говорю тебе, Джулия: все было реальным. Все. Едва я коснулся тебя, я это понял, а когда снова коснулся тебя… я тебя вспомнил. Мое тело тебя вспомнило. Это мой разум тебя забыл, но он неисправимый придурок.

— Я уже не та наивная девчонка. А ту, какой я стала, ты невзлюбил с первого взгляда. Точнее, с первого семинара.

— Неправда. Из наивной девчонки ты превратилась в красивую молодую женщину.

— Тебе нужен послушный котенок.

— Нет, Беатриче.

— Перестань называть меня этим именем, — стиснув зубы, потребовала она.

— Прости, Джулианна. Знаю, что за два неполных месяца успел причинить тебе немало боли. Знаю о своей темной стороне. Но позволь мне проявить и другую, светлую сторону. Я хочу, чтобы ты убедилась: эта сторона действительно существует. Я способен быть хорошим. Даже очень хорошим. Ты мне это позволишь?

— Слишком поздно. Я не смогу. — И хотя ей было очень больно поступать таким образом, Джулия направилась к выходу, прихватив по дороге рюкзак и пальто.

— А как же наша прошлая ночь? — спросил Габриель, идя следом. — Неужели она ничего для тебя не значила?

— Что она должна была значить? Просвети меня. — Джулия уперлась спиной в стену и крепко прижала к груди рюкзак.

— Неужели я должен объяснять тебе словами? — спросил Габриель, обнимая ее за плечи. — Ты что же, ничего не почувствовала?

Его губы почти рядом. Его теплое дыхание ласкало ее кожу. И Джулия задрожала.

— Что, по-твоему, я должна была почувствовать?

— Единение наших тел. Джулианна, ведь ночью ты пришла ко мне. Легла в постель. Скажи, почему ты это сделала? Почему сказала, что не можешь оставаться одна? А я знаю. Потому что мы родственные души. Прямо по Аристофану: одна душа на два тела. Ты моя недостающая половина. Мой башерт.

— Башерт? Ты хоть знаешь значение этого слова? Его превратили в расхожую поговорку: «Башерт есть башерт». Судьба есть судьба. Но это, Габриель, может означать что угодно и совсем не обязательно меня.

— Твои лингвистические познания не перестают меня удивлять, — широко улыбаясь, сказал он.

— Просто я знаю это слово.

— Естественно, знаешь, моя дорогая. Потому что твоя голова прекрасна не только снаружи, но и внутри. — Кончиками пальцев Габриель стал гладить ей шею.

— Габриель, прекрати! — Его ласки мешали ей связно думать. — Пусть ты и преодолел тягу к наркотикам, механизм зависимости остался. А я дочь алкоголички. Больше я себе этого не позволю.

— Джулия, я не заслуживаю тебя. Я это знаю. Conosco і segni dell’antica fiamma. Я ощутил это еще тогда, в первый раз, едва взяв тебя за руку. Я ощутил это в первом поцелуе. А вчера ночью ощущения вернулись… все, до самых мельчайших. Я тебя не придумал. Ты изменилась, но мои ощущения тебя остались прежними. Я не хочу ни к чему тебя принуждать. Если ты скажешь, что для тебя эти ощущения ничего не значат, я открою дверь и не буду тебя удерживать.

Джулия закрыла глаза, пытаясь загородиться от его мольбы. «След прежней страсти познаю я вновь».[29]

— Молчишь? Язык не поворачивается это сказать? Я знаю почему. Твои тело и сердце помнят меня. Ты велела им меня забыть, а они не в состоянии это сделать. Вспомни меня, Беатриче. Вспомни своего первого мужчину.

Его губы целовали ей шею. У Джулии застучало в висках. Предательское тело! Оно не умело лгать и не слушалось рассудка. Сейчас Габриель мог просить ее о чем угодно, и она бы согласилась. Эта мысль привела Джулию в отчаяние.

— Габриель, прошу тебя…

— О чем? — прошептал он, покрывая поцелуями ее шею.

Конечно же, он чувствовал дьявольскую силу своих губ.

— Прошу тебя, дай мне уйти.

— Не могу. — Габриель забрал у нее рюкзак и пальто и бросил их на пол.

— Я тебе не доверяю, — сказала Джулия.

— И это я тоже знаю.

— Габриель, ты опять сломаешь мне жизнь, и теперь уже окончательно.

— Такого никогда не будет.

Он осторожно взял ее лицо в свои ладони. Джулия закрыла глаза. Она ждала поцелуев, ждала прикосновения его влажных губ. Но он не торопился ее целовать. Тогда она открыла глаза.

Габриель смотрел на нее и улыбался, а потом с какой-то нарочитой медлительностью стал ласкать ей лицо. Он действовал словно исследователь, стремящийся запомнить каждую линию, изгиб и черточку. Кончик его большого пальца двигался вниз и вверх по ее шее. Джулию затрясло.

— Не надо напрягаться, дорогая, — прошептал Габриель и ткнулся носом в ее шею. — Я сейчас покажу тебе, на что способен, когда никуда не тороплюсь.

Не выпуская ее лица из своих ладоней, Габриель прижимался губами к ее лбу, носу, щекам, подбородку. И только когда она снова закрыла глаза, его губы соединились с ее губами. К тому моменту Джулия уже перестала дышать.

Едва их губы встретились, ее обдало жаром. Но Габриель действительно никуда не торопился. Он медленно водил губами по ее сомкнутым губам, но своих губ он пока не размыкал. Его руки погладили ей волосы, чуть-чуть помассировали макушку и скользнули вниз.

Джулия не была обольстительницей. Огонь, бушевавший внутри, делал ее движения не грациозными, а скорее наоборот. Она почти вцепилась Габриелю в волосы, наматывая их себе на пальцы. Их губы оставались сомкнутыми, пока в какой-то момент он не провел языком по верхней губе Джулии, прежде чем осторожно зажать ее зубами.

Это возбуждало. Это еще сильнее разжигало в ней огонь. Так медленно Габриель еще никогда и никого не целовал. Медлительность его движений не распространялась на его сердце, которое колотилось все быстрее. Услышав легкий стон Джулии, Габриель осторожно запрокинул ей голову. Это должно было заставить ее губы разомкнуться. Однако Габриель и здесь не торопился. Он дождался, когда подбородок Джулии сделается мягким. Дождался, когда она сама высунет кончик языка, и только тогда принял ее приглашение.

Зная, что поцелуи Джулии могут оказаться лихорадочными и потому скомканными, Габриель и здесь взял ситуацию под контроль. Ему не хотелось грубых, жарких поцелуев. Он оставался верным своему желанию целоваться медленно. Вдумчиво, наслаждаясь каждым мгновением. Джулии показалось, что прошло не менее полувека, пока его руки спустились с ее лица на шею и дальше, к плечам. Еще полвека понадобилось его рукам, чтобы начать спуск по ее спине и нырнуть под одежду; туда, где их ждала встреча с ее нежной кожей. Одновременно Габриель медленно исследовал ее рот, словно ему выпал первый и единственный шанс.

Когда же его руки добрались до ложбинки на ее спине, впервые обнаруженной ночью, Габриель сам засопел и даже застонал. Это была территория, еще не нанесенная на карту. Более того, это была запретная территория, куда он пока не имел права вторгаться.

Джулия не знала, что с нею происходит. Она цеплялась за Габриеля, будто их вот-вот должны были разлучить. Она стонала и даже всхлипывала, обнажая всю свою беспомощность. Эти звуки будоражили Габриеля сильнее, чем любые стоны и крики сексуально ненасытных женщин. Они завораживали, околдовывали. Габриель стал осторожно разворачивать Джулию, чтобы теперь не ее, а его спина оказалась прислоненной стене. Пусть не ощущает себя загнанной в ловушку и наслаждается тем, что в ловушке оказался он.

Джулия дышала им. Габриель стал ее кислородом. Череда поцелуев не давала ей вдохнуть настоящего воздуха, и очень скоро у нее поплыла голова. Это лишь усилило ощущения от его поцелуев. Она больше не противилась его губам…

Наконец Габриель оторвался от губ Джулии.

Большими пальцами он провел по обнаженной коже ее талии, и Джулия сделала резкий вдох. Затем Габриель так крепко обнял ее, что почувствовал, как ее соски уперлись ему в грудь.

— Джулия, тебе нужно привыкнуть к моим губам. Я намерен целовать тебя часто и много, — сказал Габриель, целуя ее в волосы.

Она ответила не сразу. Понадобилось какое-то время, чтобы к ней вернулся голос.

— Габриель, я не даю тебе никаких обещаний. Я ни на что не соглашаюсь. Один поцелуй не может все изменить.

Он перестал улыбаться, но рук не разжал. Потом, как всегда, одним пальцем отбросил с ее лица прядь волос.

— Дай мне шанс. Мы не будем торопиться и постараемся исцелить друг друга.

— Прошлой ночью ты говорил о том, чтобы нам подружиться. Но друзья так не целуются.

— Мы можем быть друзьями, — усмехнулся Габриель. — Если желаешь, мы возьмем за образец правила куртуазной любви. Ты только напомни мне о них, когда я снова буду тебя целовать. И я напомню тебе.

— Я не настолько доверяю тебе, чтобы решиться на большее, — сказала она, отворачиваясь. — Но даже если бы и решилась, ты очень скоро разочаровался бы во мне.

— Что ты такое говоришь?

— Тебе не хватит меня одной, и, когда ты это поймешь, ты меня бросишь. Прояви ко мне милосердие и не начинай того, что тебе принесет разочарование, а мне — боль. Найди женщину, которая в сексуальном плане подходит тебе больше, чем я.

Лицо Габриеля стремительно краснело, а глаза превращались в уже знакомые лазерные лучи. Джулии показалось, что он на грани срыва.

— Что он с тобой сделал? — вдруг спросил Габриель.

Она ждала чего угодно, только не этого вопроса.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Габриель заставил себя успокоиться. Он распрямил плечи, встав во весь рост.

— Не знаю, уж как ему удалось внушить тебе все эти глупости, но, к сожалению, они прочно засели у тебя в голове. Но я — это не он. Неужели ночь, проведенная со мной в яблоневом саду, не показала тебе, что нас связывает не секс? — Габриель погладил ей волосы. — За одно это я мог бы его убить. За то, что он сломал тебе дух. Не стану тебе врать насчет своей монашеской жизни. Женщин у меня было много. Разных. Но мне хотелось чего-то настоящего, превосходящего обычное траханье. Знаю, что и тебе хотелось того же, иначе ты давно распрощалась бы со своей девственностью. Допустим, у нас с тобой ничего не получится. Ты найдешь себе кого-то другого. Каковы шансы, что этот парень окажется девственником? Почти ноль. И тогда ты опять начнешь сомневаться в себе и говорить уже не мне, а другому, что он быстро в тебе разочаруется. Знаешь, любой мужчина, расставшийся с тобой из-за твоей сексуальной неопытности, не стоит даже половины твоей слезинки. Джулия, ты должна научиться верить и надеяться. Если не в наши отношения, то в себя. Иначе ты никому не позволишь себя полюбить.

— Ты ведь совсем меня не знаешь.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, и очень хочу узнать все остальное. Стань моим профессором, Беатриче. Я с радостью запишусь на твой курс и обещаю быть добросовестным студентом. Научи меня заботиться о тебе.

— Габриель, не надо превращать это в шутку.

— А я и не шучу. Мы очень многого не знаем друг о друге. И мне просто не терпится начать процесс познания.

— Я не хочу быть одной из твоих женщин.

— Кто тебе сказал, что у меня целый гарем? — не выдержал Габриель. — Зачем мне другие женщины, если есть ты? И я не позволю, чтобы кто-то еще дотрагивался до тебя, включая Пола и всех прочих «трахателей ангелов».

— Габриель, я действительно не хочу делить тебя еще с кем-то.

— Меня?

— Да.

— Это и так понятно.

— Нет, непонятно.

— Подожди, ты о чем? — насторожился Габриель.

— Я хочу быть уверена, что ты не будешь спать ни с какой другой женщиной. Даже сейчас, пока я еще ничего не решила. Этим ты покажешь, что по-настоящему веришь в меня.

— Договорились.

— Ты говоришь так, будто для тебя это пара пустяков! — засмеялась Джулия. — Ты что, всерьез готов расстаться со всеми своими… подружками ради возможности, что однажды у нас с тобой произойдет… это? Что-то мне не верится.

— Когда приобретаешь несравненно больше, чем теряешь, терять не жалко. Ты убедишься в серьезности моих намерений, и не один раз. — Габриель поцеловал ее в щеку.

— А… Полина? — шепотом спросила Джулия.

Габриель словно не слышал ее вопроса. Поцелуи продолжались, пока он не дошел до ее плеча.

— Здесь тебе нечего опасаться.

— Я не хочу делить тебя с нею.

— Тебе и не придется, — теряя терпение, ответил он.

— Полина — твоя жена?

Взгляд Габриеля стал каменным.

— С чего ты взяла? Нет, конечно.

— Бывшая жена?

— Джулианна, прекрати. Нет, мы никогда не были женаты. Конец темы.

— Я хочу знать о ней.

— Нет.

— Почему нет?

— Есть причины, которые мне сейчас не хочется обсуждать. Я говорю тебе правду: я не сплю и не собираюсь с ней спать. По-моему, этого достаточно.

— А кто такая Майя?

— Нет! — стиснул зубы Габриель.

— Габриель, я видела татуировку у тебя на груди. Буквы на сердце.

— Этого я тебе сказать не могу, — отрезал он, скрещивая руки.

— Вот и я не могу сказать, хочу ли я оставаться с тобой. — Джулия потянулась за рюкзаком и пальто.

— Джулианна, кто внушил тебе эту неуверенность в себе и своей сексуальности? Это был Саймон? — (Она съежилась.) — Скажи мне.

— Не произноси это имя в моем присутствии.

— Я вообще ничего о нем не знал. Ночью услышал от тебя. Ты чуть не плакала… Расскажи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что меня тошнит от одного этого имени, — прошептала Джулия и взмолилась всем богам, чтобы заставили Габриеля поменять тему.

В мозгу Габриеля зашевелилась мрачная догадка. Он понимал: сейчас об этом лучше не спрашивать, но догадка была слишком чудовищная и упрямая.

— Джулианна, он что… силой… овладел тобой?

— Нет, Габриель. Моя девственность осталась при мне.

— Даже если бы это и случилось, для меня ты все равно была бы девственницей. Надеюсь, к себе в душу ты его не пускала.

В его голосе было столько искренности и боли, что у Джулии зашлось сердце.

— Это очень благородно с твоей стороны. Но я тебе не вру: физического насилия надо мной не было.

Габриель прикрыл глаза и вздохнул:

— Видишь, как мы похожи? У каждого есть свои секреты, которыми мы не хотим делиться. Я не собираюсь тебе врать, но рассказать тебе обо всем пока не могу. По крайней мере, сегодня. Да и у тебя есть секреты, о которых тебе больно рассказывать. Я больше не стану допытываться. — Он обнял ее за талию.

— Значит, будем хранить секреты друг от друга? — удивилась Джулия.

— Пока что да.

— И среди них — один общий. Ко всему прочему, я ведь еще и твоя аспирантка.

Габриель закрыл ей поцелуем рот.

— Да, дорогая. Этот секрет мы будем хранить особенно тщательно… Кстати, а чего это мы с тобой торчим в прихожей, когда в квартире есть более приятные уголки? Я сомневаюсь, что ты сыта. Давай вернемся за стол. Я сделаю кофе. Можем продолжить разговор там. Можем есть в полном молчании. Только, пожалуйста, не уходи. Прошу тебя.

Джулия все еще озиралась на дверь.

— Габриель, мне нужно знать, какие у тебя чувства ко мне, — запинаясь, сказала она. — Я должна знать, не игра ли это для тебя. Я хоть капельку нравлюсь тебе? Настоящая я, а не ангел из твоих видений?

— Конечно, ты мне нравишься. А если серьезно, то я хочу завоевать твое доверие. Куда нас это приведет, зависит от тебя.

Джулия потянулась к его волосам. Габриель закрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновениями. Он глубоко дышал, словно ее ласка была для него медитацией. Когда он открыл глаза, Джулия увидела в них голод. Она втянула голову в плечи. Но Габриель улыбнулся, и голод в его глазах сменился надеждой.

Она не хотела плакать. Слезы полились сами собой.

— Я себе это совсем не так представляла, — всхлипывала Джулия, вытирая лицо ладонью. — Я тебя нашла, но как же все это далеко от моих снов и мечтаний. Я и подумать не могла, что ты… такой.

— Знаю. — Габриель снова обнял ее и поцеловал в лоб.

— Мне было семнадцать, когда я влюбилась в тебя. Как говорят, втрескалась с разбегу. Первый раз. А это был даже не ты. Я столько лет тешила себя обманом.

— Прости, что разочаровал тебя. Я и сам хотел бы предстать перед тобою рыцарем, а не драконом. Но я не рыцарь. — Он разжал руки и отошел на шаг. — Все зависит от тебя, Джулианна. Одним своим словом ты можешь меня спасти или прогнать.

Джулия прижалась мокрым лицом к его груди. «Можно подумать, у меня есть выбор».

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Пол, привет! Сигнала не слышала. Похоже, у меня что-то с домофоном.

Эмерсон отчитал по первое число, но выгонять не собирается (уф!). Придется искать нового руководителя. Этим и занимаюсь, вплотную. Потом поговорим. Спасибо за поддержку.

Джулия

Пол смотрел на текст эсэмэски, растерянно почесывая в затылке. Значит, домофон не работает? Что ж, удобная отговорка. И каков скрытый смысл этого послания? Может, она обиделась, что он сник и ретировался, когда Эмерсон на него шикнул? Или есть другая причина? Но времени разыскивать Джулию у Пола сейчас не было. Эмерсон прислал ему по электронной почте довольно внушительный список книг, которые нужно было взять в библиотеке и не позже часа дня доставить в профессорский кабинет.

Пол отправил Джулии короткий ответ, выразив радость, что с нею все в порядке, после чего покинул свое жилище и зашагал в сторону библиотеки имени Робартса.

* * *

Джулия сидела на кожаном диване, уперев подбородок в ладони. Из громадных окон гостиной Габриеля открывался захватывающий вид: почти весь центр Торонто и часть озера Онтарио. Городские деревья сменили цвет и теперь переливались золотистыми и желтыми оттенками с вкраплениями оранжевого и красного. Это напомнило Джулии канадские пейзажи в Художественной галерее Онтарио, куда они ходили с Полом.

После завтрака она предложила убрать со стола и вымыть посуду, но Габриель и слышать не хотел. Он поцеловал ее в лоб и велел отдохнуть, как будто это было легко сделать. Джулия смотрела на город, а мозг снова и снова воспроизводил их утренний разговор с Габриелем. Она пыталась соотнести нынешнего Габриеля с тем, прежним.

Как она могла быть настолько слепа? И почему Кларки скрыли от нее, что Габриель — наркоман? Они всегда считали ее членом семьи, но даже Рейчел ни единым словом, ни малейшим намеком не приоткрыла ей завесу над семейной тайной. Лишь во время их прощальной встречи подруга обронила несколько туманных фраз о тьме, окутывающей ее брата. Или у Кларков было принято изъясняться метафорами в духе английских поэтов-романтиков из позапрошлого века? Для понимания всех этих намеков и иносказаний Джулии требовался солидный курс по английской поэзии.

Габриель стоял возле камина и смотрел на Джулию. Она удивительно вписалась в интерьер его гостиной и сейчас была похожа на любопытную кошку, разглядывающую мир за окном. Но ее напряженные плечи безошибочно подсказывали: Джулия все еще чего-то боится. Возможно, его. Габриель тоже сел, оставив между ними заметное расстояние. Джулия не делала попыток подвинуться или хотя бы посмотреть на него.

— А поближе сесть не хочешь? — с улыбкой спросил он, протягивая ей руку. Джулия не слишком охотно взяла его руку. Габриель осторожно подтянул ее к себе и поцеловал в волосы. — Ну что, так лучше?

Она вздохнула и закрыла глаза.

— Тебе удобно? — спросил он.

— Да.

Напряжение постепенно уходило из ее тела. Это вообще чудо, что после столь непростого разговора она сидит рядом с ним. Со стороны могло показаться, что Габриель рассеянно гладит ее по волосам, однако он сейчас вовсе не был рассеян.

— Когда тебя последний раз вот так обнимали? — спросил он.

— Вчера ночью.

— Это я помню. А раньше?

— А раньше я не помню.

Габриель понял, что и эту тему лучше не трогать.

«Похоже, она изголодалась по обычной ласке. Матери-алкоголички почти не заботятся о своих детях. А этот Саймон, видимо, тоже не часто обнимал ее — разве когда пытался раздеть».

Мысли о неизвестном ему Саймоне рассердили Габриеля. Но дело было даже не в нем. Джулия выросла среди черствых и равнодушных взрослых, и едва ли ее трезвый отец был многим лучше матери-алкоголички.

— Тебе приятно, когда я тебя так обнимаю? — шепотом спросил он.

— Да.

— А мне приятно тебя обнимать. Видишь, сколько приятного мы доставляем друг другу?

Джулия не лукавила: ей и в самом деле было приятно полулежать в объятиях Габриеля. Но ей не давал покоя вопрос, и через какое-то время она все-таки не утерпела и спросила:

— Скажи, а откуда у тебя тот снимок, что висел возле кровати? Ну, тот, где мужчина целует женщину в плечо? Где ты его приобрел?

— Нигде, — сухо ответил Габриель.

— Тогда где…

— А это так важно?

— Если не хочешь рассказывать, не надо. Просто я наткнулась на этот снимок в твоей гардеробной, когда искала себе свитер. Очень красивый снимок. — Джулия хотела было отодвинуться, но Габриель держал ее крепко.

— Ты и в самом деле считаешь тот снимок красивым? — уже намного мягче спросил он, приподнимая ей подбородок, чтобы видеть ее глаза.

— Да.

— А остальные?

— Они хуже.

— Я их сделал сам, — признался Габриель.

— Ты? — искренне удивилась Джулия.

— Да.

— Но они же…

— Эротические?

— Да.

— Мисс Митчелл трудно поверить, что я способен делать красивые и в то же время эротические фотографии? — лукаво улыбнулся Габриель.

— Я не знала, что ты фотограф. И эти снимки сильно отличаются от обычных.

— Фотографом я себя не считаю. Но снимки получились удачными. Кстати, у меня есть и другие.

— Другие? — по-детски удивилась Джулия. — И на них тоже женщины?

Габриель придвинулся ближе:

— Женщины, которые… были моими приятельницами.

— Фотомодели?

— Нет.

Джулия смущенно терла лоб, пока не догадалась:

— Так это…

— Да, — вздохнул Габриель. — Конечно, развешивать их на стенах — это дурной вкус. И еще более дурной вкус — допустить, чтобы они попались тебе на глаза. Вот я и поспешил их снять, прежде чем ввести тебя в свою спальню. Но все снимки были сделаны не тайком, а с согласия этих женщин. Некоторые даже просили их сфотографировать. Как ты заметила, я там тоже присутствую. Так что я не был сладострастным наблюдателем.

Значит, это… он? Джулии хотелось спросить, на каком снимке запечатлена Полина, но признание ошеломило ее.

— Тот мужчина — ты? — все еще не веря, спросила она.

— Да.

— И на снимке, о котором я спрашивала?

— Что ты так удивляешься? Я думал, тебе я там понравился.

— Но ведь ты там… совсем голый. — Джулия чувствовала себя маленькой девчонкой, произнесшей неприличное слово. Она покраснела и стала обмахиваться ладонью.

Габриель от души хохотал.

— Я же голый на всех снимках. — Он притянул Джулию к себе и страстно зашептал: — Мне тот снимок тоже очень нравится, хотя женщина с фото потом меня разочаровала. — Габриель улыбнулся: — Я бы с радостью сфотографировал и тебя.

— Мне твоя затея не нравится.

— Почему? Ты ведь такая красивая. Ты бы затмила всех тех женщин. Представляешь? Снимок в профиль. Наклон головы. Элегантный поворот шеи. Ты бы превзошла Беатриче с полотна Холидея.

Джулия молча покачала головой.

— Хорошо, этот вопрос мы отложим. А как насчет того, чтобы вечером отправиться в «Скарамуш»? Замечательный ресторан.

— По-моему, это не самая лучшая идея, — сказала Джулия, все еще пытаясь совладать с дыханием.

— Почему?

— Не ты ли говорил, что нас не должны видеть вместе?

— Я хорошо знаю владельца. Он найдет нам укромный уголок, где нас вообще никто не увидит. Но может, ты хочешь снова побывать в «Гавани-60»? Не соскучилась по Антонио? Он давно уже спрашивает, когда я тебя приведу.

— Серьезно?

— Конечно. Антонио вспоминает обед в Итало-канадском клубе. Ты все его семейство очаровала.

— Антонио — очень добрый человек. И семья у него прекрасная. Мне было легко с ними.

Габриель наклонился, чтобы ее поцеловать, но Джулия уперлась рукой в его грудь.

— Обед придется отменить. Завтра у меня встреча с Кэтрин Пиктон, а я еще и подготовиться не успела.

— Завтра?

— Она пригласила меня к себе на чай. Честно говоря, я побаиваюсь к ней идти.

— Тогда я должен тебе кое-что рассказать об этой даме. Тебя встретит такая милая бабуля, но не купись на ее внешний вид. Бабуля эта очень умна и не любит тратить время попусту. Никаких разговоров на общие темы. К тому же ее совершенно не интересует, откуда ты родом и все такое. Обращайся к ней только «профессор Пиктон».

— Это я уже поняла… по другим оксфордским придуркам, — усмехнулась Джулия.

— В твоих интересах поладить с нею. Капризы есть у каждого, но в блестящем уме старушке Пиктон не откажешь. Главное — сработаться с нею. Постарайся вести себя как благовоспитанная девочка, и ты ей понравишься.

Джулия вспомнила свой первый разговор в профессорском кабинете. Не ждет ли ее повторение, только в другом интерьере и с другим главным действующим лицом?

— Ну чего ты испугалась раньше времени? — улыбнулся Габриель, обнимая Джулию. — Уверен, она заинтересуется твоей темой. Потом скажет, что вот там-то и там-то нужно внести изменения. На твоем месте я бы не спорил, а сразу согласился. Свое дело она знает.

— Я вообще удивлена, что она согласилась встретиться со мной. Наверное, у нее и сейчас время расписано по минутам.

— Естественно, но я попросил ее оказать мне эту услугу. Легенда такая: у меня есть талантливая аспирантка, которой неловко находиться под моим руководством, поскольку она хорошо знает мою семью. По-моему, вполне правдивая легенда. Кэтрин на нее клюнула и согласилась. Мне пришлось выслушать ее монолог о современной молодежи. Она считает нынешних аспирантов не такими талантливыми и трудоспособными, как те, что были в то время, когда она сама была аспиранткой. Поэтому ничего определенного она мне не обещала.

— Ты ведь мог бы этого и не делать, — сказала Джулия, глядя, как он накручивает себе на палец завиток ее волос.

— Мог бы, но мне искренне хотелось тебе помочь. Жаль, конечно, что у тебя не получилось с Гарвардом.

— Почему жаль? Там бы я ходила на другие семинары, а не на твои, — сказала Джулия, рассматривая свои руки.

— Да, — улыбаясь, согласился Габриель.

Они еще немного поговорили об особенностях завтрашнего чаепития у профессора Пиктон.

— Мне нужно идти, — вдруг сказал Габриель, глядя на свой «Ролекс».

— Тогда и я пойду.

Джулия спрыгнула с дивана, подхватила рюкзак и направилась в прихожую, где висело ее пальто. Габриель догнал ее, загородив дверной проем.

— Оставайся. Я долго не задержусь.

Джулия закусила губу. Габриель нежно провел большим пальцем по ее рту, пытаясь освободить закушенную губу.

— Не делай этого. Мне больно смотреть на тебя. — Габриель осторожно убрал палец, чтобы она не истолковала неверно его жест, но не раньше, чем ему удалось дотронуться до кончика ее языка.

— И с кем же ты встречаешься?

— С Кристой, — смущенно ответил Габриель. — Разговор предстоит неприятный. Но мне будет намного легче, если ты останешься здесь и дождешься меня.

— У меня тоже накопилось много дел, да и Полу нужно позвонить. Вчера он даже домой ко мне заходил, — торопливо произнесла Джулия. — Я ему послала эсэмэску. Написала, что со мной все хорошо, но я буду искать себе нового руководителя. Вот только не знаю, как ему лучше преподнести, что руководитель уже найден и это Кэтрин Пиктон.

— А почему ты вообще должна ему что-то объяснять? — раздраженно спросил Габриель. — Просто скажи, что твои дела его не касаются.

— Но он мой друг.

— Тогда придумай что-нибудь, связав Кэтрин с возможностью проходить докторантуру в Гарварде. Она в приятельских отношениях с Грегом Мэтьюсом.

Джулия кивнула и стала застегивать пальто.

— Постой. — Габриель скрылся в кабинете. Через несколько минут он вернулся, держа в руках довольно потрепанную книгу. Это была монография Чарльза Уильямса «Образ Беатриче». — Вот. Возьми.

— Габриель, ну сколько можно делать мне подарки?

— Если Кэтрин узнает, что тебе знакома эта книга, ты сразу поднимешься в ее глазах. Профессор Пиктон — большая поклонница Дороти Сэйерс,[30] а та, переводя «Божественную комедию», буквально паслась в монографии Уильямса… Если не хочешь брать эту книгу как подарок, считай, что взяла на время. Скажем, пока Кэтрин не согласится стать твоей руководительницей. Так тебе нравится больше? — насмешливо спросил Габриель.

— Спасибо, — смущенно пробормотала Джулия, засовывая книгу в рюкзак.

— Всегда рад помочь юному поколению. А теперь нам надо поговорить о другом. — (Джулия насторожилась.) — Все было бы куда проще, не будь ты моей аспиранткой. Я почти уверен, что Кэтрин тебя возьмет. Но остаются семинары. Ты же не можешь уйти с моего потока, поскольку других семинаров по Данте в нашем университете нет.

— Я при всем желании не могла бы уйти с твоего потока, иначе в мае мне выпуска не видать. Помнишь, в голосовых сообщениях ты что-то говорил об альтернативном курсе? Я тогда ухватилась за эту идею, а сейчас понимаю: мне все равно не обойтись без твоих семинаров… А почему ты вдруг об этом заговорил?

— Потому что, куда ни сунься, мы везде упираемся в этот чертов регламент отношений между преподавателями и студентами. Пока ты находишься на моем потоке, у нас с тобой не может быть никаких неофициальных отношений. Конечно, в следующем семестре все будет по-другому. Ты уже не будешь моей студенткой.

Джулия не хуже Габриеля знала все многочисленные «нельзя», упомянутые в бюрократическом сочинении с громким названием «Декларация о правах и обязанностях аспирантов». Декларация была составлена в лучших традициях пуританской морали. Преподавателям запрещалось спать со своими студентами. Аспирантам же категорически запрещались интимные отношения со своими руководителями.

Разумеется, вступать с Габриелем в интимные отношения Джулия не собиралась и надеялась, что он об этом помнит.

— Я не хочу снова тебя потерять, — прошептал Габриель. — И ни в коем случае не хочу мешать твоей учебе и работе над диссертацией. Мы что-нибудь придумаем. Может быть, сегодня же я переговорю со своим адвокатом.

— С адвокатом?

— Не волнуйся. Это, так сказать, рекогносцировка. Хочу узнать, каких пакостей мне ждать от университета, если я буду встречаться с аспиранткой, которая учится на моем потоке.

— Ты никак хочешь лишиться работы? — спросила Джулия, трясущимися пальцами хватая его за рукав.

— Нет, конечно.

— Однажды я уже создала угрозу твоей карьере. Не хочу делать это вторично. Нам разумнее всего пока держаться на расстоянии, а когда семестр закончится, снова обсудим наши отношения. Вдруг ты передумаешь? Решишь, что реальная Джулия тебе не нужна, — глядя на свои кроссовки, произнесла она.

— Джулианна, такого просто не может быть, — не выдержал Габриель.

— Нам нужно получше узнать друг друга. Такими, какие мы есть на самом деле. И пять оставшихся недель — хороший срок. Пять недель дружбы.

— Друзьям не запрещается вместе обедать. Как насчет завтра?

Джулия энергично замотала головой:

— Позвони мне. Даю честное слово, что отвечу на звонок.

— И когда теперь я тебя снова увижу? — мрачнея, спросил Габриель.

— В следующую среду, на семинаре.

— Это же целую вечность ждать!

— Ничего не поделаешь, профессор. Положение обязывает.

Джулия наградила его полуулыбкой и решительно направилась к двери.

— А ты ничего не забыла?

Она сняла рюкзак, торопливо проверяя, на месте ли ключи.

— По-моему, ничего.

— А по-моему, забыла. Ты забыла поцеловать на прощание бедного одинокого Габриеля, — шепотом опытного соблазнителя произнес он.

— Ты целуешься совсем не по-дружески, — заметила Джулия.

Он приблизился. Ее спина опять оказалось возле стены.

— Один дружеский чмок. Честное скаутское.

— А ты хоть был скаутом?

— Нет. — Он протянул руку и осторожно, чтобы не спугнуть Джулию, погладил ее по щеке.

Улыбка Габриеля была настолько обезоруживающей, что Джулия, сама того не желая, ответила ему улыбкой. Потом он приник губами к ее губам и… ничего.

Джулия ждала, что он попытается раздвинуть губы и запустит свой язык ей в рот. Нет. Габриель просто касался губами ее губ.

— Ну как тебе мой дружеский чмок? — со смехом спросил он, проводя большим пальцем по ее подбородку.

— До свидания, Габриель, — выпалила Джулия и выскочила на площадку.

Когда за нею закрылась дверь, Габриель привалился к стене и долго тер себе глаза, бормоча что-то маловразумительное.

* * *

Габриель не ошибся: разговор с Кристой был тяжелым и беспредметным. Вернувшись домой, он достал из холодильника бутылку минеральной воды и набрал номер своего адвоката Джона Грина. К счастью для Габриеля, он уже давно не нуждался в советах этого человека, но отношения на всякий случай поддерживал. Среди клиентов Грина попадались весьма сомнительные и опасные личности, но надо отдать ему должное: он был опытным юристом, особенно в вопросах канадского уголовного законодательства. Однако его опыт не распространялся на трудовое законодательство. В течение их получасовой телефонной беседы Джон несколько раз напомнил об этом Габриелю.

— Должен вас предупредить, Эмерсон: если в вашем контракте четко прописано, что вы обязуетесь строго соблюдать регламент отношений между преподавателями и студентами, лучше не испытывать этот пункт на прочность. Вы только повредите своей карьере и себе. Позвольте вас спросить: вы с нею спите?

— Нет, — деревянным голосом ответил Габриель.

— Отлично. И не начинайте. Пока я не разнюхаю, есть в этом регламенте какие-то лазейки, держитесь от нее подальше. Кстати, сколько ей лет?

— Вы о ком?

— Как о ком? Об этой вашей милашке.

— Если вы еще раз так ее назовете, мне придется искать себе другого адвоката.

Джон даже не обиделся. Он знал, что характер у этого сукина сына Габриеля далеко не сахар. При случае может и кулаки в ход пустить. Но Джон Грин не хотел потерять богатого клиента, а потому просто дал задний ход:

— Хорошо. Сформулирую вопрос по-другому: сколько лет юной леди, о которой мы говорим?

— Двадцать три.

— Приятно слышать, — облегченно вздохнул Джон. — По крайней мере, вас не обвинят в совращении несовершеннолетних.

— Будем считать, что я этого не слышал.

— Послушайте, Эмерсон. Если вы обращаетесь ко мне за помощью, имейте терпение. Я не могу дать вам никакого профессионального совета, пока не узнаю всех фактов. В прошлом году одна из моих коллег вела дело против Торонтского университета. Я позвоню ей и попрошу рассказать мне что к чему. А пока настоятельно советую держаться от этой девушки подальше. И никакого секса с нею. Вам понятно?

— Да.

— Я не Клинтон, чтобы увязать в дебатах о том, что считать сексуальными отношениями. Никакого секса с ней, даже если у вас все по обоюдному согласию.

— А если отношения между нами романтические, без секса?

Джон отстранил трубку и поковырял мизинцем в ухе.

— Я не вполне понимаю вас.

— Я сказал, а если мы с нею просто встречаемся, вместе где-то бываем, но между нами нет сексуальных отношений?

— Отличная шутка, Эмерсон! — расхохотался адвокат. — Но я вам не верю. И никто вам не поверит.

— Это уже личное дело каждого. Я хочу спросить: если у меня с моей аспиранткой просто дружеские отношения, является ли это нарушением университетского регламента?

— Эмерсон, никто не поверит, будто ваши отношения с этой аспиранткой не включают в себя интимные отношения. Особенно учитывая вашу репутацию. Естественно, бремя доказательства вашей вины лежит на ваших работодателях, если только ваша chiquita[31] не подаст на вас жалобу или если кто-то не застукает вас в компрометирующей ситуации. Я уж молчу о том, если она окажется беременной.

— Такого быть не может.

— Все так говорят, Эмерсон.

— Согласен, но, учитывая характер наших с нею отношений, такого действительно просто не может быть.

Джон закатил глаза, но решил не читать профессору лекцию на биологическую тему.

— Если вас застанут вместе без явных доказательств сексуальных отношений, вы, Эмерсон, скорее всего, отделаетесь дисциплинарным взысканием за неподобающее поведение. Но это лишь мои предположения. Я уже сказал: прежде чем давать вам советы, мне нужно созвониться с той женщиной. Она хорошо разбирается в университетском крючкотворстве.

— Спасибо.

— В конце концов, под удар поставлена ваша задница, а не моя. Так что будьте осторожны. Мне-то что? Я в любом случае получу свой гонорар. — Джон прочистил горло. — Габриель?

— Я вас слушаю.

— Вот что, Эмерсон. Один совет я вам все-таки дам, и вполне профессиональный. Держитесь подальше от девушек, потасовок, пьянства в общественных местах и всего похожего. Учтите: любой иск против университета сразу высветит ваше прошлое, а вам едва ли хочется такой известности. Лучше, если прошлое останется в прошлом. Вы меня поняли?

— Да, Джон.

Попрощавшись с адвокатом, Габриель швырнул трубку и решил выплеснуть накопившиеся эмоции в фехтовальном клубе.

* * *

Вернувшись домой, Джулия сразу же принялась исследовать припорошенную снегом клумбу, надеясь найти там хотя бы часть открытки Габриеля. Ей удалось извлечь лишь несколько клочков.

Почти весь остаток дня и вечер Джулия листала монографию Чарльза Уильямса, делая краткие выписки. Габриель оказался почти что провидцем. Читая основательный труд Уильямса, Джулия нашла там немало полезного для своей диссертации.

Перед сном она сидела на кровати, слушала музыку и думала о Габриеле. Вторую закачанную им песню — «Молитва Данте» — тоже исполняла Лорина Маккеннитт. Слова и голос певицы так подействовали на Джулию, что она расплакалась.

Она снова достала из комода фотографию Габриеля и положила себе под подушку. Сон не шел. Тогда она попыталась спокойно и отстраненно проанализировать все, что произошло между нею и Габриелем за минувшие сутки.

Начать с того, что он предрасположен к наркотикам. Если он когда-нибудь опять сорвется, то сломает жизнь не только себе, но и ей.

Затем она подумала о том, что ее отношения с Габриелем могут угрожать карьере их обоих. Стоит кому-нибудь случайно узнать об их отношениях, и по факультету поползут сплетни, густо сдобренные домыслами и откровенным враньем. Габриель сделается предметом пересудов на факультетских вечеринках, где коллеги будут упражняться в остроумии, перемывая ему кости. А потом факультетское руководство, стоящее на страже нравственности, сочтет нецелесообразным продлевать контракт с одаренным, но дурно влияющим на студентов и аспирантов профессором Эмерсоном. Джулии тоже достанется. Ее представят заурядной молодой шлюшкой, стремящейся раздвиганием ног добиться степени магистра, поскольку это единственный доступный ей способ. Если кто-то уже видел их вместе, бесполезно ждать конца семестра. За эти пять недель их успеют вывалять в грязи.

И наконец, она по уши влюбилась в Габриеля Эмерсона, когда ей было семнадцать. Первый раз ее взяли за руку, посмотрели в глаза, поцеловали, прошептали ласковые слова. Ну и что? Можно много чего накрутить вокруг их первой встречи. Можно сказать, что она была предопределена судьбой и все такое. Но какой бы ни была истинная причина их встречи, Джулия крепко и по-настоящему влюбилась в этого человека. Она пробовала подавить свои чувства. Пробовала даже избавиться от них и влюбиться в другого. Но стоило ей провести вчера ночь в объятиях Габриеля, и все вернулось. «Оборонительные сооружения», которые она строила в своей душе, оказались песчаным замком, смытым приливной волной. Ее любовь к Габриелю никуда не исчезла. Достаточно было одной ночи, и крохотная искорка вспыхнула неистовым факелом. И это пламя не могли уже погасить никакие приливные волны.

Что толку говорить о выборе, если выбора у нее нет? Свой выбор она сделала шесть лет назад, когда без колебаний протянула ему руку и пошла с ним в старый яблоневый сад. Достаточно было его первого прикосновения, и Джулия уже знала: она принадлежит этому человеку. Все эти годы Габриель незримо присутствовал в ее жизни, как призрак, которого не прогнать. И теперь этот призрак обрел плоть. Заявил, что Джулия ему нужна.

Но вот любит ли ее Габриель?

* * *

На следующее утро, проверив голосовую почту, Джулия обнаружила сообщение Габриеля. Он позвонил, когда она уже спала.

Джулианна, ты обещала отвечать на звонки. (Вздыхает.) Я решил, что ты мылась в душе и не слышала сигнала. Перезвони мне, как только прослушаешь это сообщение.

Жаль, что мне сегодня не удалось никуда тебя сводить. Но я бы с удовольствием сделал это завтра. Можем мы хотя бы обсудить этот вопрос? (Пауза…) Позвони мне, principessa.[32] Пожалуйста, позвони.

Джулия сразу же занесла его номер в память телефона, введя имя Данте Алигьери. Потом позвонила сама, но теперь его телефон был переключен на прием голосовых сообщений.

Привет, это я. Прости, пожалуйста; когда ты позвонил, я была не в душе, а уже спала. С удовольствием бы увиделась с тобой, но боюсь, что обед на публике — дело слишком рискованное. Мне очень хочется снова узнать тебя, Габриель, и я надеюсь, мы найдем безопасное место, где сможем это сделать. А сейчас твой телефон недоступен. Позвони, когда освободишься.

В пятницу Джулия почти до вечера шлифовала план своей диссертации. Телефон оставался включенным, однако Габриель больше не звонил. Зато ей позвонил Пол. Он находился в библиотечном отсеке. Едва начавшийся разговор был прерван внезапным появлением профессора Эмерсона. Настроение профессора заметно улучшилось, из чего Пол заключил, что буря, угрожавшая разразиться над головой Джулии, промчалась стороной.

Встреча с Кэтрин Пиктон была очень интересной, но, вернувшись домой, Джулия поняла, что очень проголодалась. Обследовав шкаф и холодильник, она нашла лишь томатный суп-пюре быстрого приготовления. Поужинав, Джулия отправилась в душ. Завернувшись в фиолетовое полотенце, которое едва закрывало ее грудь и живот, она стала выбирать себе ночную пижаму. Холодный октябрьский воздух и приближение Хеллоуина остановили ее выбор на пижаме с фонариками из тыквы.

Тук-тук-тук.

Джулия испуганно вскрикнула. Стук продолжался, сопровождаемый невнятным бормотанием. Собрав всю храбрость, какая у нее была, Джулия подскочила к окну и отдернула занавеску, увидев по ту сторону рамы… встревоженное лицо Габриеля.

— Ну и напугал же ты меня! — рассердилась Джулия.

Одной рукой она взялась за шпингалет старого, плохо открывавшегося окна, а другой прижимала сползающее полотенце.

— У тебя не отвечал ни телефон, ни домофон. Я уже волноваться начал. Пошел на задний двор. Смотрю, твое окно освещено. — Заметив, что ей не поднять раму, Габриель просунул руку. — Я сам. — Одним движением он поднял скрипучую раму и вручил Джулии два бумажных пакета.

— Что это? — спросила она.

— Обед. Пожалуйста, отойди от окна, а то простудишься. — Габриель ухватился за оконный козырек.

— Что ты делаешь?

— Как что? Лезу в твое окно.

— Я могу открыть входную дверь и впустить тебя, как это делают нормальные люди.

Подтягиваясь, Габриель успевал поедать глазами Джулию.

— В таком виде? — усмехнулся он, перекидывая ноги через подоконник. — Очень сомневаюсь.

Спрыгнув на пол, Габриель плотно закрыл окно и столь же плотно задернул занавеску.

— Я тебе серьезно говорю: оденься, иначе простудишься. — Он не удержался и все-таки погладил ее по обнаженному плечу.

«Гладкое, нежное и теплое», — подумал он.

Джулия подтянула сползающее полотенце, и Габриель отвел глаза. Ее тело, едва прикрытое, было еще влажным после душа. Если бы их сейчас кто-нибудь увидел… От этой мысли Габриель невольно вздрогнул.

— Джулианна, ну сколько раз тебя просить? Оденься.

«Габриель, чего ты больше боишься? — подумала она. — Того, что я простужусь? Или того, что в тебе взыграют мужские инстинкты?»

— Сейчас пойду в ванную и оденусь, — сказала она, беря с кровати спортивный костюм и засовывая ноги в старые шлепанцы.

— А почему ты не включила отопление? — спросил вдогонку Габриель.

— Оно включено.

— Сомневаюсь. У тебя лишь чуточку теплее, чем на улице. Если бы я не пришел, ты бы так и разгуливала по комнате в полотенце?

— Если бы ты не пришел, я легла бы спать, — донеслось из-за закрытой двери ванной.

Может, она не умеет пользоваться термостатом? Габриель полез искать его и вскоре убедился, что никакого термостата здесь нет и в помине. Единственным источником тепла в квартире был старый радиатор, дышавший на ладан. «Как она может так жить? Замерзнуть в этой клетушке — пара пустяков».

Выйдя из ванной, Джулия обнаружила Габриеля все еще в пальто стоящим на коленях. Он щупал шершавые секции радиатора, морщился и качал головой.

— По-моему, ты стоишь на коленях чаще, чем обыкновенный профессор, — засмеялась она.

— Ценю твою шутку, Джулианна, — хмуро отозвался он. — Этот радиатор не работает. У тебя есть электрический обогреватель?

— В ванной пол с электроподогревом, но я им не пользуюсь.

Габриель покачал головой, поднялся и прошел мимо нее к ванной. Он включил подогрев, убедился, что пол действительно нагревается, и настежь открыл дверь ванной.

— Хоть какое-то дополнительное тепло. У тебя волосы до сих пор влажные. Ты можешь простудиться. Сейчас я приготовлю чай, — сказал Габриель, вешая пальто на уже знакомый крючок.

— Я и сама могла бы, — вяло запротестовала Джулия.

— Не сомневаюсь, но сейчас чаем займусь я. — Габриель поцеловал ее в лоб, наполнил водой электрический чайник и полез под комод, чтобы включить его.

Мысли самой Джулии были крайне далеки от удлинителей, поскольку зад Габриеля, обтянутый черными брюками, представлял собой крайне эротичное зрелище. Хуже всего, что ей нравилось смотреть на этот зад. Джулия покраснела и, чтобы отвлечься, начала мысленно сравнивать нынешнее поведение Габриеля с тем, как он себя вел, впервые оказавшись в ее «хоббитовой норе». Такое ощущение, что сейчас к ней пришел совершенно другой Габриель, и эта «версия» нравилась ей несравненно больше.

— Чайник поставлен, — сообщил Габриель. — Теперь я тебя согрею. — Он обнял Джулию и принялся растирать ей спину. — Так теплее?

Она кивнула.

— Почему ты не отвечаешь на звонки?

— Я не выключала телефон. Может, я спала или за шумом воды не слышала сигнала.

— Я уже стал волноваться. Ты не ответила вчера вечером. Я тебе час назад звонил — снова никакого ответа.

— Я как раз мыла голову.

Габриель наклонился к Джулии и вдохнул ее запах. «Ваниль».

— Джулианна, — прошептал Габриель, гладя ей щеки.

— Да?

Габриель не отвечал. Его губы двигались вверх-вниз по левой стороне ее шеи. Маршрут начинался под ушной раковиной и заканчивался на уровне ключицы. Тело Джулии откликнулось желанием, и внизу стало совсем горячо. Его губы были как магнит, притягивающий каждую капельку крови.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Ритуал поклонения его Беатриче. Габриель постоянно высовывал язык, чтобы вкусить аромат ее кожи. Его нос то и дело упирался ей в подбородок. В отличие от ее кожи, кожа самого Габриеля была слегка шершавой от начинавшей отрастать щетины, но Джулии это даже нравилось. Каскад нежнейших, почти воздушных поцелуев, ниспадавший к ее ключичной ямке, в этом месте менял направление и начинал двигаться вверх.

Джулия со стоном закрыла глаза и потянулась к его волосам. Ее пальцы двигались сами собой, перемещаясь от макушки к затылку.

— Мм, — стонала она.

— Тебе нравится? — шепотом спросил Габриель, продолжая ее целовать.

Она что-то прошептала в ответ.

— Я хочу окутать тебя наслаждением. Ты будешь купаться в наслаждении, Джулианна. — С особой нежностью Габриель целовал кожу вокруг ее уха и под подбородком, слегка дразня Джулию своим языком. — А так тебе нравится?

Джулия едва слышала его вопрос, захваченная лавиной ощущений, которая неслась по телу. Она давно уже согрелась. Теперь ей было жарко. Все ее существо словно замкнулось на Габриеле.

— Очень нравится, — произнесла она чуть слышно.

— А это не что иное, как декларация желания, — прошептал Габриель, и его слова вызвали в ней дрожь. — Будь мы любовниками, такой поцелуй говорил бы о моем намерении уложить тебя в постель. Ты даже не представляешь, какие наслаждения ожидали бы тебя там. Но сейчас я должен остановиться, так как сгораю от желания. Я боюсь коснуться твоих губ, поскольку тогда мне будет не удержаться.

Джулия застонала еще громче. Габриель откинул ей волосы с плеч, чтобы они не мешали познанию ее тела. Теперь он покрывал поцелуями всю ее шею, а когда достиг раковины второго уха, буквально на мгновение сунул кончик языка внутрь.

— Джулианна, если я поцелую тебя в губы, то не отвечаю за последствия. Сегодня я воздаю должное твоей изумительной шее. Мне вообще пора остановиться, пока соблазн не стал чрезмерным. Я и так уже переполнен желанием. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. — Голос и дыхание Габриеля были хриплыми от страсти.

У Джулии начали подкашиваться ноги. Пространство перед глазами подернулось дымкой и поплыло… Свисток электрического чайника спас их обоих. Габриель торопливо поцеловал ее в обе щеки и отправился заваривать чай, а Джулия рухнула на стул. Ее сердце колотилось так сильно, что она даже испугалась, не начинается ли у нее сердечный приступ.

«Если я не держусь на ногах от одних его поцелуев, что же со мной будет, когда он…»

— Дорогая, какой чай тебе заварить? — спросил Габриель, почти не выдавая своего изумления.

Джулия мысленно отругала себя за неумение сдерживать чувства, но тут же уравновесила обвинение, добавив, что Габриелю было с кем набраться опыта.

— Завари «Леди Грей». Он в коробочке возле заварочного чайника.

— Я, конечно, не такой любитель чая. Наверное, что-то сделаю не по правилам, но, надеюсь, пить будет можно.

Джулия вежливо поблагодарила Габриеля, когда он церемонно поставил на столик чашку с блюдцем, затем принес чайник, подложив под него круглую салфетку.

— Чай чаем, а поесть тоже нужно. Кстати, ты сегодня ела?

— Ела. Томатный суп.

— Джулианна, — начал Габриель, усаживаясь рядом, — суп не еда.

— Я это уже слышала. — Джулия выпучила глаза, и Габриелю стало смешно.

Пока Джулия пила чаи, Габриель вынул из бумажного пакета бутылку вина и простенький штопор.

— Бокалы у тебя найдутся?

— Да. Сейчас достану. — Джулия встала, чувствуя слабость в ногах, и пошла за бокалами.

Она так до конца и не выяснила, зависим ли Габриель от спиртного. Однако тема была слишком деликатная, и Джулия решила не портить вечер расспросами.

Вернувшись к столу, она изучила этикетку на бутылке: «Серего Алигьери. Амарон Вайе Амароне».

— Здесь написано «Серего Алигьери». Неужели это…

— Да, дорогая, — улыбнулся Габриель, не отказав себе в удовольствии поцеловать ей руку. — В четырнадцатом веке эти виноградники купил сын Данте, и они плодоносят до сих пор. Семейство Мази делает вино по старинному рецепту. Мы будем пить то, что пили во времена Данте. — Габриель сел, наслаждаясь произведенным впечатлением. Джулия была зачарована.

— Я и не знала, что у его семьи были виноградники.

— Как видишь. Возможно, в свете нашего прошлого этот выбор покажется тебе излишне сентиментальным.

— Нет, не покажется, — замотала головой Джулия.

— Сегодня мне пришлось задержаться на работе, но я очень хотел если не пообедать, то, во всяком случае, поужинать с тобой. Я зашел в ресторан Пузатери и, как мог, исправил положение. Это маникотти, салат «Цезарь» и хлеб из ресторанной пекарни. Ну как тебе?

Глядя на соблазнительную еду, Джулия тут же почувствовала себя голодной.

— А вот это явно не из ресторана, — сказала она, указывая на лежащий в стороне целлофановый пакет.

— Угадала. Это мое любимое печенье с лаймовой начинкой из кондитерской «Танцующий олень»… Ты пей чай, пока не остыл. И волосы досушивай. Подскажи, где тарелки, и я все разложу.

— Продолжаешь меня кормить? — спросила Джулия, встряхивая еще сырыми локонами. — Зачем ты это делаешь?

— Я уже говорил. Мне нравится доставлять тебе удовольствие. Объясняю специально для маленьких девочек: если мужчине нравится женщина, он всегда так поступает. Он внимателен, предупредителен и все такое. — Габриель лукаво улыбнулся. — А для девочек постарше дополнительное объяснение: мужчина показывает женщине: если он с вниманием относится к удовлетворению ее кулинарных аппетитов, значит он еще внимательнее будет удовлетворять… другие ее аппетиты.

Джулия мгновенно покраснела, и Габриель с нежностью провел рукой по ее щеке.

— Какая у тебя замечательная кожа. Просто волшебная. Словно впервые распустившаяся роза… — прошептал он. — Кстати, Рейчел когда-то тоже краснела, но, как только начала спать с Эроном, сразу перестала краснеть.

— А ты откуда знаешь?

— Мы все заметили. Вот она читает «Маленького принца», а вот уже покупает себе взрослое нижнее белье.

— Ты думаешь, «Маленький принц» — это сказка для детей? Мне она и сейчас нравится.

— Как там сказано? Надо научиться видеть не глазами, а сердцем.

— Вот-вот. Мне очень нравится то место, где Лис рассказывает Маленькому принцу о приручении. Потом Лис решает, что ему хочется, чтобы Принц его приручил… даже ценой потери собственной свободы.

— Джулианна, если у тебя нет фена, возьми полотенце и высуши волосы.

Габриель быстро встал и повернулся к ней спиной, занявшись раскладыванием еды по тарелкам. Джулии оставалось лишь гадать, почему слова о приручении так взбудоражили его.

* * *

Поужинав, они уселись на кровать, превратив ее в импровизированный диван. Габриель уперся спиной в подушки. Джулия склонила голову ему на плечо. Его руки как-то сами собой оказались на ее талии.

— Не очень-то удобно, — извиняющимся тоном произнесла Джулия.

— Напротив, мне нравится.

— Я же знаю, что ты ненавидишь эту квартиру. Тесная, холодная…

— Джулианна, я до конца дней буду терзать себя за те слова. Ты по доброте душевной пригласила меня, а я повел себя как высокомерный идиот. Нет у меня неприязни к этому месту, — сказал он, переплетая их пальцы. — Твое присутствие преображает любое жилище.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо за твой дар преображения мест.

Джулия улыбнулась. Габриель неторопливо целовал ей пальцы, один за другим.

— Расскажи, как прошла твоя встреча с Кэтрин.

Джулия дождалась, пока уймется покалывание в пальцах, и только тогда заговорила:

— Ты очень точно ее обрисовал. Ей очень понравилось, что я знакома с монографией Чарльза Уильямса. Мне показалось, это было решающим фактором. Словом, профессор Пиктон согласилась быть моим руководителем.

— Рад слышать. А что она сказала о теме диссертации?

— Сказала, что в этом я неоригинальна. Назвала мне несколько работ по «Божественной комедии», где сравнивается возвышенная и плотская любовь, и предложила сравнить дружбу между Данте и Вергилием с куртуазной любовью. То есть не рассуждать о двух аспектах любви, а сосредоточиться на сходствах и различиях между любовью и дружбой.

— Ты довольна?

— В общем-то, да. В следующем семестре у профессора Лиминг будет семинар по воззрениям Фомы Аквинского на любовь и дружбу. Кэтрин сказала, что мне нужно обязательно на него записаться.

— Конечно, запишись, — одобрительно кивнул Габриель. — У Дженнифер отличные семинары.

Джулия теребила край покрывала.

— В чем дело? — удивился Габриель, беря ее ладонь в свою.

— Ничего особенного.

— Пожалуйста, Джулианна, не скрытничай. В чем дело?

— Неделю назад я отправила Дженнифер электронное письмо. Спросила, не согласится ли она стать руководителем моей темы. Это было до нашей с тобой… беседы.

Взгляд Габриеля мгновенно стал холодным.

— И что она тебе ответила?

— Вообще ничего.

— Дженнифер очень занята. Вряд ли у нее нашлось бы время руководить чьей-то магистратурой, особенно если аспирант не с ее факультета… Я ведь обещал найти тебе руководителя. Не поверила моему обещанию?

— В общем-то, поверила, — смущенно ответила Джулия.

— Тогда зачем пыталась действовать за моей спиной?

— Хотела убедиться, что и сама могу решать свои проблемы.

— Решила? — сухо спросил Габриель, поджимая губы.

— Нет.

— Научись мне доверять, и чем раньше научишься, тем лучше. Особенно во всем, что связано с университетом. Иначе у нас с тобой ничего не получится.

Джулия кивнула, по привычке терзая внутреннюю поверхность щеки.

— А как твоя встреча с Кристой?

— Впустую потраченное время. Чума, а не девица.

Напрасно Джулия пыталась спрятать усмешку. Габриель все равно заметил.

— Кристе не до нас. Когда я спросил про план диссертации, оказалось, плана у нее нет. Сплошные «наброски». Мне с самого начала не нравилась ее тема. Теперь пусть ищет себе другого руководителя. Уж не знаю, как она будет выворачиваться. Сейчас я единственный из профессоров, кто занимается творчеством Данте.

— Так что, Криста — кандидатка на вылет?

— Я дал ей срок до восемнадцатого декабря. К тому времени у нее должен быть готов приемлемый план. Можно сказать, я сделал ей подарок. Так что забудь о ней. Ее научная карьера висит на волоске, который я в любой момент могу перерезать.

«Замечательно», — подумала Джулия.

— У меня сегодня был интересный телефонный разговор с моим адвокатом.

Джулия глотнула вина и ждала, что он скажет дальше.

— Адвокат пообещал вникнуть во все крючкотворства этой Декларации, или как ее там. Пока что он серьезно предупредил меня о нежелательности любых неформальных отношений с аспирантами. Даже сугубо романтических.

— Значит, целоваться нам тоже нельзя? — покраснев, спросила Джулия.

— По мнению моего адвоката, нежелательно. Правда, по-настоящему университетская бюрократия начинает хлопать крыльями, когда дело касается секса. А пока мы с тобой ведем себя целомудренно и осмотрительно, вряд ли это осложнит нашу жизнь.

Джулия покраснела еще сильнее и уткнулась взглядом в полупустой бокал.

— Так что, мисс Митчелл, пока я не выставил тебе оценки, веди себя тихонько. А потом… — Он умолк и многозначительно улыбнулся.

— Тебе просто нельзя со мной целоваться, — сказала Джулия. — Иначе ты утратишь объективное отношение к моей работе.

— Даже если я и не буду с тобой целоваться… я уже утратил объективное отношение. Пусть твою работу оценивает Кэтрин.

— А она ничего не заподозрит?

— Я придумаю сверхубедительную причину и подкреплю ее бутылкой виски «Лагавулин» шестнадцатилетней выдержки. Сильнейшее средство — даже мертвецов воскрешает.

— Это тоже нарушение регламента отношений в профессорской среде, — заметила Джулия.

— Такое университетские бюрократы простят гораздо легче… Я просил моего адвоката отыскать все лазейки в этой чертовой Декларации.

— Лазейки? Странно как-то звучит. Будто мы чем-то постыдным занимаемся.

— Постыдным занимаемся не мы, а университетская администрация. Ты что, согласна в течение пяти недель видеть меня только на семинарах? Выдержишь без объятий и поцелуев? Неужели тебе хочется такой жизни?

Джулия на мгновение представила себе пять пустых, холодных недель и отчаянно замотала головой.

— Я хочу и дальше встречаться с тобой. Как друзья, — поспешно добавил Габриель. — Реши для себя, можешь ли ты мне доверять. Нам нужно получше узнать друг друга. Мы с тобой не настолько беспечны, чтобы целоваться в университетских коридорах. Остальное никого не касается. — Габриель притянул Джулию поближе и почти усадил себе на колени. — А давай вообразим, что мы оба живем в Селинсгроуве и учимся в десятом классе. Мы только начали встречаться и, как благовоспитанные подростки… несколько старомодные в своих представлениях, пообещали друг другу вести себя целомудренно.

— Ты об этом много думал?

— Не только думал. Я все это ясно видел, — шепотом ответил Габриель. — И я жалею, что мы с тобой сейчас не подростки-ровесники.

— Уж не хочешь ли ты, чтобы мы сейчас с тобой гуляли по улицам в обнимку, как подростки-ровесники?

Габриель задумался.

— Зачем же копировать всю подростковую дурь? Джулианна, то, чем станут или не станут наши отношения, целиком зависит от тебя.

Джулия кивнула. Они замолчали. Джулия вдыхала его запах, ощущая странное, почти забытое спокойствие оттого, что он рядом. Глаза стали закрываться сами собой. Габриель гладил ей волосы и что-то шептал по-итальянски.

— Джулианна?

Молчание.

— Джулия?

Наклонившись к ней, Габриель увидел, что она спит. Ему не хотелось будить ее, но и уйти не попрощавшись было для него равносильно предательству. Тем более что ее дверной замок не защелкивался, а закрывался ключом.

Габриель осторожно приподнял спящую Джулию, уложил в кровать и прикрыл одеялом. Он надеялся, что это все-таки ее разбудит. Нет, она продолжала сладко спать. Габриель с нежностью смотрел на ее изящную фигуру, на то, как поднимается и опускается ее грудная клетка, и прислушивался к ее дыханию. Джулия была прелестна.

Габриель не мог припомнить ни одного случая, когда бы женщина, пробудившая в нем желание, не оказалась бы под ним. Сейчас желание просто захлестывало его. Ни одну женщину он не хотел так, как Джулию, мирно спавшую рядом.

И опять, как тогда, в душном библиотечном отсеке, у него включился разум и напомнил о давнем внутреннем конфликте. Он не смел замарать ей душу, сделав подобной себе. Овладеть ею силой означало навсегда сломать Джулию. В эту женщину он войдет не раньше, чем захочет она сама. Сама, без его чар и уловок… А ведь когда он увидел ее, завернутую в полотенце, у него все поплыло перед глазами и зов плоти почти заглушил голос разума.

«Вот к чему привели годы безудержного потворства собственной похоти. Ты лишился способности достойно ухаживать за женщиной, как и подобает джентльмену. Ты болтаешь ей о красивых интимных отношениях, а самого тянет в привычное траханье. И получатся ли у тебя с нею такие отношения? Сумеешь ли ты подарить ей все, что так щедро обещаешь? Или и в ней ты очень скоро начнешь видеть не более чем красивую игрушку, созданную исключительно для телесных удовольствии? Способен ли ты любить без греха?»

Тревожные мысли угрожали расколоть Габриелю голову. В его объятиях безмятежно спала розовощекая овечка, доверившаяся ему и даже не подозревавшая, какая страсть бурлит у него внутри. Габриель выключил свой мобильник, потом на цыпочках прошел в ванную и выключил подогрев пола. Там он разделся и внимательно просмотрел марки всех гелей и шампуней, которыми пользовалась Джулия, чтобы к следующему ее визиту купить такие же. Конечно, его любимым запахом по-прежнему оставалась ваниль. Может, ваниль с шоколадом…

Вернувшись в комнату, Габриель погасил свет и лег рядом с Джулией. Кровать была совершенно не рассчитана на двоих. И он сразу вспомнил жесткие кровати в общежитиях Принстона и Оксфорда. На них даже спать было тяжело, не говоря уже о занятиях сексом.

Пытаясь найти более или менее удобную позу для сна, Габриель сунул руку под подушку и наткнулся на что-то, напоминающее открытку. Он извлек бумажку и попытался рассмотреть ее в лунном свете, который пробивался сквозь занавеску. Габриель обомлел: это была его старая фотография времен учебы в Принстоне. Он в форме университетского гребного клуба, в котором тогда занимался.

«Откуда у Джулии этот снимок? И как давно она хранит его?» Габриель осторожно засунул снимок обратно под подушку. Конечно же, неожиданная находка удивила его. Но было и другое чувство: что-то сродни надежде.

Габриель никогда не был любителем романтичных отношений. Но в эту ночь ему очень хотелось романтики. И тогда Габриель повернулся на бок, обнял Джулию и зарылся носом в ее волосы, изумительно пахнущие ванилью.

* * *

Джулия проснулась около трех часов ночи. Окружающее пространство пахло Габриелем. Его сильная рука обнимала ее за талию, а его грудь упиралась ей в спину. Габриель тоже шевельнулся, но по ровному дыханию она поняла: он спит.

В темноте Джулия смотрела на спящего Габриеля. Сколько лет она ждала этого момента, сколько лет мечтала проснуться в его объятиях. Джулия осторожно перевернулась на спину. С закрытыми глазами и спокойным лицом Габриель выглядел намного моложе. Почти мальчишка. Нежный парень с каштановыми волосами, чьи пухлые розовые губы улыбались во сне. Зрелище было настолько завораживающим, что Джулия шумно вздохнула.

Габриель проснулся и не сразу вспомнил, где он и с кем. А вспомнив, не мог отказать себе в удовольствии поцеловать Джулию.

— Не спится? — шепотом спросил он.

— Я не ожидала, что ты по-прежнему здесь.

— Ты внезапно уснула, а я не мог уйти, не попрощавшись с тобой.

— Я сейчас проснулась и подумала, что вижу сон во сне… Габриель, я смотрела на тебя. Ты такой красивый, — призналась Джулия.

— Природа жестока. Падшие ангелы сохраняют свою красоту, но только внешнюю. Внутри я уродлив.

Джулия порывисто поцеловала его:

— Неправда! Тот, кто уродлив внутри, не стал бы покупать мне дорогую итальянскую сумку и делать это втайне.

— И давно ты догадалась? — удивился Габриель.

— Рейчел сказала.

— А когда ты узнала, от кого сумка, она тебе понравилась больше или меньше?

— По-всякому было.

— Я заметил, что ты больше не носишь ее, — прошептал Габриель, откидывая ей волосы со лба.

— Обещаю, что буду ее носить.

Габриель усмехнулся и слегка потерся носом о ее нос.

— Джулианна, в семнадцать ты была просто милой девочкой. А сейчас ты завораживающе красива.

— В темноте все красивы, — отозвалась Джулия.

— Не все. Можешь мне верить. — Габриель поцеловал ее, но тут же отстранился, мысленно приказав себе остановиться.

Джулия положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Она просто слушала глухие удары его сердца и пила энергию, пульсирующую между ними.

— Знаешь, о чем я сейчас подумал? Самые честные ответы я получаю от тебя, когда мы лежим в одной постели.

Джулия покраснела, и хотя в темноте этого было не видно, Габриель догадался.

— Как ты думаешь, почему? — усмехаясь, продолжал допытываться он.

— В постели ты со мною… нежен. Я чувствую себя… в безопасности.

— Уж не знаю, насколько тебе безопасно со мной в постели, но обещаю: я постараюсь быть нежным с тобой всегда. Особенно в постели.

Джулия крепко обняла его и кивнула, словно понимала все нюансы услышанного. Нет, откуда ей понять? Все нюансы понимал только сам Габриель.

— Ты собираешься домой на День благодарения?

— Да. Надо будет позвонить отцу, обрадовать его.

— Я обещал Ричарду приехать. А ты не против, если мы… полетим вместе?

— С удовольствием.

— Отлично. — Габриель потер веки, потом вздохнул. — Тяжело мне там будет.

— Не люблю День благодарения, — призналась Джулия. — А вот Грейс умела придавать ему особый смысл.

— А что, в вашей семье он не был радостным?

— Мы почти никогда не праздновали День благодарения.

— Почему? — удивился Габриель.

— Готовка всегда лежала на мне, поскольку мать редко бывала трезвой. Как-то в День благодарения я решила приготовить что-нибудь вкусненькое… — Джулия покачала головой.

— Тогда что-то случилось? — осторожно спросил Габриель, обнимая ее.

— Случилось. Даже вспоминать не хочется. — Джулия попыталась отвернуться, но Габриель крепко держал ее.

— Знаю, не обо всем легко рассказывать. Но прошу тебя: расскажи. Мне это поможет тебя понять.

Возможно, днем она не стала бы об этом рассказывать. Но ночью о подобных вещах говорить легче. Джулия поддалась не столько самой просьбе, сколько интонации его голоса.

— Сейчас я понимаю: мне в тот день лучше было бы уйти и не мешать материнской попойке с ее очередным дружком. Но тогда мне искренне хотелось приготовить праздничный обед. Я решила, что сделаю фаршированную курицу, печеный картофель с сырной начинкой и овощной салат.

— Уверен, все было просто пальчики оближешь, — сказал Габриель.

— Не знаю…

— Почему?

— Не получилось.

— Джулианна, что тогда произошло? — Габриель вновь повернул ее к себе.

— Кухонного стола у нас не было. Я накрыла стол в гостиной. На троих… Какая же я была дура! Я же с самого начала чувствовала, что им не нравится моя затея с готовкой… Когда я шла из кухни с полным подносом, мамин дружок подставил мне ножку.

— Нарочно?

— Да. Он видел, что я иду.

Габриель дернулся. Его пальцы сжались в кулаки.

— Я упала. Тарелки разбились. Все разлетелось в разные стороны.

— Ты сильно ушиблась?

— Уже не помню, — глухим, холодным голосом ответила Джулия.

— Мать тебе помогла?

Джулия покачала головой. Габриель тихо зарычал.

— Они оба хохотали, словно это было телевизионное шоу. Представляешь, я ползаю по полу, реву от бессилия, все лицо в подливе. Один кусок курицы улетел в дальний конец комнаты… Если бы ты меня тогда видел, тебя бы удар хватил.

Габриель едва удержался, чтобы со всей силы не стукнуть кулаком в стену.

— Нет, Джулианна. Меня бы не хватил удар. Но дружок твоей матери получил бы за все.

— Потом им надоело смотреть на меня, и они пошли в комнату матери трахаться. Даже дверь не закрыли. Это был мой последний День благодарения с Шарон.

— Твоя мать похожа на персонажа из стихов Энн Секстон.

— Шарон вообще не читала стихов.

— Боже мой, Джулия. — Габриель разжал кулаки и крепко обнял ее.

— Я вымыла пол, переоделась и выскочила на улицу. Села в первый попавшийся автобус. Бесцельно ездила по городу, пока не увидела здание Армии спасения и большой плакат, приглашавший бездомных на праздничный обед. Я зашла, спросила, не надо ли помочь на кухне. Меня очень приветливо встретили и сказали, что волонтеры им всегда нужны.

— Так вот как ты провела День благодарения.

— Да. Мне вообще не хотелось возвращаться домой. А там была очень теплая, дружественная обстановка. После того как мы накормили бездомных, волонтерам тоже устроили праздничный обед. Нас угощали индейкой. Мне дали большой пакет с едой. Там был даже пирог. — Джулия вздохнула. — У нас дома пирогов не пекли. Ты будешь смеяться, но впервые домашний пирог я ела у Грейс.

— Джулианна, а почему отец не забрал тебя из этого ада?

— Там не всегда был ад. — Джулия рассеянно дергала ткань его футболки.

— Больно, между прочим, — засмеялся Габриель. — Так у меня никакой растительности на груди не останется.

— Извини. — Она нервно разгладила ткань. — Даже не знаю, почему отец женился на такой женщине, как моя мать. Сначала мы жили все вместе. Когда мне было четыре года, между родителями произошел крупный скандал. Я тогда плохо понимала что к чему! Уже потом отец мне рассказал, что мать выгнала его. Он вернулся в Селинсгроув, где вырос. А вместо отца у матери стали появляться другие мужчины. Она их называла дружками. Почти каждое воскресенье отец звонил мне, и мы с ним минут двадцать разговаривали. Однажды я ему проболталась, что накануне вечером очередной мамин дружок перепутал мою комнату с ванной и вошел ко мне совершенно голый. — Опасаясь, как бы Габриель не задал ей вполне очевидный вопрос, Джулия прокашлялась и быстро продолжила: — Отец рассвирепел и сразу же спросил, дотрагивался ли этот дружок до меня. Я сказала, что нет. Тогда отец потребовал, чтобы я позвала к телефону маму. Я ответила, что мама лежит в постели с этим мужчиной и мне в такие моменты входить к ней строго запрещено. Отец велел мне идти к себе в комнату и запереться на замок. Я уже не стала ему говорить, что там нет даже простой задвижки. На следующее утро отец прилетел в Сент-Луис и объявил матери, что забирает меня в Селинсгроув. Дружок успел уйти, и это, я думаю, спасло ему жизнь. Отец бы его убил.

— Ты поехала с отцом в Селинсгроув?

— Да. Отец пригрозил Шарон: или она отвадит всех дружков и пройдет курс лечения от алкоголизма, или он подаст иск о лишении ее родительских прав. Она согласилась лечиться, а я отправилась с отцом в Селинсгроув.

— Сколько тебе тогда было?

— Восемь.

— Почему ты не осталась у отца?

— Его вечно не было дома. Он работал в будни, иногда в выходные. Плюс его дежурства в пожарной команде. Целый год я проучилась в Селинсгроуве, а когда учебный год кончился, отец снова отвез меня в Сент-Луис. У Шарон тогда была «светлая полоса». Она прошла курс лечения и работала в маникюрном салоне. Отец решил, что Шарон взялась за ум и что мне с матерью будет лучше.

— Но потом ты опять вернулась в Селинсгроув?

Джулия какое-то время колебалась.

— Джулианна, не надо таиться, — сказал Габриель, крепко обнимая ее. — Тебе надо это выплеснуть из себя.

— Я вернулась за год до встречи с тобой. Отец снова забрал меня.

— Почему?

— Она ударила меня. Я не удержалась на ногах, упала и затылком ударилась об угол стола. Меня увезли в больницу. Оттуда я позвонила отцу и сказала, что, если он не возьмет меня к себе, я убегу. Он приехал за мной… Матери я больше не видела.

— У тебя, наверное, остался шрам?

Джулия молча взяла его руку и приложила к тому месту, где был небольшой бугорок и где не росли волосы. Габриель несколько раз поцеловал ее шрам.

— Может, тебе и неприятно это слышать, но их обоих нужно было отколотить до бесчувствия. И начать с «бравого пожарного», которому его каланча была дороже дочери.

— Мне еще повезло. В общем-то, Шарон меня не била.

— Ничего себе, «повезло»! Это и отдаленно не похоже на везение.

— Зато мне везет теперь. Здесь меня никто не бьет. И у меня есть друг, который меня кормит.

Габриель мотнул головой и выругался сквозь стиснутые зубы.

— С тобой вообще должны были обращаться как с принцессой. Знала бы ты, как родители возились с Рейчел!

— Я не верю в сказки, — почти шепотом возразила Джулия.

— Попробую сделать так, чтобы ты поверила. — Габриель наклонился к ней и поцеловал в лоб.

— Реальность лучше фантазий.

— Только если она фантастична сама по себе.

Джулия покачала головой, но улыбнулась:

— А я могу задать тебе вопрос?

— Естественно.

— У тебя есть шрамы? — спросила Джулия, перестав улыбаться.

— Нельзя ударить по тому, в чьем присутствии ты сомневаешься, — без всякого выражения ответил Габриель, и Джулия поняла, что опять подошла к запретной территории. — Неизвестно, что хуже: когда тебя бьют или когда на тебя не обращают внимания. Наверное, все зависит от того, какой вид боли ты предпочитаешь.

— Прости, Габриель, я не знала. — Она переплела свои пальцы с его пальцами. Сделав глубокий вздох, Джулия спросила: — Ты что, уже уходишь?

— Только если ты меня выгонишь. — Габриель гладил ей волосы, стараясь не дотрагиваться до шрама на затылке.

— Я хочу, чтобы ты остался со мной.

— Тогда я остаюсь.

Джулия тут же заснула, как обрадованный ребенок. Габриелю не спалось. Он думал о шрамах, которые Джулия ему показала. Но ведь есть и другие, которые она стыдится показать, хотя они и не на теле.

— Джулия, — тихо позвал он.

Она спала.

— Я никому не позволю причинить тебе боль, — прошептал Габриель, целуя ее в щеку. — И в первую очередь — себе самому.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Утром Джулию разбудил шум воды в ванной. Первой мыслью было: «Кто, кроме нее, мог находиться в ванной». И вдруг шум прекратился, а через минуту из ванной вышел высокий темноволосый мужчина, завернутый в ее небольшое фиолетовое полотенце. Джулия удивленно вытаращила глаза и даже прикрыла рот, чтобы не вскрикнуть.

— Доброе утро, Джулианна, — произнес Габриель, придерживая одной рукой предательски сползающее с бедер полотенце, другой хватая со стула свою одежду.

Джулия смотрела, разинув рот. Но смотрела не на его лицо.

Она беззастенчиво глазела на его тело, поскольку это тело провело с нею целую ночь, целовало ее, гладило ей волосы и шептало разные приятные слова. И это тело было соединено с превосходным разумом и глубокой, страстной душой.

Потом ей вспомнился термин «полубоги вод», вычитанный в какой-то книжке по античной мифологии.

— Джулианна, я пожелал тебе доброго утра. А ответа почему-то не услышал.

— Доброе утро, — торопливо произнесла Джулия.

Габриель, с которого на простыню капала вода, подставил ей губы для поцелуя.

— Как спалось? — спросил он.

Она кивнула. Наверное, так жарко в этой квартире бывало только летом.

— Что-то ты с утра не слишком разговорчивая.

— Потому что ты… полуголый, — вырвалось у нее.

— Это легко можно исправить. — Он спустил полотенце чуть ниже и улыбнулся.

Джулия была близка к обмороку.

— Дорогая, я только пошутил, — сказал Габриель и снова ее поцеловал. И вдруг он вспомнил ночной разговор и сразу перестал улыбаться. — Прости. Я забыл про Сент-Луис… когда ты была маленькая. Шутка глупая. Брякнул не подумав.

Джулия с немым восхищением глядела на него. Потом застенчиво улыбнулась:

— Ты сегодня… У тебя совершенно счастливый вид.

— А как я могу выглядеть несчастным, если провел потрясающую ночь в постели с тобой? Хочешь, приготовлю завтрак?

— Хочу. Но ты же знаешь, у меня нет кухни.

— Я человек довольно гибкий и умею приспосабливаться к обстоятельствам. Сейчас оденусь и займусь завтраком.

Он скрылся в ванной, закрыв дверь чуточку позже, чем сбросил полотенце. Джулия покраснела, но не могла отказать себе в удовольствии поглазеть на его ягодицы.

* * *

Романтическая поездка Рейчел и Эрона закончилась. Вернувшись в Филадельфию, Рейчел проверила распухший ящик голосовой почты. Вначале она позвонила отцу, а потом набрала номер телефона брата, которому оставила сообщение:

Габриель, черт тебя подери! Чем ты успел обидеть Джулию? Она уже однажды исчезала, но тогда ее ужасно унизил ее бывший! Ты никак пошел по его стопам? Если ты мне не перезвонишь, я сажусь на ближайший самолет. Слышишь?

Кстати, отец рад, что ты ему позвонил? Неужели от тебя убудет звонить ему раз в неделю? Он решил вернуться на работу, поскольку ему невыносимо сидеть дома одному. Между прочим, дом он выставил на продажу.

Затем Рейчел позвонила Джулии. Номер ее лучшей подруги тоже переключился на голосовую почту. Вздохнув, Рейчел оставила сообщение и ей:

Джулия, что Габриель с тобой сделал? Его голосовые сообщения — сплошной бред. Позвонила ему — номер не отвечает. Так что его версию случившегося не знаю. Да и едва ли он скажет правду. Надеюсь, что с тобой все в порядке. Авансом прошу прощения за все гадости, какие он успел сотворить. В любом случае, пожалуйста, не исчезай. Особенно накануне Дня благодарения. Это будет последний День благодарения в нашем старом доме. Отец выставил его на продажу. Эрон помнит о своем обещании послать тебе билет. Позвони ему, хорошо? Обнимаю, целую, люблю.

Твоя Рейчел.

Рейчел с нетерпением ждала ответов от Габриеля и Джулии, что не мешало ей обдумывать устройство свадьбы.

К счастью, довольно скоро ей позвонил Габриель и отговорил от немедленного полета в Торонто, чтобы собственноручно запихнуть ему кол в задницу. Следом Габриель позвонил Ричарду и попросил снять дом с торгов. Третий звонок он сделал на номер Джулии, а поскольку ее номер был занят, оставил голосовое сообщение:

Ну никогда мне не удается дозвониться до тебя с первого раза. (Ощущается легкое раздражение…) У тебя на телефоне включен режим ожидания? Это очень удобно: когда ты ведешь разговор и тебе звонит еще кто-то, можно ответить на второй звонок, а затем продолжать говорить с первым абонентом. Если для тебя это дорого, все равно подключи, я буду оплачивать. Честное слово, устал оставлять тебе голосовые сообщения. (Глубокий вздох.) Наверное, Рейчел уже звонила тебе. Она жутко зла на меня. Думаю, мне все-таки удалось ее убедить, что у нас с тобой были чисто академические недоразумения, которые мы давным-давно загладили. В том числе и поцелуями. (Легкий смешок.) Про поцелуи можешь ей не говорить.

Желательно, чтобы ты дозвонилась до нее как можно скорее и отговорила ее лететь сюда ближайшим же рейсом. (Глубокий вздох.) Джулианна, я до сих пор вспоминаю вчерашнее утро, когда проснулся рядом с тобой. Эти ощущения не переводятся в слова, особенно на уровне голосовой почты. Скажи, что вскоре мы это повторим. (Голос понижается до шепота…) Я сижу у камина и очень жалею, что тебя нет рядом, в моих объятиях. Позвони мне, принцесса.

* * *

А в это время Джулия разговаривала со своим отцом.

— Джули, я рад, что ты приедешь на праздники. Дежурство, конечно, я отменить не сумею, но нам времени хватит… — Том стал прочищать горло.

— Кстати, пап, Рейчел хочет, чтобы я их навестила. Она готовится к свадьбе. Ей нужна помощь в приготовлениях. Теперь, когда Грейс не стало, ей больше некому помочь.

— Деб приглашала меня на обед. Она и ее дети. Думаю, там и тебе будут рады.

— Ни в коем случае, — пробормотала Джулия.

— Что так?

— Пап, давай не усложнять. Я готова встретиться с Деб у нас дома, но к ней не пойду.

— В общем-то, и мне идти особой нужды нет, — признался Том. — Я и так вижусь с ней постоянно.

Джулия выпучила глаза.

— У тебя уже есть билет? Назови мне номер рейса, чтобы я встретил тебя в аэропорту.

— Знаешь, в Торонто живет Габриель Эмерсон. Он тоже собирался к своим на День благодарения. Возможно, я из Филадельфии приеду вместе с Кларками, если мы с ним полетим одним рейсом.

Том тяжело сопел в трубку.

— Габриель в Торонто?

— Да. Преподает в университете. Я хожу на его семинары.

— Впервые от тебя слышу. Вот что, Джули, держись от этого парня подальше.

— Почему?

— Потому что от него одни беды.

— Пап, может, он тебе просто не нравится?

Том опять прокашлялся.

— Он так и не нашел времени, чтобы побыть с умирающей матерью. Он никогда не появлялся на семейных праздниках. Я ему не доверяю и не хочу, чтобы ты общалась с ним.

— Папа, он брат Рейчел. Она знает о моем приезде и встретит нас в аэропорту, а потом отвезет в Селинсгроув.

— Вот что я тебе скажу. Если он будет просить, чтобы ты пронесла в самолет какой-нибудь пакетик или там коробочку, ни за что не соглашайся. Вообще не бери от него ничего подозрительного. Ты ведь будешь проходить таможенный контроль.

— Пап, я тебя совершенно не понимаю. О каких неприятностях ты говоришь?

— Дома объясню. А пока запомни, что я тебе сказал. Этому парню нельзя доверять. Я бы свою дочь не оставил с ним даже на десять минут.

Джулии хотелось сказать отцу что-нибудь резкое и даже грубое.

— Когда у меня будет билет, я тебе позвоню, — дипломатично вывернулась она.

— Отлично. Тогда пока.

На этом беспредметный разговор Джулии с Томасом Митчеллом из Селинсгроува закончился.

Еще час ушел у Джулии на разговор с Рейчел. Как могла, она уверяла подругу, что Габриель стал относиться к ней значительно лучше. Ей даже удалось убедить Эрона не посылать билет, поскольку аспирантской стипендии вполне хватает, чтобы самой заплатить за рейс. К сожалению, у отца дежурство и он не сможет ее встретить. Поэтому она будет только рада, если Кларки возьмут ее в машину. И конечно же, она придет к ним на праздничный обед.

После двух затяжных разговоров Джулия уже чувствовала себя достаточно измотанной. Однако ей предстоял третий. Он тоже продолжался почти час. Джулия пыталась убедить Габриеля, что им не стоит проводить в одной постели каждую ночь. Кто-нибудь из университетской администрации может увидеть их либо возле его дома, либо возле ее. Габриель внял ее доводам, но очень неохотно. Он взял с нее обещание, что их совместный сон все же будет происходить чаще чем раз в неделю.

Отложив телефон, Джулия попыталась честно ответить себе на вопрос: чего же она хочет и чего не хочет? Она не эгоистка, а потому не допустит, чтобы из-за нее Габриель потерял работу. Чем меньше их будут видеть вместе, тем лучше. Проводить каждую ночь в одной постели с ним было опасно и по другой причине. Она знала, куда это может их завести. Да, она искренне старалась доверять ему, но еще была свежа память о совсем другом его поведении. «Чудесная перемена» в нем не успела окрепнуть. Джулия чувствовала: Габриель хочет ее и сдерживается. Пока это ему удается. Но сколько еще голос разума сможет противиться более древнему и могучему зову плоти?

Джулии не хотелось быть обольщенной, не хотелось раньше времени делать то, к чему она еще не готова. Отдавать ему часть себя, а потом возвращаться домой, чувствуя усталость и опустошенность. Это состояние ей было знакомо. Не с Габриелем. С тем, чье имя она не хотела произносить даже мысленно. Но Габриель — совсем другой человек. И все равно осторожность не помешает, даже при всем ее желании верить ему.

Это были рассуждения и доводы разума. А телу Джулии гораздо крепче и спокойнее спалось рядом с Габриелем, чем без него. И каждую ночь, когда она ложилась одна, у нее почему-то начинало ныть сердце.

* * *

В понедельник, когда Джулия усердно перестраивала план диссертации и никого не ждала, ожил ее домофон. Вскоре к ней на этаж поднялся молодой человек в униформе службы доставки и вручил большую белую коробку. Джулия торопливо расписалась и унесла коробку к себе. К коробке был прикреплен конверт с инициалами Г. О. Э. Раскрыв его, Джулия достала тонкий картонный прямоугольник, исписанный знакомым почерком.

Дорогая Джулианна!

Спасибо, что в пятницу ты разделила со мною ложе.

У тебя сердце львицы.

Я бы очень хотел постепенно тебя приручать, но чтобы дело не кончилось слезами и уходом.

Твой Габриель.

P.S. Чтобы никто не читал нашу переписку, я завел себе новый электронный адрес, который целиком в твоем распоряжении: goe717@gmail.com

Джулия открыла коробку, и комнату сразу наполнил удивительный аромат цветов. Внутри оказалась большая стеклянная ваза, заполненная водой. Аромат исходил от семи гардений. Джулия осторожно вытащила вазу и поставила на стол.

Перечитав послание Габриеля, Джулия открыла свой аккаунт на gmail, занесла в адресную книгу его новый адрес и составила краткое письмо.

Дорогой Габриель!

Спасибо тебе за потрясающие гардении.

Спасибо за открытку.

Спасибо, что слушаешь меня.

До скорой встречи.

Джулия.:)

* * *

В среду, прежде чем отправиться на семинар профессора Эмерсона, Джулия зашла проверить свой почтовый ящик. Там ее уже дожидался Пол. Им удалось переброситься всего лишь несколькими фразами, как вдруг зазвонил мобильник Джулии. Возможно, другой звонок она и пропустила бы, но ей звонил Данте Алигьери.

— Пол, извини, мне нужно ответить, — пробормотала она и отошла. — Алло, я слушаю.

— Джулианна, это я.

— Уже поняла, — сказала Джулия, улыбаясь во весь рот.

— Как насчет совместного обеда?

Джулия огляделась по сторонам, нет ли кого рядом.

— А поподробнее можно?

— Обед у меня дома. Я тебя с субботы не видел. Похоже, я зря завел себе новый адрес, — усмехнулся Габриель. — Вместо живого общения — сплошные электронные письма.

Джулию радовало, что у него хорошее настроение и что он не сердится на нее.

— Мы же каждый занимались своим делом. Я вовсю готовилась к следующему визиту к Кэтрин. Ты готовился к лекции, поэтому…

— Мне нужно тебя видеть.

— Я тоже хочу тебя видеть. Кстати, через несколько минут мы увидимся.

— Как раз об этом я и собирался с тобой поговорить. Мы будем делать вид, что на моем прошлом семинаре ничего особенного не произошло. Не удивляйся, если я практически не буду обращать на тебя внимание. Говорю тебе это заранее, чтобы ты не огорчалась… — Он помолчал. — Конечно, сейчас я больше всего хочу тебя обнять, но мы вынуждены соблюдать правила игры.

— Понимаю.

— Джулианна… — Он понизил голос до шепота. — Мне самому осточертели эти правила. Потому я и хочу провести сегодняшний вечер с тобой. Мы тихо посидим у камина, наслаждаясь обществом друг друга. А потом — в постель.

Щеки Джулии вспыхнули.

— Я бы рада, но я собиралась весь вечер заниматься планом диссертации. Я еще не все поправки внесла, а мне завтра с Кэтрин встречаться. Сам знаешь, какая она требовательная. — (Габриель бормотал что-то себе под нос.) — Габриель, прости, но мне хочется, чтобы Кэтрин была довольна.

— А чтобы я был доволен, тебе не хочется?

— Я… — Джулия растерялась.

— Хорошо. Но ты обещаешь, что в пятницу мы увидимся? — с легким раздражением спросил Габриель.

— После твоей лекции?

— Потом будет обед с факультетской братией. Давай встретимся после обеда у меня.

— А это не слишком поздно?

— Для того, что у нас будет потом, — в самый раз. Ты мне обещала.

Джулия улыбнулась. Ей уже успели понравиться эти «вечеринки с ночевкой».

— Так, значит, в пятницу вечером? — шепотом обольстителя спросил Габриель.

— Да. Мне только надо будет придумать объяснение для Пола. Мы собирались вместе пойти на твою лекцию.

Ответом ей было полное молчание. Думая, что ослаб сигнал — такое в коридоре случалось, — Джулия подошла к окну:

— Габриель? Ты меня слышишь?

— Слышу, — ледяным тоном ответил он.

«Scheisse!» — подумала Джулия.

Он заговорил не сразу. От тона обольстителя не осталось и следа.

— Кажется, мы с тобой договаривались: никакой «дружбы втроем». Помнишь? Что ты молчишь? Мы договаривались или нет?

«Дважды scheisse!»

— Договаривались.

— Я эту договоренность соблюдаю.

— Габриель, прошу тебя…

— Скажи, что я не так понял твою фразу, — потребовал он.

— Габриель, мы с Полом друзья. И что плохого, если я согласилась пойти вместе с ним на твою лекцию? Или я теперь и сидеть с ним рядом не могу?

— А тебе понравится, если где-то ты увидишь меня с другими женщинами и я тебе скажу, что это мои приятельницы? Что особенного, если я схожу с ними, скажем, на выставку?

— Нет, — прошептала Джулия.

— Тогда ты понимаешь, каково мне это слышать.

— Пожалуйста, не сердись на меня.

Ответом ей было молчание.

— Пол с первого дня отнесся ко мне по-доброму. Мне очень помогла его дружеская поддержка. Ты только представь: одна в совершенно чужом городе. Мне было так одиноко.

— Я думал, твой друг — я.

— Да, конечно. Но нужен кто-то, с кем я могла бы поговорить об университетских делах.

— Об университетских делах ты можешь поговорить со мной.

— Габриель, я не хочу ссориться с человеком, который не сделал мне ничего плохого. В таком случае я на самом деле окажусь в полном вакууме, поскольку пока не могу проводить с тобой все время.

— Ты ему уже сказала, что с кем-то встречаешься?

— Нет. Я думала, это наш с тобой секрет.

— Хорошо, что ты ему не проболталась. — Габриель громко вздохнул. — Ладно, согласен. Ты не можешь находиться в вакууме. Но Пол должен уразуметь, что… уровень ваших отношений поменялся. Он слишком к тебе… привязался. Нам с тобой это может только мешать.

— Я ему скажу, что у меня появился… новый друг. Мы на днях хотели сходить в музей.

— С ним ты никуда не пойдешь, — отрезал Габриель. — Я сам свожу тебя на любую выставку.

— Но нас там могут увидеть.

— Предоставь мне беспокоиться об этом. А Пол, надо думать, опять понесет твой рюкзак? — язвительно спросил Габриель.

— Габриель, ну что ты как мальчишка?

Он шумно выдохнул:

— Хорошо, забудем об этом. Но я все равно не перестану за ним следить. Теперь насчет пятницы. Я дам тебе ключи или предупрежу консьержа, чтобы впустил тебя.

— Договорились.

— До встречи через несколько минут.

* * *

Профессор Эмерсон мельком взглянул на вошедших в аудиторию Джулию и Пола и снова уткнулся в свои записи. Профессор досадливо нахмурился. Радовало лишь то, что Джулия сегодня пришла не с рюкзаком, а с подаренной им сумкой. От этого на душе Габриеля потеплело.

Аспиранты, в том числе и Криста, поглядывали то на Джулию, то на профессора так, словно следили за полетом мяча в Уимблдоне.

Джулия, как всегда, села на заднем ряду рядом с Полом, но сразу же застыла в позе внимательной аспирантки.

— Да ты не нервничай, — успокоил ее Пол. — Я за ним наблюдаю всю неделю. Давно не видел его в таком хорошем настроении. Сегодня он к тебе не прицепится. — Наклонившись к самому ее уху, он добавил, усмехаясь: — Наверное, кто-то хорошо ублажил его в постели. И явно не один раз.

Профессор Эмерсон кашлянул. Потом еще и еще… пока Пол не отодвинулся от Джулии.

Естественно, Джулия от этих слов мгновенно покраснела и уткнулась в тетрадь. Она без конца писала дату и тему семинара, чтобы отвлечься от воспоминаний о субботнем утре. И от мыслей. А думала она… даже стыдно себе признаться… как выглядел бы Габриель, если бы ее фиолетовое полотенце вдруг упало с его тела…

За весь семинар профессор и не взглянул в ее сторону. Он задавал вопросы, но адресовал их другим аспирантам. Все, кто ждал продолжения шоу, были весьма разочарованы. Семинар проходил в скучных академических рамках. Кристу, наоборот, это только радовало, потому что все шло как обычно или почти как обычно.

— Хочу всех вас пригласить на лекцию, которую в пятницу буду читать в Виктория-колледже. Речь пойдет об отображении плотских страстей в кругах Дантова «Ада». Начало в три часа дня, — объявил профессор Эмерсон. Он торопливо собрал портфель и покинул аудиторию, даже не обернувшись.

— Можно, я тебя провожу? — спросил Пол, когда они с Джулией шли по коридору. — По пути зашли бы в тайский ресторан.

— Я бы с удовольствием, но ненадолго. С меня уже требуют оформленный план диссертации. И мне нужно кое-что тебе сказать…

* * *

Утро пятницы Джулия провела перед своим небольшим гардеробом, решая, что лучше надеть. Она знала: Габриелю не понравится, что и на лекции она будет сидеть рядом с Полом. Но потом их с Габриелем ждет прекрасный вечер и не менее прекрасная ночь. Она заблаговременно уложила в сумку все необходимое для визита в профессорскую квартиру.

Ей хотелось понравиться Габриелю, хотелось, чтобы он заметил ее среди всех женщин, которые придут на его лекцию. Она выбрала черное платье, черные плотные колготки и черные сапоги до колена на высоком каблуке, купленные несколько лет назад по совету Рейчел. Этот наряд она решила дополнить жемчужными сережками, доставшимися ей от бабушки с отцовской стороны. Платье имело весьма скромное декольте, но поскольку Джулия шла на дневную лекцию, то накинула на плечи темно-фиолетовую шаль.

В большой аудитории, где должна была состояться лекция, Джулия и Пол появились одними из первых. Они быстро прошли в конец аудитории, сев ближе к проходу. Места были не самыми удобными, но по незыблемым, хотя и нигде не записанным правилам передние ряды отводились для профессоров, преподавателей и именитых гостей.

С первых же секунд Джулия ощутила присутствие Габриеля. Их взаимное притяжение действовало и здесь. Она знала: он тоже почувствовал ее появление и сейчас смотрит на нее. Джулия почти угадала. Профессор Эмерсон смотрел на нее, но успел заметить, что рука Пола лежит у нее на спине. Обычный дружеский жест, от которого по профессорскому лицу пробежала гримаса неудовольствия.

Джулию Габриель приветствовал полуулыбкой. Взгляд его быстро скользнул по ее платью и излишне долго задержался на каблуках сапожек. Не без сожаления отвернувшись, профессор Эмерсон продолжил прерванный разговор с кем-то из коллег.

Габриель был сегодня просто неотразим. Элегантный черный костюм от Армани, ослепительно-белая рубашка и черный шелковый галстук. Туфли тоже были черными, но на сей раз не слишком остроносыми. Но больше всего Джулию удивило, что под расстегнутым пиджаком оказалась жилетка, со средней пуговицы которой свисала золотая цепочка, скрывавшаяся в боковом кармашке.

— Ты только посмотри на него. Жилетка и карманные часы, — шепнул ей Пол, качая головой. — Так одевались лет сто назад. А вдруг он из той эпохи? Прячет где-нибудь на чердаке портрет, который берет на себя все бремя возраста.

Джулия улыбнулась, но промолчала.

— Знала бы ты, о чем он меня вчера попросил!

— И о чем же?

— У него целая коллекция перьевых авторучек, и одна, надо понимать, скопытилась. Так вот, мне пришлось упаковать ее в специальный футляр, застраховать и отправить в лазарет.

— В какой еще лазарет?

— В мастерскую, где чинят такие ручки те, у кого слишком много денег… Мобильник выключить не забудь, — шепнул ей Пол.

* * *

Лекция началась не сразу. Вначале слушателей, которых собралось около сотни, приветствовал выздоровевший после свиного гриппа профессор Джереми Мартин, заведующий кафедрой итальянского языка и литературы. Не жалея эпитетов в превосходной степени, декан говорил о блестящей научной карьере и исследовательских достижениях профессора Эмерсона. Джулия видела, что Габриеля вовсе не радует этот панегирик. Поток хвалебных слов заставлял его ерзать на стуле. Его глаза явно искали Джулию. Она это почувствовала и ободряюще улыбнулась. Улыбка подействовала.

А профессор Мартин продолжал рассказывать, как он гордится своим коллегой и не собирается это скрывать. Из его слов следовало, что Габриель едва ли не самый многообещающий факультетский преподаватель, работающий на контрактной основе. Вскоре в издательстве Оксфордского университета выйдет новая монография профессора Эмерсона, после чего его зачисление в штат факультета можно будет считать делом решенным. Профессор Мартин выразил надежду, что со временем Габриель обязательно достигнет уровня Кэтрин Пиктон.

После весьма скромных аплодисментов Габриель поднялся на трибуну, аккуратно разложил бумаги с тезисами лекции и тщательно проверил демонстрационный компьютер. У него хватило времени обвести глазами зал. С переднего ряда ему благосклонно улыбался профессор Мартин. Мисс Петерсон сидела, слегка наклонившись, и украдкой теребила вырез платья. Коллеги Габриеля вели себя довольно сдержанно, не рассчитывая услышать что-то ошеломляюще новое.

Почти рядом с профессором Мартином сидела ученая дама, которую Габриель предпочел бы не видеть у себя не только на лекции, но и никогда вообще. Как и он, дама имела звание профессора, но сегодня пришла сюда отнюдь не ради академического интереса или соблюдения корпоративной этики. Ее весьма мало интересовали плотские страсти грешников со страниц Дантова «Ада», а вот те же страсти в реальном мире и с лектором… Она была старше и опытнее глуповатой Кристы и умела нагнетать чувственность, пользуясь самыми, казалось бы, невинными жестами и движениями. Сейчас она элегантно высовывала розовый язычок, чтобы облизать ярко-красные губы. У нее было красивое тело хищницы. Габриелю стало очень неуютно под взглядом ее неподвижных змеиных глаз. Еще больший душевный дискомфорт приносила ему мысль, что эта сластолюбивая блондинка находится в одном зале с Джулией. Блондинка была его прошлым, и боже упаси, если прошлое вдруг пересечется с настоящим!

Усилием воли Габриель заставил себя забыть о хищнице и улыбнулся слушателям. Потом он еще раз посмотрел на Джулию и, ободренный ее теплой улыбкой, начал говорить:

— Тема моей сегодняшней лекции — «Плотская страсть в „Божественной комедии“ Данте. Смертный грех и личность». Естественно, речь пойдет об «Аде». Возможно, такое название у кого-то сразу же вызовет недоумение. Можно ли считать плотскую страсть грехом, направленным на личность самого грешащего? Ведь подобная страсть всегда направлена на другого. Другой человек низводится грешником до уровня предмета для удовлетворения плотской страсти.

С первого ряда послышался сдавленный смешок. Габриель даже не взглянул в ту сторону, однако его лицо заметно напряглось.

— Представления Данте о грехе были в основном сформированы сочинениями святого Фомы Аквинского. В своем знаменитом трактате «Сумма теологии» этот средневековый богослов утверждал, что любое злодеяние и грех являются формой саморазрушения. Фома Аквинский полагал, что человек замышлен и сотворен Богом как существо доброе и разумное, стремящееся к добрым делам. Иными словами, стремление к добродетели присутствует в человеке изначально. Но когда человек сворачивает с предначертанного пути, он причиняет себе вред, ибо делает то, что противоречит его природе. Можно сказать, человек затевает войну со своей природой.

Мисс Петерсон наклонилась вперед, изображая предельное внимание.

— Почему же Фома Аквинский придерживался столь необычных взглядов на грех? — продолжал Габриель. — Отчасти это можно объяснить его согласием с постулатом Боэция, полагавшего, что бытие пронизано добром. То есть все сущее несет в себе частицу добра, поскольку является Божьим творением. И каким бы грешным, сломленным и отягощенным злодеяниями ни был человек, покуда он живет, в нем все равно сохраняется хотя бы малая крупица добродетели. — Габриель нажал кнопку, и программа исправно выдала на экран первый слайд. Джулия узнала Люцифера, изображенного Боттичелли. — Согласно воззрению Фомы Аквинского, никакой злодей не является полностью злым и порочным. Даже Люцифер, которого Данте поместил на самое дно Ада, вморозив в глыбу льда. Однако зло, словно паразит, способно присасываться к добру и жить за его счет. И если злу удается высосать из кого-то все добро до последней капли, такой человек перестает существовать.

Габриель почувствовал на себе насмешливый взгляд все тех же глаз. «Вы из какого века, профессор Эмерсон? — спрашивали они. — Наверное, из девятнадцатого. Тогда еще любили рассуждать о добре и зле. Но двадцатый век со всей безжалостностью показал, насколько все это относительно».

Он откашлялся и продолжил:

— Многим из нас, живущим в начале двадцать первого века, подобные утверждения кажутся дремучим анахронизмом. Мы не верим, что даже падший ангел, обреченный на вечное заточение в Аду, сохраняет в свой душе крупицу доброты. — Он вновь посмотрел туда, где сидела Джулия. Он нуждался в ее поддержке. — И эта крупица молит о том, чтобы ее увидели и признали. Признали, невзирая на всю неодолимую тягу к греху, от которой не может избавиться падший ангел.

На экране появился слайд с другой иллюстрацией Боттичелли: Данте и Беатриче под неподвижными звездами Рая. Старинную копию этой иллюстрации Джулия видела в тайной коллекции Габриеля.

— А теперь я предлагаю вам, взяв фоном только что прозвучавшие рассуждения о добре и зле, обратиться к характерам Данте и Беатриче. Их отношения развиваются в русле возвышенной, романтической любви. Дружеские отношения связывают Беатриче с Вергилием, и она просит Вергилия спуститься в Ад и вывести оттуда ее возлюбленного Данте. Сама Беатриче не может покинуть пределы Рая. Показывая отношения Беатриче и Вергилия, Данте тем самым подчеркивает: возвышенная любовь в большей степени подчиняется разуму, нежели страсти.

При упоминании о Беатриче Джулия заерзала на стуле и опустила голову, чтобы никто не видел ее вспыхнувших щек. Пол расценил это по-своему и осторожно сжал ей руку. К счастью, их места находились слишком далеко от сцены и Габриель всего этого не видел. Но он сразу заметил, как Пол повернулся к Джулии, опустив руку в непосредственной близости от ее коленей. На мгновение профессор Эмерсон позабыл о лекции.

Габриель кашлянул. Джулия сразу подняла голову и поспешно убрала руку.

— Но что же такое плотская страсть, именуемая также похотью? Если любовь сравнить с кроликом, то похоть — это волк. Данте весьма красноречиво говорит об этом, сравнивая плотскую страсть с волчьей ненасытностью, когда страсть подминает под себя разум. Как известно, в «Божественной комедии» представлена и другая пара — Паоло и Франческа. Их Данте помещает в круг прелюбодеев. Но что удивительно: история их падения связана с традицией романтической любви. Когда они оба предавались плотским страстям, им случилось прочитать о прелюбодеянии между Ланселотом и королевой Гиневрой. — Здесь Габриель лукаво улыбнулся. — Говоря современным языком, Паоло и Франческа решили «подразогреться», «подзавести» себя с помощью «порнолитературы».

В зале послышались вежливые смешки.

— И у Паоло, и у Франчески страсть затмила разум. А разум с самого начала твердил каждому из них: «Одумайся! Не давай волю рукам, ибо твоими руками движет грех».

Габриель выразительно посмотрел на Пола, но тот в простодушии своем решил, что профессорский взгляд обращен не к нему, а к Джулии или к кому-то из женщин в первом ряду. Синие глаза Габриеля сделались зелеными, как у дракона. Не хватало лишь языков пламени.

— Когда мужчина и женщина начинают встречаться и между ними складываются и развиваются отношения… даже если эти отношения чисто романтические, они налагают на пару определенные обязательства. Возникает нечто вроде «права собственности» друг на друга, хотя термин этот отнюдь не самый удачный. Вокруг пары возникают невидимые границы. Человек наблюдательный их чувствует и не пытается нарушать. Если же человек лишен наблюдательности и пытается завести параллельные отношения с одной половиной пары, вторая половина непременно будет злиться и ревновать. — Голос Габриеля звучал все резче. Джулия вздрогнула и отодвинулась от Пола. — Данте усматривает в поведении Ланселота и Гиневры, а также Паоло и Франчески подрыв традиции возвышенной романтической любви, и это показывает, насколько отчетливо он сознает, что те же опасности грозят и его отношениям с Беатриче. Если бы страсть затмила Данте разум, это вызвало бы грандиозный скандал и разрушило жизнь им обоим. Поэтому участь Паоло и Франчески является для Данте личным предостережением, призывающим оставаться целомудренным в его любви к Беатриче. А это очень непросто, учитывая необыкновенную красоту Беатриче, а также силу и глубину испытываемого им желания.

Джулия покраснела.

— Хочу напомнить: время и расстояние ничуть не уменьшили любовь Данте. Он продолжает любить Беатриче. Он желает ее. Всю. Целиком. И как ни странно, сила желания Данте и отчаяние, вызванное невозможностью это желание осуществить, делают его все более целомудренным.

Змеиные глазки проследили, в какую часть зала бросает взгляды профессор Эмерсон, и дали ему понять, что его тайна раскрыта. Он вспыхнул и не без некоторых усилий вернулся к прерванной лекции:

— Согласно философии Данте, похоть — это извращенный вид любви. То есть Данте не отказывает этому состоянию, каким бы низменным и отвратительным оно ни было, в праве называться любовью. Любострастие считается самым меньшим из семи смертных грехов. И потому Данте помещает прелюбодеев во второй круг Ада, располагающийся сразу за так называемым Лимбом, где обитают души добродетельных язычников и некрещеных младенцев. Нравится нам или нет, но мы должны признать: плотская страсть — одно из величайших земных наслаждений. — Габриель снова посмотрел в сторону Джулии. Та находилась словно в трансе, ловя каждое его слово. — Для правильного понимания секса нужно брать во внимание не только его физическую, но и духовную составляющую. Тогда секс видится экстатическим союзом двух тел и двух душ, подражанием радости и экстазу райского союза с божественным. Два тела, соединенные в наслаждении. Две души, связанные единением тел. Это и есть искренняя, радостная и бескорыстная отдача себя другому.

Джулия едва удержалась, чтобы не заерзать на стуле. Ей вспомнилось, как Габриель слизывал с ее пальцев крупицы шоколада. В зале становилось жарко. Не только Джулия, но и другие слушатели ерзали на своих стульях.

— Не боясь прослыть педантом, добавлю: если во время любовного слияния кто-то из двоих жадничает и не отдает себя целиком, оргазма не произойдет. Напряженность, подавленность, разочарованность партнера — вот к чему приводит такая «экономия». Момент оргазма — это предвкушение абсолютного взаимопроникновения и искреннего, возвышенного наслаждения. Наслаждения, удовлетворяющего все потребности, включая самые сокровенные, о которых каждому из двоих так долго мечталось.

Габриель сделал паузу, чтобы глотком воды промочить горло. Он едва заметно улыбался, следя за Джулией и представляя, что сейчас происходит у нее в душе… и между ног.

— Совместный оргазм — это совместное таинство телесного и духовного союза. Души ликуют, что не мешает телам извиваться, потеть, переплетаться, делать множество странных движений под не менее странные звуки, вылетающие из обоих уст… пока не наступит заветное мгновение. — Габриель умолк. Ему очень хотелось взглянуть на Джулию, но он удержался, зная, что это сразу же привлечет нежелательное внимание к ее раскрасневшемуся лицу и опущенным глазам. — Надеюсь, мои слова ни у кого не вызвали обморока? — спросил он, пытаясь разрядить обстановку.

Аудитория отозвалась искренним, хотя и не слишком громким смехом. Криста обмахивалась экземпляром книги Габриеля.

— Полагаю, мои слова наглядно проиллюстрировали тезис Данте, а именно: плотская страсть — это могущественная сила, способная затуманить мозг, заглушить голос разума, вынудив его сосредоточиться на телесных сторонах жизни. В такие моменты разум забывает о возвышенном, а душа не стремится к Богу. Не удивлюсь, если кто-то из вас предпочел бы не дослушивать до конца мою скучную лекцию, а поспешить в объятия любимых. — Габриель усмехнулся, совершенно игнорируя ученую даму на первом ряду, которая вытащила из сумочки небольшой, но весьма неприличный предмет и теперь пыталась дразнить им профессора Эмерсона. — Стало быть, плотские отношения без любви — это смертный грех, ибо слияние тел не сопровождается слиянием душ. Фома Аквинский утверждал: при настоящей любви влюбленный человек ощущает тело своей половины как часть себя. — Взгляд Габриеля потеплел. Улыбка тоже. — Радость и красота сексуальной близости, проявляемые при телесном слиянии, — естественное следствие любви. Между сексом и похотью нельзя ставить знак равенства. Современный лексикон делает различие между, простите за вульгарность, траханьем и занятием любовью. Однако секс не идентичен любви, что явствует из традиций романтической любви. Мужчина может любить свою подругу страстно, но целомудренно, не вступая с нею в сексуальные отношения. В Дантовом Раю телесная страсть преображается в милосердие — самое истинное и чистое проявление любви. Душа, достигшая Рая, свободна от тоски. Все ее желания удовлетворены, и она полна радости. Она уже не испытывает вину за прежние грехи, а наслаждается абсолютной свободой и завершенностью ее исканий. К сожалению, время не позволяет более подробно поговорить об этом… Итак, в «Божественной комедии» мы обнаруживаем противопоставление телесной страсти и милосердия, а также громогласный гимн во славу романтической любви, представленной отношениями Данте и Беатриче. Лучше всего идеал романтической, возвышенной любви выражается в словах Беатриче: «Apparuit iam beatitudo vestra». То есть: «Ныне явлено блаженство ваше». Правдивее не скажешь… Благодарю за внимание. Моя лекция окончена.

Аплодисменты были искренними, но сдержанными. Затем профессор начал отвечать на вопросы. В академических кругах было принято не только это. Многие университеты Нового Света, в том числе и Торонтский, словно унаследовали от средневековой Европы принцип иерархичности. Первыми вопросы лектору задавали профессора, преподаватели и работники факультетской администрации. Только потом наступал черед аспирантов и студентов.

Джулия затихла, стараясь уложить в мозгу все, о чем говорил Габриель. Она мысленно проговаривала наиболее запомнившиеся фразы.

— Не пропусти интересный момент, — наклонившись к ней, шепнул Пол. — Эмерсон в упор не видит Кристу.

Поскольку они сидели сзади, от их глаз было скрыто декольте мисс Петерсон. Джулия и Пол видели лишь ее согнутую спину. Криста по-прежнему обмахивалась книгой, пытаясь привлечь внимание Габриеля. Он отвечал на вопросы других слушателей и словно не замечал не в меру ретивую аспирантку. Бедная Криста теперь уже вовсю тянула руку, но это не помогало. Потом профессор Мартин встал и извиняющимся тоном объявил, что время, отведенное для ответов на вопросы, истекло. Он поблагодарил слушателей за внимание и выразил надежду увидеть их на новых лекциях профессора Эмерсона. Только тогда помрачневшая Криста опустила руку.

Снова раздались аплодисменты. Габриель покинул сцену. К нему сразу же подошла какая-то брюнетка среднего роста, не отличавшаяся особой худобой. На вид ей можно было дать лет около сорока. Вероятно, тоже преподавательница с другого факультета. Они с Габриелем улыбнулись друг другу и пожали руки.

— Нет, ты видела? — спросил Пол, фыркая от смеха. — Он не позволил нашей красотке рта раскрыть.

— А почему? — удивилась Джулия. — Боялся, что она спросит какую-нибудь глупость?

— Наверное, боялся, что она швырнет в него свой лифчик или развернет плакат «Я люблю Эмерсона».

Джулия тоже засмеялась. Габриель к этому времени закончил разговор с брюнеткой и теперь говорил с кем-то из мужчин.

— Странно, что никто из факультетской публики не указал Эмерсону на оговорку, — произнес Пол, задумчиво почесывая затылок.

— Какую оговорку?

— Слова «Ныне явлено блаженство ваше» произносит не Беатриче, а Данте. В «Божественной комедии» их вообще нет. Они из второй главы «Новой жизни», когда Данте впервые встречает Беатриче. — Джулия ничего не сказала. Пол все не мог успокоиться: — Странно. Конечно, оговориться может каждый. Но Эмерсон знает Данте назубок. Может цитировать целые главы и по-английски, и по-итальянски. Забавнее всего, что наш поборник безупречности оговорился, а ни у кого не хватило смелости его поправить… Может, потому Криста так и дергалась?

Джулия кивнула. Конечно же, оговорка была намеренной, только Полу об этом знать необязательно.

— Слушай, ты сегодня потрясающе выглядишь, — сказал Пол, меняя тему. — Ты всегда потрясающе выглядишь, но сегодня ты просто светишься. — Он перестал улыбаться. — Надеюсь, твой парень не рассердится на меня за такие слова. Кстати, напомни мне его имя.

— Оуэн.

— Точно. Наверное, ты рада, что у вас все наладилось. А то мне было больно на тебя смотреть. Целыми днями ходила понурая. Потом вообще сидела затворницей.

— Спасибо, — пробормотала Джулия.

— Это ты на лекцию так принарядилась?

— Я не знала, как здесь принято одеваться на такие лекции. Подумала: наверное, соберется вся профессура. Как-то не хотелось приходить в свитере и джинсах.

— Если ты о женской части профессуры, то эти дамы почти не следят за модой, — засмеялся Пол. Он тряхнул головой и осторожно коснулся руки Джулии: — Надеюсь, твой бывший теперь станет обращаться с тобой как с принцессой. Иначе мне придется наведаться в Филадельфию и преподать ему урок хороших манер.

Джулия его почти не слушала, поскольку к Габриелю подошла миниатюрная блондинка и расцеловала его в обе щеки. Вот те на! «Так, профессор. Я помню твои недавние слова. Или условия распространяются только на меня?»

Пол что-то бормотал себе под нос.

— Ты что? Еще оговорки нашел?

— Нет. Лекция была мастерски скомпонована и отлично прочитана. Теперь ты понимаешь, почему я терплю его капризы. Но ты посмотри на эту парочку! — Он кивнул в сторону Габриеля и блондинки.

Та, словно по сигналу, громко расхохоталась. Эмерсон натянуто улыбался. Женщина была совсем маленькая, не более пяти футов. Свои волосы соломенного цвета она гладко зачесала назад и собрала в пучок, напоминавший не конский, а скорее змеиный хвост. На носу блондинки красовались очки от Армани: красная оправа и почти квадратные стекла. На лекцию она пришла в дорогом черном костюме с юбкой-карандашом, едва закрывавшей ей колени. Свой рост она компенсировала черными туфлями на очень высоком каблуке. Джулию поразили ее ажурные колготки. Такие колготки больше годились для заведения типа «Лобби», чем для публичной лекции. Их обычно надевали женщины, мечтавшие быть пойманными в мужские сети.

Да, в «Лобби» или в ресторане эта дама смотрелась бы вполне нормально. Но в академической среде… Может, жена кого-то из профессоров? И почему она держит себя столь напористо, если не сказать агрессивно?

— Можешь полюбоваться на профессора Сингер, — шепнул Пол и поморщился.

— Ты про блондинку?

— Да. Темноволосая женщина слева от нее — профессор Лиминг. Замечательная тетка. Тебе стоит с ней познакомиться. А вот от блондинки держись подальше. Настоящая драконесса.

У Джулии противно заныло в животе, когда она увидела, как эта профессор Сингер взяла Габриеля под локоть и, встав на цыпочки, принялась что-то шептать ему на ухо. Ее пальцы с длинными красными ногтями вцепились в ткань профессорского пиджака. Правда, лицо Габриеля оставалось бесстрастным.

— Почему ты назвал ее драконессой?

— Ты видела сайт этой дамочки?

— Нет.

— Считай, тебе повезло. Лучше и не лазай туда. За глаза ее называют «профессор Пиранья».

По тому, как эта дама вцепилась в Габриеля, ее было бы правильнее назвать профессором Прилипалой. Джулии стало очень не по себе. А вдруг это и есть Полина?

Не желая дальше смотреть на эту сцену, Джулия встала и взяла со спинки стула свое пальто.

— По-моему, нам здесь уже делать нечего, — сказала она.

— Я провожу тебя домой, — вызвался Пол, подавая ей пальто.

Почти у самого выхода Пола перехватил профессор Мартин и жестом подозвал к себе.

— Посиди здесь. Я быстро.

Джулия села, рассеянно теребя пуговицы на пальто.

Габриель больше не смотрел в ее сторону. Ей показалось, что он даже избегает ее. Джулия отогнала тревожную мысль, но идти к нему домой ей расхотелось. В это время вернулся Пол. Он весь сиял.

— Вот уж не ожидал от профессора Мартина! — сказал он, дружески похлопывая Джулию по спине.

— Он что, предложил тебе выступить с публичной лекцией?

— Нет. До этого его фантазия еще не дошла. Зато он пригласил нас на обед по случаю прочитанной лекции.

— Ты шутишь?

— Ни капельки. Только не думай, что это за какие-то особые заслуги. Обыкновенная факультетская игра в демократию, чтобы их не обвиняли в кастовости. Если уж совсем честно, он сначала пригласил меня, а когда я сказал ему, что не один, он распространил приглашение и на тебя. Криста и здесь пролетела, — подмигивая, добавил Пол.

В этот момент Джулия поймала на себе взгляд Габриеля. Он качал головой, расстроенный и даже сердитый. Судя по всему, он видел и сияющую физиономию Пола, и это похлопывание по спине.

«Что, профессор Эмерсон? Ревнуете меня к Полу? А как насчет профессора Пираньи? Только не говорите о двойном стандарте».

— Смотрю, ты не очень-то обрадовалась, — удивился Пол. — Если не хочешь, не пойдем. Понимаю, тебе не улыбается сидеть рядом с факультетской публикой.

— В общем-то, если декан тебя пригласил, невежливо отклонять его приглашение, — сказала Джулия, с трудом выговаривая каждое слово.

— Я тоже так думаю. Но ты не волнуйся, я тебе не дам скучать. Банкет будет в «Сеговии». Отличное местечко. Начало около семи. Может, заглянем в «Старбакс» или еще куда-нибудь? Я бы не прочь выпить чашку кофе.

— Пошли в «Старбакс».

Когда они вышли на улицу, Джулия все-таки задала вопрос, не дававший ей покоя.

— А ты хорошо знаешь профессора Сингер? — с нарочитой небрежностью спросила она.

— Нет. Я стараюсь держаться подальше от нее, — ответил Пол, добавив пару довольно крепких ругательств. — Дорого бы дал, чтобы не видеть электронных писем, которые она посылала Эмерсону. Они буквально врезались мне в мозг.

— Как ее зовут?

— Энн.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В «Старбаксе» Джулия настояла, что сегодня угощает она, и тайком расплатилась подарочной картой с изображением ярко сияющей лампочки. После кофейни они еще немного погуляли по улицам. В ресторане «Сеговия» их встретил обаятельный испанец, представившийся хозяином заведения. Улыбка испанца стала еще лучезарнее, когда Пол заговорил с ним на его родном языке.

Ярко-желтые стены ресторана создавали иллюзию солнечного света, которого так не хватало в осеннем Торонто. По стенам странствовали Дон-Кихот и Санчо Панса, изображенные в манере Пикассо. Гитарист в углу играл аранжировки знаменитого Андреса Сеговии, в честь которого был назван ресторан. Столы для профессорского банкета занимали центральную часть зала. Их расставили в форме квадрата, оставив узкий проход в его внутреннюю часть. При таком расположении все гости неминуемо видели друг друга. Джулии вовсе не улыбалось лицезреть профессора Пиранью. Да и тайком улизнуть не удастся, если станет уж совсем противно сидеть на этом банкете.

Пол сразу определил, какая сторона квадрата отведена для именитых гостей, и выбрал места подальше. Пока он по-испански обсуждал с официантом меню, Джулия спохватилась, что до сих пор не включила телефон. Она помнила колючий, ревнивый взгляд Габриеля и решила успокоить его эсэмэской. Оказалось, он сам прислал ей сообщение, которое она могла бы прочитать еще в «Старбаксе».

На обед не ходи. Придумай отговорку для Пола.

Жди меня в моей квартире. Консьерж тебя впустит.

Потом все объясню. Прошу тебя, сделай, как я прошу.

Г.

Джулия тупо смотрела на дисплей мобильника.

— Выпить чего-нибудь хочешь? — спросил ее Пол, слегка трогая за локоть.

— Я бы с удовольствием выпила сангрию, но сейчас, наверное, не сезон.

— У нас, сеньорита, сангрию подают круглый год, — сообщил официант.

— Тебе кто-то написал? — осторожно полюбопытствовал Пол, дождавшись, когда официант уйдет.

— Да. Оуэн. Я только здесь вспомнила, что у меня выключен мобильник. Прости, но я должна ему ответить.

— Естественно, — пожал плечами Пол и углубился в изучение меню.

Джулия быстро написала ответ.

У меня был выключен телефон. Увы, слишком поздно. Я уже здесь.

Не надо меня ревновать. Вечером я буду у тебя.

И ночь тоже — до самого утра.

Дж.

Джулия вернула мобильник в сумку, мысленно умоляя Габриеля не слишком сердиться на нее. Потом она, тоже мысленно, помолилась богам всех ревнивых и чересчур опекающих профессоров, прося их вразумить его и уберечь от какой-нибудь глупой выходки. Особенно в присутствии коллег.

Джулия не любила громких сигналов и потому всем сигналам в своем телефоне установила пониженную громкость. Ответ на ее эсэмэску пришел почти сразу же, но мобильник лежал в сумке, и она ничего не услышала.

Минут через двадцать подошли все приглашенные. Неподалеку от Пола сели профессор Лиминг и несколько ее коллег с философского факультета. Габриелю повезло значительно меньше — он был зажат между профессором Мартином и Сингер.

Официант принес сангрию, и Джулия быстрыми глотками опустошила бокал, надеясь, что вторая порция позволит ей сбросить напряжение и не столь болезненно реагировать на соседку Габриеля. Ей было очень неуютно, и она силой заставила себя думать о чем-то другом. Например, о рецепте сангрии. В этом ресторане напиток готовили с изрядной долей апельсинового и лимонного сока.

— Тебе что, холодно? — спросил Пол, кивая на шаль, все еще закрывавшую плечи Джулии.

— Нет. Просто забыла снять.

Джулия сняла шаль и положила поверх сумки.

Пол поспешно отвел глаза. Сегодня ему впервые открылось, что при всей худощавости природа наградила Джулию довольно большой грудью, очень красиво подчеркнутой сейчас вырезом платья.

Едва только Джулия сняла шаль, как в ее тело впилась пара голодных синих глаз. Обстановка не позволяла Габриелю слишком долго наслаждаться зрелищем, и он торопился за считаные секунды впитать в себя как можно больше впечатлений.

— Пол, а эта профессор Сингер… с нею все в порядке? — почти шепотом спросила Джулия, закрывая губы бокалом.

Пол видел, как Энн Сингер пыталась сесть чуть ли не впритык к Габриелю и как тот все время отодвигал свой стул. Тогда она начинала двигать свой. К сожалению, Джулия этого не видела.

— У нее с Эмерсоном был романчик. Похоже, сейчас возобновился, — презрительно усмехнулся Пол. — Теперь понятно, отчего наш проф всю неделю был в хорошем настроении.

Джулия почувствовала, что выпитая сангрия готова выплеснуться наружу.

— Значит, она была его… любовницей?

Пол придвинул свой стул поближе, чтобы их разговор не достиг ушей профессора Лиминг. Впрочем, вряд ли Дженнифер что-то услышала бы. На сцене танцовщица исполняла фламенко. Гитарист аккомпанировал ей на пределе громкости.

— Сейчас расскажу, — пообещал Пол. — А пока рекомендую попробовать испанские деликатесы. Ты смотри, сколько здесь сыров. Хочешь попробовать того, с синими прожилками? Это кабралес.

Джулия кивнула и даже для вида принялась жевать ломтик сыра.

— Уж не знаю, чем она захомутала нашего профа. Там же сплошное садомазо, плюс женское доминирование. Как говорят, на большого любителя.

Джулия хлопала глазами, отказываясь верить.

— Ты смотрела «Криминальное чтиво»? — спросил Пол.

— Не люблю фильмы Квентина Тарантино. Мрачный он, — призналась Джулия.

— Словом, Энн считает средневековые пытки… сильным сексуальным стимулом.

— Ты-то откуда знаешь?

— Это знает каждый, кто зайдет на ее сайт. Она и не скрывает своих пристрастий. Средневековые пытки — тема ее исследований. У нее куча публикаций. Кстати, считается признанным специалистом в этой области.

Джулия с трудом проглотила сыр.

— Ты хочешь сказать, что Эмерсон…

— Видно, у них обоих не все в порядке между ног. Знаешь, с некоторых пор я стал думать, что в Эмерсоне живут два человека. Один — первоклассный исследователь, с которым интересно работать. А второй — Эмерсон в его частной жизни. Вот об этом Эмерсоне я стараюсь не думать. По-моему, уж если двое улеглись в постель, то у них все должно происходить нежно и ласково… А эти взаимные истязания… такого не понимаю. — Пол оглядел гостей. Почти все были заняты разговорами. Кто-то следил за танцовщицей. — Никак не могу понять: почему чем человек утонченнее, тем извращеннее? По-моему, если у двоих дошло до секса, они должны относиться друг к другу бережно и уважительно. Зачем делать друг другу больно? Даже если у кого-то из двоих мозги повернуты.

Джулия пожала плечами и отхлебнула вторую порцию сангрии.

— Я бы ни за что не смог встречаться с девчонкой, которой нужны издевательства над нею. Особенно в постели. — Пол не мог остановиться. — Секс должен приносить радость и удовольствие. Ты можешь представить, чтобы Данте связал Беатриче и начал хлестать плеткой?

Джулия покачала головой.

— Помню, на предпоследнем курсе университета я слушал курс. Назывался он «Философия секса, любви и дружбы». Мы много говорили о взаимном согласии. Казалось бы, если у двоих взрослых людей что-то происходит по взаимному согласию, значит это нормально. Но наш профессор спросил: а если кто-то добровольно соглашается на что-то заведомо несправедливое? Например, добровольно продает себя в рабство?

— По-моему, никто добровольно не согласится стать рабом, — сказала Джулия.

— Я говорю не про рабство на галерах или плантациях. Есть еще добровольное сексуальное рабство. Профессор Сингер любит рассуждать на эту тему. Получается, если человек добровольно соглашается быть сексуальным рабом или рабыней, — это нормально? Или у человека что-то с головой не в порядке, если его тянет в рабы?

Джулии стало совсем тошно, поскольку разговор вплотную касался профессора Пираньи и Габриеля. Она быстро допила второй бокал и спросила:

— Пол, а я ведь так и не знаю темы твоей диссертации. Ты давно обещал мне рассказать.

— Я буду писать о разных аспектах наслаждения, — усмехнулся он. — Сравню его виды, считающиеся смертными грехами, — прелюбодеяние, чревоугодие и алчность, — с райскими наслаждениями. Например, с созерцанием прекрасного. Эмерсон мне очень помог своими советами. Ткнул меня носом во все мои слабые места. Но знать какие-либо подробности его личной жизни… нет уж, увольте. Даже если это нагляднейшая иллюстрация ко второму кругу Ада.

— Не понимаю, почему люди не стремятся к обыкновенной человеческой доброте, — задумчиво произнесла Джулия, обращаясь не столько к Полу, сколько к самой себе. — В жизни и так достаточно боли, чтобы намеренно ее создавать.

— Таков мир, в котором мы обречены жить, — развел руками Пол. — Очень хочу надеяться, что твой парень обращается с тобой по-доброму. Благодари судьбу, что нашла нормального человека, а не какого-нибудь… утонченного извращенца.

К ним подошел официант, и потому Пол не заметил, как резко побледнела Джулия, увидев, что Энн Сингер почти лежит на плече Габриеля и шепчет ему на ухо.

Габриель упрямо глядел в стол. Его губы были плотно сжаты.

«Габриель, ты же чувствуешь мой взгляд. Посмотри на меня. Выпучи глаза, потри щеки, нахмурься… подай мне хоть какой-нибудь знак. Разубеди меня в словах Пола».

— Джулия, — прервал ее размышления Пол, — давай закажем валенсианскую паэлью. Ее почему-то делают всегда для двоих. Согласна? — Только сейчас он заметил, что Джулия бледна и у нее дрожат пальцы. — Ты напрасно ничего не ешь. Видишь, что с тобой сделала сангрия? Она хоть и не очень крепкая, но на голодный желудок… Так я заказываю паэлью?

— Да, — рассеянно ответила Джулия. — Конечно.

Пол решил, что бледность Джулии вызвана не только голодом, но и не слишком пристойной темой, которую его дернуло развивать. Он резко сменил тему и стал рассказывать, как летом ездил в Испанию и был очарован архитектурой Гауди. Джулия кивала и время от времени даже задавала вопросы, однако мысли ее были далеко. С кем же она неделю назад делила постель? С падшим ангелом, в котором еще сохранилось добро? Или с тем, у кого внутри темная бездна?

Пол продолжал рассказывать про Барселону, когда Джулия заметила, что левая рука профессора Сингер скользнула под стол. Джулия не могла заставить себя взглянуть Габриелю в глаза, зато любительница средневековых пыток ее заметила. Их взгляды встретились. Габриель старался оттолкнуть руку своей назойливой соседки. Джулия этого уже не видела. Она повернулась к Полу. Не видела она и изумленно-вопросительного блеска в глазах Энн Сингер. Впрочем, вскоре эти глаза вновь стали немигающими.

Джулии не хотелось никаких испанских блюд. Наверное, самым правильным сейчас было бы уйти. Но на такой демарш у нее не хватало душевных сил. Оставаться в зале Джулия тоже не могла. Шепнув Полу, что ей нужно в туалет, она встала из-за стола и пошла на второй этаж.

Давно ей уже не было так скверно. Глядя на себя в зеркало, Джулия пыталась осмыслить сказанное Полом. Мысли путались, а сердце истекало кровью.

«Ну почему людям так нужно, чтобы их били? Если не физически, то словесно. Габриель… Энн… боль… подчинение… Пальцы Энн на коленях Габриеля… Энн, хлещущая Габриеля… Габриель, хлещущий Энн».

Джулия схватилась за край умывальника. Она боялась, что ее вот-вот вытошнит. Но желаемого облегчения не наступало. Она закрыла глаза и просто стояла, стараясь глубоко дышать. Сколько времени так продолжалось — она не знала.

Хлопнула дверь туалетной комнаты.

— Добрый вечер, — улыбнулась вошедшая профессор Сингер, сверкнув мелкими зубами. Свет, отражаемый стеклами профессорских очков, придавал ее зеленым глазам красноватый оттенок. — Меня зовут Энн Сингер. Рада с вами познакомиться. — Энн протянула руку, которую Джулия вяло пожала, пробормотав ответную вежливую фразу.

Профессорская рука была холодной, но отнюдь не безжизненной. Пальцы Энн цепко и излишне долго держали ладонь Джулии. Прежде чем отпустить ладонь, Энн провела пальцем по ладонной борозде, которая у хиромантов называлась линией жизни. Джулия вздрогнула.

— Мне показалось, что вы ждали меня, — сказала Энн, щурясь и вскидывая голову. — Никак мое присутствие заставляет вас нервничать? Вы же вся дрожите.

— Нет, я не ждала вас, — хмуро буркнула Джулия. — А дрожу я, потому что у меня, кажется, начинается грипп.

— Бедняжка. Грипп — препротивнейшая болезнь. — Энн приблизилась к ней. Теперь она широко улыбалась. — Вообще-то, по вам не скажешь, что вы простудились. Вид у вас вполне здоровый. Кстати, у вас потрясающая кожа.

— Благодарю вас, — почти шепотом произнесла Джулия, намереваясь поскорее уйти.

— Что вы? Не за что. Это не комплимент, а констатация факта. Вы пользуетесь помадой? Или это естественный цвет ваших губ? — Профессор Сингер наклонилась к ней. Их лица разделяло всего несколько дюймов.

— Я не пользуюсь помадой, — сказала Джулия, пятясь назад.

— Удивительно, — улыбнулась Энн, надвигаясь на нее. — Вы наверняка знаете, что у женщин природный цвет их губ повторяется и в более интимных местах. Вашим ртом можно просто любоваться. Уверена, что и там вы завораживающе красивы.

Джулии захотелось опрометью выскочить из туалета.

— Посмотрите на себя в зеркало, — тоном обольстительницы продолжала профессор Сингер. — Разве я могла не заметить вас за столом? К счастью, и вы тоже меня заметили. — Она подошла еще ближе и, понизив голос, спросила: — Вам нравится наблюдать? Вы ведь следили за тем, что я ему делала под столом. Ну и как?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — стремительно краснея, выдохнула Джулия.

— Бросьте, дорогая, все-то вы понимаете. Думаю, вам известно, что тело меняет цвет не само по себе, а под действием притока крови. — Энн улыбнулась, снова обнажив ровные змеиные зубы. — Я вас ошеломила или возбудила, и у вас вспыхнули щеки. Но ведь вы покраснели не только лицом. — Теперь профессорский голос превратился в страстный шепот. — А то, что у вас внизу, жаждет ласк. Мучительных ласк. — Она облизала губы. — Моя маленькая розовая жемчужина. Думаю, другие ваши губки так и просят, чтобы я их поцеловала. Из вас могла бы получиться милая домашняя зверюшка.

— Ошибаетесь. Я не была и не собираюсь быть ничьей домашней зверюшкой, — рассердилась Джулия.

Профессор Сингер оторопела. Вероятно, она ждала совсем другой реакции.

— Я человек, а не животное. И нечего ко мне приставать! — довольно грубо бросила ей Джулия.

Она не знала, откуда в ней появилась смелость. Возможно, оттого, что профессор Сингер оказалась еще противнее, чем она думала.

Джулия ждала ответного всплеска гнева, но Энн только смеялась.

— Дорогая моя, человеческие существа — те же животные. У нас одинаковая физиология, одинаковые реакции на раздражители, одинаковые потребности в пище, питье и спаривании. Просто у некоторых из нас больше мозгов, чем у зверюшек. Только не думайте, что мозги приносят счастье.

— Мне моих мозгов хватает, чтобы понять разницу между человеком и животным. И я не хочу, чтобы меня трахали, как зверюшку. — Она обошла Энн и схватилась за ручку двери.

— Если ваши представления изменятся, разыщите меня. Честное слово, не пожалеете, — промурлыкала профессор Сингер.

— С вами я не желаю встречаться даже в аду, — выпалила Джулия, опрометью выбежав в коридор.

За нею кто-то гнался. Джулия вскрикнула. Ее схватили сзади, втолкнули в темную комнату и закрыли дверь на защелку. Джулия молотила в чью-то крепкую, явно мужскую грудь, пока ее не схватили за обе руки.

— Джулианна.

Его лица не было видно, но она узнала голос, а его прикосновение моментально ее успокоило.

— Пожалуйста, зажги свет. Я… боюсь темных замкнутых пространств, — будто испуганный ребенок, захныкала Джулия.

Габриель разжал руки и достал из кармана айфон, используя яркий дисплей вместо фонаря.

— Так лучше?

Он хотел было пошутить, что боязнь замкнутых пространств никак не связана с темнотой, но Джулия была не в том состоянии. Тогда Габриель обнял ее за талию и поцеловал в лоб.

Света дисплея хватало, чтобы понять, куда они попали. Это было хозяйственное помещение.

— Джулианна, я видел, как Энн устремилась за тобою следом. Как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно.

— Что она с тобой сделала?

— Сказала, что из меня получилась бы милая домашняя зверюшка, — ответила Джулия, опуская глаза.

— Она тебя трогала? — хмуро спросил Габриель.

— Только за руку.

Габриель уменьшил свечение дисплея. Энн Сингер была пронырливым хищником.

— Этого я больше всего и боялся. Я же тебе послал эсэмэску. Почему ты меня не послушалась?

— Я убрала телефон в сумку и не слышала сигнала. И потом, я и представить не могла, что ученая дама, да еще в людном месте…

— Она все время следила за тобой. Ее возбудила твоя застенчивость, не говоря уже о твоей красоте. Усадить вас за один стол — все равно что размахивать ягненком перед носом волка. — Габриель поморщился и пробормотал ругательство. — Я, как мог, пытался тебя удержать.

— Нет, — тихо возразила Джулия. — Ты приревновал меня к Полу. И тебе еще нужно было самому отбиваться от ее наскоков.

— Да, приревновал, — шумно выдохнул Габриель. — Прежде я никогда никого не ревновал. Для меня это совершенно новое чувство. Я должен был это предвидеть. Ведь мог же заранее попросить Пола, чтобы сводил тебя в любой другой ресторан. Только не на этот чертов банкет!

— У тебя были отношения с Энн Сингер?

Габриель поджал губы:

— Здесь неподходящее место для разговоров на подобные темы.

К горлу Джулии снова подкатила тошнота. Она еще надеялась, что Пол все не так понял. Однако реакция Габриеля доказывала обратное.

— Как ты мог? — прошептала Джулия.

— Давай не здесь. Ты вся дрожишь. У меня такое ощущение, что тебя может вытошнить.

— Почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

— Джулианна, мне сейчас всего важнее твое благополучие и нормальное самочувствие. Я не буду отвечать ни на какие вопросы, пока не удостоверюсь, что ты нормально себя чувствуешь. Но если тебя вывернет, я постараюсь, чтобы ты не запачкала волосы.

— Не волнуйся, меня не вывернет, — устало возразила Джулия. — К сожалению, она не первая женщина, у которой я вызываю определенный интерес. Мне вообще было бы на нее наплевать. Но мне больно, что ты что-то скрываешь.

— Джулианна, если я начну тебе о ней рассказывать, ты сама не захочешь слушать. Ты слишком чистое создание, чтобы пачкать твой разум.

— А почему ты позволил ей так откровенно и гадко заигрывать с тобой под столом? Возможно, она бы вообще не обратила на меня внимания. Но я почувствовала, что с тобой что-то происходит, и посмотрела в вашу сторону.

У Габриеля заходили желваки.

— Провокации — ее излюбленный прием. Она знала, что я не решусь поднимать шум. Я мог бы ее осадить. Я терпел лишь потому, что надеялся: она сосредоточится на мне и забудет про тебя. Как видишь, я оказался неправ.

— Габриель, почему я должна узнавать от Пола, что у тебя с нею были близкие отношения?

— Пол тебе рассказал?

Она кивнула.

Габриель выругался и стал тереть себе веки.

— Я вообще не ожидал, что она придет на мою лекцию. У нас с нею разные жизненные ценности. Исследовательские интересы тоже разные. Я несколько месяцев ее не видел. Энн — часть моего прошлого, которое ни за что не повторится, даже если бы мне было суждено жить вечно.

— Пол говорил, что она любит боль. Вы что, хлестали друг друга плетками?

Габриель до хруста стиснул кулаки.

— Не совсем так, но для нее боль — как наркотик. Могу сказать так: Энн была коварной искусительницей, а мне… а я попался на том, что она отличалась от всех прежних моих женщин, готовых любыми способами меня ублажать. Не хочу рассказывать тебе о ее мире. Это темный, мрачный мир, в котором нормальным людям нечего делать. Это ад, но не картинный, как у Боттичелли, а во всей своей неприглядности. Липкий, смрадный… Наши встречи происходили отнюдь не безоблачно. Однажды она… словом, она крепко меня разозлила. И тогда я дал ей попробовать ее же снадобья. На этом наши отношения прекратились. Она буквально вышвырнула меня из своего дома.

— Она била тебя?

— И не однажды, — нехотя признался Габриель. — За это я ей и отплатил.

— Габриель, — всхлипнула Джулия. Габриелю показалось, что ему полоснули ножом по сердцу. — Как ты мог? Как ты мог позволить этой женщине дотрагиваться до тебя?

Он крепко обнял Джулию:

— Джулианна, тебе это лучше не знать. Пожалуйста, забудь все, что рассказывал Пол. Забудь о ней.

— Не могу. Сегодня на лекции ты говорил потрясающие вещи. Помнишь? Ты говорил, что секс — слияние не только тел, но и душ. Получается, слова — это одно, а в жизни ты стремился к другому? Или ты думаешь, что влюбленным такого состояния просто не достичь?

— Влюбленные могут этого достичь, — упрямо возразил Габриель, буравя ее глазами. — Просто я никогда не испытывал это состояние… Так что здесь я тоже… девственник.

Она с удивлением посмотрела на него:

— Но зачем тебе понадобилось добавить к этому еще и боль? Разве в твоей жизни было мало боли?

— Давай не будем об этом, — поморщился он.

— Нет, будем! Твоя жизнь похожа на дом, полный запертых комнат. Я даже отдаленно не могу представить, какие монстры таятся за их дверями. Ты не желаешь мне об этом рассказывать. Даже о твоей бывшей любовнице я вынуждена узнавать от твоего лаборанта!

— Она никогда не была моей любовницей… Между прочим, в твоем доме тоже есть запертые двери. Я спросил тебя о Саймоне, но ты наотрез отказалась говорить о нем. Как видишь, мы похожи.

— Но я рассказала тебе о своей матери.

— Да, — вздохнул Габриель. — И меня потрясло все, что происходило с тобой в Сент-Луисе. Это было страшнее, чем Энн и ее дешевые сцены… Но ты права. Я должен был сам рассказать тебе о ней. — Габриель переминался с ноги на ногу. — Я опасался тебе рассказывать. Думал, когда ты узнаешь, тебя это оттолкнет от меня и ты убежишь. Зачем тебе находиться рядом с дьяволом?

— Ты не дьявол. Ты падший ангел, не утративший доброты. Падший ангел, мечтающий о настоящем любовном союзе с женщиной. Падший ангел, умеющий относиться к женщине с заботой и нежностью… — прошептала Джулия и закрыла глаза. — Узнать от тебя о профессоре Сингер было бы лучше, чем столкнуться с нею в туалете или смотреть на ее вульгарные ужимки за столом.

— Джулианна, мне невероятно стыдно, что так получилось. Конечно, тебе от моего стыда ни жарко ни холодно.

— Габриель, ты не единственный грешник в этой каморке. Потому я не осмеливаюсь попрекать тебя твоими прошлыми грехами. Но скажи, ты все еще хочешь Энн?

— Ни в коем случае! — Габриель брезгливо поморщился. — Джулианна, пойми: у нас с нею даже не было того, что принято называть отношениями. Так, пара встреч. Все закончилось более года назад, и с тех пор я месяцами о ней не слышал. — Он шумно втянул в себя воздух. — Если ты настаиваешь, я расскажу тебе еще, но не сейчас. Ты дождешься, пока я отсижу на этом чертовом обеде?

Джулия задумчиво кусала губу. Габриель осторожно разжал ей зубы.

— Ну зачем ты уродуешь свои губы? Мне больно смотреть, что ты с ними вытворяешь.

— Я могла бы то же самое сказать и тебе. Мне тоже больно смотреть, что ты вытворяешь, хотя и не с губами. — (Он ссутулился и тяжело вздохнул.) — Я дождусь твоих объяснений, если ты обещаешь, что больше не позволишь ей дотронуться до тебя.

— Это я тебе обещаю, и с радостью.

— Спасибо.

— Значит, ты остаешься? — осторожно спросил Габриель.

— Нет. Я не смогу сидеть за одним столом с нею и есть паэлью. Тогда меня точно вытошнит.

— Я отвезу тебя домой.

— Габриель, ты сегодня почетный гость. Ты не можешь уйти.

Габриель задумчиво провел рукой по волосам.

— Тогда давай я вызову такси. Я попытаюсь смотаться как можно раньше. Консьерж предупрежден. Тебя впустят без лишних вопросов. — Он достал бумажник.

— Габриель, у меня найдется на такси.

— Возьми мою кредитную карточку. Закажешь себе обед с доставкой. Хоть спокойно поешь.

— Я смотреть на еду не могу.

Он вздохнул и снова стал тереть себе веки.

Джулия подошла к двери, но Габриель схватил ее за локоть:

— Постой… Ты сегодня вошла в аудиторию, и у меня сердце запрыгало. Представляешь, мое сердце запрыгало! Ты еще никогда не была такой красивой. Ты выглядела… счастливой. — Он шумно сглотнул. — Прости, что своими руками погубил этот взгляд и не предупредил тебя заранее. Ты сможешь… меня простить?

— Габриель, ты согрешил не против меня, — сказала Джулия. Она снова кусала губы, боясь расплакаться. — Я пытаюсь понять, насколько глубоко в тебе укоренилась эта потребность в боли и как это повлияет на нас обоих. Я вдруг поняла, что совсем тебя не знаю, и потому мне больно. — И с этими словами она вышла в коридор.

* * *

Судьба улыбнулась Джулии: когда она вернулась в зал, Энн за столом не было. Оглядев стол, Джулия заметила отсутствие еще одной ученой дамы. Строить предположения ей не хотелось.

Полу достаточно было взглянуть на покрасневшие глаза Джулии, и он сразу же отказался от всех попыток уговорить ее посидеть еще немного. Он спокойно выслушал ее вранье насчет сильной головной боли и не задал никаких вопросов, пока они оба не покинули ресторан.

— Я видел, как Сингер поспешила за тобой в туалет.

Джулия нехотя кивнула.

— Она хищница. Опасная хищница. Забыл тебя предупредить. Надеюсь, обошлось без… инцидентов?

— Обошлось. Но сейчас мне нужно домой. Прости, что лишила тебя паэльи.

— Да плевать мне на паэлью. Меня ты волнуешь… Слушай, если ты хочешь подать на нее официальную жалобу, в понедельник я могу тебя сводить туда, где их принимают.

— Что это такое?

— Комиссия, которая принимает и рассматривает жалобы на неадекватное поведение, угрозы, домогательство и так далее. Если хочешь пожаловаться на приставания Сингер, я тебе помогу.

Джулия покачала головой:

— Свидетелей-то не было. А так получится, что я пытаюсь ее оговорить. Я вообще хочу забыть это, как дурной сон, если только с ее стороны не будет новых поползновений.

— Конечно, тебе самой решать. Между прочим, у меня в прошлом году был с нею конфликт, и я подал официальную жалобу. Она тоже пыталась изворачиваться. Утверждала, что я ее оговариваю. Но мою жалобу приняли и внесли в ее личное дело. И знаешь, помогло. Теперь она обходит меня стороной. Не могу похвастаться обилием умных поступков, но этот считаю самым умным.

— Я бы вообще предпочла никогда больше ее не видеть. Но я подумаю над тем, что ты сказал. — Джулия виновато улыбнулась. — Прости, что испортила тебе вечер.

— С меня тоже хватит факультетских застолий. В «Старбаксе» мне гораздо уютнее. Особенно с тобой… Приятных тебе выходных. Захочешь поболтать — звони.

Пол открыл ей дверцу такси и помахал на прощание.

В машине Джулия достала мобильник и прочла послание Габриеля:

Держись подальше от проф. Сингер.

Не отходи от Пола — его она терпеть не может.

Будь осторожна.

Г.

«Слишком мало. И слишком поздно», — с грустью подумала Джулия.

В квартире Габриеля она первым делом включила камин, надеясь с его помощью разогнать ледяную мглу, окутавшую сердце. Увы, камин согрел лишь воздух в гостиной. Джулии вдруг захотелось вернуться в свою «хоббитову нору», лечь и с головой накрыться одеялом. Но от реальности под одеялом не спрячешься.

Ноги сами понесли ее в спальню Габриеля, где она зажгла свет в гардеробной и принялась искать спрятанные черно-белые фотографии. Ей хотелось проверить, не запечатлена ли на одном из снимков хищная профессор Сингер. Фотографии исчезли. Джулия обшарила всю гардеробную, затем осмотрела спальню и даже заглянула под кровать. Снимков нигде не было.

Теперь стены украшали картины. Две абстрактные композиции, две репродукции с известных картин эпохи Возрождения, репродукция с картины Тома Томсона, прожившего недолгую, полную загадок жизнь.

Джулия стояла перед комодом, любовалась «Весной» Боттичелли и наслаждалась покоем, которым веяло от всех картин. Из пространства спальни ушла тревожность и агрессия. Потом она увидела еще одну небольшую, размером восемь на десять дюймов, картину в темной раме. На картине были изображены танцующие мужчина и женщина. Мужчина был высоким, обаятельным и властным. Он смотрел на свою партнершу, ничуть не сомневаясь, что она должна принадлежать только ему.

Женщина была миниатюрная, даже хрупкая. Краснея, она смотрела на пуговицы рубашки своего партнера. На ней было красивое фиолетовое платье, которое, казалось, затмевало все прочие краски на картине…

«Откуда у него снимок нашего танца в „Лобби“? Наверное, Рейчел…»

Джулия быстро поставила снимок на место и столь же быстро покинула спальню.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Габриель добросовестно играл роль почетного гостя, показывая, насколько он тронут вниманием коллег. Он учтиво улыбался, произносил любезности, но внутри у него все бурлило, и он с трудом сдерживался, чтобы не послать к чертям это сборище. Аппетит у него пропал, однако он заставлял себя есть. Выпить ему, наоборот, очень хотелось. Удерживало лишь обещание, данное Джулии. Если она все-таки поехала к нему, а он вернется пьяным…

Если. Неудивительно, что Джулия предпочла вернуться домой. Он знал: рано или поздно такое может случиться. Вот только никак не думал, что именно этот секрет из его прошлого их разлучит. Он недостоин Джулии. По многим причинам, которые он трусливо скрывал. Габриель даже не смел мечтать о ее любви. Разве его кто-то может полюбить? На что тогда он надеялся? На дружеские отношения, скрепленные страстью? Невзирая на тьму в его душе. Но скорее всего, он упустил и этот шанс.

Габриель очень удивился, найдя Джулию спящей на диване у него в гостиной. Еще более его удивило выражение безмятежного покоя на ее лице. Ему сразу же захотелось ее обнять или хотя бы просто коснуться. Он нагнулся и осторожно погладил ее длинные шелковистые волосы, шепча ласковые итальянские слова.

Ему требовалась музыка. Красивая мелодия и слова, способные унять душевные муки. Он перебирал в памяти песни и композиции, но не мог придумать ничего более подходящего, чем песня Гэри Жюля «Mad World». Нет, эту песню он сейчас слушать не станет. Он достаточно ее наслушался в то злополучное воскресенье.

Джулия проснулась. Габриель стоял рядом. Он был без пиджака и жилетки. Он успел вынуть запонки из манжет и закатать рукава.

— Я не хотел тебя будить, — сказал он, не зная, с чего начать разговор.

— Ничего. Я просто вздремнула, — зевая, ответила Джулия.

— Тогда спи дальше.

— Сомневаюсь, что засну.

— Ты что-нибудь ела?

Она покачала головой.

— Хочешь, я приготовлю омлет?

— У меня все кишки как узлами завязаны.

В другое время Габриель сказал бы что-нибудь об опасности наплевательского отношения к своему желудку. Сейчас подобные слова были бы глупостью. Им с Джулией предстоял более серьезный разговор.

— А у меня есть для тебя подарок.

— Габриель, мне сейчас меньше всего нужны подарки.

— Я так не думаю, но настаивать не буду. — Габриель присел на диван, не сводя глаз с Джулии. — Ты сидишь, закутавшись в шаль. В гостиной уже не просто тепло, а жарко. И все равно ты бледная. Может, простудилась?

— Нет.

Джулия протянула руку, чтобы снять шаль, но Габриель задержал ее пальцы в своих.

— Позволь мне.

Предложение почему-то насторожило ее, но она кивнула.

Габриель пододвинулся ближе. Джулия закрыла глаза, вновь погружаясь в его запах. Он осторожно снял шаль, свернул и положил на диван между ними.

— Какая ты красивая, — прошептал он, осторожно проводя по ее шее костяшками пальцев. — Неудивительно, что сегодня на тебя смотрело столько глаз.

Джулия напряглась. Габриель отдернул руку, будто ее шея обжигала. Потом он заметил, что она до сих пор в сапогах. Джулия это сразу поняла.

— Прости, что влезла на твой диван с сапогами. Я их сейчас сниму.

Она взялась за бегунок молнии, но Габриель снова задержал ее руку и встал на колени.

— Что ты делаешь? — насторожилась Джулия.

— Восхищаюсь твоими сапогами и твоим умением выбирать обувь.

— Эти сапоги я купила по совету Рейчел. Я умею выбирать кроссовки. Рейчел убедила меня, что эту пару стоит взять. Только каблуки для меня высоковаты.

— Твои каблуки никогда не бывают высоковаты, — уже знакомым тоном обольстителя возразил Габриель. — Я сейчас сам тебя разую. — Его голос стал хриплым. У Джулии зашлось сердце. — Ты позволишь?

Его руки уже замерли над молнией правого сапога. Джулия молча кивнула и затаила дыхание.

Габриель с благоговением расстегнул молнию и осторожно снял сапог, проведя пальцами по лодыжке и стопе. Он повторил ритуал с левым сапогом. Потом обеими руками стал массировать ей стопу. От неожиданности Джулия даже застонала и сейчас же больно закусила губу.

— Джулианна, не надо глушить в себе звуки наслаждения, — осторожно посоветовал Габриель. — Я счастлив, что не вызываю у тебя отвращения.

— Ты не вызываешь у меня отвращения. Но мне не нравится видеть тебя на коленях, — прошептала Джулия.

Его лицо помрачнело.

— Когда мужчина стоит перед женщиной на коленях — это знак рыцарского поклонения. А вот когда женщина встает на колени перед мужчиной — это совсем другое, очень далекое от поклонения.

Джулия снова застонала.

— Где ты научился этому массажу? — (Габриель ответил таинственным взглядом.) — Профессор Эмерсон, я задала вам вопрос и жду ответа.

— Друзья научили, — уклончиво ответил он.

«Лучше скажи, подруги, — подумала Джулия. — Кто-нибудь из тех, кого ты фотографировал».

— Да, — сказал Габриель, словно читая ее мысли. — Я умею массировать не только ноги. Я с радостью снял бы напряжение со всего твоего тела, но сейчас это невозможно. — Он склонился над второй ногой. — Джулианна, я уже изголодался по твоему телу. Я не настолько силен, чтобы только смотреть на тебя. Иногда и смотреть — это тяжкое испытание. Особенно когда ты лежишь, завернутая только в простыню.

Некоторое время они молчали. Габриель осторожно гладил ей ноги, ощущая под пальцами не ее бесподобную кожу, а синтетическую ткань колготок.

— Если не хочешь оставаться у меня, я отвезу тебя домой, а разговор отложим на завтра. Но лучше бы ты осталась. Ляжешь в моей спальне, а я — в гостевой комнате. — Он неуверенно посмотрел на нее.

— Я не хочу откладывать разговор на завтра, — сказала Джулия. — Давай поговорим сейчас, если у тебя есть силы.

— Вполне. Но может, сначала чего-нибудь выпьешь? Могу открыть бутылку хорошего вина. Или смешаю тебе коктейль. — Он умоляюще смотрел на Джулию. — Ну позволь мне хоть чем-то тебя угостить.

Как уже не раз бывало, у Джулии внутри вспыхнуло пламя, распространившись на все тело. Усилием воли она погасила этот огонь.

— Принеси мне просто воды. Мне нужна ясная голова.

Габриель пошел на кухню. Джулия слышала, как он хлопнул дверцей холодильника, затем открыл дверцу морозильной камеры. Он вернулся с высоким бокалом минеральной воды. На дне бокала лежали кубики льда, а на поверхности плавал ломтик лайма.

— Габриель, я ненадолго выйду.

— Конечно. Не торопись. Возвращайся, когда почувствуешь себя готовой.

Она ушла, взяв бокал. Габриель понимал: ей нужно посидеть одной и подготовиться к новому пласту откровений, касающихся его никчемного прошлого. А может, она вообще не хочет сейчас на него смотреть и их разговор состоится через закрытую дверь? Габриель был согласен и на такой вариант.

Джулии казалось, что у нее в мозгу бешено вращается центрифуга. Она не пыталась предугадать его рассказ и не думала над своими ответами. Возможно, она узнает такие подробности, после которых их хрупкие отношения разлетятся вдребезги без надежд на продолжение. Эта мысль ее испугала. С кем бы и как бы он ни общался до нее, она его любила. Потерять его снова, после испытанной радости воссоединения…

Габриель сидел в красном бархатном кресле и смотрел на пламя камина. Сейчас он был похож на героя романов сестер Бронте. Подойдя к нему, Джулия мысленно обратилась к Шарлотте, прося, чтобы Габриель оказался персонажем ее романа, а не романа ее сестры Эмили.

«Простите меня, мисс Шарлотта, но Хитклиффа я боюсь. Пожалуйста, сделайте так, чтобы Габриель не оказался Хитклиффом. Мисс Эмили, я не имела намерений вас обидеть. Пожалуйста, сделайте».

Габриель сидел спиной к двери и не видел, как она вошла. Джулия кашлянула. Он сразу же обернулся.

— Садись, где тебе удобно. Поближе к огню.

Джулия хотела сесть прямо на ковер перед камином, но Габриель взял ее за руку и улыбнулся. Чувствовалось, улыбка дается ему нелегко.

— Пожалуйста, можешь сесть ко мне на колени. Или на диван, или на оттоманку.

«Он по-прежнему не хочет видеть меня на полу». Ей самой сейчас хотелось сесть именно на пол. Но не спорить же с ним по пустякам. Естественно, на колени к нему она не сядет, иначе никакого разговора не получится. Джулия выбрала оттоманку и села, глядя на оранжево-голубое пламя. Она больше не думала об этом человеке как о недосягаемом профессоре, отделенном барьером официальных отношений и придуманных университетской бюрократией регламентов. Это был Габриель. Ее Габриель. Человек, которого она любила.

Габриель не стал просить ее сесть поближе. «Потому что она знает, кто я такой, и боится меня».

— Почему тебе не нравится, когда я оказываюсь на коленях? — спросила она, нарушая молчание.

— Ответ ты и сама можешь угадать. Особенно если вспомнишь все, о чем рассказала мне тогда, у себя дома. Ты слишком скромна и застенчива. И многие почему-то не прочь самоутвердиться за твой счет.

— Аспиранты имеют намного меньше прав, чем профессора. Они вынуждены подчиняться чужой воле, если хотят учиться, защищать диссертации и делать научную карьеру.

— Есть разумное подчинение. Они должны, в определенной мере конечно, подчиняться требованиям учебного процесса. Но такой вид подчинения не посягает на их личное достоинство и личную свободу.

— Габриель, в этой реальной жизни ты всегда будешь одаренным профессором, а я — твоей аспиранткой.

— Ты забываешь, что, когда мы впервые встретились, мы находились совсем в ином статусе. Ты еще была старшеклассницей, а я таким же аспирантом, как ты сейчас. Аспирантура — всего лишь ступень в твоей карьере. Настанет день твоей первой лекции. Я буду сидеть на переднем ряду и гордиться тобой. И вообще, откуда это предубежденное отношение к профессорам? Мы что, из другого теста? «Коль острым ткнуть нас — разве кровь не брызнет наша?»

— «И если оскорбляют нас, мы что же, не дадим отпор?»[33] — парировала Джулия.

Габриель откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся:

— И кто кого сейчас учит, профессор Митчелл? Я просто несколько старше тебя и потому опытнее.

— Возраст необязательно делает человека мудрее.

— Я говорил не о мудрости, а о профессиональном опыте. Ты молода, но в тебе уже ощущается исследовательская жилка. Ты умеешь самостоятельно думать и делать выводы. Ты находишься в самом начале долгой, блестящей научной карьеры. Наверное, мне до сих пор не удалось в полной мере показать восхищение твоими способностями.

Джулия молчала, делая вид, будто поглощена игрой языков пламени.

— Джулианна, Энн не причинила мне вреда. Я вообще перестал о ней думать. Она не вызывает у меня ничего, кроме брезгливого сожаления. Я бы злейшему врагу не пожелал оказаться в мире, в котором она живет. Но она не оставила на мне шрамов.

Джулия, повернулась к нему. Его глаза были сейчас темно-синими. Умоляющими о понимании.

— Не все шрамы оставляют следы на коже. Скажи, почему среди стольких женщин ты выбрал Энн?

Габриель пожал плечами и тоже повернулся к огню.

— А почему люди совершают те или иные поступки? Они ищут счастья, хотя представление о счастье у всех разное. Энн обещала сильные, необузданные наслаждения, а я тогда нуждался во встряске.

— Неужели тебе было настолько скучно, что ты позволил ей издеваться над собой?

— Я не жду, что ты поймешь. Сейчас мне самому это трудно понять, но тогда мне нужна была крепкая встряска. Я оказался между выбором: либо болевой шок, либо запой. Я не хотел огорчать Ричарда и Грейс. Они бы все равно узнали. Я пытался… встречаться с разными женщинами, но все эти связи быстро теряли свою привлекательность и рвались. Знаешь, Джулианна, от легкодоступных, но бездумных оргазмов можно очень устать.

«Я это запомню», — подумала она.

— Я видела, как профессор Сингер вела себя после твоей лекции и потом, во время обеда… Отвергнутые женщины так себя не ведут.

— Она ненавидит слабость. И не желает мириться с поражением. Она пыталась управлять мною, но не сумела. Это нанесло удар по ее репутации и раздутому эго. Но проигрыш она не признает даже под пытками… включая средневековые.

— Но она тебе хоть немножко нравилась?

— Нет. Бездушный и бессердечный суккуб — вот кто она. — (Джулия поджала губы.) — Я не собирался очертя голову бросаться с Энн в те бездны, куда она звала. Вначале я хотел проверить, что это такое. Дальше проверки у нас не пошло. Иными словами, хотя мы и… переспали, отношений в строгом понимании этого слова у нас не было.

— Габриель, я не владею узкоспециальным жаргоном, на котором ты сейчас изъясняешься. Я так ничего и не поняла.

— Я пытаюсь объяснить тебе некоторые вещи, но делаю это так, чтобы не… замарать твою невинность сверх абсолютной необходимости. Пожалуйста, не требуй от меня предельной ясности, — неожиданно холодным тоном добавил он.

— Тебя по-прежнему интересуют бездны, в которые она звала?

— Нет. Это была катастрофа.

— А если не с ней?

— Нет.

— Но что, если тебя снова окутает тьма? Чем ты будешь ее разгонять?

— Я говорил об этом несколько раз и надеялся, что ты поняла. Беатриче, одним своим присутствием ты разгоняешь тьму… Я хотел сказать, Джулианна.

— Скажи мне, что ее нет ни на одной из твоих фотографий.

— Могу поклясться. Я фотографировал женщин, которые мне нравились.

— Ты говорил… тебя вышвырнули из ее дома. Почему?

Габриель скрежетнул зубами.

— Я сделал нечто совершенно неприемлемое в ее мире. Не хочу врать. Мне было приятно видеть, как она скрючилась и сморщилась, когда я дал ей попробовать ее же зелья. Хотя этим я нарушил одно из самых священных своих правил.

Джулия содрогнулась всем телом.

— Тогда почему она не вычеркнула тебя из своей жизни?

— Потому что я олицетворение ее провала. Тот, кого ей не удалось подчинить. И я обладаю определенными способностями.

Джулия покраснела, сама не зная почему.

— Когда Энн узнала, что я был боксером и членом Оксфордского фехтовального клуба, она так и вцепилась в меня. К сожалению, у нас оказались общие увлечения.

Джулия инстинктивно дотронулась до бугорка на затылке.

— Габриель, я не могу находиться рядом с тем, кто дерется. Кто машет кулаками… неважно, в гневе или ради спортивного интереса. Я еще могу понять твою тягу к фехтованию. Но бокс…

— Между прочим, настоящий боксер никогда не распускает руки и кулаками машет только на ринге. А поднимать руку на женщин… мне такое вообще несвойственно. На женщин я влиял силой своего обольщения. Энн была исключением. Если бы ты знала все обстоятельства, ты меня простила бы.

— Габриель, я еще не все сказала. Я не могу находиться и рядом с тем, кто позволяет себя бить. Я боюсь жестокости. Можешь считать это слабостью, но, пожалуйста, пойми меня.

— Джулианна, я тебя отлично понимаю. Я думал, что «шоковая терапия», предлагаемая Энн, поможет мне разобраться с ворохом моих проблем. — Он грустно покачал головой. — Джулианна, самый тяжелый и болезненный момент я пережил сегодня. В ресторане. Точнее, в кладовке, где мы оказались. Мне было неимоверно тяжело смотреть тебе в глаза и подтверждать то, что ты услышала от Пола. Я безумно жалел, что у меня такое прошлое и что мой жизненный путь не был таким прямым, как твой.

Руки Джулии двигались сами собой. Слезы тоже явились без ее приглашения.

— Одна мысль, что кто-то причиняет тебе боль… обращается с тобой, как с животным… — Она шумно всхлипнула. — Мне все равно, был у тебя с нею секс или нет. Мне все равно, оставила ли она шрамы на твоем теле. Но мне невыносима мысль, что тебе делали больно… поскольку ты сам этого хотел. — (Габриель плотно сжал губы и промолчал.) — Мне худо, мне тошно от одной мысли, что ты кому-то позволял себя бить. — По ее щекам катились крупные слезинки. — Ты заслуживаешь, чтобы к тебе относились только по-доброму. И мужчины, и женщины. — Тыльной стороной ладони Джулия порывисто смахнула слезы. — Обещай мне, что никогда не вернешься к ней или к такой, как она.

— Я уже обещал, что тебе не придется делить меня ни с кем. Свое обещание я выполняю.

Джулия замотала головой, словно этого ей было мало.

— Я говорю про… навсегда. Даже после меня. Обещай.

— Ты так говоришь, словно уже знаешь, что у меня может быть какая-то жизнь после тебя.

Она опять смахнула слезы.

— Обещай, что больше никогда не прибегнешь к такому жуткому способу самонаказания. Что бы ни случилось.

Габриель скрежетнул зубами. Такого поворота в их разговоре он никак не ожидал.

— Обещай мне, Габриель. Я больше ни о чем тебя не стану просить, но обещай мне это.

Он почувствовал, что балансирует на грани. Одно его слово может все спасти или все безвозвратно разрушить.

— Обещаю.

Джулия уронила голову на плечо. Она не испытывала ничего, кроме колоссальной усталости. Ее лицо то краснело, то бледнело. Пальцы теребили складки платья. Ее состояние было очень далеко от заурядной женской истерики. Она не капризничала и не разыгрывала сцену, и потому Габриелю было особенно тяжело видеть ее в таком состоянии.

Кареглазый ангел оплакивал демона. Сама мысль о том, что кто-то может причинить демону боль, заставляла ангела безутешно рыдать.

Габриель молча подхватил Джулию и посадил себе на колени. Он крепко обнял ее, прижав ее голову к своей груди.

— Джулианна, довольно слез. Я видел столько твоих слез, что хватит на несколько жизней, — шептал он. — А я не стою ни одной твоей слезинки. — (Она молчала.) — Наверное, зря я тогда попался на твоем жизненном пути. Лучше бы ты встретила хорошего парня, своего ровесника, за которым не тянулось бы мрачное прошлое. Зачем тебе такой порочный Калибан, как я?

— Бывают моменты, когда я ощущаю тебя своим ровесником. Наивным, невинным парнем.

— Неужели? — удивился Габриель. — И когда это бывает? Расскажи.

— Когда ты обнимаешь меня. Когда гладишь мои волосы. Когда мы лежим с тобой в постели.

Странно, но от этих слов Габриель испытал не радость, а жгучую волну боли и стыда.

— Джулианна, я не смею просить тебя ни о чем. Теперь, когда тебе открылись мои жуткие стороны, ты вольна решать, хочешь ли оставаться со мной. Одно твое слово — и я навсегда исчезну из твоей жизни и никогда не буду напоминать о себе. И не бойся никакой мести с моей стороны, если ты меня отвергнешь. — Сейчас ему было достаточно того, что она не пыталась спрыгнуть с его колен. — Я знаю: у меня скверный характер. Ты справедливо упрекала меня в стремлении все держать под контролем… Но я бы никогда не сделал с тобой то, что делает она. Я бы пальцем тебя не тронул… нет, тронул бы, потому что иначе мне тебя невозможно ласкать. — Говоря это, он вел большим пальцем по ее запястью.

— Меня больше тревожило то, что Энн делала с тобой, — сказала Джулия.

— Обо мне давно уже никто не тревожился.

— Неправда. Твоя семья. И я. Еще до приезда в Торонто я каждый день думала о тебе.

Габриель осторожно поцеловал ее в губы. Джулия ответила на его поцелуй.

— Я далеко не всегда был разборчив в выборе женщин. Но я никогда не издевался над ними и не мучил их. Я доставлял им не боль, а страстное наслаждение. Сейчас ты можешь это принять на слово. Когда-нибудь я с радостью покажу тебе эту сторону своей жизни. Постепенно, без спешки.

Джулия жевала щеку, подыскивая нужные слова:

— Габриель, мне тоже нужно тебе кое-что рассказать.

— Что?

— Я не настолько невинна, как ты думаешь.

— Ты что, решила меня пожалеть и наговорить на себя? — с раздражением спросил он.

Джулия опять закусила губу.

— Прости, Джулианна. Ты застала меня врасплох.

— У меня был парень.

— Так это для меня не новость. Ты говорила.

— Мы с ним делали… ты, наверное, понимаешь.

— Что вы с ним делали? — вырвалось у Габриеля, но он тут же спохватился: — Не надо рассказывать. Мне этого не надо знать.

— Я не настолько невинна, как была в нашу первую встречу. Я хочу сказать… у тебя обо мне идеализированное и ложное представление.

Габриель снова задумался, хочет ли он услышать то, что вырвется у нее в порыве откровенности. Естественно, все эти шесть лет она не могла сидеть в башне из слоновой кости и вздыхать, мечтая о встрече с ним. Но сама мысль, что кто-то требовал от нее наслаждений, что кто-то прикасался к ней… наверное, даже лапал ее… эта мысль его бесила. Нет, не надо ему ее исповедей.

— Ты был первым, кто взял меня за руку. Первым, кто меня поцеловал, — призналась Джулия.

— И я этому рад, — сказал Габриель, осторожно целуя ей пальцы. — Я хотел бы и во всем остальном быть у тебя первым.

— Он взял не все первенство, — призналась Джулия и тут же по-детски закрыла ладонью рот.

Она не собиралась в этом признаваться.

Глагол «взял» поверг Габриеля в тихую ярость. Попадись ему это ничтожество, глотку бы разорвал. Голыми руками. Такие твари не должны жить.

— Я ждала, что ты приедешь, но ты не приезжал. Потом я окончила школу, уехала в Филадельфию учиться. Начала встречаться с одним парнем. И у нас… разное было.

— А тебе самой этого хотелось?

— Понимаешь, он был моим парнем. Он меня торопил. Требовал, чтобы я ему отдалась.

Габриель брезгливо поморщился:

— Так я и предполагал. Мерзкий манипулятор, пытавшийся тебя совратить.

— Габриель, он ничего не делал против моей воли. Он не брал меня силой.

Какое-то время Габриель размышлял. «Ревность… Господи, представить, что еще чьи-то губы целовали ее, чьи-то руки обнимали ее, ласкали… а может, грубо щупали? Ее божественное тело…»

— Понимаю, что не имею права спрашивать, и все-таки спрошу: ты его любила?

— Нет.

Теперь Габриель возликовал.

— Джулианна, это самое страшное. Если ты ко мне ничего не чувствуешь, не дотрагивайся до меня и не позволяй мне дотрагиваться до тебя. Ты просила дать тебе обещание. Я дал. Теперь хочу получить твое обещание. — (Джулия удивленно моргала.) — Я знаю свои способности обольстителя. До сих пор я старался сдерживаться. И все же я торопил события. Это не раз ставило тебя в неловкое положение. Мне бы очень не хотелось услышать, что наши отношения в чем-то развивались под моим давлением…

— Хорошо, Габриель. Я даю тебе такое обещание.

Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Джулианна, а почему ты не позволяешь называть себя Беатриче?

— Мне тогда было очень обидно, что ты даже не спросил, как меня зовут.

— Я хочу большего, чем знать твое настоящее имя. Я хочу узнать настоящую тебя. — (Она улыбнулась.) — Скажи, я тебе по-прежнему нужен? Или ты бы хотела освободиться от меня? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Представь себе, ты мне по-прежнему нужен.

Габриель снова поцеловал ее, потом осторожно спустил на пол и повел в кухню. На стойке бара для завтраков Джулия увидела большой серебряный поднос с крышкой. Лукаво улыбаясь, Габриель пододвинул ей поднос.

— Домашний яблочный пирог, — объявил он, торжественно поднимая крышку.

— Пирог?

— Да. Ты говорила, что тебе никогда не пекли пирогов. Теперь эта досаднейшая оплошность исправлена.

Джулия недоверчиво разглядывала пирог, словно это был искусный муляж в витрине кондитерской.

— Ты сам его испек?

— К сожалению, нет. Попросил свою экономку. Тебе нравится?

— То есть ты попросил эту женщину специально для меня испечь пирог?

— Да. А что тебя так удивляет? Я надеялся, ты и меня угостишь. Но если ты намерена все съесть сама… — усмехнулся он.

Джулия закрыла глаза.

— Джулианна, что-то не так?

Она не отвечала.

— Помнишь, ты рассказывала, как тебе хотелось домашнего пирога? Когда я узнал, как ты росла в Сент-Луисе… я подумал…

Габриель смешался, не понимая, почему его сюрприз так странно на нее подействовал. По вздрагивающим плечам он понял, что Джулия плачет. Беззвучно.

— Джулия, что случилось? — Он обошел вокруг стойки и осторожно обнял ее за плечи. — Я тебя чем-то обидел?

— Нет.

— Может, этот пирог заставил тебя вспомнить не самые приятные времена?

— Ты все замечательно придумал. — Джулия шмыгнула носом и вытерла слезы. — Просто никто никогда не думал, что мне может чего-то хотеться. Мать мои просьбы злили… Да, ты мне сразу сказал, что меня ждет подарок.

— Я не хотел тебя расстраивать. Искренне думал, что ты обрадуешься.

— Вот я и радуюсь. От радости иногда тоже плачут.

Габриель обнял ее.

— Хоть я и не сам делал этот пирог, надеюсь, ты не откажешь мне в удовольствии тебя покормить. — Он отрезал большой кусок пирога, положил на тарелку. Джулия с готовностью открыла рот и почти мгновенно проглотила первую порцию.

— Потрясающий пирог! — восторженно сказала она, успевая жевать и говорить.

— Обязательно скажу экономке, что тебе понравилось.

— Даже не знала, что у тебя есть экономка.

— Приходит дважды в неделю.

— Она тебе готовит?

— Иногда. Бывает, накатит, захочется домашней, а не ресторанной еды. — Он смахнул крошку с ее носа. — Это рецепт ее бабушки. Уж не знаю, как у нее получается такая рассыпчатая корочка.

— А тебе самому совсем не хочется пирога?

— Я сыт тем, что смотрю на тебя, — пошутил Габриель. — Но пирог — это так, десерт. Я бы с удовольствием приготовил тебе настоящий обед.

— Для настоящего обеда поздновато, но ты можешь исправить положение. Мой отец почему-то любит есть яблочный пирог с кусочком сыра. Я бы тоже не отказалась.

Габриеля немного озадачило такое сочетание, однако он тут же пошел к холодильнику и извлек внушительную головку вермонтского чеддера.

— Потрясающе! — захлопала в ладоши Джулия.

Как-то незаметно она съела весь пирог и три ломтика сыра. Что теперь? Ехать домой? Этого ей очень не хотелось, но вдруг после всех этих объяснений и выяснений Габриелю нужно побыть одному?

— А ты не ответила на мою открытку, — вдруг сказал Габриель. — Если помнишь, я приложил ее к гардениям.

— Я послала тебе электронное письмо.

— Но ты упустила один вопрос.

— Вот ты о чем, — вспомнила Джулия. — Я не знала, что сказать насчет приручения.

— Ты говорила, что тебе очень нравятся слова Лиса о приручении. Я подумал… ты догадаешься.

— Я понимаю, о чем говорил Лис. А о чем ты…

— Попробую объяснить. Я не жду, что ты мне поверишь, но очень хочу заслужить твое доверие. Возможно, когда-нибудь ты поверишь мне разумом и постепенно начнешь доверять телом. Это и есть приручение, о котором я писал. Я хочу с предельным вниманием относиться к твоим желаниям, потребностям… даже капризам.

— И как ты собираешься меня приручать?

— Мои поступки покажут тебе, что я достоин доверия.

Габриель подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони. Их губы разделял какой-то дюйм. Джулия закрыла глаза, затаила дыхание. Она ждала поцелуя.

Но их губы не встретились.

Ее лицо чувствовало теплое дыхание Габриеля. Джулия высунула кончик языка и медленно провела по верхней губе, предвкушая поцелуй. Как уже не раз бывало, по ее спине пронеслась жаркая волна.

— Ты вся дрожишь, — прошептал Габриель, окутывая ее новым теплым облаком. — Я чувствую: ты покраснела. Ты отзываешься всем телом. Оно сразу же расцветает.

Габриель погладил ей веки. Джулия открыла глаза и увидела перед собой два синих омута.

— Как у тебя расширились зрачки, — улыбнулся он, едва касаясь ее губ. — Дыхание участилось. Ты знаешь, о чем все это говорит?

— А он назвал меня фригидной, — вдруг призналась она, хотя ей было стыдно произносить эти слова. — Холодной как лед. И это его злило.

— Да он просто щенок, не имеющий никакого представления о женщинах, слепой и смешной. Джулианна, ты имеешь полное право плюнуть в физиономию каждому, кто назовет тебя фригидной. — На его губах появилась улыбка обольстителя. — Я сразу чувствую, когда ты возбуждена… как сейчас. Это видно по твоим глазам. Об этом говорит твоя кожа. От тебя исходит аромат возбуждения. — Габриель осторожно провел пальцем по ее лбу. — Пожалуйста, не стыдись этого состояния. Я его ничуть не стыжусь. Оно очень эротичное и… зовущее.

Джулия, закрыв глаза, вдыхала его запах: «Арамис», перечная мята и благословенный Габриель.

— Чувствую, тебе очень нравится мой одеколон, — усмехнулся Габриель. Он наклонился к ней, и теперь ее нос почти соприкасался с его шеей. Здесь запах «Арамиса» был сильнее.

— Габриель, что ты делаешь?

— Я, моя дорогая Джулианна, строю желание. А теперь скажи мне, чего ты желаешь? Ты покраснела, у тебя учащенно бьется сердце. Твое дыхание тоже участилось. Скажи, чего ты желаешь? — Он опять взял ее лицо в свои ладони, и опять их губы разделял всего какой-то дюйм.

— Я хочу целоваться, — выдохнула Джулия.

— И я тоже хочу целоваться, — улыбнулся Габриель.

Она ждала. Он оставался неподвижным.

— Джулианна, — прошептал он, обдувая теплым воздухом ее губы.

Она открыла глаза.

«Возьми то, что ты хочешь», — мысленно взмолился Габриель.

Джулия шумно вздохнула.

— Если ты сейчас не проявишь свою волю, это будет означать, что ты меня не хочешь. Или что я слишком многого требую от тебя. А после такого вечера, как сегодня, единственный из нас двоих, кто вправе требовать, — это ты.

Его глаза вновь поменяли цвет на темно-синий. Габриель пристально смотрел на нее и ждал.

Второго приглашения Джулии не понадобилось. Удивив Габриеля и себя, она обняла его за шею и притянула к себе. Когда их губы встретились, его руки скользнули по ее спине вниз, к пояснице. Габриель представлял, что сейчас он ласкает ее обнаженное тело. Зажав его нижнюю губу зубами, Джулия всасывала ее в себя, подражая его движениям. Ее неопытность в подобных ласках лишь сильнее возбудила Габриеля.

Движения Джулии не были торопливыми, и этим она разительно отличалась от прежних его женщин. Ему стало жарко, у него тоже забилось сердце. Ему захотелось раздвинуть ей колени, а потом подхватить на руки и отнести в спальню и… перевести их отношения в еще более неформальную фазу…

Он отстранился. Его руки замерли у нее на запястьях.

— Здесь я должен остановиться, — шумно выдохнул он.

— Извини.

Габриель поцеловал ее в лоб.

— Когда проявляешь желание, не нужно извиняться. Ты прекрасна и чувственна. Твой огонь разгорается не сразу, зато потом его не погасить. Он требует продолжения, которое… увы… нам сейчас недоступно. Поэтому я не вправе его раздувать.

Они замерли в объятиях друг друга, стоя с закрытыми глазами… Первым опомнился Габриель. Он погладил ей щеку и сказал:

— Приказывай, Джулианна. Сегодня я целиком в твоей власти. Любое желание исполню беспрекословно. Хочешь вернуться домой? Или остаться?

— Хочу остаться, — призналась Джулия, утыкаясь носом в его подбородок.

— Тогда нам пора ложиться спать.

— А тебе не странно лежать со мной в одной постели и просто спать?

— Я хотел бы каждую ночь засыпать, обнимая тебя.

Джулия задумалась.

— Это тебя настораживает? — спросил Габриель.

— Нет, хотя… должно бы.

— Я всю неделю скучал по тебе.

— И я тоже.

— Когда ты со мной, мне лучше спится, — признался Габриель. — Но я уважаю твой выбор. Сегодня ты будешь спать там, где захочешь.

— Я хочу в твою постель, — покраснев, призналась Джулия. — Конечно, если ты меня туда пустишь.

— Еще не было случая, чтобы я тебя туда не пустил, — усмехнулся Габриель.

Они пришли в спальню. Джулия присела на краешек кровати. Габриель взял с комода фотографию в рамке.

— Ты держишь под подушкой мою старую фотографию. Я подумал, что должен сделать то же самое.

Он заговорщически улыбнулся, подавая ей снимок.

Где он мог наткнуться на тот снимок?

— Откуда у тебя это? — спросила она.

— Я бы тоже хотел знать, откуда у тебя мой снимок времен Принстонского гребного клуба?

Габриель вытащил рубашку из брюк и расстегнул пуговицы. Под рубашкой оказалась облегающая футболка.

Джулия смутилась и даже отвернулась, мысленно проклиная день, когда мужчины начали носить майки и футболки. Габриель, снимавший рубашку, возбуждал ее даже сильнее, чем Габриель, завернувшийся в фиолетовое полотенце.

— И все-таки откуда у тебя мое фото?

— Если помнишь, в комнате Рейчел была доска для всякой всячины. Она пришпиливала туда снимки, открытки, вырезки, напоминания сделать то-то и то-то. Твой снимок оттуда. Едва я его увидела, я…

— Ты выпросила его у Рейчел?

Джулия покачала головой.

— Значит, попросту стянула?

— Да. Я все понимаю: красть нехорошо. Но ты на том снимке так потрясающе улыбаешься. Габриель, мне было всего семнадцать. Глупая девчонка.

— Глупая или без памяти влюбившаяся?

— Думаю, ты знаешь, — ответила она, упираясь глазами в пол.

— У Рейчел в мобильнике неплохая камера. Вот она и нащелкала, когда была в Торонто. Этот снимок — мой самый любимый.

— Ты на нем… очень красивый.

Габриель вернул фото на комод.

— О чем ты задумалась? Расскажи.

— О том, как ты смотрел на меня, когда мы танцевали… Мне это непонятно.

— Чего же тут непонятного? Ты красивая женщина. Как еще на тебя смотреть? Кстати, я всегда на тебя так смотрю. Даже сейчас. — Он откинул ей волосы со лба. — Покидаю тебя на несколько минут.

Он ушел в ванную, быстро переоделся и лег, ожидая Джулию. Она сделала то же самое. Увидев ее на пороге двери, Габриель приподнялся на локте.

— Стой, где стоишь. Дай полюбоваться.

Джулия критически осмотрела свой ночной наряд. Честно говоря, она не знала, что надеть. Все ее пижамы были не только старыми, но и слишком детскими. Ночных рубашек у нее не было. Да ей бы и не хватило смелости улечься с Габриелем в таком наряде. Сейчас на ней была синяя футболка, довольно просторная и напрочь скрывавшая все округлости груди, а также спортивные трусы с эмблемой Университета Святого Иосифа.

— Налюбовался?

— Ты бесподобна.

Джулия скорчила ему рожу и потянулась к выключателю.

— Подожди еще немного. В ореоле света ты похожа на ангела.

Она молча кивнула, потом все-таки погасила свет и легла рядом с Габриелем.

Они обнялись. Габриель тоже был в футболке и спортивных трусах. «Ну мы и парочка!»

Когда они вдоволь наобнимались и Джулия улеглась ему на грудь, Габриель вдруг сказал:

— Меня огорчает твое одиночество.

— Где ты его увидел? — засмеялась Джулия.

— Помнишь, мы говорили по телефону? Ты сказала, что тебе одиноко в чужом городе, где у тебя совсем нет друзей.

Она помнила тот разговор и считала тему исчерпанной.

— Хочешь, я куплю тебе котенка или кролика? Все-таки живое существо.

— Габриель, я благодарна тебе за заботу, но зачем попусту тратить деньги?

— Это не попусту. Мне не жалко никаких денег. Только бы ты улыбалась, — сказал он, целуя ей волосы.

— Доброта стоит больше всех сокровищ мира.

— Доброта — само собой. Ты ее получишь, и в избытке.

— О большем я не прошу.

— Джулианна, оставайся на все выходные. Со мной.

— Вот возьму и останусь, — почти не раздумывая, ответила Джулия.

— Слушай, а может, лучше аквариум с рыбками?

— Побереги деньги. Я иногда цветы поливать забываю, а тут — живность. Представляешь, что за жизнь будет у котенка, которому целыми днями придется ждать хозяйку?

— Тогда позволь мне просто заботиться о тебе, — прошептал Габриель.

— Габриель, а я действительно тебе так нужна?

— Мне нужна только ты. — (Она положила голову ему на грудь и улыбнулась.) — А если серьезно, жизнь без тебя — это долгая беззвездная ночь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу и переплетя ноги, словно любовники, на широкой кровати под шелковым одеялом цвета голубого льда и белоснежными простынями. Женщина беспокойно ворочалась и что-то бормотала во сне, тогда как мужчина лежал молча и наслаждался тем, что она рядом.

А ведь минувшим вечером он мог потерять ее. Он понимал: у него был один шанс из тысячи. Джулия могла не простить его и отвергнуть его темную сторону. А она простила и не отвергла. Значит, надежда все-таки есть…

— Габриель?

Он не ответил, думая, что это она во сне. Было три часа ночи, и сейчас спальню освещало лишь городское зарево, пробивавшееся сквозь шторы.

— Габриель? — повторила Джулия, переворачиваясь на живот. — Ты что, не спишь?

— Да. Все хорошо, милая. Ты спи, еще совсем рано. — Он поцеловал ее и провел рукой по ее волосам.

— По-моему, я уже выспалась, — сказала Джулия, приподнимаясь на локте.

— Похоже, и я.

— Давай поговорим.

— Давай, — согласился он и тоже перевернулся на живот. — Тебя что-то тревожит?

— Нет. Я просто хотела тебя спросить: ты сейчас счастливее, чем раньше?

Габриель легонько щелкнул ее по носу:

— Ну кто же задает посреди ночи такие серьезные вопросы?

— Помнишь, ты говорил, что весь прошлый год тебе было плохо? Вот я и спросила: а теперь ты счастлив?

— Я слишком мало знаю о счастье. А что ты скажешь про себя?

— Я пытаюсь быть счастливой, — сказала Джулия, теребя пальцами край простыни. — Пытаюсь радоваться мелочам, собирать счастье по крупицам. Твой пирог подарил мне много крупиц счастья.

— Если бы я это знал, то давно угостил бы тебя яблочным пирогом. И не раз.

— А ты сейчас можешь назвать себя счастливым?

— Трудно быть счастливым тому, кто продал свое первородство за чечевичную похлебку.

— Вот уж не ожидала услышать от тебя цитату из Библии, — призналась Джулия.

— Что тебя удивляет? Джулианна, я же не язычник. Меня растили добропорядочным христианином. Ричард и Грейс были очень верующими людьми. Ты этого не знала?

Она кивнула. Знала, но забыла.

— И за эти годы я не потерял веру, — без тени иронии продолжал Габриель. — Но я не живу по заповедям, хотя на семинарах постоянно говорю об их значимости. Типичное поведение лицемера.

— Все верующие в какой-то степени лицемеры. Ведь никто из нас не живет по заповедям. У меня та же история: веру не потеряла, но особой набожности нет. К мессе хожу, только если мне совсем плохо или по праздникам: на Рождество, на Пасху. — Джулия нашла его руку и крепко сжала. — Если ты продолжаешь верить, у тебя должна оставаться надежда. Надежда на счастье.

Габриель осторожно разжал ее пальцы, снова перевернулся на спину и, глядя в потолок, сказал:

— Должна. Но я потерял свою душу.

— Габриель, не пугай меня. Как можно потерять душу?

— Рядом с тобой лежит один из немногих, кто совершил настоящий смертный грех.

— О чем ты говоришь?

— Не знаю, кто решил назвать меня Габриелем, — вздохнул он. — Какая горькая ирония: меня назвали именем ангела, а я ближе к дьяволу. Я перешел черту и едва ли могу просить об отпущении грехов. Я делал непростительные вещи.

— Ты говоришь про те… с Энн Сингер?

— Эх, если бы они были моими единственными грехами! Нет, Джулианна, я делал кое-что похуже. Я не преувеличиваю. Хотя бы здесь поверь мне на слово.

Джулия подвинулась к нему. Даже в густых сумерках спальни Габриель видел, как она расстроена услышанным. Она молчала, обдумывая его слова, а он нежно гладил ей руку.

— Я знаю: мои тайны мешают нашим отношениям. Я не смогу хранить их постоянно. Когда-нибудь я расскажу тебе все. Но не сейчас. Пожалуйста, дай мне немного времени. — Он медленно выдохнул и уже тише добавил: — Обещаю: интимной близости у нас не будет до тех пор, пока я не расскажу тебе все. Ты должна знать, кому отдаешься.

— А ты не думаешь, что говорить об интимной близости… рановато?

— В самом деле?

— Габриель, мы только начинаем узнавать друг друга. И уже… сюрпризы.

Он вздрогнул, но ответил:

— Джулианна, ты должна знать мои намерения. Я не собираюсь соблазнить тебя и исчезнуть. И я не хочу сначала достичь близости с тобой и лишь тогда вывернуть себя наизнанку. Я стараюсь быть добрым к тебе. Во всем.

Слова Габриеля были похожи на клятву, принесенную осмысленно и в согласии с собой. Ему было мало поцелуев, объятий и этих «ночевок» в одной постели. Но сейчас он яснее, чем когда-либо, понимал: он не вправе взять ее девственность раньше, чем расскажет о себе все. То, что Джулия не бросила его, узнав о его отношениях с Энн, вселяло надежду. И все же Габриель боялся, что дальнейшая исповедь отпугнет ее. Она могла бы найти себе и более достойного мужчину. Но одна только мысль, что его Джулианна может быть с кем-то другим, заставляла его сердце биться в рваном, прерывистом ритме.

— Габриель, у тебя есть совесть?

— Как прикажешь понимать твой вопрос? — насторожился он.

— Ты веришь, что существует разница между хорошим и плохим? Между добром и злом?

— Естественно.

— И ты понимаешь эту разницу?

Он обхватил лицо руками:

— Джулианна, я же не социопат. Знать — не проблема. Проблема в том, чтобы поступать сообразно знанию.

— Значит, ты не потерял душу. Только тот, у кого есть душа, понимает разницу между добром и злом. Пусть ты наделал много ошибок, но ты стыдишься их. Ощущаешь свою вину. Они вызывают у тебя раскаяние. А если ты не потерял душу, значит не потерял и своего шанса на искупление.

Габриель грустно улыбнулся и поцеловал ее:

— Ты сейчас говоришь как Грейс.

— Грейс была очень мудрой женщиной.

— Мисс Митчелл, ты унаследовала ее мудрость.

— Возможно. А может, мне открылось что-то из мудрости Фомы Аквинского. С вашей помощью, профессор.

Он слегка задрал ей футболку. Не столько чтобы посмотреть, сколько чтобы приложиться губами к ее голому телу.

— Габриель! Так нечестно! — захихикала Джулия, пытаясь вывернуться.

Габриель еще несколько секунд продолжал целовать ее, наслаждаясь звучавшим в темноте смехом Джулии, и лишь потом отпустил.

— Спасибо, Джулианна. — Он нежно погладил ее по щеке. — Ты почти убедила меня.

Джулия обвила руками его талию и прижалась к нему.

— Мне нравится твой запах, — вдруг призналась она. — Ты часто меняешь одеколоны?

— Нет. Спасибо Ричарду и Грейс. Это они впервые купили мне одеколон «Арамис». А потом я привык к этому запаху. А ты считаешь, что стоит попробовать другую марку?

— Нет. Не надо менять то, что тебе досталось от Грейс.

Улыбка Габриеля увяла, но он все-таки поцеловал ее в лоб.

— Хорошо еще, что она не выбрала одеколон «Брут».

Джулия засмеялась.

Прошло еще несколько минут.

— Габриель, хочу сказать тебе одну вещь.

Он кивнул, думая, что она продолжит разговор об искуплении.

— Тогда, в яблоневом саду… ты мог бы получить от меня все. Я была готова тебе отдаться.

— Знаю, — сказал он, проводя большим пальцем по ее щеке.

— Откуда ты знаешь?

— Просто мне знаком язык женского тела. В ту ночь ты была очень… восприимчивой.

— Так ты знал, что я…

— Знал.

— И не стал…

— Нет.

— Почему?

— Потому что тобой тогда управляла не душа, а тело. Я был так счастлив, что встретил тебя, что лежу и обнимаю тебя… Мне этого было достаточно.

— Удивительная была ночь, — вздохнула Джулия и поцеловала его в шею.

— Когда мы приедем с Селинсгроув, мне хотелось бы побывать в том саду. Пойдешь со мной?

— Обязательно.

— Поцелуй меня, — попросил он.

Джулия целовала его до головокружения. До знакомого уже пламени. До тех пор, пока он со вздохом не отстранился. Для нее это было похоже на внезапное расставание. Внутри зашевелились прежние тревоги. Габриель это почувствовал.

— Джулианна, мое желание не стало меньше. Просто оно… слишком велико. Но я не могу говорить тебе одно, а через полчаса делать совсем другое. — Он зарылся в ее волосы.

Джулии хотелось признаться ему, что с ним ей спится крепче и спокойнее, чем одной. Она была бы счастлива спать с ним каждую ночь. И еще… она искренне хотела его.

Но она ничего не сказала.

* * *

Проснувшись, Джулия увидела, что лежит одна. Старомодные часы на ночном столике показывали почти полдень. Неужели она столько проспала?

Рядом с часами ее ждал легкий завтрак: шоколадная булочка и стакан апельсинового сока. К бокалу была прислонена записка. Лист был вырван из блокнота Габриеля.

Дорогая!

Ты слишком крепко спала, и я не решился тебя будить.

Мне нужно ненадолго отлучиться.

Когда проснешься, позвони мне.

Я очень благодарен за ночь, которую провел, обнимая тебя, и за твои слова…

Если у меня и есть душа, она — твоя.

Габриель.

Джулия улыбнулась и взялась за булочку. Она никуда не торопилась. Судя по тону записки, Габриель был счастлив. Его счастье передалось и ей. Покончив с завтраком, Джулия отправилась в ванную. Проходя через спальню, она чуть не споткнулась обо что-то. Глянув под ноги, Джулия увидела три белые бумажные сумки с эмблемой «Холт ренфрю». Она сердито пнула их ногой и отправилась на кухню.

К ее удивлению, Габриель уже был там. Он сидел за барной стойкой, пил кофе и, нацепив очки, просматривал газету. В бледно-голубой рубашке, подчеркивающей синеву его глаз, и простых черных штанах он выглядел, как всегда, ужасно красивым. Джулия невольно застыдилась своей футболки и шорт.

— Доброе утро, Джулианна. — Габриель отложил газету, отставил чашку и раскрыл руки, подзывая ее. Джулия успела соскучиться по его рукам, и долго упрашивать ее не пришлось. — Как ты спала? — шепотом спросил он.

— Замечательно.

— Ты, наверное, устала. Как ты себя чувствуешь?

— Великолепно.

— Завтрак съела?

— Кто же откажется от такого завтрака?

— Я его оставлял на случай, если ты проснешься раньше. Хочешь, я приготовлю что-нибудь посытнее?

— А ты сам ел?

— Такую же булочку. С первой чашкой кофе. Я ждал тебя. — Он снова поцеловал ее, теперь уже крепче.

Джулия робко спрятала руки в его волосах. Габриель ласково втянул ее нижнюю губу и подмигнул:

— Я, когда выходил, честно говоря, опасался: вдруг ты уйдешь.

— Я никуда не уйду, даже если бы и хотела. У меня до сих пор ноги болят от вчерашнего хождения на каблуках. Честное слово, кроссовки лучше.

— Хочешь, я помогу твоим ногам? Сделаю горячую ванну, потом массаж.

Джулия покраснела.

— Ты действительно хочешь, чтобы я осталась на все выходные? — спросила она, меняя тему.

— Я хочу, чтобы ты осталась навсегда.

— Габриель, я серьезно спрашиваю.

— Ну, во всяком случае, до утра понедельника.

— У меня не та одежда. Я не могу почти два дня ходить в этом платье. Все равно нужно кое-что взять из дома.

— Если это так нужно, я свожу тебя домой. Или дам ключи от внедорожника, и ты съездишь сама. Впрочем, может, тебе и не понадобится ехать домой. Ты видела пакеты в спальне? — спросил он, снова подмигивая ей.

— Что в них?

— То немногое, что может тебе понадобиться, когда остаешься в доме друга.

— И откуда это «то немногое»?

— Из магазина, где Рейчел покупала тебе сумку.

— Ты опять потратил на меня кучу денег? — нахмурилась Джулия.

— Во-первых, ты моя гостья. Правила гостеприимства требуют, чтобы я удовлетворил все твои потребности.

Они оба почувствовали подтекст этой фразы. Габриель, дразня ее, слегка высунул язык, и Джулии стоило немалых усилий, чтобы не прыгнуть ему на колени.

— Мне неудобно… Ты покупаешь мне одежду.

— Насчет «неудобно» ты скажешь, если что-то не подойдет тебе по размеру, — заявил Габриель, пытаясь превратить ее слова в шутку.

— Как будто я…

— Джулия! Прекрати! — почти крикнул он, и его лицо сразу помрачнело.

Она сжалась, чувствуя, что опять все испортила.

— Джулианна, почему ты так бешено противишься моей щедрости?

— Я не противлюсь.

— Противишься. Неужели ты думаешь, что я пытаюсь тебя задобрить… с известной целью? — (Джулия вспыхнула.) — Я никогда не покупал женщин. Случалось, помогал, но ничего не требовал взамен.

— Знаю.

— Тогда в чем проблема?

— Не хочу оказаться у тебя в долгу.

— У меня? В долгу? Я что, похож на ростовщика, который заставляет своих должниц расплачиваться натурой?

— Я так не думаю, — шепотом ответила она.

— А как ты думаешь?

— Я хочу крепко встать на ноги. Возможно, когда-нибудь я буду зарабатывать столько же, сколько сейчас зарабатываешь ты. А пока ты профессор, я аспирантка, поэтому…

— Мы с тобой не впервые говорим на эту тему. Хочу еще раз тебе объяснить: подарок друга никоим образом не посягает на твою свободу и не ставит тебя в зависимое положение. — Габриель пытался говорить спокойно, но в его тоне все равно прорывалось раздражение. — А теперь я расскажу тебе, что двигало мною. Будь любезна, выслушай мою точку зрения… Я очень ценю время, когда мы вместе. Каждую минуту. Эти два дня пролетят незаметно. И я решил уберечь тебя от напрасной траты времени на поездку домой и обратно. Для меня это было очень просто. «Холт ренфрю» находится в двух шагах от моего дома… Я хотел порадовать тебя. Но если ты видишь в этом угрозу своей независимости, я отошлю все покупки обратно. — Габриель встал и, не сказав больше ни слова, ушел в свой кабинет.

«Опять мы ссоримся на ровном месте».

Пытаясь найти выход, Джулия кусала не только губы, но и ногти. С одной стороны, ей действительно хотелось быть независимой, а не изображать из себя эдакую несчастную птичку со сломанным крылом. С другой… только что она показала себя настоящей лицемеркой. Красивые слова о доброте она говорить умеет. Но в реальности, оказывается, она готова не только отвергнуть чужую доброту, но и побольнее ударить другого. Она видела, как на нее смотрел Габриель. Конечно, он был рассержен. Однако в его глазах был не только гнев, но и боль. Она очень сильно ударила по нему.

«Но ведь я совсем не хотела делать ему больно…»

Габриель казался ей таким сильным и волевым. Ей и в голову не приходило, что у него может быть чувствительное, ранимое нутро. Когда он шел в «Холт ренфрю», когда выбирал там что-то для нее, он и подумать не мог, чем обернутся его подарки. Быть может, она единственная, кто видел его уязвимость. От этого ей стало еще тошнее.

Джулия налила себе стакан минеральной воды и стала пить медленными глотками, обдумывая выход из тупика. Ничего лучше, чем пойти к нему и извиниться, она не придумала.

Она открыла дверь кабинета, осторожно просунула голову. В это время зазвонил телефон. Габриель взглянул на определитель номера и прошептал:

— Ричард.

Джулия кивнула, но из кабинета не ушла. Она на цыпочках подошла к письменному столу, взяла самую простую шариковую ручку и на чистом листке написала:

Прости меня.

Габриель посмотрел на ее записку и сухо кивнул.

Я собираюсь принять душ. Мы сможем потом поговорить?

Он прочитал и снова кивнул.

Спасибо за заботу. И, пожалуйста, прости меня.

Габриель протянул руку и взял Джулию за запястье, потом он прижался губами к ее ладони.

Джулия вернулась в спальню, закрыла за собой дверь и бросилась к сумкам. Она положила их на кровать и наугад открыла первую из них.

В сумке оказалась женская одежда, причем вся ее размера. Габриель купил классическую черную юбку-карандаш, черные расклешенные брюки, белую женскую рубашку для делового костюма и синюю шелковую блузку. Но этим содержимое сумки не исчерпывалось. Джулия извлекла оттуда пару чулок с красивым ромбическим рисунком, несколько пар носков под брюки и черные полусапожки с заостренным носом. Похоже, все это разрабатывалось одним модельером. Неплохой ансамбль на все случаи жизни. Джулия понимала: такая коллекция стоит изрядных денег. Наверное, ее мысли показались бы Габриелю верхом неблагодарности, но ей сейчас вполне хватило бы джинсов, футболки с длинным рукавом и кроссовок.

Содержимое второй сумки несколько шокировало ее. Габриель купил ей элегантный и, несомненно, дорогой фиолетовый шелковый банный халат и такую же ночную рубашку: длинную, почти по щиколотки, и с весьма скромным вырезом, окаймленным кружевами. Этой паре Джулия искренне обрадовалась. Халат и рубашка были куда более подходящей одеждой для их совместных «ночевок» и этой стадии отношений. На самом дне сумки Джулия обнаружила пару фиолетовых атласных шлепанцев на низком каблуке.

«У него явный пунктик насчет женских каблуков. Даже шлепанцы с каблуками!»

Она уже догадывалась; что ждет ее в третьей сумке, и не ошиблась. Щеки Джулии густо покраснели, когда она достала оттуда три кружевных лифчика и в тон им кружевные трусики. Явно французские. Один набор был цвета шампанского, второй — голубого, как лед, а третий — бледно-розового. Джулия густо покраснела, когда представила Габриеля ходящим среди стеллажей с дорогим женским бельем. Подумать только: он разбирается в таких тонкостях, о которых она имеет весьма смутное представление. Должно быть, и сам процесс выбора доставлял ему утонченное эротическое наслаждение.

«Боги щедрых друзей! Спасибо вам, что ограничили его выбор и удержали от покупки чего-нибудь более откровенного и провоцирующего…»

Естественно, Джулия испытывала немалое смущение. У нее даже немного закружилась голова. Она не была избалована обилием одежды, не говоря уже о нарядном нижнем белье. «Я могу сомневаться, любит ли он меня. Но он искренне хочет сделать меня счастливой».

Она выбрала пару цвета шампанского, белую рубашку и черные брюки. Все это она отнесла в ванную и встала под душ. Кроме губки лавандового цвета, ее ждал и полный набор косметики для душа: все марки ее любимых шампуней, кондиционеров, гелей. Габриель предусмотрел все!

Когда Джулия, стоя в новом халате, вытирала волосы, Габриель осторожно постучал в дверь.

— Входи.

Он приоткрыл дверь, просунул голову и спросил:

— Ты уверена, что готова меня впустить?

Он посмотрел на ее влажные волосы, а затем его взгляд скользнул по фиолетовому халату, босым ступням и замер на ее шее.

— Я выгляжу вполне пристойно.

Габриель подошел к ней. Глаза у него были голодными.

— Ты-то выглядишь пристойно, чего я не могу сказать о себе.

Они обменялись улыбками. Габриель прислонился к комоду, продолжая смотреть на нее.

— Прости меня, Джулианна. Я погорячился.

— Я тоже была хороша.

— Наговорил тебе лишнего.

— И я в долгу не осталась.

— Значит, мир?

— Мир, — сказала она.

Габриель крепко обнял ее.

— Тебе нравится этот халат? — осторожно спросил он, забирая у нее полотенце и откидывая с ее лба все еще влажные волосы.

— Очень.

— Думаю, ты права. Получается, я навязал тебе одежду. Лишил свободы выбора. Я отошлю остальное назад.

— Нет. Я повела себя как капризный подросток. Мне понравилось все, что ты купил. Спасибо за твой выбор.

Габриель мог бы ограничиться легким, почти дружеским поцелуем, каким мальчишка целует понравившуюся ему девчонку. Но его поцелуй был долгим и жарким. Джулия ответила ему таким же.

— Я честно хотел купить тебе джинсы. Но Хилари, мой персональный консультант по покупкам, отговорила меня. Она сказала, что джинсы обязательно требуют примерки. Так что, если хочешь дополнить свой гардероб одеждой попроще, нам придется еще раз навестить «Холт ренфрю».

— Мне не нужна вторая пара джинсов.

— Между прочим, я выбирал не все. Нижнее белье — выбор Хилари. Я в эту сумку даже не заглядывал. Не хотел тебя смущать, — поспешно добавил Габриель.

— Слишком поздно, — вырвалось у нее. Джулия сама не понимала, почему ее расстроило его признание.

— Джулианна, я хочу тебе кое-что объяснить. — Глаза Габриеля приобрели знакомый ей холодный блеск. Он переминался с ноги на ногу, будто не знал, с чего начать обещанное объяснение. — Когда моей отец стал встречаться с матерью, он уже был женат и имел семью. Он ее соблазнил, некоторое время развлекался с нею, как со шлюхой, а потом бросил. Не рискну утверждать, что это сделало ее алкоголичкой и сломало ей жизнь. Я упомянул своего отца как пример распространенного мужского отношения к женщине. Мне очень больно, если ты думаешь, что и я отношусь к тебе подобным образом. Хотя… у тебя есть все основания так думать. Опытный обольститель, столько побед…

— Габриель, при чем тут твой отец? У меня были совсем другие мысли. Дети, которых слишком долго опекают, вырастают неприспособленными к жизни. А тебе почему-то все время кажется, что я нуждаюсь в опеке.

— Джулианна, пожалуйста, не надо постоянно отстаивать свою независимость. Я на нее не покушаюсь. Тебя жизнь заставила с ранних лет быть самостоятельной. Я говорю не об опеке, а о дружеской поддержке. Ты еще ни разу не сказала, что можешь обходиться без друзей. Такого я от тебя не слышал. Когда человек одинок, это очень плохо. А ты сейчас никак не можешь пожаловаться на одиночество. У тебя есть я. И если мне хочется побаловать тебя, что в этом плохого?.. Мне сложно перевести в слова все, что я чувствую. К тому же поступки убедительнее слов. Но когда ты начинаешь противиться… — Он махнул рукой и замолчал. Чувствовалось, что ему до сих пор больно от сцены, произошедшей на кухне.

— Я об этом как-то не задумывалась, — тихо произнесла она.

— Когда я что-то делаю для тебя, это… мои слова, которые я не могу произнести. — Габриель провел большими пальцами по ее щекам. — Прошу тебя, не лишай меня этой возможности.

Джулия встала на цыпочки, крепко обняв его и уткнувшись носом ему в грудь. Она поняла, что они оба голодны. Они тяжело дышали и даже вспотели.

— Спасибо, — прошептал Габриель, опуская подбородок ей на плечо.

— Мне тяжело зависеть от другого. Даже от тебя.

— Понимаю.

— Было бы легче, если бы ты посвящал меня в свои планы, а не принимал за меня решения. Тогда бы я чувствовала себя… твоим партнером. Понимаешь? Не так, как сейчас. — У нее покраснели щеки.

— Джулианна, я очень хочу, чтобы мы стали партнерами, — сказал Габриель и снова ее поцеловал. — Твоя просьба вполне справедлива. Просто я иногда, что называется, увлекаюсь. Особенно с тобой.

Она кивнула и отошла на шаг, чтобы видеть его глаза.

— Где-то за год до смерти у отца вдруг пробудилась совесть, и он включил меня в свое завещание. Уравнял в правах со своими законными детьми. Наверное, подумал, что тем самым искупит свои грехи. Смотри. Перед тобою — живая индульгенция.

— Грустно все это. Представляю, как по тебе резануло его… благодеяние.

— Поначалу я вообще не хотел брать деньги. Надо сказать, в финансах этот человек разбирался очень хорошо. Я не понимаю всей механики его вложений, но сейчас у меня денег больше, чем было, когда он умер. Я не успеваю их тратить. Проценты нарастают быстрее. Поэтому пусть тебя не тревожит, сколько стоят вещи. Я отучил себя смотреть на ценники.

— А почему ты согласился принять отцовское наследство?

Габриель снял очки, потер веки.

— Если бы я вел праведную жизнь, я послал бы его наследство подальше. Но, как ты знаешь, праведником я не был. Я крупно задолжал за наркотики. Это ставило меня в очень опасное положение. Были и другие обстоятельства… Словом, чтобы выручить меня, Ричард и Грейс заложили тогда свой дом.

— Я этого не знала.

— Зато твой отец знал.

— Отец? Он-то как узнал?

— Ричард был полон решимости меня спасти. Когда я ему честно рассказал, в какой трясине сижу, он заявил, что заплатит всем, кому я был должен. К счастью, у него хватило сообразительности прежде позвонить твоему отцу.

— Ничего не понимаю. Ты что, и у моего отца занимал?

— Нет. Но твой отец был знаком с каким-то частным бостонским детективом, а у того имелись связи.

— Теперь понимаю. Дядя Джек.

— Я тогда не знал, что это твой дядя. Ричард был слишком наивен. Он не понимал, что я задолжал весьма опасным людям, которые не задумываясь могли бы забрать деньги, а его убить. Том связался с твоим дядей, и тот устроил все так, что деньги Ричарда попали по нужным адресам, но сам он ничем не рисковал. Когда я вышел из клиники, то сразу же позвонил в Нью-Йорк адвокату отца и сказал, что беру причитающуюся мне долю наследства. Я выплатил все закладные. Кларки могли не беспокоиться за свой дом. Но мне было очень стыдно. Ведь если бы Ричард сам взялся распутывать мой клубок, его бы точно убили.

Джулия прижалась щекой к его груди:

— Ричард поступил по-отцовски. Он всегда любил тебя и, конечно же, решил спасти. Он не мог спокойно смотреть, как гибнет его сын.

— Его блудный сын, — тихо произнес Габриель. Он обнял ее за талию. — Я хочу, чтобы здесь тебе было уютно. Я освободил ящик в комоде и место в гардеробной. Я хочу, чтобы ты приходила, когда тебе захочется. Я дам тебе ключи.

— Ты хочешь, чтобы я оставила здесь свою одежду?

— Конечно, лучше бы ты здесь оставила себя, но пока я согласен и на одежду, — ответил Габриель.

Джулия поцеловала его в надутые губы.

— Хорошо. Я оставлю здесь часть твоих подарков. Пусть они дожидаются меня.

Габриель улыбнулся. Сейчас он был похож на мальчишку, собирающегося попросить у родителей деньги на мороженое.

— А еще лучше, если, кроме твоей одежды, здесь останутся твои снимки.

— Мои снимки? Вроде… тех?

— Почему бы нет? Ты так красива, Джулианна.

Ей снова стало жарко.

— Я не готова к твоей… эротической фотосессии.

— Я думал о черно-белых снимках. Ты в профиль. Твое лицо, шея, плечи…

— Зачем тебе мои снимки?

— Чтобы смотреть на них, когда тебя здесь нет. Без тебя в моей квартире очень пусто.

Джулия задумалась. Чтобы не кусать губы, она их поджала.

— Тебя обижает моя просьба? — осторожно спросил Габриель.

— Нет. Но фотографироваться я буду одетой.

— Сомневаюсь, чтобы мое сердце выдержало хотя бы один снимок, где ты без одежды.

Они оба засмеялись.

— Габриель, можно тебя спросить?

— Конечно. Надеюсь, это вопрос, на который я смогу ответить.

— Когда мы приедем в Селинсгроув, ты остановишься у Кларков или в гостинице?

— Конечно у Кларков. А почему ты спрашиваешь?

— Рейчел говорила, что раньше ты останавливался в гостинице.

— Да. Останавливался.

— Почему?

— Скотт всякий раз считал своим долгом напомнить, что я паршивая овца в их семье. Мне было проще остановиться в гостинице. Хотя Грейс это всегда огорчало.

— Скажи, когда ты жил в Селинсгроуве, ты приводил домой девушек?

— Ни разу.

— А тебе хотелось кого-нибудь привести?

— До тебя — никого. — Габриель почувствовал, что они слишком давно не целовались, и исправил положение. — Если бы не старомодные принципы Ричарда и не злоба Скотта, ты бы стала первой девушкой, разделившей со мной ложе в доме Кларков. К сожалению, такое едва ли возможно. Только тайком, под покровом ночи.

Джулия захихикала, но ей было очень приятно услышать эти слова.

— Ричард сегодня напомнил: пора заказывать билеты, чтобы не остаться с носом. Давай я закажу на нас обоих. Вопрос денег решим потом. Ты как?

— Я могу и сама заказать билет.

— Конечно можешь. Но мне хочется, чтобы мы летели одним рейсом и в самолете сидели рядом. Можем поехать в аэропорт сразу после моего семинара. Последний рейс на Филадельфию — около девяти вечера.

— Поздно.

— Я собирался забронировать номер в гостинице. Часов в одиннадцать мы уже будем там. Спокойно выспимся, а утром поедем в Селинсгроув. Или ты хочешь ехать туда прямо из аэропорта?

— А зачем лететь в Филадельфию? Удобнее добираться из Гаррисбурга.

— Последний рейс на Гаррисбург отправляется днем. По времени это середина моего семинара. Если хочешь добираться через Гаррисбург, давай полетим в четверг. Тогда и гостиница не понадобится. — Габриель внимательно смотрел на Джулию, стараясь угадать ее ответ.

— Не хочу терять день. Но хочу оказаться с тобой в одном номере, — улыбнулась она.

— Отлично. Тогда я заказываю билеты, бронирую номер и арендую машину.

— А почему бы нам не поехать вместе с Рейчел и Эроном?

— Потому что они выедут раньше, сразу после работы. Рейчел наказала мне доставить тебя в Селинсгроув в целости и сохранности. Так что я буду исполнять обязанности твоего шофера, носильщика, посыльного и так далее. — Он подмигнул Джулии.

— Она уже все знает?

— Рейчел любит думать, что она все знает. Пусть это тебя не волнует. Я ей объясню понятным языком.

— Меня не Рейчел волнует.

— Пусть тебя ничто и никто не волнует. Ну кто мы? Друзья семьи, случайно встретившиеся в Филадельфии и вместе приехавшие в Селинсгроув. Учти, что мне будет гораздо труднее, чем тебе.

— Это почему?

— Каково мне находиться в одном доме с тобой, сидеть с тобой за одним столом и не сметь даже взять тебя за руку?

Джулия посмотрела на свои босые ступни и улыбнулась.

— Кстати, а когда у тебя день рождения? — спросил Габриель.

— Я его не праздную.

— Почему?

— Не праздную, и все, — ответила Джулия, показывая, что не хочет углубляться в эту тему.

— А мне так хотелось вместе с тобой отпраздновать твой день рождения, — вздохнул Габриель.

Похоже, он был действительно огорчен. Джулия вспомнила их недавний спор из-за купленной одежды и решила, что глупо затевать еще один.

— Мой день рождения уже прошел. Он был первого сентября. В этом году ты его пропустил.

— Ничуть, — засмеялся Габриель, прижимаясь щекой к ее щеке. — Ты в следующую субботу занята? Если нет, мы отметим твой день рождения.

— И как ты предлагаешь праздновать?

— Я тебя куда-нибудь приглашу. Пока еще не решил куда. Надо подумать.

— Мне кажется, нам не стоит показываться вместе в общественных местах.

— Все это решаемо. Мы же с тобой не настолько беспечны, чтобы закатиться в ближайший к университету «Старбакс». Ты мне лучше скажи: ты принимаешь мое приглашение?

Его руки скользнули ей под мышки.

— Принимаю с благодарностью. Только не надо меня щекотать.

Но Габриель продолжал, пока Джулия не взвыла от смеха. Ему очень нравилось слушать ее смех, а ей нравились редкие моменты, когда он бывал в игривом настроении.

— Ты, пожалуйста, прости меня за мое дурацкое поведение в кухне. Говорю тебе не ради оправдания: вчера был не самый легкий день, а у меня, в довершение ко всему, из-за гормональных препаратов обостряется чувствительность.

Габриель не сразу понял, что к чему.

— Ты чем-то больна? — осторожно спросил он.

— Тем же, чем каждая женщина болеет каждый месяц, — краснея, ответила Джулия. — Тебе это едва ли интересно слышать.

— Мне интересно все, что связано с тобой.

— Тогда тебе стоит помечать эти дни в календаре, чтобы… не приставать ко мне. Конечно, если наши отношения…

— Джулия, я тебе еще раз говорю: ты нужна мне вся, целиком, а не кусочками и урывками. И наши отношения будут продолжаться. А сейчас такие дни меня больше волнуют… в эмоциональном плане.

Джулия не сказала ему ничего шокирующе нового. Конечно же, Габриель знал об особенностях женской физиологии. Просто до сих пор ему незачем было считаться с чьими-то месячными. У женщин, которых он привозил к себе из «Преддверия», тоже бывали месячные. Наверное, кто-то из них принимал гормоны. Но в такие моменты им было не до любовных приключений и они не появлялись в баре.

Редко какая женщина оказывалась в его постели более одного раза. Но даже если это и случалось, ему бы и в голову не пришло говорить на подобные темы. С Джулианной у них все будет по-другому. Ему хотелось научиться распознавать все оттенки ее настроения, в том числе и внезапную слезливость или раздражительность. Ему было странно и в то же время приятно думать об этом.

— Совсем забыл, — спохватился Габриель. — У меня опять был разговор с моим адвокатом.

— И что он сказал?

— То, что нам с тобой не понравится. Сказал, что мне нужно держаться от тебя подальше. Он влез в эту чертову Декларацию, потом еще расспросил свою коллегу… Словом, в университете принят нулевой уровень терпимости к нарушению регламента отношений. Это касается всех: от студентов и аспирантов до профессоров.

— И что это значит?

— Пока ты находишься на моем потоке, любое нарушение регламента грозит тебе исключением, да еще и с соответствующей записью в личном деле.

Джулия даже застонала. «Ну почему Вселенная вечно придумывает каверзы, мешая их отношениям?»

— Да ты не расстраивайся. Все это мы с тобой и раньше знали. Просто в стенах факультета нам нужно быть осторожнее. Осталось не так уж и долго — недели две. От силы три. Как только Кэтрин выставит тебе оценки за мои семинары, к нам уже никто не прицепится.

— Я боюсь.

— Чего тут бояться? — засмеялся Габриель, погладив ей щеку.

— Если нас увидят вместе или у кого-то возникнут подозрения, на нас могут подать официальную жалобу. Желающие найдутся. Криста отчаянно добивается твоего внимания. Меня она ненавидит. Полу не нравится, как ты обращаешься со мной. А профессор Сингер… — Джулия вздрогнула. Ей не хотелось даже думать об этой любительнице средневековых пыток.

— Я никому не позволю исключить тебя. Есть правила, и есть… контакты на неофициальном уровне.

Дальнейшие аргументы Габриель приводил уже не словами, а губами, гася каждое ее опасение поцелуем.

* * *

Они провели изумительный день. Разговаривали, смеялись, целовались, потом снова разговаривали и снова целовались. Габриель фотографировал Джулию в непринужденных позах. Лучшие снимки получились в самом конце, когда ее смущение достигло высшей точки. Габриель послушно убрал фотоаппарат, решив сделать еще несколько снимков спящей Джулии. Тогда у нее будет безмятежное лицо ангела. Он представил такой снимок на стене спальни и мечтательно улыбнулся.

После обеда они танцевали перед камином. Габриель подобрал самые страстные и чувственные песни из репертуара Стинга, но Джулии было трудно сосредоточиться на их словах. Габриель не переставал ее целовать, и от избытка поцелуев у нее начала кружиться голова.

В какой-то момент они оба остановились, хотя музыка продолжала звучать. Его руки нежно гладили затылок Джулии. Она знала: это только начало каскада ласк. Вскоре пальцы Габриеля уже были на ее плечах, а оттуда медленно поползли вниз по спине, достигли поясницы. Это была своеобразная демаркационная линия. Джулия думала, что теперь его руки двинутся в обратный путь, но не угадала. Он погладил ей живот и повел ладони выше, потом еще выше… пока его пальцы не оказались возле ее грудей. Его сильные руки осторожно обхватили ее груди, сминая белую ткань рубашки, и стали мягко их массировать.

Джулия запрокинула голову.

Габриель, не убирая рук, открыл глаза. Джулия попятилась назад, но не сделала попыток вырваться. Стук ее сердца передавался его пальцам, а оттуда несся дальше. К его сердцу.

— Джулианна, — прошептал Габриель.

Она покачала головой, но ее рот был открыт, а кожа пылала. Она смотрела прямо на него и вдруг шагнула вперед. Ему захотелось убедиться, насколько ласки захватили ее. Он слегка сдвинул пальцы. Джулия закрыла глаза, а когда открыла снова, в их карих глубинах он увидел нечто совершенно новое — жар страсти.

Габриель никак не ожидал, что желание в ней так властно заявит о себе. Это возбудило и его, но не только телесно. Джулия еще никогда так не смотрела на него. Возможно, она сама не подозревала, сколько в ней огня. И тот подонок еще посмел назвать ее фригидной!

Они снова целовались, и он снова ласкал ей груди, пока соски не напряглись и не уткнулись в белую ткань. Джулия тихо стонала от наслаждения, и это лишь подстегивало Габриеля. Он не желал обращать внимание на красные предупредительные вспышки, посылаемые ему разумом. «Еще!» — требовало его тело. Теснее. Крепче. Быстрее. Еще, еще, еще…

Разум все-таки заставил Габриеля убрать руки с опасных мест и передвинуть их назад, к ее лопаткам. Джулия упиралась лицом в его грудь. Она что-то бормотала. Ноги не желали ее слушаться, и, если бы Габриель не подхватил ее, она соскользнула бы на пол.

— Как ты? — шепотом спросил он.

— Мне хорошо.

— Теперь ты убедилась, на какие чудеса способна страсть.

— И твои пальцы, — прошептала она.

Габриель отнес ее в кресло.

— Отдохни. Мне нужно сходить в душ.

Джулия глотала ртом воздух. Голова все еще кружилась. Габриель заставил ее возжаждать того, к чему она была не готова. Пока не готова.

«А профессор Эмерсон — специалист не только по творчеству Данте, но и по женской груди», — думала она, удивляясь, что ее совершенно не пугают подобные мысли.

Габриель не возвращался. Обычно он не задерживался в душе. Может, одного раза ему было мало и он решил повторить? Получив молчаливый ответ на свой вопрос, она покраснела и улыбнулась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Выходные, проведенные с Габриелем, оказались едва ли не самым счастливым событием в жизни Джулии. Всю неделю она, как талисман, носила память о них. Это помогало ей не замечать мелочных наскоков Кристы и искренних, но совершенно мешающих ей уговоров Пола не тянуть с подачей жалобы на профессора Сингер.

Для Габриеля будние дни напоминали адовы мучения. На семинаре он изо всех сил старался не смотреть на Джулианну, что не лучшим образом сказывалось на его поведении. Он раздражался по пустякам и словно забыл, что аспиранты не обладают его эрудицией, а потому могут задавать вопросы, казавшиеся ему верхом идиотизма. Он едва сдерживался, чтобы не нахамить Кристе, умолявшей о дополнительных встречах — якобы для обсуждения темы ее диссертации. Она будто не слышала его раздраженных «нет», делаясь все настырнее.

А тут еще профессор Сингер, приславшая письмо на его университетский электронный адрес.

Габриель!

Была рада увидеться с тобой. Соскучилась по нашим милым разговорам.

Твоя лекция, при всем ее техническом совершенстве, меня разочаровала.

Неужели твой интеллект стал настолько ограниченным?

Когда-то ты был изобретательнее. И свободнее.

Оставь эти профессорские уловки.

Тебе нужно признать свою истинную природу и немножко поупражняться.

Я могу дать тебе то, что тебе нужно.

Я могу дать тебе именно то, чего ты жаждешь.

Энн

Габриелю хотелось плюнуть на дисплей своего ноутбука. Или с размаху хватить кулаком по хрупкому пластику. Знакомые приемчики беззастенчивого доминирования: и его имя, нарочно написанное со строчной буквы, и нарочно выделенное слово «именно». Отвращение, вызванное ее письмом, наглядно показывало, как сильно он изменился со времени их последней встречи. Это письмо было еще достаточно сдержанным. В прошлом она писала ему намного откровеннее. Неужели когда-то письма этой маленькой злобной стервы его возбуждали? Глупо отрекаться от прошлого. Главное, у него есть настоящее. У него есть Джулианна, одно присутствие которой побуждает его идти к свету. Эта мысль отчасти успокоила его.

Габриель не ответил на послание Энн. Удалять его тоже не стал. Он сделал то же, что делал со всеми ее прежними письмами: распечатал на принтере и убрал в папку, где они хранились. Ему не хотелось подавать на нее официальную жалобу; тем более что все произошедшее между ними в прошлом было по обоюдному согласию. Но если она не оставит своих притязаний, он выстрелит по ней ее же словами. Главное, чтобы она прекратила дальнейшие поползновения в сторону Джулианны.

Пытаясь отвлечься, Габриель почти все свободное время тратил на приготовления к запоздалому празднованию дня рождения его кареглазого ангела и на поединки в университетском фехтовальном клубе. То и другое было намного полезнее его прежней привычки выпускать эмоциональный и сексуальный пар.

По ночам он лежал, глядя в потолок, думал о Джулианне и тосковал, что рядом нет ее теплого, нежного тела. Ему стало все труднее засыпать в одиночку. Физическая усталость тоже не приносила желанного сна и не притупляла его телесного голода.

Когда же он в последний раз ходил на свидания? Наверное, в Гарварде. Какой же он был глупец, думая, что его «охотничьи набеги» в «Преддверие» могут заменить чистую радость свиданий.

Его тело привыкло к сексу и требовало своего. Иногда он с отчаянием думал, надолго ли хватит его целомудренных обещаний. Габриель знал свою силу обольстителя и боялся, что однажды сексуальный голод властно заявит о себе и перечеркнет все обещания, которые он давал Джулии. Спальня теперь была их святилищем. Раньше ему случалось ночевать в чужих постелях. Он помнил, с каким облегчением возвращался в свою холостяцкую квартиру и торопился скорее встать под душ, чтобы смыть чужие запахи, словно они были заразны. Все его прежние победы вызывали лишь ненависть к самому себе. Он не решился бы познакомить Грейс ни с одной из тех женщин.

Джулианна была другой. Да, он жаждал ее тела, жаждал страстей и наслаждений. Но одновременно он жаждал ее нежности, разговоров с нею. Даже молчаливого ее присутствия рядом. Все это было для него совершенно новым.

* * *

Субботним днем Джулия читала и перечитывала электронное письмо Габриеля с приглашением отпраздновать ее день рождения.

С днем рождения тебя, дорогая!

Прошу оказать мне честь и сегодня, в шесть часов вечера, почтить своим присутствием Королевский музей Онтарио.

Встретимся у входа со стороны Блур-стрит.

Я буду в костюме и при галстуке. При мне также будет ослепительная улыбка, которая вспыхнет, едва ты покажешься в дверях.

С нетерпением жду удовольствия вновь оказаться в твоем обществе.

Соскучившийся по тебе и считающий минуты до встречи с тобой,

Габриель.

Для свидания Джулия выбрала фиолетовое платье, купленное Рейчел, черные чулки и туфли от Кристиана Лабутена. В кроссовках она без труда дошла бы до музея и пешком, но только не на каблуках. Джулия взяла такси и подкатила к музею ровно в шесть. Ее глаза радостно сверкали, а щеки раскраснелись, как у маленькой девчонки, предвкушающей праздник.

«У меня свидание с Габриелем. Наше первое настоящее свидание».

Она мечтала о романтическом вечере и даже не сердилась на Габриеля за то, что он настоял на праздновании давно прошедшего дня рождения. Сегодня ее ничего не тревожило. Она очень соскучилась по Габриелю. Электронные письма, эсэмэски, короткие звонки — все это не заменяло живого общения.

Музей недавно открылся после кардинальной реконструкции, и теперь казалось, что из каменной стены на улицу выплывает стеклянный корабль. Правда, Джулии не нравилось такое нарочитое противопоставление классической и современной архитектуры. Почему бы не построить новый музей в каком-нибудь другом месте, а старый оставить в его прежнем виде?

Подойдя к дверям музея, Джулия немного оторопела. Оказалось, что в субботу музей закрывался в половине шестого. Неужели Габриель что-то напутал? К счастью, Джулия не успела ни огорчиться, ни испугаться, поскольку дверь открылась и к ней вышел улыбающийся охранник:

— Мисс Митчелл?

— Да.

— Вас ждут около магазина подарков.

Джулия поблагодарила охранника и вошла в музей. Она шла мимо полок, уставленных всем тем, что найдешь в киоске сувениров любого крупного музея. Возле дальней стены, спиной к Джулии, стоял высокий мужчина в безупречном темно-синем в узкую полоску костюме. Ее сердце подпрыгнуло. «Неужели со мной всегда так будет? Неужели всякий раз при виде его у меня будет перехватывать дыхание и подгибаться колени?»

Ответ она знала еще раньше, чем подошла к высокому мужчине. Он не поворачивался. Тогда она вежливо кашлянула и сказала:

— Если не ошибаюсь, профессор Эмерсон?

Он стремительно обернулся.

— Здравствуй, красавица! — Габриель наградил ее крепким поцелуем и помог снять пальто. — Пожалуйста, повернись. Хочу посмотреть на тебя со всех сторон.

Джулия церемонно повернулась.

— У меня нет слов, — прошептал он.

Второй их поцелуй был куда более страстным и продолжительным.

— Габриель, мы же не дома, — тоже шепотом напомнила ему Джулия.

— Ты права, — засмеялся он. — Дома как-то… привычнее. А сейчас… весь музей в нашем распоряжении. Но вначале… — Он показал на прозрачную коробку, в которой лежала крупная белая орхидея.

— Это мне?

— Конечно. На свете существует только одна Джулия Митчелл. Эту орхидею я должен был бы преподнести тебе на выпускном школьном балу. К сожалению, я немного опоздал. Всего на каких-то шесть лет. Надеюсь, ты простишь.

Джулия ответила лучезарной улыбкой.

Габриель открыл коробку, извлек орхидею и весьма ловко белой шелковой ленточкой привязал цветок на запястье Джулии.

— Какая красота. Спасибо тебе, Габриель, — сказала она, целуя его в щеку.

— Идем. — Она с готовностью устремилась за ним, но Габриель вдруг остановился. — Я должен был добавить: «Если ты ничего не имеешь против».

— Я ничего не имею против, — сказала Джулия, переплетая свои пальцы с его пальцами.

Они прошли большое открытое пространство и остановились возле импровизированного бара. Габриель подвел Джулию к стойке.

— Я что-то не помню, чтобы здесь был бар, — сказала она.

— Он возник на один вечер, — улыбнулся Габриель. — Завтра его уже не будет.

— Как тебе удалось все это устроить?

— Я был одним из спонсоров выставки флорентийского искусства, — ответил Габриель, сопровождая ответ легкой улыбкой.

Джулии показалось, что она вот-вот растает и превратится в лужицу, как героиня одного мистического фильма.

— Добрый вечер, мисс, — приветствовал ее бармен. — Что желаете выпить?

— Вы могли бы сделать «Флиртини»?

— Конечно, мисс. Прошу вас немного обождать.

— Какое интересное название для коктейля, — шепнул Габриель, наклоняясь к ее уху. — Где же мисс Митчелл успела попробовать этот деликатес?

— В Интернете. Наткнулась на рецепт. Малиновая водка, клюквенный сок и ананас. Должно быть, чертовски вкусно.

Габриель усмехнулся и пожал плечами.

— Ваш коктейль готов.

Бармен подал ей бокал, украшенный ломтиком ананаса.

— Сэр, а что вы желаете выпить?

— Мне бокал тоника. И добавьте туда немного лаймового сока.

— Ты решил ограничиться тоником? — удивилась Джулия.

— Дома нас ждет бутылка редкого вина. Я потерплю. Кстати, бокалы можем взять с собой. Мы здесь сегодня единственные гости.

— Мне этого бокала хватит на весь вечер. Я не думала, что «Флиртини» такой крепкий.

— Джулианна, весь мир принадлежит нам. Сегодняшний вечер посвящен тебе… и твоим желаниям. — Он подмигнул ей и повел к эскалатору. — Выставка этажом ниже.

На эскалаторе Габриель развернул ее к себе лицом:

— Ты бы знала, как я по тебе соскучился. Дни тянулись еле-еле, но ночи были еще хуже.

— И я по тебе соскучилась, — призналась Джулия.

— Меня так и тянет увести тебя на выставку мебели Викторианской эпохи.

— А почему именно туда?

— Потому что только там есть кровать под балдахином.

Джулия хихикнула и опустила глаза. Она знала, что Габриель умеет владеть собой и это всего лишь шутка. Однако в его шутке было что-то… зовущее. Скрытое приглашение в запретный пока мир.

Габриель внимательно следил за ней, мысленно обещая себе впредь быть осторожнее с шутками.

Профессор Эмерсон не только финансировал выставку флорентийского искусства, но и принимал самое живейшее участие в выборе экспонатов. Водя Джулию по залам, он давал краткие пояснения. Вообще же, сейчас они напоминали пару влюбленных подростков, которых холод и непогода прогнали с улицы в пустые залы музея. Тепло, светло, и никто не мешает целоваться.

Когда Джулия допила свой «Флиртини», Габриель поставил ее пустой бокал на ближайший подоконник, и они пошли дальше. Теперь ничто не мешало им держаться за руки. Габриель был счастлив. Джулия была его сиреной, голосом, которому невозможно противиться. Он гладил ей щеки, шею, плечи, возбуждая ее и возбуждаясь сам.

Они долго простояли возле полотна Филиппо Липпи «Мадонна с младенцем и двумя ангелами». Они оба восхищались этой картиной.

— Правда здорово? — спросил он, слегка упираясь подбородком в плечо Джулии.

— Удивительная картина. Смотри, какое безмятежное лицо у Мадонны.

— Совсем как у тебя, — шепнул Габриель, слегка щекоча носом ее ухо.

— Габриель, не подавай дурной пример ангелам, — засмеялась Джулия.

Он тоже засмеялся и провел языком по ее щеке.

— Тебе хорошо здесь… со мной? — спросил Габриель.

Вместо ответа Джулия зарылась пальцами в его волосы. Это был лучший ответ. Габриель снова обнял ее, и его руки сами собой заскользили к ее пояснице.

— Ты настоящее произведение искусства. Да, Джулианна, ты истинный шедевр. С днем рождения, дорогая.

Чтобы не смущать ангелов с картины Липпи, они отошли к другой стене и стали целоваться там. Их языки медленно ласкали друг друга. Какое это наслаждение — оказаться вдвоем почти в пустом музее. Габриель целовал ей губы и щеки, постепенно двигаясь вместе с нею в угол зала… пока ее спина не коснулась стены.

— Ты… не против? — спохватившись, спросил он.

Она молча покачала головой.

— Если для тебя это… слишком, так и скажи. Я умею вовремя останавливаться… но ты мне очень нужна.

Джулия обняла его за шею и притянула к себе.

Габриель в который уже раз удивился, насколько их тела созданы друг для друга. Они просто обязаны были встретиться в этом мире. Теперь его руки путешествовали по ее бедрам. Джулия прижималась к нему все крепче. Все это время их языки метались в пространстве сомкнутых ртов, но так и не могли насытиться. Потом его руки перешли запретную черту и замерли на ее прекрасных упругих ягодицах. Габриель осторожно сжал ей ягодицы, и Джулия застонала от удовольствия.

— Ты совершенна. Каждая частичка тебя. Но это… — Габриель вновь сжал ее ягодицы и с удвоенной силой возобновил поцелуи.

— Профессор, вы хотите сказать, что вам понравилась моя задница? — игриво спросила Джулия, покраснев от слова, которое она считала не слишком приличным.

— Ты можешь хотя бы здесь не называть меня профессором?

— Почему?

— Потому что я не желаю думать обо всех этих университетских регламентах, которые сейчас нарушаю на каждом шагу!

Джулия сразу перестала улыбаться. Габриель мысленно выругался.

— У меня язык не поворачивается назвать столь прекрасную часть твоего тела задницей. Нужно придумать новое слово, которое будет обозначать только божественные округлости твоих ягодиц.

Джулия засмеялась, и ее ягодицы получили новую порцию ласки.

«А вы, профессор Эмерсон, оказывается, знаток не только грудей, но и задниц тоже».

Она слышала, как колотится его сердце. Он слышал, как колотится ее сердце. У нее сбивалось дыхание, но сейчас это ее ничуть не пугало. Она любила этого человека. Давно. С тех пор, как семнадцатилетней девчонкой увидела его. Как он тогда был нежен с нею. В ту ночь она была готова отдать ему все, и плевать на последствия. Какие именно? Она не знала и не хотела знать.

Где-то в глубине сознания Габриель понимал: ему нельзя было переходить «поясничную черту». Он хорошо помнил, чем в его прежней жизни кончались «ягодичные» ласки. Его правая рука уперлась ей в бедро. Габриель осторожно поднял ногу Джулии и обвил вокруг своего бедра. Джулия прижалась к нему. Это было нечто вроде эротического танго на одном месте. Что-то твердое и жаркое уткнулось ей в промежность и зашуршало тканью платья. Джулия вдруг подумала: наверное, она перестанет краснеть даже раньше, чем отдастся Габриелю. Она наслаждалась этими недвусмысленными движениями и не стыдилась признаваться в этом себе.

Джулия сделала еще одно открытие: она умеет целоваться и одновременно дышать через его рот. Осмелев, она положила руки ему на плечи, медленно опустила до поясницы и начала исследование его округлостей. Честное слово, она, двадцатитрехлетняя девственница Джулия Митчелл, никогда не думала, что ей будет сладостно ласкать мужские ягодицы!

Габриель гладил ее ногу и сжимал зубы, поскольку страсть толкала его коснуться еще одного, самого запретного места на ее теле… Он уже был в земном раю вместе со своей Беатриче. Разгоряченной, вспотевшей, тяжело дышавшей. И она не противилась. Не отодвигалась. Она принимала все его ласки.

Она приняла его! Она хотела его. Ее тело было таким теплым, мягким и восприимчивым.

— Джулия, я… мы… нам надо остановиться, — прошептал он, снимая с бедра ее ногу.

Джулия словно не слышала его и не чувствовала, что ее левая нога снова упирается в пол. Ее глаза оставались закрытыми, а губы звали к новым неистовствам.

— Дорогая, ты меня слышишь?

Она открыла глаза. Габриель приник к ее лбу, наслаждаясь ее запахом. Ему был знаком резкий запах женского пота — неизбежный спутник многих его постельных утех. Но кареглазый ангел, даже вспотев, пах туалетной водой и, как ни странно, свежестью.

— Мне нельзя было заходить так далеко, — вздохнул Габриель, беря ее руки в свои. — Я тебя не напугал?

— Ты ведь не один зашел далеко, — сказала Джулия, и эхо пустого зала повторило ее голос. — И меня совсем не напугал.

— Раньше ты меня боялась. Помнишь ночь, когда ты спросила об одной из фотографий? Ты еще назвала ее агрессивной.

— За это время я успела узнать тебя получше.

— Джулианна, я повторю тебе то, что уже говорил. Я не посмею манипулировать тобой и склонять тебя к тому, чего не хочешь ты сама. Верь мне.

— Я тебе верю. — Она взяла его ладонь и приложила к своей груди. — Чувствуешь, как бьется мое сердце?

— Очень быстро. Похоже на крылышки колибри.

— И так бывает всякий раз, когда я рядом с тобой. Когда ты прикасаешься ко мне. Габриель, я насквозь пропитана тобой. Ты знаешь об этом?

Он провел большим пальцем по ее подбородку и вдруг нахмурился, увидев вспухшую нижнюю губу.

— Это я так истерзал тебе губу? — виновато спросил он. — Сильно болит?

— Болит только тогда, когда тебя нет рядом.

— Джулианна, ты просто убиваешь меня, — прошептал он.

— Зато тебя ждет необычайно сладостная смерть, — засмеялась она.

— Мы же еще не все посмотрели. Идем, пока мой благодетель не выгнал нас за недостойное поведение. Мне еще надо будет поговорить с ним об изъятии записей с камер видеонаблюдения.

«Записи? Камеры видеонаблюдения? Scheisse!» — подумала Джулия и вдруг почувствовала, что ей совершенно наплевать и на то и на другое.

* * *

Когда они вошли в квартиру Габриеля, настроение у обоих было веселое и даже игривое. Жар страсти сменился приятным теплом. Джулия была счастлива. У них еще впереди весь вечер. И ночь…

В кухне Габриель возобновил поцелуи и сказал, что хочет ее угостить. Джулия вызвалась помочь.

— Побереги свой кулинарный пыл до завтрашнего вечера.

— Не знаю, как ты отнесешься к моему предложению… У Грейс я научилась готовить курицу. Название странное, я забыла. А рецепт помню. Можем приготовить вместе, — сказала она, выжидающе глядя на Габриеля.

— Знаю я это блюдо. Котлеты по-киевски. — Габриель улыбнулся и снова поцеловал Джулию. — Сто лет не ел этого деликатеса. Конечно, завтра же и приготовим. И меня научишь.

«Наверное, это единственное, чему я могу тебя научить, Габриель. Всему остальному меня учишь ты».

— Ну а сегодня тебя угощает ресторан «Скарамуш». Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету.

— Серьезно?

— Абсолютно. Сегодня все, чем я буду тебя кормить, доставлено из «Скарамуша». Впрочем, нет. Шоколадный торт из одной очень милой кондитерской, куда я тебя обязательно свожу. Ну и вино из моих, так сказать, погребов. Сейчас я достану заветную бутылку. Пусть немного согреется. Кстати, я приготовил даже свечи для торта.

— Спасибо тебе за этот праздник. Я согласна праздновать день рождения хоть каждый месяц, — призналась Джулия.

— Я запомню. Мы немного подкрепимся, а потом… я вручу тебе подарок.

Джулия густо покраснела и опустила глаза. Она не знала, что за подарок приготовил ей Габриель. Но она знала, какой подарок ей хотелось бы получить от него. Эта мысль снова заставила ее покраснеть.

Эротические мысли Джулии прервал звонок ее мобильника. Она неохотно встала, открыла сумку и вытащила телефон.

«Чей же это номер? — задумалась она. — Судя по коду, звонят из Филадельфии».

Телефон продолжал звонить.

— Алло.

— Привет, Джули.

Джулия почувствовала, что у нее из легких выдавили весь воздух. Она побледнела. Габриель понимал: он не вправе слушать чужие разговоры. Но разговор, который, едва успев начаться, уже заставил его Джулианну побледнеть… Габриель подошел и встал почти рядом.

— Откуда у тебя этот номер? — деревянным голосом спросила Джулия, тяжело опускаясь на стул.

— Что-то не слышу теплоты в твоем голосе. Пора бы уже оставить эту твою подростковую колючесть.

Джулия закусила вспухшую нижнюю губу.

— Номер мне дал твой отец. Было приятно поговорить с ним. Общительный человек, чего не скажешь о тебе. А ты так и осталась избалованной капризной девчонкой.

Она закрыла глаза и часто-часто задышала. Габриель взял ее за руку. Джулия словно забыла о его присутствии.

— Чего тебе от меня нужно? — спросила она, с ненавистью посмотрев на мобильник.

— Знаешь, я как-то поотвык от твоей стервозности. Даже забыл, что ты не умеешь нормально разговаривать. Но не советую искушать судьбу. — Он понизил голос до шепота. — Просто мне стало интересно, как ты там поживаешь в своем Торонто. Кстати, ты до сих пор живешь на Мэдисон-авеню?

Звонящий засмеялся. Джулия схватилась за горло.

— Убирайся из моей жизни! Не желаю говорить с тобой. И нечего названивать моему отцу.

— Мне бы не пришлось ему звонить, если бы ты отвечала на мои электронные письма. Но у тебя хватило дурости удалить свой аккаунт.

— Что тебе от меня нужно?

Габриель потянулся за телефоном, однако Джулия покачала головой.

— У меня тут был интересный разговор с Натали, — послышалось в трубке.

— А я тут при чем?

— Она сказала, что у тебя могли остаться мои фотографии.

— Неужели ты думал, что я оставлю себе хоть что-то, напоминающее о тебе?

— Кто тебя знает? На всякий случай напоминаю: если эти картинки вдруг попадут в руки газетчиков, тебе не поздоровится… У меня есть парочка очень интересных видеозаписей. В случае чего пущу их гулять по Интернету. Вот будет сюрприз для твоего папочки, когда он увидит тебя на коленях и с моим…

Джулия хрипло застонала и выронила телефон. Мобильник упал на пол и покатился прямо к ногам Габриеля. Джулии в кухне уже не было. Она бежала в гостевую ванную, зажимая рот, чтобы ее не вырвало прямо в коридоре.

Габриель слышал последнюю угрозу звонившего.

— Кто звонит? — спросил он, поднимая мобильник.

— Саймон. А ты что за хмырь?

Габриель даже зашипел от такого хамства. Его глаза превратились в щелочки.

— Я друг Джулианны. Что тебе от нее нужно?

Наверное, такого поворота событий Саймон не ожидал.

— Слушай, ты, огрызок, не щекочи мне яйца. У этой телки непруха с мужским полом. И Джулианной ее никто не называет. Хватит прикалываться. Передай ей телефон. Наш разговор еще не окончен.

— Нет, окончен, — прорычал Габриель. — Она не желает с тобой говорить. Так что отключайся по-хорошему.

Саймон мрачно захохотал:

— Слушай, ты, рыцарь дебильного образа. Лучше ищи себе другую девку. С Джулией тебе светит сплошной геморрой. Проблемы сверху донизу. Ей нужна профессиональная помощь.

— В таком случае ей повезло. Она встречается с профессионалом.

— С каким еще профессионалом? Со спецом по дыркам? Да ты вообще знаешь, с кем говоришь? Мой отец…

— Вот что, сосунок. Твоему отцу крупно повезло, что ты сейчас вне моей досягаемости. Иначе хирургам пришлось бы потеть всю ночь, пришивая твою поганую голову к твоему поганому телу. Если только я узнаю, что ты еще раз посмел напомнить ей о себе, то поговорю с тобой по-другому. И вышибу из тебя последние мозги… хотя их там и так мало. Ты меня понял? Исчезни из ее жизни навсегда! Второго предупреждения не будет. — Габриель размахнулся и швырнул телефон о стену. Мобильник разлетелся на части.

Габриель не мог сразу пойти к ней. Он сосчитал до пятидесяти и только тогда решился покинуть кухню. В нем продолжало бурлить бешенство. Ему не хотелось думать, что даже в таком подонке, как этот Саймон, остались крупицы добра. Ему хотелось попросту убить Саймона, и если бы не Джулия, он бы…

Габриель налил стакан минеральной воды и понес в гостевую ванную… Джулия сидела на холодном керамическом борту ванны, опустив голову и обхватив себя руками. Ее пальцы дрожали.

«Что же эта гнусь сделала с нею?»

Услышав шаги, Джулия торопливо опустила подол платья, закрывая колени. У Габриеля сжалось сердце.

— Выпей воды.

Она молча взяла стакан. Сделала несколько глотков. Габриель присел рядом, обнял ее за плечи.

— Он, наверное, рассказал тебе, что у нас с ним было. — Голос у нее был глухой, совершенно незнакомый Габриелю.

— Он требовал разговора с тобой. Я… настоятельно посоветовал ему больше тебе не звонить и вообще никак не напоминать о себе.

Из ее глаза скатилась одинокая слезинка и медленно поползла по щеке.

— Он говорил гадости обо мне?

— Нет. Он говорил гадости мне. И пытался сказать, чей он там сын. Тогда я ему пригрозил… личной встречей. И это не просто угрозы.

— Он опасный тип, — прошептала Джулия.

— А по-моему, обыкновенная дрянь. И если мне для воспитательной беседы с ним придется слетать в Филадельфию, я это сделаю. Только он потом будет очень жалеть о нашей встрече.

Джулия почти не слышала слов Габриеля. Волшебного вечера в музее как не бывало. Саймон отобрал у нее этот праздник. После разговора с ним она ощущала себя жалкой, грязной, никчемной девкой. Габриель называет ее ангелом. Как он ее назовет, если узнает про все, что у нее было с Саймоном? Этого он не должен узнать. Никогда.

— Дорогая, что ему от тебя понадобилось?

— Он считает, будто у меня остались его снимки, и требует их вернуть.

— Какие снимки?

— Откуда мне знать? — презрительно фыркнула Джулия. — Должно быть, очень уж гадкие, если он так задергался.

— Не верю, что ты можешь хранить снимки человека, один звонок которого заставил тебя побледнеть.

— Нет, конечно! Когда мы с ним расстались, я сожгла все его снимки. Но он утверждает, что у него есть видеозаписи со мной. — Джулию передернуло. — Возможно, он врет и у него ничего нет. А если не врет? Вдруг он что-нибудь смонтирует и отправит моему отцу? Он даже грозил выложить видео в Интернете.

Габриель осторожно смахнул слезы с ее щек.

— Если только он не последний идиот, он этого не сделает. Пока он считает, что у тебя есть компрометирующие снимки, он не поставит себя под удар. Хочешь, я поговорю с твоим отцом? Объясню, что стал невольным свидетелем вашего разговора и слышал, как этот подонок тебе угрожал. Тогда что бы он ни забросил в Интернет, ты скажешь отцу, что это фальшивка, компьютерный монтаж.

— Не надо говорить с моим отцом. Он уже недоволен тем, что я еду в Селинсгроув вместе с тобой. Отец и представить не может, что мы с тобой… встречаемся.

Габриель погладил ей волосы, затем смахнул еще одну слезинку.

— Ты мне не говорила. Я не сержусь на твоего отца. Он помнит меня другим. Но теперь тебе придется рассказать ему о сегодняшнем звонке и попросить… даже потребовать, чтобы он больше не давал Саймону никаких сведений. — (Джулия кивнула.) — Завтра я свяжусь со своим адвокатом. Жаль, у нас нет аудиозаписи разговора. Но я все равно выясню, как можно законными способами приструнить этого подонка. Можно попытаться выяснить, действительно ли у него есть видеозаписи с тобой или он блефует.

— Габриель, ты не понимаешь. Он тебе не соврал. Его отец — влиятельный человек с большими связями. Я хочу, чтобы он просто забыл о моем существовании.

Габриель поджал губы. Ему хотелось вытолкнуть Джулию из оцепенения, заставить ее действовать или позволить ему действовать от ее имени. Но он видел, в каком она состоянии. Сейчас любое его неосторожное слово могло вогнать ее в еще более глубокую депрессию.

— Хорошо. Посмотрим, как он себя поведет. Если он снова напомнит о себе, я свяжусь со своим адвокатом. Возможно, он никогда не получал отпора. Пусть узнает, что это такое. Завтра мы купим тебе новый телефон и поставим местную СИМ-карту. Обязательно скажи отцу, чтобы никому не давал твой новый номер. — Габриель нежно взял ее за подбородок, повернул к себе: — Он никогда и пальцем до тебя не дотронется. Обещаю. И пусть мои очки и галстуки не вводят тебя в заблуждение. Я легко могу снять профессорскую оболочку и постоять за нас обоих. Такие, как он, очень смелы, пока не получат кулаком в челюсть. А у меня, скажу тебе честно, кулаки и сейчас чешутся. — Габриель поцеловал ее в губы, потом в лоб. — Когда приедем в Селинсгроув, ты будешь либо с отцом, либо со мной. Я всегда буду рядом — на расстоянии одного телефонного звонка. Слышишь?

Она вяло отозвалась.

— Джулия! — Габриель обнял ее. — Это была моя вина.

— Ты о чем?

— Если бы в то утро я не оставил тебя… если бы потом вернулся в Селинсгроув и нашел тебя…

— О чем ты говоришь? Мне тогда было всего семнадцать. Мой отец тебя бы и на порог не пустил. Встретил бы на крыльце с ружьем в руках.

— Мне нужно было тебя дождаться.

Джулия вздохнула:

— Ты не знаешь, как я потом жалела, что убежала из сада и не дождалась тебя. Это из-за него я перестала праздновать свой день рождения. И ему снова удалось испортить мне праздник.

Джулия тихо заплакала. Габриель целовал ее, слизывая слезы.

— Забудь о нем. Есть только мы. И больше никого.

Джулии очень хотелось поверить Габриелю. Интуиция подсказывала ей другое: прошлое только начинает ее догонять. Она с ужасом думала о том, чем могут обернуться праздники в Селинсгроуве.

Словом, ей было не за что благодарить День благодарения. Ей он почти всегда приносил мелкие и крупные беды.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Во вторник вечером у Джулии состоялся весьма напряженный телефонный разговор с отцом. Отец был рассержен: все эти дни бесстрастный голос оператора предлагал ему оставить голосовое сообщение.

— Пап, мне пришлось сменить номер, потому что он стал известен Саймону.

— Не может быть!

Отцовское удивление показалось Джулии подозрительным.

— Представь себе, может. Он сказал, что мой номер ему дал ты. И позвонил он не просто так. Он меня шантажировал.

— Вот сукин сын, — пробормотал Том.

— Теперь у меня другой номер, и я тебя очень прошу никому его не давать. Особенно Деб. Это все равно что дать его Натали.

Казалось, Том забыл о звонке дочери. По своему обыкновению, он принялся говорить с самим собой. Так продолжалось минуты две. Джулия уже собиралась вклиниться в этот монолог, но отец сам вспомнил, что держит в руке телефонную трубку.

— Насчет Деб не беспокойся, — не слишком уверенно произнес он.

— Нет, папа, я очень беспокоюсь. Ее дочь по-прежнему общается с Саймоном. Не хватает только, чтобы он узнал о моем приезде в Селинсгроув. Хочешь увидеть такого гостя у себя дома?

— Джули, ты преувеличиваешь. Не поедет он к нам из Филадельфии. Мы с ним на той неделе приятно поговорили. Он позвонил, очень вежливо объяснил, что у тебя остались какие-то его вещи. Сказал, что хочет получить их назад. Он и не собирался тебя беспокоить. Но зачем мне быть посредником, если вы и сами можете поговорить? Вот я и дал ему твой номер.

— Он тебе наврал! Нет у меня никаких его вещей. Или ты забыл, что я рассталась с ним насовсем? Не хочу ни слышать его, ни тем более видеть. Когда ему надо, он бывает очень вежливым. Только не со мной…

— Может, ты его просто не так поняла?

— Не так поняла? Пап, я же тебе говорю: он угрожал мне и шантажировал! Не желаю с ним общаться. После того, как он поступил со мной, я вообще не желаю его знать!

— Ладно, Джули, — пошел на попятную Том. — Понимаю: сглупил я. Новый номер я никому не дам. И все-таки, может, ты рано поставила на нем крест? Парень видный, из такой семьи. Кто из нас не делает ошибок? Почему бы не дать ему шанс?

Джулия думала, что от отцовских слов у нее глаза вылезут из орбит. Она не была мстительной, но в эту минуту ей захотелось отмщения. Она едва удержалась, чтобы не крикнуть в микрофон: «А почему ты всегда помнил, что Шарон выгнала тебя из дому? Вдруг она тоже… ошиблась? Что ж ты не дал ей шанса?»

Слова отца рассердили ее, однако здравый смысл перевесил желание наговорить ему гадостей. Джулия мысленно сосчитала до десяти и сказала:

— Если у него отец — сенатор, сам он был и остается сукиным сыном. Не все отношения можно восстановить. Ты и сам знаешь.

Том шумно вздохнул. Он понял намек.

— Когда тебя ждать? — спросил он, меняя тему.

— В четверг.

— Ты приедешь с Рейчел и Эроном?

— Собираюсь. Кстати, Габриель тоже решил съездить домой, — небрежным тоном добавила Джулия, стараясь, чтобы ее вранье было гладким и убедительным.

— В таком случае держись поближе к Эрону и подальше от этого Габриеля.

— Почему?

— На здоровой яблоне тоже бывают гнилые яблоки. Удивительно, что этот красавчик до сих пор не в тюрьме. Ему повезло, что сумел вовремя слинять в Канаду.

— Если бы Габриель был преступником, канадцы бы не дали ему ни вида на жительство, ни разрешения на работу.

— Ты что, не знаешь канадцев? Они принимают всех. Даже террористов.

Джулия не понимала, чем канадцы так насолили ее отцу и почему он считает Канаду отстойником для человеческого отребья. Джулия не собиралась переубеждать отца. Главное, чтобы он не проболтался Деб.

* * *

После очередного семинара, на котором Криста беззастенчиво пыталась флиртовать с Габриелем, Джулия возвращалась домой с Полом, ничуть не изменившим своего отношения к ней. Они вдвоем позлословили над откровенными нарядами Кристы: блузкой с глубокими вырезом, которую Пол назвал «футляром для силикона», и сапогами на высоком каблуке. Им он дал прозвище «хотелкины соблазнялки». Возле своего дома Джулия распрощалась с Полом, пожелав ему хорошо провести вечер. Дома она скромно поужинала куриным супом с лапшой, выпила чая «Леди Грей» и стала восхищенно рассматривать подарки Габриеля.

Звонок Саймона напрочь испортил прекрасно начавшийся субботний вечер. Но Габриель старался делать вид, что ничего особенного не случилось. Он налил Джулии вина и уговорил ее посидеть у камина, а сам в это время приготовил обед. После того как они поели и Джулия погасила свечи на именинном торте, Габриель вручил ей подарки.

Ночью он почти не спал, нежно гладя ей руки и спину. Джулия погружалась в кошмарную дрему, потом выныривала, и тогда Габриель снова шептал ей утешительные слова, гладил и целовал. Его ласки были совершенно целомудренными. Джулии не давал покоя вопрос: как Габриель отнесется к ней, когда узнает правду? Лучше всего было бы рассказать ему сейчас, однако на это у нее не хватало смелости.

Новый айфон тоже был подарком, но «подарком по необходимости». В воскресенье утром смущенный Габриель вручил ей обломки старого мобильника, сложенные в полиэтиленовый пакет. Джулия засмеялась, и Габриель облегченно вздохнул. Потом он объяснил, что отыгрался на ни в чем не повинном телефоне. Джулия понимающе выслушала его объяснения. Саймон умел доводить людей до белого каления.

Габриель купил ей такой же айфон, как у него. Прежняя СИМ-карта уцелела, но Габриель убедил Джулию поставить другую, с прямым торонтским номером. Затем началось подробное объяснение и подробный показ всех возможностей ее нового навороченного мобильника. Габриель загрузил туда все понравившиеся ей снимки, сделанные Рейчел в «Лобби». Потом он терпеливо помогал ей вводить в память все номера, имена и адреса. Правда, он несколько удивился, почему его номер она записала на имя Данте Алигьери, но возражать не стал, предложив выбрать для него отдельный рингтон.

Главным подарком стали цифровые копии иллюстраций Боттичелли из тайной коллекции Габриеля. Он оформил их в роскошный альбом, на обложке которого золотыми буквами было вытиснено ее имя. Джулия и мечтать не могла о таком подарке. На форзаце Габриель своим старомодным элегантным почерком написал посвящение:

Моей дорогой Джулианне.

С днем рождения!

Пусть каждый последующий твой год будет счастливее предыдущего.

С искренним восхищением,

Габриель.

Джулия читала и перечитывала его посвящение, осторожно касаясь пальцами заглавной буквы «Г». Такого подарка она никогда и ни от кого не получала.

Габриель подарил ей и второй альбом, поменьше. Там были собраны черно-белые фотографии. На некоторых Джулия узнавала себя, на других она казалась совершенно незнакомой девушкой. Несколько раз пересмотрев этот альбом, она убедилась: Габриелю дано не только восхищаться ее красотой, но и останавливать мгновения.

В этой коллекции были и откровенно эротические, и вполне невинные, и просто милые снимки. Но ни один из них не унизил бы ее, если бы вдруг попал к ее отцу или появился в Интернете. Даже самый любимый ее снимок, где она запечатлена в профиль и где мужская рука приподнимает ей волосы, а мужские губы прикасаются к ее затылку. Ей вдруг захотелось увеличить снимок до размеров плаката и повесить у себя над кроватью вместо репродукции Холидея.

«Вот так-то, скотина Саймон».

* * *

— Почему ты звонишь? Что-нибудь случилось? Ты опять обидел Джулию? Ты меня знаешь, Габриель: если ты…

Он держал айфон на вытянутой руке, дожидаясь, когда иссякнет поток цветистой сестринской ругани.

— Я тебя достаточно наслушался. Теперь послушай меня, — перебил он Рейчел. — Я не обижал и не собираюсь обижать Джулию. В минувшую субботу ей вдруг позвонил ее «экс», и она буквально распалась на куски. Я надеюсь с твоей помощью кое-что выяснить.

— Значит, он достал-таки ее. Тварь! Как Джулия?

— После его звонка была похожа на заводную куклу. Потом более или менее оправилась. Но она мне ничего не рассказывает.

— Ишь чего захотел! Будет она говорить о таких вещах со своим профессором!

— Мы с ней как раз обсуждали поездку в Селинсгроув и праздники, как вдруг позвонило это ничтожество.

— Габриель, а почему ты такой сердитый? Тебе-то что?

— Эта гнусь по имени Саймон сумела облапошить ее отца. И Том дал ему номер мобильника, которого нет в телефонных справочниках. Собственными отцовскими руками. Давай, парень, шантажируй мою дочку.

— Дерьмо в кубе, — сказала Рейчел.

— Вот-вот. У меня есть опасение, что Саймон так или иначе узнает о ее приезде в Селинсгроув и попробует заявиться к ним домой. Расскажи мне про него все, что знаешь. Я должен понимать, с кем мне в случае чего придется иметь дело. — (Сестра молчала.) — Рейчел! Я жду.

— А почему ты спрашиваешь у меня? Это прошлое Джулии. Спроси у нее.

— Повторяю тебе: она вообще не желает говорить об этом.

— Тебя это удивляет? Если ты по голосу понял, какая дрянь этот Саймон, мог бы догадаться, почему Джулия избегает говорить о нем. Одно его имя заставляет ее вздрагивать… Саймон — сын сенатора Джона Тэлбота.

Эту фамилию Габриель слышал не раз.

— Хотя бы расскажи, как они познакомились.

— Джулия встретила его на первом курсе университета. Он сумел ее очаровать. Я помню ее восторги, но мне уже тогда казалось, что это не более чем красивая маска, которую он нацепил на время. Потом Джулия уехала во Флоренцию, а после возвращения они очень скоро расстались. Джулия замкнулась. Тебя удивит, но мы не виделись с нею до самого моего приезда в Торонто. Эрон всегда ненавидел Саймона. Так что дружбы парами у нас не было.

— Рейчел, не надо обтекаемых фраз, — не выдержал Габриель. — Ты не ответила на мой вопрос. Что значит «красивая маска»? Саймон издевался над Джулией? Я хочу знать как. Это был телесный или эмоциональный садизм? Может, он изменял ей и потом хвастался этим?

— Честное слово, не знаю. У нас был разговор с Натали. Она тоже из Селинсгроува. Мы вместе учились в школе. В университете она была соседкой Джулии по комнате в общежитии… В общем, Саймон уже тогда любил манипулировать людьми. Он пытался сделать Джулию своей послушной марионеткой. Он поломал ей душу. Остальное можешь представить сам.

— Он что-то говорил насчет ее проблем. Якобы ей нужна профессиональная помощь.

— Габриель, этот парень — лживый ублюдок. Что ты ожидал услышать от него? — возмущенно произнесла Рейчел. — Самая большая проблема Джулии — это он. Если всерьез хочешь помочь Джулии, то не добавляй ей жизненных сложностей. Надеюсь, ты больше не пугаешь ее своими придирками? Она их вдоволь хлебнула с ним.

— У нас с Джулией прекрасные отношения.

— Как на снимках, которые я посылала тебе по электронной почте? — злорадно усмехнулась Рейчел.

— У нас вполне профессиональные отношения.

— Габриель, ты можешь дурачить кого угодно, но только не меня. Джулия мне звонила и сказала, что в субботу у нее было свидание. И вдруг, в ту же субботу, когда позвонил Саймон, ты каким-то образом оказался рядом. Скажи, ты виделся с Джулией после ее свидания или перед ним? Она что-то темнила.

— В четверг мы будем в Селинсгроуве. Я привезу Джулию, — неожиданно холодным тоном ответил Габриель.

— Отлично. Пусть объяснит своему отцу, что ей безопаснее остановиться у нас. Если Саймон и припрется в Селинсгроув, к нам он точно не сунется… Да, Габриель, спасибо тебе за все хлопоты с домом. Отец очень рад. Мы все рады, даже Скотт.

— Это немногое, что я смог сделать. Пока, Рейчел.

— Если только ты чем-нибудь обидишь Джулию, я тебя прикончу. Поддерживай ее, не давай ей закисать, но будь очень осторожен. Я не шучу: стоит ей захлопнуться, и ты уже не выманишь ее из раковины. Пока, братец.

— Пока, сестрица.

Разговор почему-то оставил неприятный осадок. Габриель отложил телефон и стал думать, как лучше выстроить семинар по Данте.

* * *

Конец семестра становился все ощутимее. Джулии было не продохнуть. Она начала писать диссертацию. Габриель предупредил своих аспирантов, в том числе и ее, что четвертого декабря он хочет видеть их обзоры по каждому из проведенных семинаров. Помимо этого, Джулия уже задумывалась над программой своей докторантуры.

Габриель помнил, как ей хотелось учиться в Гарварде, и рекомендовал заранее составить продуманную и тщательно аргументированную заявку. Но он не знал, что Джулия приходила в ужас от одной только мысли покинуть Торонтский университет и Габриеля. Втайне от него Джулия подготовила вторую заявку на учебу в Торонтском университете.

Габриель вплотную занимался аттестацией аспирантов и своей новой книгой. Он убедил Джулию, что в его квартире можно не только целоваться и спать, но и работать. Иногда они работали вместе: он — у себя в кабинете, а она — в столовой. Джулия добросовестно раскладывала на столе все свои записи. Однако, посидев пару часов за столом, она перемещалась в кресло у камина. Как ни странно, здесь ей думалось лучше, и она, покусывая карандаш, записывала в блокнот наиболее удачные мысли и идеи.

Они соскучились друг по другу и оба ждали поездки в Селинсгроув. В среду, выйдя поодиночке из стен университета, Джулия и Габриель встретились у него в квартире, где уже были приготовлены их чемоданы. Наскоро перекусив, они спустились вниз. Такси уже подошло, и пока водитель укладывал их багаж, Джулия наблюдала, как осенний ветер играет волосами Габриеля. Габриель мотал головой, поскольку волосы лезли ему на глаза. И вдруг Джулия сама откинула ему волосы, обняла его и прижалась губами к его губам. Соскучившийся Габриель ответил на ее поцелуй. Время остановилось. Джулия пыталась глазами рассказать ему то, что пока не могла доверить словам.

— Скажите, мисс Митчелл, а в Торонтском университете все аспирантки сами не свои до поцелуев? — со смехом спросил Габриель.

— Нет, профессор. Обычно аспирантки погружены в мысли о диссертациях. Но иногда на их пути оказываются весьма нахальные и дерзкие профессора, и тогда…

— Некоторым профессорам обязательно нужно побыть нахальными и дерзкими, ибо в ближайшие три дня им придется изображать из себя холодную индейку.

* * *

Когда они прибыли в аэропорт имени Пирсона, Габриель, минуя очереди возле стоек регистрации пассажиров экономкласса, подошел к стойке, где регистрировали пассажиров первого класса.

— Что ты делаешь? — прошептала Джулия.

— Регистрирую наши билеты, — тихо ответил Габриель.

— Но у меня есть деньги только на экономкласс, — всполошилась Джулия.

Габриель провел большим пальцем по ее щеке:

— Хочу, чтобы ты чувствовала себя комфортно. К тому же в прошлый раз я в полной мере вкусил все прелести полета экономклассом. Один невинный младенец обильно помочился мне на брюки, и почти тысячи долларов как не бывало. — (Джулия недоверчиво смотрела на него.) — Ну что ты волнуешься? Мне приходится часто летать, и у меня есть бонусы. Я заказал билеты экономкласса, а разницу покрыл за счет бонусов. И пожалуйста, не говори мне, что должна немедленно отдать деньги за свой билет.

— Ты это серьезно… про младенца? А почему же мамочка не надела на него памперсы?

— Потому что он летел с папочкой. В первом классе нам такой кошмар не грозит. И кормят там лучше. Нет ничего противнее самолетных коржиков и растворимого кофе. — Габриель нежно поцеловал Джулию, и она улыбнулась.

Полет в Филадельфию протекал спокойно и без приключений. Вспомнив, что показал Джулии далеко не все возможности ее нового айфона, Габриель достал свой и начал открывать различные приложения, спрашивая, хочет ли она задействовать такие же. Потом он передал айфон Джулии, а сам углубился в искусствоведческий журнал.

Джулия с удовлетворением обнаружила, что айфон имеет функцию плеера и по емкости намного превосходит ее старый мобильник. У Габриеля была прекрасная подборка музыкальных произведений: Моцарт, Шопен, Берлиоз, Рахманинов, Бетховен, Мэттью Барбер, Стинг, Диана Кролл, Лорина Маккеннитт, «Колдплей», «У-2», Майлс Дэвис, «Аркейд файер» и даже «Найн инч нейлз»…

Ошибочно коснувшись не той сенсорной клавиши, Джулия попала в почтовую программу, привязанную к университетскому электронному адресу Габриеля. Она обомлела, увидев среди отправителей электронных писем профессора Сингер и некую Полину Грушеву. Обе писали ему на прошлой неделе. Джулия подавила настойчивое желание открыть их письма и украдкой взглянула на Габриеля. Тот был поглощен журнальной статьей и ничего не заметил.

«Зачем они ему пишут?» Ответ был очевиден, однако Джулия мысленно повторяла вопрос, покусывая ноготь.

Открыв фотоальбом, Джулия нашла там свои черно-белые фотографии. Часть она уже видела, но были и те, что Габриель утаил от нее. Тем временем Габриель каким-то образом понял, чем она занимается, и попытался деликатно забрать телефон. Но Джулия не выпускала аппарат из рук. Более того, она еще и хихикала. Наклонившись к ней, Габриель пригрозил зацеловать ее до потери сознания, если она немедленно не отдаст ему айфон. Угроза подействовала.

Искусствоведческий журнал утомил Габриеля. Зевнув, он убрал его в портфель и достал книгу. Джулия, пристроившаяся у него на плече, вопросительно посмотрела на твердый переплет.

— Что это? — поинтересовалась она, прервав его размышления.

— Грэм Грин. «Конец одного романа», — пояснил Габриель, показывая ей обложку.

— Интересная вещь?

— Я только что начал. Грин один из лучших писателей. Кстати, он сам написал сценарий по своему роману «Третий». Я очень люблю этот фильм.

— Название угнетающее.

— Фильм не о том, о чем ты подумала. Вроде бы о том, но не совсем. Это фильм о вере, Боге и плотских страстях… А эту книгу я дам тебе почитать, когда сам закончу. — Наклонившись к ней, Габриель добавил: — А еще лучше, я буду читать ее тебе вслух. В постели.

Щеки Джулии мгновенно порозовели, но она улыбнулась:

— Звучит заманчиво.

Он поцеловал ее в макушку. Джулия положила голову Габриелю на плечо и закрыла глаза. Он продолжал читать, но то и дело отрывался от страниц и смотрел на нее поверх очков.

Габриель умел четко формулировать свои мысли. Однако то, что он испытывал сейчас, шло не от головы, а из сердца. Эти ощущения трудно переводились в слова. Как высказать словами тихую радость от того, что Джулия сейчас дремлет у него на плече? Конечно, романисты находили слова, и даже очень красивые. Но книжные чувства очень сильно отличались от реальных, и в этом он убеждался едва ли не каждый день. Реальные чувства не любили словесного выражения.

«Наверное, это и есть счастье, — думал он. — Почти такое же, как было у Ричарда с Грейс».

Эта мысль заинтриговала Габриеля. «Да ты любишь ее».

Габриель оторвался от книги. Ему показалось, что фраза прозвучала не у него в мозгу, а в окружающем пространстве, будто ее произнесли вслух. Он оглядел салон. Пассажиры дремали, читали, переговаривались. Никто не обращал внимания на беспокойного профессора и красивую девушку, прикорнувшую у него на плече.

«Слишком рано. Такое просто невозможно. Я еще не могу ее любить», — мысленно ответил Габриель неведомому голосу и заставил себя вернуться к чтению. Но прежнего спокойствия как не бывало.

В Филадельфии Габриеля уже ждал арендованный «гранд чероки».

— В какой отель мы едем? — спросила Джулия, поглядывая на уличные огни.

— В «Фор сизонс». Знаешь такой?

— Знаю, где он находится, но никогда там не останавливалась.

— Приятное место. Думаю, тебе понравится.

Желая сделать ей сюрприз, Габриель умолчал, что забронировал не просто номер, а шикарный номер с потрясающим видом на площадь Логан-серкл. Не стал он пока говорить и о том, что в номере их ждет роскошная, вся в мраморе, ванная комната с великолепной ванной. Именно ванну Джулия заметила раньше, чем потрясающий вид из окон. Не ускользнула от ее внимания и корзина с фруктами — подарок администрации отеля именитым гостям.

— Габриель, как здорово, — по-детски хлопая глазами, прошептала Джулия. — Я такие ванны только в фильмах видела. Я уже хочу туда забраться. И чтобы было много душистой пены.

— Так в чем же дело? Наслаждайся купанием в пенистой ванне. Твой спутник — человек вполне приличный и ломиться к тебе не станет. Только если тебе понадобится потереть спинку. Но в таком случае тебе придется завязать мне глаза.

— Я возьму самый элегантный твой галстук, — засмеялась Джулия.

Габриель тоже засмеялся, но вдруг почувствовал, что с трудом выдерживает ее кокетство. Он сосчитал до двадцати, гася волну желания. Однако пытки продолжались. Джулия как ни в чем не бывало вытащила из чемодана фиолетовый халат и шлепанцы на каблучках. Габриель понял, что ему не высидеть в гостиной, дожидаясь, пока Джулия вдоволь наплещется. Он почему-то чувствовал себя царем Давидом, но в отличие от древнего царя ему пока не суждено было вкусить радостей ложа. Сообщив, что сходит за газетой, он ретировался из номера.

Центральный бар, как водится в подобных местах, был полон сексуально голодных женщин. На Габриеля сразу же обратили внимание. Он заметил это, а потому, взяв бокал вина и сэндвич, быстро покинул бар и устроился в холле, найдя укромный уголок и кресло. Он листал пухлый выпуск «Филадельфия инквайер», потягивал вино, стараясь не замечать снующих вокруг него женщин и не думать о своей Вирсавии,[34] купающейся сейчас в пенистой ванне.

Когда он вернулся, в спальне их номера пахло ванилью. Джулия, как котенок, свернулась клубочком на просторной кровати. Она уснула, не успев забраться под зеленое одеяло и не сняв шлепанцев.

Габриель смотрел на нее, пытаясь унять колотящееся сердце и разобраться в лавине чувств, нахлынувших на него. Чем больше он думал об их отношениях с Джулией, тем отчетливее понимал: университетские правила и запреты не единственная причина, мешающая им. Каждого из них сдерживали тайны прошлого.

Он решил, что не вступит в интимные отношения с Джулией, пока не расскажет ей о себе все. Еще лучше, если она сделает то же самое. Но такое случится не раньше, чем Джулианна полностью доверится ему. Только тогда она наконец сможет рассказать о ее трагическом романе с Саймоном. Рейчел права: одно опрометчивое слово, одна непродуманная шутка — и Джулия может захлопнуться. Терпение. Он обязан быть терпеливым, если хочет узнать о ней все. Они оба должны узнать все друг о друге.

И от университетского регламента им пока тоже не уйти. Нужно соблюдать букву этой чертовой Декларации, хотя ее дух они уже нарушили. Габриель мечтал перевести их ласки на новый уровень, где он смог бы получать сексуальное наслаждение, не покушаясь на ее невинность… Угрозы Саймона положили конец его фантазиям.

А ведь Джулия была почти готова. Их обоих тянуло друг к другу. Если бы не звонок этого подонка, она согласилась бы на более интимные ласки. Габриель чувствовал, как ей хочется доставить ему наслаждение… Теперь все отодвигалось на неопределенный срок. Габриель почти наверняка знал, на чем ее сломал Саймон. Возможно, у этого сенаторского ублюдка и нет никакого видео. Но после его угроз Габриель просто не решался даже намекать Джулии о чем-то подобном. Нет, она должна постоянно убеждаться в его нежном и уважительном отношении. Он не самец, которого заботят только собственные удовольствия. Возможно, оральные ласки еще очень долго будут оставаться для нее чем-то ненавистным. Уж лучше превозмочь себя и дождаться полноценной интимной близости с нею.

Вот только когда это будет? Габриель не представлял, когда у него хватит решимости рассказать ей о темных пятнах своего прошлого. По вырывавшимся у Джулии фразам он догадывался, что в детстве она часто становилась невольной свидетельницей сексуальных развлечений матери с «одноразовыми» мужчинами. Возможно, в ее психике подспудно засело убеждение: в сексе женщин всегда используют; женщина — всего лишь мужская игрушка, объект, машина для удовлетворения мужской похоти. А после этого негодяя Саймона ее убеждение стало еще крепче.

Джулия заслуживала внимательного, нежного и любящего мужчину. И главное, — терпеливого. Она должна поверить, что ему важен их союз, который держится не только на сексе. Она заслуживала мужского восхищения и даже поклонения, особенно в первый раз, когда будет расставаться с невинностью. Горе Габриелю, если он не сумеет вознести ее на любовный пьедестал.

Он глубоко вздохнул. Часы показывали почти два часа ночи. И ему, и ей нужно было выспаться перед дорогой. Габриель осторожно снял с ее ног шлепанцы и попытался уложить под одеяло. И тут весьма некстати ее халат распахнулся, обнажив шею, ключицу и одну грудь. Розовый сосок на кремово-белой коже… совсем как нераскрывшийся бутон.

Габриель едва удержался, чтобы осторожно не зажать ее сосок между пальцами или не приложиться к нему губами. Он жалел, что сейчас нельзя сделать снимок. Он восхищался одетой Джулией, но Джулия раздетая была подобна боттичеллевской Венере.

Он подошел к окну, полюбовался на панораму ночной Логан-серкл, затем достал из корзины яблоко и съел, запивая минеральной водой. Почувствовав, что волна страсти утихла, Габриель переоделся и лег.

Джулия вздохнула во сне и инстинктивно повернулась к нему. От этого простого жеста у него зашлось сердце. Даже во вне она узнала его. Даже во сне она хотела его. Габриель обнял ее. Засыпая, он благодарил Бога, что до конца семестра осталась всего неделя.

* * *

В Селинсгроув они приехали во второй половине дня и сразу же повернули к дому Кларков. Едва Габриель заглушил мотор, Джулия позвонила отцу.

— Джули, девочка, с приездом! Как долетела?

— Прекрасно. Пришлось только рано встать. А так все замечательно.

— Вот что, Джули. — Том тяжело дышал в трубку. — Я уже предупредил Ричарда, что не смогу быть у них. Деб, как узнала… словом, пошумела немножко. В общем, не очень красиво получилось. Я обещал, что буду праздновать у нее. Вот так… Рейчел предложила тебе остановиться у них. А то меня не будет. Зачем тебе ночевать в пустом доме?

— Понятно. — Джулия закусила губу и посмотрела на Габриеля.

— Джули, может, и ты подойдешь? Деб была бы очень рада.

— Пусть и не мечтает! — вырвалось у Джулии.

— Как знаешь, — вздохнул Том. — Тогда давай завтра утром встретимся в «Кинфолксе». Позавтракаем.

Какое же место она занимала в отцовской жизни? Второе? Или третье?

— Хорошо, папа. Я попрошу Рейчел подвезти меня. В девять часов тебя устроит?

— Замечательно. Привет от меня Рейчел и Эрону. И помни: держись подальше от Габриеля.

— Все, папа. Пока. — Она сердито нажала красную кнопку. Отцовский голос смолк. — Слышал? — спросила она, поворачиваясь к Габриелю.

— Слышал. — Габриель стал гладить ей пальцы. — Через несколько минут в доме заметят, что мы приехали. Давай немного поговорим. Как реагировал Том, когда ты рассказала ему про звонок Саймона? Я ведь до сих пор не знаю, чем кончился твой разговор с отцом.

Джулия смотрела на их переплетенные пальцы и молчала.

— Джулианна?!

— Прости. Отец сказал, что нового номера ему не даст.

— Ты говорила отцу про видео?

— Нет, и не собираюсь.

— Джулианна, он ведь твой отец. Он должен знать, чем эта мразь тебя шантажирует. Иначе как он сможет тебя защитить?

— А отец как-то очень странно отнесся к моим словам. Получается, этот ко мне всей душой, а я вспылила, — пожала плечами Джулия и отвернулась к окошку.

— Он что, так и сказал?

— Ну, не совсем так. Но смысл был такой.

— То есть он тебе не поверил?

— Саймон умеет дурачить людей красивыми словами. Он и отца одурачил. Отец думает, что мы… не так друг друга поняли.

— Не так друг друга поняли? Ты ведь его дочь!

— Я же тебе сказала: Саймон его одурачил. Знаешь, отец сказал: «Надо дать парню еще один шанс». Он до сих пор думает, будто мы крупно поссорились, и только.

— А почему ты не рассказала, из-за чего вы «крупно поссорились»?

— Я не хотела, чтобы он знал. Он бы все равно мне не поверил. Я боялась, что потеряю и второго родителя, — с отчаянием в голосе ответила Джулия.

— Джулия, о чем ты говоришь? Возможно, Том не самый лучший отец, но он не стал бы отказываться от тебя только потому, что ты порвала с каким-то парнем.

— Понимаешь, отец всегда боялся, что я пойду по стопам матери. А я дорожу отношениями с ним. Не хочу его терять.

Габриель закрыл глаза, упершись затылком в изголовье кресла.

— Если этот Саймон заставлял тебя делать то, чего ты не хотела, если он издевался над тобой и самоутверждался за твой счет, ты должна была рассказать отцу. Ему необходимо это знать.

— Слишком поздно, — выдохнула Джулия.

Габриель обнял ее:

— Джулия, этот груз нельзя носить в себе. Однажды тебе придется кому-то рассказать.

— Да, — кусая губы, ответила она.

— И лучше, если этим человеком буду я.

Она кивнула в знак понимания. Но ее кивок ничего не обещал.

— Дорогая, нам пора выходить из машины. Думаю, Кларки нас уже заметили.

Внешне в знакомом доме ничего не изменилось. Разве что в вазах исчезли живые цветы, которые так любила Грейс. Но вскоре Джулия ощутила пронзительную пустоту и холод, хотя дом был полон людей и отопление работало исправно. Вместе с Грейс ушло иное тепло — душевное, и это чувствовала не только Джулия.

Она инстинктивно вздрогнула и сейчас же почувствовала у себя на талии руку Габриеля. Прикосновение было мимолетным. Напоминание, что он по-прежнему рядом, невзирая на здешний регламент их отношений. Но ощущение спокойствия, не покидавшее Джулию, пока они летели и ехали сюда, начало исчезать.

— Джулия! — радостно завопила выбежавшая из кухни Рейчел. — Как я рада тебя видеть!

Подруги обнялись. Следом Джулию приветствовали Эрон, Ричард и Скотт. Джулия заметила, что Габриеля обняла только Рейчел. Мужчины поздоровались с ним сдержанно, особенно Скотт.

Джулия хотела выразить Ричарду запоздалое соболезнование и извиниться за то, что не смогла приехать на похороны. Но Рейчел потащила ее на кухню:

— Идем. Я там делаю «Флиртини». Освежишься с дороги. Габриель, если хочешь пива, холодильник к твоим услугам.

Они ушли на кухню, оставив мужчин смотреть футбольный матч.

— Надеюсь, Габриель не докучал тебе дорогой, — сказала Рейчел, беря в руки шейкер.

— Он был сама любезность. Я ему так благодарна. Если бы не он, мне пришлось бы ловить попутную машину. Отец решил провести вечер в обществе Деб и ее детей. Если не возражаете, я останусь ночевать у вас. — Джулии было неловко за отца, отдавшего предпочтение любовнице, а не дочери.

— Том есть Том, — усмехнулась Рейчел, подавая Джулии коктейль. — Я буду только рада, если ты останешься у нас на все дни. Что тебе делать в пустом доме?

За первой порцией «Флиртини» последовала вторая. Языки девушек стали свободнее, а обсуждаемые ими темы — откровеннее. К этому времени матч закончился, и плазменный экран в гостиной погас. При жизни Грейс телевизор обитал в подвальном этаже. Теперь Ричард перенес свою любимую игрушку в гостиную.

Мужчины угощались коктейлем, пивом, легкими закусками и не уставали давать Рейчел совершенно бесполезные советы по части приготовления индейки.

— По-моему, ты ее передержала, — тоном ресторанного шеф-повара заявил Скотт. — Не пришлось бы нам давиться этой мясной подошвой.

— Скотт, если ты не заткнешься, то вообще не получишь ни кусочка.

Джулия открыла духовку электрической плиты, придирчиво разглядывая корочку на индейке и сверяясь с показаниями термометра.

— Дорогая, не слушай этого нытика, — успокоил Рейчел Эрон, целуя ее в затылок. — Его питание фастфудом дает о себе знать.

Родной брат Рейчел был старше ее на пять лет. Как и сестра, он обладал веселым, общительным характером, но превосходил ее по вспыльчивости. Он был почти одного роста с Габриелем, только несколько плотнее. От отца Скотту достался цвет глаз и волос и очень щедрое сердце. На Габриеля с некоторых пор эта щедрость не распространялась.

— Как хорошо, что ты приехала, — сказал Ричард, подсаживаясь к Джулии. — Рейчел мне говорила про твои успехи в аспирантуре.

Джулия улыбнулась. Ричард был человеком старомодного воспитания. Он преподавал биологию в Саскуэханнском университете, специализируясь на анатомии человека, и прежде всего на свойствах нейронов человеческого мозга. При своем интеллекте и обаянии он мог бы быть душой компаний. Но профессор Кларк не любил шумных сборищ и отличался немногословностью. Вместе с чрезмерно разговорчивой Грейс они великолепно дополняли друг друга. Потеряв ее, Ричард как будто лишился опоры и стал чем-то похож на воздушный шарик, выпущенный из рук. Джулия остро почувствовала его одиночество. В уголках глаз у него прибавилось морщинок, а сам он похудел и заметно постарел.

— Я тоже рада, что я здесь, среди вас. Ричард, прости, что меня не было в сентябре. — Джулия виновато посмотрела на него, и он понимающе погладил ей руку. — Мне очень нравится в аспирантуре. Узнала столько интересного. — Она старалась не ерзать на стуле, особенно под пристальным взглядом знакомых синих глаз.

— Габриель говорил, что ты ходишь на его семинары.

— Ну да? — оживился Скотт. — И ты хоть что-то понимаешь из его объяснений? Или тебе нужен переводчик?

Конечно же, это была шутка, но краешком глаза Джулия видела, что слова Скотта задели Габриеля.

— Из всех курсов, которые мне приходится слушать, я больше всего люблю семинары профессора Эмерсона. Они считаются лучшими на гуманитарных факультетах. А в октябре он читал лекцию, и в зале было более сотни слушателей. Университетская газета поместила его портрет.

Брови Рейчел изогнулись, а прищуренные глаза заметались между Джулией и Габриелем.

— Ну, Гейб, ты даешь, — захохотал Скотт. — А твои женщины тоже называют тебя профессором Эмерсоном? Представляю, как это круто звучит в постели.

— Во-первых, Скотт, у меня нет, как ты изволил выразиться, женщин. А одна удивительная леди, с которой я встречаюсь, так меня не зовет, — ледяным тоном парировал Габриель. Он стремительно покинул кухню, но дверью не хлопнул.

— Скотт, веди себя прилично, — негромко, но с заметным упреком сказал сыну Ричард.

— Пап, я только пошутил. Габриель слишком уж серьезно относится к своей персоне. Нужно освободить его от этого груза. Нас профессорами не удивишь. А то, что женщины у него вроде спорта, — это мы все знаем. Подумаешь, надулся. Подуется и перестанет.

— Похоже, Габриель нашел себе подругу. Рад за него, — совсем с другим оттенком, искренним и дружеским, сказал Эрон.

У Ричарда было такое выражение лица, будто он услышал о некой гипотезе, требующей подтверждения.

Рейчел вдруг стукнула кулаком по кухонному столу и встала, уперев руки в бедра:

— Скотт, ты никак забыл, что у нас этот праздник и так… специфический? Так зачем еще добавлять своего пассивно-агрессивного дерьма?.. Папа, прости за лексикон.

— А почему все должно вращаться вокруг него? — не сдавался Скотт. — Во время прошлой проверки он был всего-навсего одним из четверых.

Это уже не звучало как шутка.

— Почему? — переспросила Рейчел. — Потому что старается измениться, чего я не могу сказать о тебе. Вместо шуточек, слей картошку и сделай пюре. Эрон, индейку пора вынимать из духовки. Джулия, ты не сходишь за Габриелем? Он у нас знаток вин. Пусть навестит погреб и выберет парочку бутылок.

— Я и сам могу принести вино, — запротестовал Ричард. — Дадим Габриелю передохнуть.

— Он и здесь передохнет, если Скотт больше не будет упражняться в остроумии. — Рейчел вперилась глазами в брата, и тот нехотя кивнул. — А ты, папа, лучше всех умеешь нарезать индейку.

Рейчел пересеклась взглядом с Джулией и кивнула в сторону лестницы. Джулия неслышно покинула кухню, поднялась на второй этаж и остановилась возле полуоткрытой двери бывшей комнаты Габриеля. Войти без стука она не решалась.

— Не заперто, — угрюмо отозвался Габриель.

Интерьер комнаты не изменился со времен его семнадцатилетия, разве что исчезли плакаты его некогда любимых рок-групп и изображения полуодетых девиц. В центре комнаты стояла двуспальная кровать. Большое венецианское окно выходило в сторону леса. Возле одной стены стоял старинный комод, с которым соседствовали три массивные книжные полки. Противоположную стену занимала безнадежно устаревшая стереосистема. Доминирующим цветом в комнате был синий. Синим был даже ковер возле кровати.

Джулия смотрела, как Габриель достает из чемодана и методично раскладывает на кровати привезенную одежду. Увидев, кто пришел, он улыбнулся:

— Теперь ты понимаешь, почему родному дому я предпочитаю гостиничный номер?

— Прости. Мне нужно было вмешаться. Сказать что-нибудь.

— Тебе следует делать то же, что и я: стараться сидеть тихо и не поддаваться на провокации Скотта. — Габриель подошел к ней и положил руки на плечи. — Хорошо, что мы решили держать наши отношения в тайне. Скотт обо мне невысокого мнения. А если бы он узнал, кто та леди, пострадала бы и твоя репутация.

— Мне все равно. Для меня главное, какова моя репутация в твоих глазах и в глазах Рейчел и Ричарда.

— А мне не все равно, очень даже не все равно, — возразил Габриель, гладя ей щеку. — Предлагаю вечером, когда моя дражайшая родня уляжется спать, пойти прогуляться. Пойдешь?

— С удовольствием.

— По крайней мере, у меня будет цель на этот вечер, и она поможет мне сдерживаться.

Габриель обнял ее так, как привык у себя в квартире. Их языки моментально нашли друг друга. Его руки опустились к ее ягодицам, и Габриель с удовольствием сжал эти соблазнительные округлости.

Джулия поддалась привычной волне ласк, но тут же спохватилась.

— Нам здесь нельзя, — прошептала она.

— Но ты нужна мне, — жарким, хриплым голосом возразил он, пряча руки в ее волосах. — Нужна, Джулианна. Прямо сейчас.

В ответ на его неистовый призыв у нее внутри все растаяло и поплыло. Губы Габриеля уже скользили по изгибу ее шеи, потом уткнулись в ее ключицу, которую он осторожно прикусил. Ногой Габриель закрыл дверь, быстро расстегнул две пуговицы на ее блузке, чтобы полюбоваться нежной кожей. Продолжая сжимать ей ягодицы, он поднял Джулию и осторожно прислонил к двери, обвив ее ноги вокруг своих бедер. Джулия шумно дышала, ощущая, как его тугой, требовательный член упирается в низ ее живота.

Габриель наклонился к ее левой груди и просунул кончик языка под чашечку лифчика. Джулия со стоном запрокинула голову. Она ерошила ему волосы и шепотом требовала продолжать. Поддерживая правой рукой ее бедро, левой он высвободил грудь из чашечки.

Когда теплая ладонь Габриеля нежно накрыла ее грудь, Джулия широко распахнула глаза. В это время Габриель осторожно взял губами ее сосок и начал сосать. Ощущение было удивительным. Джулии хотелось забыть обо всем, но разум возобладал. Она слегка дернулась, и сосок выскользнул из его губ.

— Габриель, дорогой, мы не должны заниматься этим здесь.

Джулия быстро поправила чашечку. Она надеялась, что Габриель опустит ее на пол, но он и не думал этого делать. Ее лицо было красным от жалости к Габриелю и от страха, что их могут хватиться.

— Габриель, мне было безумно хорошо, но нас ждут внизу. Рейчел просила тебя спуститься в погреб и выбрать вино.

Страсть в его глазах погасла. Габриель спустил Джулию на пол. Она торопливо застегнула блузку и расправила брюки.

— Ты слишком высокого мнения обо мне, — сказала она, ведя носком сапога вдоль кромки синего ковра. — Едва ли я дотягиваю до этой планки.

— Ты как раз дотягиваешь, а вот я — нет, — вздохнул он, поправляя ей воротник блузки. — Прости. Я должен был помнить, где нахожусь.

В блузке, застегнутой на все пуговицы, Джулианна напоминала девушек из общины меннонитов.

— Габриель, ты ведь почти не отдыхал со вчерашнего дня. Семинар, перелет, поездка сюда. Я не жду, что праздники будут безоблачными. Ты, наверное, тоже. Тебе бывает легче, когда ты меня ласкаешь. По правде сказать, мне тоже.

Габриель снова обнял ее, но теперь уже почти целомудренно.

— Да, Джулия, мне намного легче, когда я тебя ласкаю. Но я не имею права торопить события. Я не подумал…

Чувствовалось, Габриель сердит на самого себя.

— Но ты не сделал мне ничего плохого. Ничем не обидел. Даже наоборот, — стыдливо хихикнула она.

Он облегченно вздохнул и прижался к ее лбу:

— Я стараюсь быть достойным тебя. Знаешь, если бы не ты, я послал бы этот праздник ко всем чертям и уехал.

— Даже если бы здесь не было меня, ты бы не имел права уезжать. Ричард нуждается в твоей поддержке. Ты видел, как ему тяжело.

Болезненная гримаса исказила его лицо. Он поцеловал Джулию, теперь скорее как сестру, и вернулся к распаковке чемодана.

Джулия на цыпочках вышла из комнаты. Она старалась не думать, как будут развиваться события за обедом. Возле лестницы висело зеркало. Джулия задержалась возле него, критически оглядывая себя и надеясь, что по ней незаметно, чем она занималась наверху со своим профессором.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Рассаживанием за праздничным столом ведала Рейчел. Сама она села на место Грейс в конце стола, чтобы быть поближе к кухне. Ричард — во главе стола. Места по правую руку от себя она определила Скотту и Эрону. Слева сели Джулия и Габриель. Джулия ощущала на себе его взгляд, но, к ее огорчению, он не делал попыток погладить ей под столом коленку или просто дотронуться до ее ноги.

Рейчел смотрела то на Джулию, то на Габриеля. Но тот, сосредоточенно изучая узор салфетки, напрочь игнорировал вопросительные взгляды сестры.

Прежде чем приступить к обеду, Ричард попросил всех взяться за руки и в семейном единении прослушать благодарственную молитву. Едва только Джулия коснулась руки Габриеля, она испытала нечто вроде удара током и непроизвольно выдернула руку. Рейчел припечатала подругу взглядом и не сводила с нее глаз до тех пор, пока Джулия снова не взяла руку Габриеля.

— Отец наш небесный, благодарим Тебя за этот день и за многие дары, что Ты нам дал. Благодарим Тебя за нашу страну, наш дом и нашу пищу. Благодарю Тебя за мою прекрасную семью и возможность собраться вместе. Благодарю Тебя за мою замечательную жену, любовь всей моей жизни…

На этих словах шесть пар глаз открылись и пять пар сразу же повернулись к читавшему молитву. Ричард снова закрыл глаза и заслонил лицо руками.

Он понимал, что допустил ошибку. Он настолько привык произносить слова о любимой жене, что сегодня они сами сорвались у него с языка. Но ошибка дорого ему стоила. Плечи Ричарда затряслись.

— Боже мой, — прошептала Джулия.

Рейчел подбежала к отцу и обняла его за плечи. Она сама была готова расплакаться. Эрон как ни в чем не бывало произнес оставшиеся слова молитвы. При слове «аминь» каждый из присутствующих смахнул слезу… А потом начался праздничный обед со стуком вилок и ножей и просьбами передать овощи, индейку и пюре.

Только Габриель продолжал сидеть со стиснутыми кулаками и смотреть на плачущего приемного отца. Джулия робко просунула руку под стол и коснулась его ноги. Он не дернул коленом, не сбросил ее руку, но один кулак разжался, и пальцы легли поверх пальцев Джулии.

Она облегченно вздохнула. Габриель начинал оттаивать. Все время, пока длился обед, его левая нога оставалась переплетенной с ее правой. Это был их маленький секрет, который никто не заметил.

После индейки настал черед тыквенного пирога, купленного в лучшей кондитерской Филадельфии. Успокоившийся Ричард стал рассказывать Джулии о том, что купил квартиру в кондоминиуме неподалеку от Рейчел и Эрона. В январе он туда переедет. Естественно, в связи с переездом он сменит и род занятий. Он уже договорился с неврологическим центром клиники Темпльского университета, где ему предложили исследовательскую работу.

— Ты окончательно решил продать дом? — осторожно спросила Джулия.

Ричард взглянул на Габриеля, затем снова повернулся к ней:

— Да. Меня звали преподавать, но я больше не хочу. Уходить на пенсию мне еще рано. Попробую себя на стезе исследователя.

Джулия чувствовала: ему тяжело продавать дом, но ничего не сказала, кроме фраз поддержки. «Вот почему Габриель так хочет этой ночью прогуляться в яблоневый сад».

— Габриель, а что же ты не похвастаешься своей скорой поездкой в Италию? — спросил Ричард, поворачиваясь к приемному сыну.

Рейчел и Эрон переглянулись. Джулия продолжала есть тыквенный пирог, изо всех сил стараясь выглядеть предельно естественной. Габриель отчаянно искал под столом ее руку. Джулия почти слышала, как он скрипит зубами.

— Ты действительно едешь в Италию? Богатенький же у вас университет, если такие поездочки своим профессорам устраивает. Я бы тоже не отказался прокатиться в Италию, — сказал Скотт, подмигивая Джулии.

Ричард смотрел на Габриеля, с деликатной настойчивостью ожидая его ответа. Джулия увидела, как в глазах профессора Эмерсона мелькнули и тут же погасли две сердитые искорки.

— Меня пригласили прочесть лекцию во флорентийской Галерее Уффици, — сухо сообщил он.

— И когда ты полетишь? — спросила Рейчел.

— В начале декабря.

— Надолго? — поинтересовался Эрон.

— На пару недель. Может, задержусь подольше. Приглашающая сторона составила довольно плотную программу. К тому же я рассчитываю собрать там кое-какие материалы для своей книги. В общем, как сложится.

Говоря это, Габриель сжимал под столом руку Джулии, но она не отвечала. Ее рука вдруг стала вялой, а сама она сосредоточенно жевала пирог. Никто из сидящих не заметил слез в ее глазах. Взглянуть на Габриеля она не решалась.

После обеда все дружно принялись убирать со стола. Габриель пытался улучить момент и поговорить с Джулией наедине, но им постоянно мешали. Чувствуя, что разговор сейчас все равно не получится, он отправился с Ричардом на заднее крыльцо. Остальные собрались в гостиной, где Скотт включил громкую и довольно противную музыку тридцатилетней давности. Ему не сиделось на месте. Он встал, чтобы потанцевать под дурацкую песенку «Tainted Love» группы «Софт селл». Рейчел и Джулия не скупились на язвительные комментарии. Эрон, которому не нравились ни музыка того времени, ни тем более кривляния Скотта, просто улыбался, потягивая пиво.

Когда одна шумная песня сменилась другой, не менее шумной и с такими же глупыми словами, Джулия ушла на кухню и встала у окна. Ричард и Габриель, одетые в теплые куртки, беседовали на заднем крыльце.

— Хочешь бутылочку «Короны»? — спросил вошедший Эрон.

— С удовольствием, — сказала Джулия.

Эрон достал из холодильника две бутылки.

— С лаймом будет вкуснее.

Он подал Джулии ломтик лайма, который та безуспешно пыталась протолкнуть через узкое горлышко бутылки.

— Разреши мне, — не выдержал Эрон.

Джулия отдала ему бутылку. Эрон ловко проделал все необходимые манипуляции, и теперь ломтик лежал на самом дне, насыщая пиво своим ароматом.

— Спасибо, Эрон. Хороший ты парень, — сказала Джулия, удивившись, что три последних слова произнесла вслух.

Эрон покраснел и улыбнулся:

— Как твоя жизнь в Торонто?

— Нормально. Нагрузка, конечно, большая. Но мне нравится. На следующий год рассчитываю поступить в докторантуру. Я уже составила несколько заявок. Надеюсь, что хотя бы на одну придет положительный отзыв.

— Рейчел мне говорила, что тебе звонил Саймон, — участливо глядя на Джулию, продолжал Эрон. — Представляю, каково тебе было слышать его голос. Мы очень переживали за тебя. Ты оправилась?

Откуда Рейчел узнала о звонке? Единственным, кто мог ей рассказать, был Габриель. Но зачем он это сделал?

— Честно тебе скажу: я испугалась. Противно было слышать его голос. Еще противнее, что он и в Торонто меня достал.

— Но ты же не одна, — сказал Эрон, дотрагиваясь до ее руки. — Ты часть нашей семьи, а мы держимся вместе. Если только этот красавчик объявится здесь, я с ним разберусь. У меня просто кулаки чешутся. Нет лучшего способа повысить себе настроение, как проучить какого-нибудь мерзавца. — Он улыбнулся. Джулия кивнула, но улыбаться ей не хотелось.

— Как у вас со свадьбой? Рейчел говорила, что ты уже и дату назначил. А сегодня, когда я ее спросила, она отмолчалась. Что-то случилось?

— Ты только никому не говори, — нахмурился Эрон. — Мы собирались пожениться в июле следующего года. Уже планы строили. А сегодня, когда Ричард читал молитву… Ты помнишь, как все закончилось. После обеда Рейчел отозвала меня и сказала, что свадьбу придется отложить. Стало быть, мы с ней возвращаемся в прежнее состояние: помолвленная пара с «открытой» датой свадьбы. — Эрон заслонился бутылкой, и Джулии показалось, что он вытирает слезы.

— Наверное, Рейчел подумала, что свадьба может эмоционально ударить по отцу. Но она ведь любит тебя, и вы обязательно поженитесь. Она хочет, чтобы Ричард окреп, погрузился в новую жизнь. Ей хочется, чтобы все в ее семье были счастливы.

— А как насчет счастливого Эрона? — с заметным раздражением спросил он. — Прости, вырвалось. Я ни в чем не упрекаю Рейчел. Ни в чем. Я давно ее люблю, еще со школы. Я уже тогда предлагал ей пожениться. Но она постоянно говорила, что нужно подождать. Джули, это ожидание меня добьет.

— Ты знаешь, сколько пар живут в гражданском браке и говорят, что им не нужно документального подтверждения их отношений. Рейчел повезло, что у тебя другие взгляды и ты не считаешь брак формальностью.

— Мне друзья тоже говорят: «Какая тебе разница? Вы все равно живете вместе. Что изменится после свадьбы?» А разница есть. Я хочу, чтобы родные и друзья слышали мою брачную клятву. Я не знаю, как это объяснить. Брак не сделает Рейчел выше ростом, не изменит цвет ее волос. Но из моей подруги она превратится в мою жену. Я хочу, чтобы у нас с нею все было так, как у Ричарда с Грейс… Хотя иногда сомневаюсь, достоин ли я такого счастья.

Джулия робко обняла его за плечо:

— Достоин. Вы оба достойны. И у вас обязательно будет свадьба. Ты только не отчаивайся. Ричард переберется в Филадельфию, втянется в новую жизнь, и состояние Рейчел тоже изменится. А пока здесь… Здесь все напоминает о Грейс, это тяжело. Особенно Ричарду.

Эрон кивнул и залпом допил пиво.

— Пойду попрошу Скотта включить что-нибудь медленное. Потанцуем с Рейчел.

Он ушел, оставив Джулию наедине с недопитым пивом и невеселыми мыслями.

А тем временем Ричард и его приемный сын сидели на заднем крыльце, дегустируя подарки Габриеля: кубинские сигары, которые ему удалось провезти из Канады, и любимое виски Ричарда «Гленротс».

— Грейс ни за что бы не позволила нам курить в доме, — задумчиво сказал Ричард, пуская колечки сигарного дыма, быстро таявшие в бархатном сумраке ноябрьского неба.

— Сейчас никто бы не был против.

Ричард печально улыбнулся, словно говорил с мальчишкой, слишком буквально понимавшим смысл его слов.

— Я против. В память о ней. Но все равно спасибо тебе за подарок. Я давно не курил таких превосходных сигар.

Они негромко чокнулись и на какое-то время умолкли, разглядывая стену леса и ниточки звезд.

— Джулия похорошела, — сказал Ричард. — Вы часто видитесь?

Габриель стряхнул пепел в керамическую пепельницу на полу.

— Она на моем потоке. Раз в неделю у меня семинары, — стараясь выдерживать будничный тон, ответил он.

— Девочка выросла. Стала увереннее. Должно быть, ей комфортно в вашем университете. — (Габриель пожал плечами.) — Грейс ее любила… Надо будет устроить семейный совет и решить, что делать с мебелью и другим имуществом. Разговор не из приятных, но лучше поговорить сейчас, а не дожидаться Рождества. Ты к Рождеству уже вернешься домой?

— Вернусь, но не знаю когда. Что касается мебели, пусть Скотт и Рейчел берут все, что захотят.

Ричард поджал губы.

— Ты часть нашей семьи. Неужели тебе ничего не нужно? А комод, доставшийся Грейс от бабушки? Он до сих пор стоит в твоей бывшей комнате. Его ты тоже не хочешь взять?

Габриель задумался.

— Я считал, что ты сам возьмешь все вещи Грейс.

— Имущество двухэтажного дома не запихнешь в квартиру. Есть несколько вещей. Вот с ними я не расстанусь никогда. — Ричард вздохнул. — Но самая ценная вещь всегда при мне. — Он поднял руку и показал Габриелю обручальное кольцо.

Габриеля удивило, что Ричард до сих пор носит это кольцо. Но удивление быстро прошло. Он вдруг почувствовал: его приемный отец будет носить это кольцо до конца жизни.

— Грейс хотела распределить свои драгоценности. Вчера Рейчел это сделала. Твоя часть находится у тебя в комнате, на столике.

— Но зачем мне женские украшения? Пусть Рейчел берет.

— Твоя сестра не жадная. Ей достаточно того, что мать завещала ей. Скотт того же мнения. Они хотят, чтобы и Джулия получила что-нибудь. Если ты, конечно, не возражаешь.

— Конечно. Ей это пригодится. Кстати, о каких украшениях речь?

— У Грейс было два набора из жемчуга. Один подарил ей я. Второй, кажется, был подарком ее родителей. Возможно, она и сама покупала в студенческие годы. Врать не буду. Все это Рейчел хочет отдать Джулии.

— Ну и прекрасно. Никаких возражений.

— Тогда перед отъездом напомни Рейчел.

Габриель рассеянно кивнул, рассматривая огонек сигары.

— Грейс любила тебя. Ты знаешь: она ко всем вам относилась одинаково. Но Скотт и Рейчел вышли из ее чрева, а ты…

— А я попался ей возле больницы, — перебил его Габриель.

— Она считала, что это Бог привел тебя к ней. Она очень хотела, чтобы ты был счастлив.

— Знаю, — пробормотал Габриель.

— Ей хотелось, чтобы ты встретил хорошую девушку и остепенился. Чтобы у вас была крепкая семья, дети. Это она и называла счастьем.

— Увы, Ричард, такое мне не светит.

— Ты сам не знаешь. — Ричард сжал руку приемного сына. — Грейс никогда не сдавалась. И ты не сдавайся. Можешь мне верить: любовь Грейс не иссякла с ее телесной кончиной. Грейс и сейчас продолжает зажигать свечи и молиться за тебя. Просто теперь она находится чуть ближе к истоку.

В серых и сапфировых глазах блестели слезы.

«Молись за меня, Грейс. Я до сих пор не представляю, как буду жить без тебя», — думал Ричард.

Больше оба не произнесли ни слова.

Все комнаты для ночлега находились на втором этаже. Туда поднимались парами, совсем как звери на Ноев ковчег. Последней парой были Габриель и Джулия.

Когда остальные участники этого странного празднества разошлись по своим комнатам, Габриель задержался возле комнаты Джулии. Он стоял в проеме, глядя на нее голодными глазами. Джулия не впервые видела этот взгляд, но сейчас особенно он был не вовремя и не к месту. Она опустила голову, ожидая, что будет дальше.

Габриель подошел к ней, расстегнул верхнюю пуговицу блузки.

— Прости меня за это, — тихо сказал он, указывая на красное пятно на левой ключице.

Это был след его губ и зубов. К счастью, блузка не имела выреза.

Джулия продолжала глядеть в пол.

— Джулианна, ну посмотри на меня. — Габриель осторожно приподнял ей подбородок. — Честное слово, я не хотел ставить эту… отметину. Ты не принадлежишь мне. Но если бы ты была моей, я нашел бы более достойный способ рассказать об этом миру. Получилось, изуродовал твою прекрасную кожу.

Ее глаза наполнились слезами. Как это она не принадлежит ему? Она уже давно принадлежит ему. С тех самых пор, как доверчиво вложила свою ладошку в его ладонь и пошла в яблоневый сад.

— Подожди, я сейчас.

Габриель заскочил к себе и вынес уже знакомый темно-зеленый кашемировый свитер.

— Вот, возьми.

— Спасибо. Но в доме тепло.

— А в лесу очень даже холодно.

Джулия никак не думала, что Габриель привезет этот свитер в Селинсгроув.

— Бери. Себе я взял другой. Мне приятно думать, что на тебе будет хоть что-то мое. Если бы не церемонные порядки Ричарда, ты бы все дни ходила в этом свитере. — Он подошел к ней почти вплотную. — Это более… человечный способ показать, до чего же много ты значишь для меня.

Габриель уже собирался обнять Джулию, но тут в тускло освещенное пространство коридора вышел Скотт. Он был в одних трусах, усыпанных смайликами.

— Спокойной ночи, Джулия, — деревянным тоном произнес Габриель, пожимая ей руку.

Скотт громко фыркнул и, почесывая зад, скрылся в ванной. Едва дверь за ним закрылась, Габриель крепко обнял и поцеловал Джулию.

— Через час я зайду за тобой. Пожалуйста, оденься потеплее. Надеюсь, ты захватила кроссовки.

— Захватила, — прошептала Джулия, которой почему-то захотелось всласть нареветься.

— Спокойной ночи, моя… — Но, не закончив фразу, Габриель скрылся у себя.

Джулия пыталась угадать непроизнесенное слово. «Может, мне уже пора ему сказать, что я — его?»

Она закрыла дверь, переоделась и поелозила щекой по рукаву кашемирового свитера. Как и прежде, свитер вкусно пах Габриелем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Убедившись, что все спят, Габриель и Джулия на цыпочках прошли в кухню.

— Ты уверена, что не замерзнешь? — шепотом спросил он, кивая на ее пальто. — Ноябрьские ночи холодные.

— В Торонто еще холоднее, — сказала она.

— На этот раз ночевки в яблоневом саду не будет, — пообещал Габриель. — И все равно шарф тебе не помешает. Смотри, что я раскопал в комоде. — Он достал из кармана плотно сложенный черно-белый полосатый шарф. — Реликт времен моей учебы в колледже Святой Магдалены в Оксфорде, — пояснил Габриель, заботливо укутывая шарфом шею Джулии.

— Мне нравится.

— Кстати, тебе он очень идет. Я и еще кое-что нашел. — Габриель вынул из полиэтиленового мешка старое одеяло, показавшееся Джулии очень и очень знакомым.

— Неужели то? — спросила она, дотрагиваясь до одеяла.

— Наверное, оно. Но сейчас не июль. Я прихватил еще парочку. Можем идти.

Они вышли. На дворе было темно и холодно. Значительно темнее и холоднее, чем в тот вечер шесть лет назад. Джулии показалось, что не было никаких шести лет. Как и тогда, она вложила свою ладошку в широкую ладонь Габриеля. Они пересекли темный двор и вышли за ограду.

— Что-то не так? — насторожился Габриель.

— Все нормально.

— Я же чувствую, как ты напряглась. Скажи, в чем дело? — Он мягко высвободил свою руку и обнял ее за талию. Джулия тоже обняла его.

— В прошлый раз я заблудилась. Обещай, что больше меня не бросишь.

— Джулианна, я не собираюсь тебя бросать. Ты даже не понимаешь, как много ты для меня значишь. Я не представляю и представлять не хочу, что я мог бы снова тебя потерять. — Голос Габриеля стал хриплым. Признание удивило Джулию. — Если почему-либо мы расстанемся, обязательно меня дождись. Обещаю, что я тебя найду. — Габриель вынул из кармана небольшой, но довольно мощный фонарик и осветил мокрую тропку, уходящую во тьму.

Джулия и днем побаивалась этого леса. Сейчас ей было страшно даже рядом с Габриелем. Темнота превращала обыкновенные деревья в злобных чудовищ. Джулия крепко держалась за его руку и смотрела под ноги, чтобы не зацепиться за узловатые корни сосен.

Они шли не так уж и долго. Насколько Джулия помнила, тогда путь к яблоневому саду занял у них больше часа. Сам сад оказался намного меньше. Валун и яблони по-прежнему были на своих местах, но не такие крупные и значительные, как в ее памяти. Странно. Обычно это детям все кажется больше. Но ей тогда было семнадцать лет. А может, она не столько запомнила, сколько нафантазировала себе их первую встречу?

Габриель подвел ее к месту их тогдашнего ночлега и расстелил покрывало.

— А кто купил дом Ричарда? — вдруг спросила Джулия.

— Ты о чем?

— Мне интересно, кто купил дом Кларков. Только не говори, что это миссис Робертс. Она давно зарилась на их дом.

Габриель усадил Джулию на покрывало, сел сам и закутал их обоих в пару взятых из дома одеял.

— Не волнуйся. Дом купил я.

— Ты? А зачем?

— Я тоже не хотел, чтобы его хозяйкой стала миссис Робертс. Она бы сразу вырубила все деревья.

— Ты купил дом из-за этого сада?

— Можно сказать и так. Мне была ненавистна мысль, что новый владелец найдет земле иное применение и мы даже не сможем сюда приехать.

— Значит, когда Ричард переедет в Филадельфию, дом будет пустовать?

— Пока не знаю. Я поручил своему агенту по недвижимости найти желающих снять дом. Вообще хотелось бы сделать его нашей общей летней резиденцией. Я просто не мог допустить, чтобы Ричард продал дом неизвестно кому.

— Это было очень великодушно с твоей стороны.

— Деньги для меня ничего не значат. Я в другом долгу перед Ричардом. И тот долг мне никогда не выплатить.

Джулия поцеловала его в щеку.

— Тебе тепло? — спросил Габриель.

— Ты сейчас вполне заменяешь камин в гостиной. Мне даже жарко.

— Но ты сидишь слишком далеко от меня.

В неярком лунном свете было видно, как его глаза потемнели. Джулия прильнула к нему и чуть вздрогнула, когда он уложил ее себе на колени.

— Вот так лучше, — прошептал Габриель и, засунув руку ей под пальто, осторожно погладил по обнаженной коже внизу спины.

— Можно тебя спросить?

— Можно.

— Почему ты не взял фамилию Кларк?

— Эмерсон — фамилия моей матери, — вздохнул Габриель. — Смена фамилии для меня была равнозначна отказу от матери. При всем уважении к Кларкам, я не из их породы. Совсем не из их.

Разговор оборвался. Каждый погрузился в свои воспоминания. Габриель неторопливо ласкал ей спину. Чувствуя, что молчание его вполне устраивает, Джулия заговорила сама:

— Габриель, мне глупо дальше таиться. Я влюбилась в тебя, едва увидела у Рейчел твою фотографию. Меня поразило, что ты тогда заметил меня и даже захотел прогуляться со мной.

Габриель поцеловал ее, и его губы подсказали Джулии, какой жар бушует сейчас у него внутри.

— Я тогда находился в кромешной тьме. И вдруг появилась ты. Однажды ты спросила, почему я не овладел тобой в ту ночь, когда ты сама была готова мне отдаться. Поверь, я тогда об этом вообще не думал. Я упивался твоей добротой, и она разгоняла мою тьму.

Джулия попыталась было отвернуться, но его глаза не пускали. Глаза настрадавшегося, ранимого человека.

— Когда я тебе говорил, что плохо помню ту ночь, я не врал. Но я запомнил твою красоту. Твои волосы, лицо, рот. О твоих устах можно было бы писать сонеты. Джулианна, едва я тебя увидел на заднем крыльце, мне захотелось тебя поцеловать.

Джулия крепко прижалась к нему и обняла за шею. Она целовала его: медленно, втягивая его нижнюю губу себе в рот и исследуя его рот своим языком. Как уже не раз бывало, их ласки стали жарче и свободнее. Габриель водил рукой по ее спине. Ему хотелось увидеть ее прекрасную, гладкую кожу. И не только кожу. Ему хотелось увидеть нагую Джулию. Лунный свет сделает ее кожу совсем мраморной. Но когда она задрожала, он отстранился и тихо спросил:

— Любовь моя, тебе хорошо?

Джулия ошеломленно посмотрела на него — не ослышалась ли. Но потом ее лицо расплылось в улыбке.

— Мне даже очень хорошо. Я… — Она замолчала и покачала головой.

— Что ты хотела сказать?

— Ты очень… пылкий.

Габриель вдруг расхохотался. Смех его был заразительным, и Джулия почти уже засмеялась вместе с ним. Потом ей вдруг показалось, что он смеется над нею.

— Ты думаешь, что я пылкий, но даже не знаешь, о чем я сейчас думаю.

Его рука скользнула к самому низу живота, в который сейчас упирался жаркий, уставший ждать член. Оттуда, где соприкасались два начала, исходили таинственные, зовущие волны.

Джулия покраснела, но глаз не отвела.

— Я не знаю, о чем ты думаешь. Расскажи.

— Я хочу интимной близости с тобой, потому что ты мне очень дорога. Я хочу своей наготой поклоняться твоей наготе и узнавать все твои тайны. Хочу доставлять тебе наслаждение, но не считаные минуты, а часы и даже дни. Я хочу видеть, как твоя спина изгибается в экстазе. Я хочу входить в тебя и смотреть в твои глаза. — Он тряхнул головой и вздохнул. — Но не здесь. Здесь холодно, и это место не для твоего первого раза. Нам нужно еще кое-что обсудить. — Габриель нежно поцеловал ей лоб, боясь, как бы она не приняла его слова за отказ. — Я хочу, чтобы тебе было тепло, уютно и ты чувствовала себя в полной безопасности. Я хочу восхищаться каждой частичкой твоего тела. Это требует времени и несколько иных условий, чем подстилка на холодной земле. — Он обольстительно ей улыбнулся. — Но мои желания имеют куда меньший вес, чем твои.

— Я думаю, тебе мои чувства вполне понятны, — сказала Джулия.

— Ты так думаешь? — неуверенно спросил Габриель.

Джулия наклонилась, чтобы его поцеловать, но Габриель чуть запрокинул голову, и ее губы ткнулись в его подбородок.

— Если бы я не захотела пойти с тобой сюда, я бы не пошла.

— Я рад, что ты захотела.

— Я захотела не только пойти с тобой в сад. Габриель Эмерсон, я хочу тебя, — выдохнула она. — Я… — Она вдруг закусила губу, чтобы не произнести еще одно слово.

— Говори, не бойся, — прошептал он. — Не надо скрывать свои желания.

— Я… я хочу, чтобы ты был моим первым мужчиной. Габриель, я — твоя… если ты меня хочешь.

— Я хочу только тебя, и больше никого.

На этот раз его поцелуи были полны страсти и обещаний. И тело Джулии отозвалось пробужденным и вспыхнувшим желанием.

Габриель хотел ее. Желание всегда ощущалось в его поцелуях, но это желание можно было легко спутать со страстью и телесным голодом. Сейчас же вся путаница исчезла. Они оба хотели друг друга; их руки жадно познавали запретные места друг друга, а губы слились в затяжном поцелуе. Старый сад был их Раем, принадлежащим только им.

Их поцелуи становились все жарче и неистовее. Габриель лег на спину. Джулия, незаметно для себя, оказалась на нем. Вся ее стыдливость исчезла, и от настоящего слияния их отделяли лишь два последних хлипких барьера — его трусы и ее кружевные трусики.

Но Габриель был начеку. Чувствуя, что потом не простит себе этой поспешности, он отбросил волну желания и слегка коснулся ее щек.

— Джулианна, остынь немного. Я жажду тебя целиком, но не надо спешить. Мы не урываем с тобой минутки счастья. Будущее принадлежит нам и только нам. Мы с тобой обговорили не все моменты.

— Неужели нужно обсуждать еще что-то? — с откровенной досадой спросила она.

— Да, дорогая. Прежде всего, мою поездку в Италию. Ты должна была бы узнать о ней раньше, а не из вопроса Ричарда.

Джулия села рядом.

— Что тут особенного? У профессоров бывают выездные лекции в других странах. Это часть профессорской работы, — сказала она, опуская голову.

Габриель, как уже не раз бывало, большим пальцем поднял ей подбородок.

— Джулианна, не таись. Скажи, о чем ты сейчас думаешь?

— Я понимаю, что не вправе ничего требовать. Но если честно… меня задело, что Ричард узнал о твоей поездке раньше меня.

— Ты имеешь все права требовать. Как твой друг, я должен был сначала рассказать тебе, а потом уже Ричарду и остальным.

— Ты мне… только друг? — удивленно прошептала Джулия.

— Слова «друг» и «приятель» часто путают по смыслу. «Друг» — замечательное слово. Оно допускает разные стадии. Я твой друг на стадии возлюбленного.

Джулию пробрала дрожь.

— Значит, я твоя возлюбленная? Даже если у нас еще не было интимной близости?

— Секс не единственное проявление интимной близости между влюбленными. Тут есть множество оттенков. Но ты должна знать: все эти оттенки я хочу испытать только с тобой, и больше ни с кем. Потому что я твой друг, а не приятель. Пожалуйста, прости меня, что не сказал тебе об этой поездке. Приглашение от Галереи Уффици пришло несколько месяцев назад. Намного раньше, чем ты приехала в Торонто. Я собирался ехать еще летом, но тогда не получилось. А потом… я ждал, когда мы получше узнаем друг друга.

— А при чем тут наши отношения? — удивилась Джулия.

— При том, что поездка во Флоренцию должна была стать моим рождественским подарком тебе. Мне просто невыносимо думать, что я должен буду уехать и оставить тебя одну… Знаешь, я очень боялся, что ты откажешься, посчитав эту поездку… «орудием соблазнения».

— Ты действительно хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Я скорее готов вновь отложить эту поездку, чем ехать одному.

— Тогда спасибо за приглашение, — сказала Джулия, порывисто целуя его и расплываясь в улыбке. — Оно принято.

Обрадованный Габриель тоже поцеловал ее и зарылся лицом в ее волосы.

— После истории с одеждой я был почти уверен, что ты откажешься ехать. Если хочешь, я закажу нам отдельные номера. Могу заказать твой обратный билет с открытой датой. Если ты вдруг решишь уехать…

— Габриель, никаких «вдруг». Я тебе сказала «да», и ответ исходит не только из моей головы. Из сердца тоже. Если лететь во Флоренцию, то только с тобой. И не надо мне ни отдельного номера, ни билета с открытой датой. — Она снова покраснела. — Семестр к тому времени окончится. Мы едва ли нарушим университетские правила, если мы… если ты… уложишь меня в постель и возьмешь то, что можно взять лишь один раз. — Джулия хотела еще что-то сказать, но ей мешали поцелуи Габриеля.

— Ты уверена? Ты действительно хочешь, чтобы я стал твоим первым мужчиной?

— Да, — простодушно ответила Джулия. — Я решила это еще тогда. Мне не нужны были другие. Я ждала тебя.

Джулия не заметила, как вновь оказалась на нем. Никогда еще они не были так близки. Даже в музее, во время их «эротического танго» у стены. Руки Габриеля как бы сами собой оказались на ее ягодицах. Его захлестнуло знакомое возбуждение. Он хорошо знал это состояние, за которым всегда следовало проникновение в женское лоно.

— Джулия, я вынужден остановиться, иначе все это произойдет здесь, и мне потом будет стыдно смотреть тебе в глаза. Ты принцесса, а принцессе негоже лишаться невинности в столь прозаической обстановке. Я долго ждал. Подожду еще, чтобы не смазать финальные аккорды.

Ей было немного обидно, но это были обиды тела. Умом она понимала: Габриель прав.

— Нам с тобой нужно кое-что обсудить, — снова сказал Габриель. Его голос уже не был игривым и обольстительным. — Грош цена мужчине, если он не думает о физиологическом благополучии своей любимой. Мы с тобой не подростки, которые вспоминают об этом лишь потом. Обычно женщины принимают противозачаточные таблетки. Я думаю, ты уже что-то принимаешь, поскольку у женской физиологии свои воззрения на девственность, и они отличаются от моральных принципов. Однако я должен тебе сказать, что со мной тебе не понадобится принимать противозачаточные средства.

Чувствовалось, она не понимала, к чему он клонит.

— Джулианна, у меня не может быть детей.

Джулия моргала, ожидая его дальнейших слов.

— Наверное, я должен был заговорить об этом раньше. Вдруг ты мечтала о детях?

Она ответила не сразу:

— Если честно, сама не знаю. Тут одного желания мало. Нужно учитывать наследственность. Для меня такие слова, как «муж», «ребенок», всегда были чем-то абстрактным.

— Почему?

— Я не верила, что встречу мужчину, способного меня полюбить. Кому нужна слабая, застенчивая, холодная женщина?

— Что ты говоришь? — засмеялся Габриель, целуя ее в щеки. — Ты необыкновенно сексуальная. И уж точно не слабая.

— Тебя, наверное, огорчает неспособность иметь детей, — сказала Джулия, теребя лацкан его куртки. — Но таких случаев очень много. Сколько пар не могут зачать ребенка.

— У меня… совсем иная ситуация, — признался Габриель, и она почувствовала, как напряглось его тело.

— Почему иная?

— У тех пар — естественное бесплодие.

— И у тебя тоже. А разве бывает другое?.. Наверное, бывает. Например, после ранения или какой-нибудь травмы. — Джулия нежно погладила его по щеке. — Ты очень переживал, когда узнал об этом?

Он вдруг схватил ее руку и отвел от своего лица.

— Нет, Джулианна, я испытал облегчение. Это не было внезапно свалившейся на меня новостью.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Когда я прошел курс лечения от наркомании, я решил подвергнуть себя добровольной стерилизации.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, с трудом сглотнув стоявший в горле ком.

— Такие, как я, не должны давать потомство. Я тебе рассказывал о своем отце. И о том, в какой трясине находился сам, когда сидел на наркотиках. Я чувствовал: что-то во мне непоправимо сломалось. И тогда я принял решение: от меня не должен родиться ни один ребенок. Никогда. — Он смотрел ей в глаза. Пристально. Даже пронзительно. — Увы, я тогда не подумал о тебе. Теперь я почти жалею о своем решении. И все же, Джулианна, так лучше. Поверь мне. — Его тело напряглось и застыло, словно он ожидал нападения. — Не удивлюсь, если после этого ты откажешься продолжать отношения со мной.

— Габриель, подожди. Я должна… переварить то, что ты сказал.

Он отодвинулся и закутал ее в одеяло. Джулия вдруг поняла: его признание было следствием, а не причиной. Полуправдой, но никак не истинной тайной его отчаяния. Были какие-то более серьезные события, чем его наследственность и наркотики.

«Неужели тебя это так волнует? — мысленно спрашивала она себя. — Неужели его тайна, которую ты сейчас можешь услышать, уничтожит твою любовь к нему?»

Теперь не Джулия, а Габриель был похож на мраморную статую. Он ждал ее ответа, и минуты тянулись невероятно долго.

«Я люблю его. Что бы он сейчас ни сказал, это не убьет мою любовь. Он — мой».

Джулия обняла его за шею:

— Габриель, ты все равно мне нужен. И я все равно тебя хочу. Наверное, в будущем мы вернемся к этому разговору, но сейчас я принимаю то, что ты сказал.

Поначалу Габриель немного опешил, потому что боялся услышать упреки. Но в голосе Джулии не было даже намека на огорчение. Только спокойное принятие его таким, какой он есть. Габриель не сразу нашелся с ответом.

— Джулия, я должен тебе рассказать, кто я и что собой представляю.

— Хорошо, я выслушаю тебя, но это ничего не изменит. Ты нужен мне, Габриель, и я тебя хочу. И всегда хотела.

Он взял ее лицо в руки и поцеловал так нежно, словно его душа просила разрешения соединиться с ее душой.

— Мне всегда нужна была только ты, Джулианна. Только ты.

Он согревал Джулию своим дыханием и чувствовал, что у него появилась надежда. Возможно, даже вера. Пока он лишь допускал такую вероятность. Определенность наступит потом, если Джулия, узнав о нем все, посмотрит на него этими большими карими глазами и скажет, что он ей нужен.

«Ты любишь ее». Это был тот же голос из ниоткуда, но теперь Габриель его узнал и мысленно поблагодарил.

— Любовь моя, ты опять куда-то уплыл, — улыбнулась Джулия.

— Нет, я сейчас там, где хочу быть. Эта ночь не лучшее время для разговора о наших тайнах. Но я не смогу повезти тебя в Италию, не рассказав тебе все. И мне хочется услышать и твой рассказ. — Тон его голоса и выражение глаз были предельно серьезными. — Я не могу просить тебя обнажить тело, не попросив обнажить и душу. То же касается и меня. Надеюсь, ты поймешь.

Все остальное договорили его глаза. Джулия кивала. Потом она вздохнула, положила голову ему на грудь и стала слушать ровное биение его сердца. Время продолжало течь, а может, остановилось. Двое влюбленных замерли под холодным ноябрьским небом в пустом яблоневом саду, где их видели только луна и звезды.

* * *

Джулия проснулась довольно рано, приняла душ и собрала чемодан. В восемь часов она постучала в дверь комнаты Габриеля. Ответа не было. Джулия прижала ухо к двери, прислушалась, но не услышала ни храпа, ни каких-либо других звуков. Решив, что Габриель уже внизу, она пошла к лестнице.

В гостиной на диване сидели Рейчел с Ричардом. Рейчел плакала, а Ричард пытался ее успокоить. От неожиданности Джулия отпустила ручку чемодана, который везла за собой. Смутившись, она торопливо начала извиняться.

— У нас все нормально, — улыбнулся Ричард. — Как спала?

— Великолепно выспалась, спасибо. Рейчел, ты как?

— В лучшем виде, — шмыгнула носом Рейчел и вытерла слезы.

— Вы тут поговорите, а я приготовлю завтрак, — вызвался Ричард. — Рейчел любит блинчики с черникой. Джулия, что сделать для тебя?

— Мы с отцом договорились в девять встретиться в «Кинфолксе» и там позавтракать.

— Я тебя подвезу. Времени нам хватит с избытком. Я быстро.

Ричард ушел на кухню. Джулия села рядом с подругой, обняв ее за плечи.

— Что случилось?

— Я поссорилась с Эроном. Он с утра был какой-то насупленный. Я спросила, в чем дело. Он заговорил о свадьбе. Спросил, могу ли я назвать хотя бы примерную дату. Я ему ответила, что хочу обождать. Естественно, он задал обычный вопрос: «Как долго?» — Рейчел в отчаянии взмахнула руками. — Я ему честно сказала: «Не знаю». Я не впервые так говорю, но до сих пор мой ответ его не раздражал. А тут он вдруг спрашивает: «Может, ты вообще хочешь расторгнуть нашу помолвку?»

Джулия едва не вскрикнула. По их вчерашнему разговору с Эроном ей показалось, он понимает, что Рейчел движут не глупые капризы, а вполне объяснимая тревога за отца.

— Мы с ним никогда не ссорились, — всхлипывала Рейчел. — Но сегодня мои слова его так огорчили, что он даже смотреть на меня не мог. Я ему снова стала объяснять, а он молча вышел, сел в машину и уехал. Я понятия не имею, куда он поехал и вернется ли вообще.

— Конечно вернется, — успокаивала ее Джулия. — Покатается, остынет и приедет. Я уверена: Эрон не меньше твоего расстроен вашей ссорой.

— Мы говорили так громко, что отец невольно слышал наш разговор. Он тоже меня спросил, почему я откладываю свадьбу. — Рейчел вытерла глаза и шумно высморкалась. — Отец поддержал Эрона. Сказал, что я не имею права откладывать свою жизнь «на потом». И добавил, что мама была бы очень огорчена моим поведением. Ей совсем не нужен этот траур. — Не выдержав, Рейчел снова заплакала.

— Твой отец прав: вы оба заслуживаете счастья. Эрон тебя очень любит. Сейчас мужчины нечасто так настаивают на свадьбе. А твои «не знаю» его только тревожат. Он думает: вдруг ты струсила?

— Я не струсила. Я люблю только его, и мне никто больше не нужен.

— Так скажи ему об этом. Эрон такой заботливый. Он свозил тебя на остров, чтобы ты оправилась после похорон. Ты не можешь упрекнуть его в нетерпеливости. Он просто хочет знать дату вашей свадьбы, даже если это будет через год.

— Ты просто не представляешь, каким смурным он был сегодня.

— Ты сначала позавтракай, а потом позвони ему, — предложила Джулия. — К тому времени он успокоится. Сходите куда-нибудь, где можно спокойно поговорить. Вне дома это легче.

— Хорошо еще Скотт не выскочил, — сказала Рейчел и даже вздрогнула. — Он бы сразу решил, что его маленькую сестренку обижают, и наговорил бы Эрону гадостей.

В это время с пробежки вернулся Габриель. Он был в черном спортивном костюме. Спутанные волосы блестели от пота.

— Привет, девочки, — весело поздоровался он, вынимая из ушей наушники и выключая свой айфон. — Рейчел, а почему глаза на мокром месте?

— Мы с Эроном поссорились, — сказала Рейчел, готовая снова разреветься.

Габриель подошел к ней, обнял и поцеловал в лоб:

— Печальная новость, Рейч. А где он сейчас?

— Уехал.

Габриель растерялся. Ему всегда было больно видеть Рейчел плачущей. Он почти сразу догадался, что причиной ссоры послужила свадьба, но расспрашивать не стал. Тягостное молчание нарушил Ричард:

— Завтрак готов. Джулия, мне нужно пять минут, а потом я отвезу тебя в «Кинфолкс».

Габриель вопросительно посмотрел на Джулию.

— Мы с отцом договорились встретиться там в девять и позавтракать.

— Но еще нет и половины девятого, — взглянув на часы, сказал Габриель.

— Ничего страшного. Я приеду пораньше, выпью чашку кофе и буду ждать отца.

— Я сейчас быстро приму душ и сам тебя отвезу, — заявил Габриель. — Мне все равно нужно встретиться с агентом по недвижимости.

Габриель поспешил в душ, а Джулия пошла со всеми в кухню, где ее все-таки уговорили съесть блинчик. Пока она расправлялась с блинчиком, Рейчел вынула что-то из сумочки и быстро надела Джулии на шею.

— Что это? — спросила Джулия, с удивлением разглядывая жемчужное ожерелье.

— Это мамино. Она хотела, чтобы у тебя тоже было что-то из ее украшений.

— Рейчел, это слишком щедрый подарок. Будет правильнее, если ты оставишь ожерелье себе.

— Не беспокойся, я не обделена, — впервые за все утро улыбнулась Рейчел.

— А Скотт?

— Скотт сказал, что он мужчина традиционной ориентации.

— Джулия, возьми это ожерелье, — поддержал дочь Ричард. — Грейс просила обязательно передать тебе что-нибудь из ее украшений. Она была бы рада видеть этот жемчуг на твоей шее.

Джулия была растрогана до слез. Возможно, она бы и всплакнула, если бы не присутствие Ричарда.

— Спасибо вам обоим. Это так… — Она не договорила, закусив по привычке губу. Ричард по-отцовски поцеловал ее в макушку. — Я хочу поблагодарить Скотта, — сказала Джулия. — Он спустится к завтраку?

— Сомневаюсь, — покачала головой Рейчел. — Мой братец прохрапит до полудня. Ночью нас с Эроном просто достал его храп. Пришлось даже музыку включить… Да, папа. Вот такие стены в нашем доме. — Она повернулась к Джулии: — У тебя будет отличный шанс поблагодарить Скотта, если вы с отцом приедете к нам на обед. Как тебе такая идея?

Джулия рассеянно кивнула, любуясь безупречной формой жемчужин.

* * *

По дороге в ресторан Джулия и Габриель почти не разговаривали. Все необходимые слова были сказаны минувшей ночью. В машине они, словно подростки, держались за руки. Когда Габриель вручил Джулии свой шарф времен колледжа Святой Магдалены и сказал, что хочет, чтобы она всегда носила его, лицо Джулии осветила радостная улыбка.

Они приехали раньше Тома. Джулия облегченно вздохнула, не увидев на парковке отцовского пикапа.

— Нам повезло, — сказала она.

— Рано или поздно нам придется рассказать ему о наших отношениях. Если не возражаешь, я могу сам это сделать.

Посмотрев на него, Джулия поняла, что Габриель не шутит.

— Отец велел мне держаться от тебя подальше. Он считает тебя преступником.

— Тем более, я должен с ним поговорить. Над тобой столько издевались, что хватит на несколько жизней.

— Габриель, мой отец никогда не издевался надо мной. Он вовсе не плохой человек. Просто он заблуждается.

Габриель молча почесывал подбородок.

— О наших отношениях я помолчу, пока мы не вернемся в Торонто и не кончится семестр. По телефону это будет легче сказать… Мне пора. Том вот-вот подъедет. — Габриель поцеловал ее в щеку. — Обязательно позвони мне.

— Обещаю, что позвоню. И не один раз.

Они оба вылезли из машины. Габриель открыл багажник и достал ее чемодан.

— Я уже полон фантазий о нашей первой ночи, — прошептал он.

— Я тоже, — покраснев, призналась Джулия.

Том Митчелл был человеком немногословным, с весьма заурядной внешностью: среднего роста и телосложения, со средней шевелюрой и средней величины карими глазами. Заурядный отец и уж совсем никудышный муж, он тем не менее снискал себе репутацию человека, активно участвующего в общественной жизни Селинсгроува. Том делал много такого, чего вовсе не был обязан делать, и никогда не заикался даже о символической плате. Его уважали, с ним считались и часто советовались по разным муниципальным делам.

Джулию искренне удивило, что отец старался избегать щекотливых тем и не читал ей нотаций. Завсегдатаи «Кинфолкса» тепло встретили ее. Довольный отец не преминул похвастаться успехами дочери и сказал, что на следующий год она продолжит учебу в Гарварде.

Потом он устроил Джулии экскурсию по городу, показывая ей новые дома. Том любил Селинсгроув и радовался каждому новому зданию, выросшему на месте ветхих домишек. Оттуда они поехали в пожарное депо, где в этот день проводились занятия по оказанию первой помощи. Сослуживцы отца наговорили Джулии комплиментов, и каждый из них подчеркивал, что Том Митчелл очень гордится своей дочкой.

Затем они заехали в магазин и купили все необходимое для праздничного обеда. Дома они вместе посмотрели по телевизору «Бегущего по лезвию», причем режиссерскую версию, которая им обоим очень нравилась. Фильм был довольно старый, но по-прежнему смотрелся с интересом.

Том остался блаженствовать у телевизора, а Джулия отправилась на кухню, чтобы приготовить котлеты по-киевски по рецепту Грейс. Из кухни она послала Габриелю эсэмэску.

Г.! Готовлю отцу котлеты по-киевски и пирог с лимонным заварным кремом.

Отец смотрит футбол. Надеюсь, у вас дома все спокойно.

Позвоню тебе около 6:30.

Твоя Джулия:)

Через несколько минут, когда Джулия одну порцию котлет по-киевски разложила на противне, а вторую собралась убрать в морозильник, Тому на будущее, от Габриеля пришел ответ.

Моя Джулия! Скучаю по тебе.

Мы тоже смотрим футбол. Р. и Э. помирились, вдоволь нацеловались и наметили дату свадьбы. Ричард просто волшебник. Или это чудо — дело твоих рук?

Ты даже не представляешь, как важно мне было услышать, что ты — моя.

С нетерпением жду твоего звонка.

Твой Габриель:)

Джулия буквально порхала по кухне, воодушевленная посланием Габриеля и воспоминаниями минувшей ночи. Ее многолетним мечтам суждено сбыться. Габриель будет ее первым мужчиной.

Теперь она навсегда забудет слезы и унижения, пережитые с Саймоном. Она ждала любимого человека и дождалась. Ее превращение в женщину произойдет так, как она и мечтала. Но даже здесь реальность превзошла ее мечты: это будет не где-нибудь, а во Флоренции! Сколько подарков сделала ей жизнь за эти месяцы. Джулия погладила жемчуг. Наверняка Грейс посылала ей с небес свою незримую помощь. Джулия закрыла глаза и искренне поблагодарила эту изумительную женщину.

Отправив первую порцию котлет по-киевски в духовку, Джулия спустилась в подвал, где стоял морозильник, чтобы убрать в него вторую порцию котлет. Открыв дверцу, она удивилась обилию полуфабрикатов, упакованных в пластиковые контейнеры и завернутых в алюминиевую фольгу. Ко многим были прилеплены записочки, и каждая кончалась словами: «С любовью от Деб».

Джулию замутило. Она ничего не имела против Деб Ланди — доброй, хозяйственной женщины, давно уже опекавшей Тома. Но Натали — дочка Деб — очень сильно отличалась от матери. Джулия вдруг поймала себя на мысли, что очень не хочет переезда Деб в отцовский дом. А если бы они вздумали пожениться… Это была бы катастрофа на многих уровнях бытия.

Вернувшись в кухню, Джулия усилием воли выбросила из головы все мысли о Деб и Натали. У нее был более достойный предмет для размышлений — пирог с лимонным заварным кремом. Том предлагал купить пирог в «Кинфолксе» — ему нравился тамошний кондитер. Но Джулия была полна решимости угостить отца настоящим домашним пирогом.

Пирог уже сидел в духовке, когда зазвонил телефон. Том взял трубку, и почти сразу же Джулия услышала поток ругательств. За ними последовали вопросы по существу, после чего отец бросил трубку и поспешил на второй этаж. Вернулся он оттуда в пожарном облачении.

— Джули, мне придется ехать.

— Что случилось?

— Пожар в боулинг-клубе. Мои ребята уже там. Они думают, что это поджог.

— Боже мой! Кто же так зол на боулинг-клуб?

— Вот это я и намерен выяснить. Не знаю, сколько мне там придется проторчать. — Том был почти у двери, когда вдруг остановился, словно что-то вспомнил. — Прости, дочка. Так хотел посидеть с тобой за столом… Может, еще получится.

Хлопнула дверь. Зафырчал мотор старого отцовского пикапа. Машина тронулась со двора и исчезла за поворотом. Наверное, Габриель сейчас обедает со своими. Она хотела послать ему эсэмэску, но потом решительно мотнула головой. Нет, она позвонит ему в половине седьмого, как и обещала.

Писк таймера возвестил, что пирог готов. Джулия вынула его из духовки, наслаждаясь удивительным запахом заварного лимонного крема. Котлеты по-киевски пришлось отправить в холодильник.

Где-то через четверть часа снова хлопнула входная дверь. Джулия обрадовалась: все-таки отец не безнадежен. Оставил своих ребят тушить боулинг-клуб, посчитав обед с дочерью более важным событием. Она отрезала кусок пирога, чтобы угостить отца.

— Слушай, ты просто подгадал под пирог, — крикнула она. — Он еще теплый.

— Приятно слышать, Джули.

От звука этого голоса тарелка выскользнула из ее рук, и пирог шлепнулся на истертые линолеумные плитки.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Саймон вошел на кухню и, скрестив руки, картинно прислонился к дверному косяку. Он был дрянью, но дрянью обаятельной, с красивым лицом, голубыми глазами и коротко стриженными светлыми волосами.

Пронзительно закричав, Джулия метнулась к двери в надежде, что ей удастся ускользнуть от Саймона. Но он тут же загородил собой дверь.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — пропусти меня.

— Неужели я заслуживаю такой встречи? И это после нашей долгой разлуки? — усмехнулся он, разводя руками и вставая во весь рост — пять футов одиннадцать дюймов.

В дверях Джулия испуганно сжалась и нервно огляделась.

Саймон втолкнул перепуганную Джулию обратно в кухню и там заключил в медвежьи объятия.

— Саймон, отпусти! — потребовала она охрипшим от страха голосом.

Вместо этого он еще крепче ее обнял и злорадно хмыкнул:

— Ты что, Джули, меня боишься? Расслабься, малышка.

Она попыталась освободиться из его объятий.

— У меня есть друг. Отстань от меня!

— Меня не волнует, есть у тебя друг или нет. — Саймон наклонился к Джулии, и она испугалась, что он сейчас полезет целоваться. Но Саймон зажал ее в углу, и его руки заскользили по ее телу. Стыд и отвращение на ее лице лишь подхлестывали его. Наконец он убрал руки и презрительно поморщился: — Ты так и осталась холодной рыбиной. Твой хмырь тебя не раскочегарил и потому, думаю, слинял. — Голубые глаза похотливо сверкнули. — Что ж, мне больше достанется. Правда, обидно, что первому ты дала ему, а не мне.

Джулия подбежала к входной двери.

— Уходи по-хорошему, — сказала она, распахивая дверь. — Я не хочу с тобой говорить. Учти, в любую минуту может вернуться мой отец.

Саймон неторопливо подошел к ней. Совсем как волк, знающий, что ягненок никуда от него не убежит.

— Не надо мне врать. Я знаю, что он совсем недавно поехал на пожар. Кстати, боулинг-клуб красиво полыхает. Работы у пожарных очень много. До позднего вечера провозятся.

— Откуда ты знаешь? — в ужасе заморгала Джулия.

— Случайно услышал по местному радио. И случайно оказался поблизости. Просто грех было не заглянуть.

Джулия заставила себя успокоиться и обдумать дальнейшие действия. Попытаться убежать? Саймон легко ее догонит, и это лишь сильнее его разозлит. Разумнее остаться в кухне, где лежал ее мобильник. Тут у нее есть шанс позвонить Габриелю.

Она заставила себя улыбнуться:

— Что ж, спасибо, что заглянул. Но мы оба знаем: наши отношения закончились и продолжения не будет. Ты нашел себе другую девушку и счастлив с нею. Не будем ворошить прошлое.

Ей удавалось скрывать беспокойство, пока он не подошел ближе и не дотронулся до ее волос, вдыхая аромат ванили.

— Ошибаешься, Джули. Я не искал с нею счастья. Я с нею трахался. Давалка она неплохая, но, увы, не из тех, кого можно знакомить с родителями. Тебя хотя бы было не стыдно привести в дом. Даже при твоем поганом характере.

— Не хочу говорить об этом.

Саймон грубо отодвинул ее и с шумом захлопнул дверь.

— Между прочим, я еще не договорил. Надеюсь, ты помнишь, что я не люблю, когда меня перебивают.

— Извини, Саймон, — произнесла Джулия и попятилась от него.

— Обойдемся без всего этого дерьма. Ты знаешь, зачем я здесь. Мне нужны снимки.

— Я уже сказала: нет у меня никаких снимков.

— А я тебе не верю, — заявил Саймон, схватив ее за бусы и потянув к себе. — Я только не знаю, зачем ты играешь со мной в опасные игры. Я видел снимки у Натали. Такие же есть и у тебя. Если ты сейчас без глупостей вернешь мне их, мы спокойно и по-дружески расстанемся. Но не вздумай меня злить. Я не затем три часа гнал машину, чтобы выслушивать твое вранье. Думаешь, меня очаруют эти жемчужные висюльки? Ты ничтожеством была, ничтожеством и осталась. — Он с силой потянул Джулию за ожерелье.

— Саймон, не надо. Это ожерелье Грейс.

— Ах, это ожерелье какой-то там Грейс. Прошу прощения. Да я в неделю тратил на тебя больше, чем стоят эти стекляшки. — Он снова дернул за нить.

Джулии стало тяжело дышать. Бусины врезались ей в горло. Саймон это видел и ждал, что она скажет теперь.

— Натали тебе соврала. Не знаю, зачем ей это было нужно. Все твои снимки я сожгла.

— Убедительный спектакль, — засмеялся он, — но всего лишь спектакль. Я помню, в каком ты была состоянии. И я знаю, что женщинам свойственно мстить. Особенно таким, как ты.

— Мстить? Тогда почему же я ждала больше года? Почему по горячим следам не отправила их в газету или не начала тебя шантажировать, требуя денег? Ты всегда гордился своей логикой. Куда она делась?

Саймон притянул ее к себе и зашептал на ухо:

— С такими романтическими дурами, как ты, логика не действует. Ты можешь меня ненавидеть, а снимки все равно хранить. Почему бы нам не продолжить разговор наверху? Я поищу снимки, а ты постараешься исправить мне настроение. — Он слегка укусил ее за мочку уха.

Джулия старалась дышать ровно, собирая всю смелость, какая у нее была. Холодные голубые глаза следили за каждым ее движением.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не уберешь руки. Моего отца ты очаровал своей вежливостью. Наверное, израсходовал тогда весь запас. На меня уже не осталось.

Саймон убрал руки.

— Я умею быть вежливым, в том числе и с тобой. Но не за просто так. — Он потянулся к ее щеке. — Сейчас мы пойдем наверх. Если я не найду снимков, я возьму кое-что другое. Так что хорошенько подумай, чем тебе проще вернуть улыбку на мое лицо. — (Джулия сжалась.) — Времена изменились. В прошлый раз ты капризничала, и я не стал настаивать. Но сейчас я своего не упущу. — Он снова обнял ее и попытался поцеловать.

* * *

Ровно в половине седьмого Габриель встал из-за стола и прошел в гостиную, ожидая, что сейчас Джулия ему позвонит. Но звонка не было.

Он проверил голосовую почту. Никаких сообщений от нее. Не было ни эсэмэсок, ни электронных писем. Без десяти семь он позвонил сам. После нескольких гудков телефон переключился в режим голосовой почты.

— Джулианна! Где ты сейчас? Позвони мне сразу же.

Домашнего номера Тома Габриель не знал, но быстро нашел через приложение «Белые страницы», имевшееся у него в айфоне. Домашний телефон тоже молчал. Потом включился автоответчик. Оставлять сообщение Габриель не стал.

«Почему она не отвечает ни по одному телефону? Где она? И где Том?»

Габриель не отмахивался от тяжелых предчувствий. Нужно ехать к ней и все проверять на месте. Никому ничего не объясняя, он выбежал из дома, вскочил в арендованную машину и на предельной скорости помчался к дому Тома, по дороге продолжая звонить по обоим номерам. На его счастье, он не попался на глаза полицейским, иначе его бы точно оштрафовали за превышение скорости.

* * *

Саймон уже чувствовал вкус скорой победы. Джулия — слабачка. Он привык пользоваться ее слабостью. Врать она не умела, и он сразу понял: она действительно сожгла его снимки. Похоже, Натали затеяла какую-то свою игру против него и решила подставить Джулию. Он уже больше не хотел искать снимки. Но он снова хотел Джулию — эту глупую, романтическую дуру, когда-то так цеплявшуюся за свою девственность.

Он сел на кушетку и, продолжая целовать Джулию, пытался усадить ее, а заодно раздвинуть ей ноги.

Но Джулия оставалась холодна к его поцелуям. Она просто их терпела, обмякнув, как тряпичная кукла. Ей и раньше было противно ощущать его язык у себя во рту. И не только язык. Джулия извивалась у него в руках, но ее отчаяние только возбуждало Саймона. Возбуждение нарастало. Саймон уже был готов расстегнуть молнию джинсов и освободить свой горячий, напрягшийся член. Но он решил вначале довести Джулию до нужного состояния.

Он продолжал целовать ее, пока отчаяние не придало ей смелости и она не начала молотить его в грудь. Вот теперь можно переходить к следующей фазе. Саймон взялся за пуговицы ее кофточки.

— Не надо. Саймон, не делай этого, — жалобно, со всхлипыванием просила она.

Эти мольбы приятно щекотали ему промежность.

— Тебе это понравится, — пообещал он, начиная мять ей ягодицы. — Сначала я должен убедиться, что тебе понравилось. Тогда я тебя отпущу. — Он целовал ей подбородок, постепенно двигаясь к шее. — Сомневаюсь, что тебе захочется повторения нашей последней ссоры… Не слышу ответа.

Ее трясло.

— Джулия!

— Нет, Саймон.

— Ну что ж…

Его глаза были закрыты, и он не увидел «любовной отметины», оставленной Габриелем. Саймон собирался сделать то же самое, но без всякой нежности. Она будет еще долго его вспоминать. Если у нее в Торонто действительно кто-то есть, пусть полюбуется. В следующий раз подумает, прежде чем грубить Саймону Тэлботу. И он с силой вонзил зубы в нежную кожу Джулии.

Она пронзительно вскрикнула от боли.

Саймон слизывал кровь из ранок, оставленных его зубами, наслаждаясь солоноватым вкусом и запахом ванили. Насытившись, он отстранился, чтобы полюбоваться отметиной. Да, теперь ей придется надевать свитера с высоким воротником, а он знал, что Джулии они никогда не нравились. Да, метка была чудовищной, болезненной и красной. Великолепно!

Джулия смотрела на него, словно раненая овечка с неимоверно длинными ресницами. Потом в ее взгляде что-то изменилось. «Вот так-то лучше», — подумал Саймон, облизывая губы и наклоняясь к ней. И вдруг Джулия со всей силой влепила ему пощечину. От неожиданности он разжал руки. Джулия вырвалась и бросилась к лестнице.

— Ах ты, долбаная сука! — заорал Саймон.

Он догнал ее на последних ступеньках и обеими руками схватил за лодыжку левой ноги. Джулия взвыла от боли, цепляясь за ступеньки, чтобы не упасть.

— Сейчас ты получишь незабываемый урок, — угрожающе прошипел он, хватая ее за волосы.

Единственным оружием Джулии оставалась правая, здоровая нога. Ни Джулия, ни тем более Саймон не предполагали, что ей удастся пнуть его в пах. Скорее всего, удар пришелся прямо по яйцам. Саймон потерял равновесие и замахал руками, стараясь не загреметь вниз по ступенькам. Джулия доковыляла до своей комнаты, скрылась за дверью и щелкнула замком.

— Ну, сука, теперь пощады не жди! — орал он, держась за предмет своей гордости.

Дверная ручка была старой, в виде скобы. Джулия просунула в нее ножку стула и тут же поняла: для разъяренного Саймона это не преграда. Задвижка тоже была хлипкой. Нужно подвинуть комод. Джулия уперлась плечом в боковую стенку комода. На пол полетели старые фотографии в рамках. Вслед за ними упала и мгновенно разбилась фарфоровая кукла. Не обращая внимания на боль в лодыжке, Джулия толкала и толкала громоздкий комод. Саймон уже рвал дверь на себя, выкрикивая ругательства.

Наконец ей все-таки удалось подпереть дверь комодом. В ее распоряжении были считаные минуты, чтобы позвонить. Дверь не настолько крепка и вряд ли долго выдержит натиск Саймона.

Телефон стоял на ночном столике. Джулия похромала туда, но задела аппарат локтем и сбросила на пол.

— Scheisse!

К счастью, телефон по-прежнему работал. Дрожащими пальцами Джулия давила на кнопки, набирая номер мобильника Габриеля. Вместо ответа произошло мгновенное переключение на голосовую почту. Стандартное приглашение она слушала под аккомпанемент продолжающихся ударов в дверь. Джулия догадалась: Саймон пытался снять дверь с петель. Если у него получится, все преграды будут бесполезны.

— Габриель, немедленно приезжай в наш дом! Здесь Саймон. Он ломится в мою комнату. Я подперла дверь комодом, но это ненадолго…

Теперь Саймон разбегался и бил в дверь ногой. От каждого удара дверь вздрагивала. Она уже висела косо, и в проеме обозначилась щель. Как только Саймон полностью сорвет дверь с петель, опрокинуть комод будет секундным делом. И тогда…

Даже при обеих здоровых ногах прыжок с высокого второго этажа был чреват ушибами, а то и более серьезными травмами. С ее лодыжкой последствия могли быть и вовсе непредсказуемыми. Но дальше ждать Джулия не могла. Она бросила трубку, проковыляла к окну, открыла шпингалет, приготовившись вылезти на крышу. В это время она увидела подкатившую машину Габриеля. Не выключая двигателя, Габриель выскочил наружу и побежал через лужайку к дому.

— Джулия! Держись! Я уже здесь!

В ответ послышалась грязная брань Саймона. Хлопнула входная дверь. Скрипнули ступеньки лестницы… Потом были глухие удары, но уже не в дверь. Еще через какое-то время что-то тяжело рухнуло на пол и загрохотало вниз.

Джулия подползла к полуразвороченной двери. В коридоре было тихо. Теперь звуки доносились со двора. Джулия снова потащилась к окну… Саймон лежал на лужайке, зажимая разбитый нос. Ему удалось подняться. Все его лицо было в крови. Джулия и глазом моргнуть не успела, как к окровавленному носу добавился окровавленный рот. Габриель нанес ему хук правой, выбив несколько зубов.

— Кретин! — заревел Саймон, выплюнул выбитые зубы и бросился на Габриеля, сумев нанести ему удар в грудь.

Осмелевший Саймон увидел, что Габриель пошатнулся и отступил, и немедленно бросился на него, считая, что противник ослаблен. Но реакция Габриеля была молниеносной: два удара в живот заставили Саймона согнуться и рухнуть на сизую траву.

Габриель расправил плечи и наклонил голову вбок. Джулию поразило его необычайное спокойствие, как будто это не он, а его двойник только что лишил нескольких зубов сына сенатора Тэлбота.

— Вставай, — произнес Габриель, и от звука его голоса у Джулии внутри все похолодело. — (Саймон что-то простонал.) — Я, кажется, велел тебе встать.

Сейчас Габриель был похож на ангела-мстителя: прекрасного собой, страшного своей силой и абсолютно беспощадного.

Саймон не шевелился. Тогда Габриель схватил его за волосы и рывком поднял на ноги.

— Если ты вздумаешь еще раз приблизиться к ней, я тебя убью. И не убил тебя сейчас только потому, что Джулианне было бы тяжело видеть меня в тюрьме. Да и я не хочу оставлять ее одну после всего того, что ты, сукин сын, сделал с ней. Запомни, скотина: если снимки или видео, даже отдаленно похожие на нее, появятся в Интернете или в бульварной газетке, ты подпишешь себе смертный приговор. Я найду тебя в любой точке Земли. Когда-то я держался по десять раундов против ребят с Юга, а они не чета тебе. Так что сил голыми руками раскроить твой поганый череп у меня хватит… А теперь получи еще одно доказательство серьезности моих слов.

Габриель отошел на шаг и левой рукой нанес Саймону апперкот в челюсть. Саймон беззвучно рухнул на землю, раскинув руки. Габриель вытащил носовой платок, невозмутимо вытер перепачканные кровью пальцы и поглядел на дверь. Оттуда как раз вышла Джулия и попыталась спуститься с крыльца.

— Джулия! — Габриель бросился к ней и успел поймать падающую со ступенек девушку. — Дорогая, ты как? — Он прижал ее к груди и стал нежно укачивать, как ребенка. — Джулия!

Габриель откинул ей волосы с лица. Ее губы были красными и распухшими, на шее темнели царапины. Габриеля испугали не столько ее очумелые глаза, сколько кровавая отметина на шее.

«Неужели эта двуногая скотина посмела ее укусить?»

— Джулия, как ты себя чувствуешь? Он что… — Габриель взглянул на ее одежду, боясь увидеть самое страшное.

К его удивлению, одежда не была даже разорвана. Джулия была полностью одета, только несколько расстегнутых пуговиц на блузке.

Он закрыл глаза и мысленно поблагодарил Бога, что не опоздал. Окажись он здесь несколькими минутами позже, неизвестно, какую бы картину он застал.

— Поехали со мной, — твердым, излишне бодрым голосом произнес Габриель.

Он снял куртку и набросил ей на плечи. Потом застегнул все пуговицы на блузке и осторожно усадил Джулию на пассажирское сиденье джипа.

Джулия держалась за искалеченную лодыжку и что-то бормотала.

— Что случилось? — спросил Габриель. Не дождавшись ответа, он потянулся, чтобы снова откинуть с ее лица упрямые пряди. Джулия вздрогнула и отвернулась. Габриель даже замер. — Джулия, очнись. Это я, Габриель. Сейчас мы поедем в больницу. Слышишь? У тебя что-то с ногой. Там тебе помогут.

В ответ — ни слова, ни даже легкого кивка. Она не дрожала, не плакала. Это был шок. Габриель набрал домашний номер Кларков.

— Ричард? С Джулией беда… Что случилось? В дом к Тому заявился этот Саймон… То-то и оно, что она была в доме одна. Она сумела закрыться у себя в комнате. У нее что-то с ногой. Я сейчас везу ее в Санбери. Если хочешь, подъезжай туда… Тогда до встречи. — Габриель посмотрел на Джулию, надеясь, что она хоть как-то отреагирует. — Мы сейчас едем в больницу, в Санбери. Ричард тоже подъедет. У него там знакомый врач.

Джулия по-прежнему молчала. Тогда Габриель позвонил в справочное и узнал номер местного пожарного депо. На его звонок включился автоответчик. Габриель в нескольких фразах описал случившееся с Джулией.

«А ведь прежде всего виноват ее чертов отец. Почему, черт побери, он оставил ее одну в доме?»

— Я ударила его, — высоким, пронзительным голосом произнесла Джулия.

— Что ты сказала?

— Он целовал меня… Я его ударила… Прости меня. Я совсем не хотела с ним целоваться. Прости. Я виновата. Виновата.

Габриель благодарил судьбу, что ему сейчас важнее всего поскорее привезти Джулию в больницу. Иначе… он просто вернулся бы на лужайку и расправился с Саймоном, не думая о последствиях.

Джулия бормотала что-то маловразумительное и одновременно страшное. Что-то о том, как он ее целовал, потом о Натали. Но страшнее всего было слышать, что теперь Габриель бросит ее, поскольку она покусана и вообще она не женщина, а… никчемная подстилка…

«Что же этот подонок успел сделать с ней?»

— Успокойся, Беатриче… Слышишь? Беатриче, посмотри на меня.

Джулия не сразу узнала это имя. Она повернулась к Габриелю. Ее глаза по-прежнему оставались испуганными, словно Саймон притаился на заднем сиденье и в любой момент мог снова броситься на нее.

— Дорогая, ты ни в чем не виновата. Ты поняла? Ты не хотела целоваться, но тебе с ним было не справиться.

— Я не собиралась тебя обманывать. Мне очень стыдно, — прошептала она.

— Джулия, я тебя ни в чем не виню. Наоборот, я очень рад, что ты его ударила. Такие, как он, вообще не должны ходить по земле.

Габриель боялся даже думать о том, какой ад пережила Джулия в отцовском доме.

* * *

Приехав в больницу, Ричард сразу же направился в холл приемного покоя, где и нашел Габриеля с Джулией. Габриель нежно гладил ее по волосам и что-то говорил. Ричард удивился не самой сцене, вполне привычной для больницы, а уровню близости между его приемным сыном и Джулией. Более того, он был даже ошеломлен.

Пока ждали приезда врача, Ричард осторожно осмотрел лодыжку Джулии. Каждое прикосновение его пальцев заставляло Джулию вскрикивать и морщиться от боли. Краешком глаза Ричард посмотрел на Габриеля. Тот кусал костяшки пальцев.

— Думаю, перелома у тебя нет. Скорее всего, это вывих. Габриель, Джулии сейчас не помешает чашка чая и что-нибудь вкусненькое. Будь добр, сходи в кафетерий.

— Я ее не оставлю, — с мальчишеским упрямством пробурчал Габриель.

— Тебе сходить за чаем — две минуты. А мы тут с Джулией поговорим.

Габриель нехотя кивнул и направился в больничный кафетерий.

Ричард, конечно же, увидел две отметины на шее Джулии. Первая была совсем свежей и напоминала укус. Вторая имела совсем иное свойство и говорила о страстных чувствах. Появилась она, скорее всего, день назад, если не раньше. Похоже, отношения между Габриелем и Джулией более близкие, чем он думал.

— Грейс много работала здесь. Волонтером. Ты это знала? — (Джулия кивнула.) — Чем ей только не приходилось заниматься! Но чаще всего она помогала жертвам домашнего насилия. — Ричард вздохнул. — Она видела столько страданий! Иногда это были дети. Кого-то спасти не удавалось, хотя их физическое состояние не внушало опасений. Этих людей убивал психологический шок. — Ричард посмотрел Джулии в глаза. — Я скажу тебе то же, что Грейс говорила своим пациентам… Ты ни в чем не виновата. Какие бы ошибки ты ни совершала, не верь, будто заслуживаешь такой судьбы. Ни в коем случае. И еще тебе скажу: не припомню, когда я гордился своим сыном больше, чем сегодня.

Джулия молча разглядывала свою несчастную лодыжку.

Вскоре к ним подошел невысокий симпатичный мужчина азиатской внешности.

— Ричард, рад тебя видеть, — произнес он, протягивая руку.

Ричард встал и крепко пожал руку врача:

— Здравствуй, Стивен. Хочу тебе представить Джулию Митчелл. Она друг нашей семьи. Даже больше чем друг. Джулия, познакомься: это доктор Лин.

Стивен позвал санитара, Джулию усадили на каталку и повезли в смотровой кабинет. Доктор Лин заверил Ричарда, что отнесется к пациентке как к родной дочери.

Зная, что Джулия попала в хорошие руки, Ричард решил пойти в кафетерий и найти там сына. Свернув в коридор, Ричард понял, что Габриель не дошел до кафетерия. Он стоял посреди коридора и довольно громко спорил с Томом Митчеллом.

— Я всяко лучше тебя разбираюсь в людях! — кричал Том, потрясая кулаками перед самым носом Габриеля.

— Очень сомневаюсь, мистер Митчелл. Иначе мне бы не пришлось нестись в ваш дом и разбираться с этой двуногой тварью. Запоздай я на пять минут, он бы изнасиловал вашу дочь в ее спальне.

— Джентльмены, вы находитесь в больнице. Здесь не место для подобных разговоров, — одернул их Ричард.

Том кивнул ему и тут же снова повернулся к Габриелю:

— Я рад, что Джулия не пострадала. Если ты ее действительно спас… что ж, я в долгу перед тобой. Но тут еще выяснять надо. Пока я сюда ехал, мне позвонили из полиции. Оказывается, ты до полусмерти избил сына сенатора Тэлбота. Может, это ты ворвался в мой дом и спровоцировал драку. Ты ведь наркоман!

— Я готов сделать тест на наличие наркотиков у меня в крови. — Глаза Габриеля потемнели. — Мне нечего скрывать. И вместо того чтобы беспокоиться о сенаторском сынке, почему бы вам не подумать о собственной дочери? Между прочим, оберегать Джулианну — это ваша обязанность. Ваш отцовский долг. Но у вас это никогда не получалось. На дочь у вас вечно не хватало времени. Том, как вы могли, зная, что собой представляет ваша жена, отправить к ней маленькую девочку.

Том стиснул кулаки до снежной белизны. Казалось, еще немного — и синие жилы на них лопнут.

— Заткнись! Ты сам не знаешь, о чем говоришь! Ты еще будешь учить меня, как мне воспитывать дочь! Ишь, образец примерного поведения выискался. Или забыл, какой хвост разных гадостей за тобой тянется? Нечего соваться в наши семейные дела. И не смей приставать к Джулии, пока за решеткой не оказался!

— Это я-то не знаю, о чем говорю? Бросьте, Том. Вам было удобно закрывать глаза. Так спокойнее. Сент-Луис далеко. У вашей жены был проходной двор. Дружки менялись чуть ли не каждую неделю. И все это на глазах вашей маленькой дочери. Однажды в вас все-таки заговорила отцовская совесть, и вы забрали дочь к себе. Но вас хватило всего на год. Чем же вам так помешала девятилетняя Джулия? Может, она скверно себя вела? Или требовала нарядов и игрушек? Или, что еще хуже, требовала к себе внимания? Вашего отцовского внимания! Но ваше внимание безраздельно принадлежало местной пожарной команде.

Тома Митчелла душила ярость. В таком тоне никто и никогда не смел с ним говорить. В нем боролись два желания: заехать Габриелю между глаз или сбегать в пикап за охотничьей винтовкой и всадить ему пулю в лоб. Спохватившись, что свидетелей будет более чем достаточно, он заковыристо обругал Габриеля и двинулся к стойке администрации, чтобы выяснить, сколько будет стоить лечение Джулии и ее возможное пребывание в больнице.

К тому времени, когда Джулия на костылях вышла из травматологического отделения, Том успел остыть. Как часто бывало, гнев в нем уступил место глубокому чувству вины.

Габриель подбежал к Джулии.

— Как ты? — спросил он, указывая на перебинтованную ногу. — Это серьезно?

— Переломов нет. Спасибо тебе, Габриель. Я и думать боюсь, что бы могло… — Впервые за все это время Джулия дала волю слезам.

Габриель обнял ее за плечо и нежно поцеловал в лоб. Все это происходило у Тома на глазах. Ничего не понимая, он подошел к Ричарду. После недолгого разговора с ним Том снова вернулся к дочери:

— Джули, ты как? Хочешь поехать домой? Если нет, Ричард предлагает остаться у них. — Он переминался с ноги на ногу.

— Домой я не поеду… Не могу.

Джулия одной рукой обняла отца. Он что-то прошептал ей на ухо и торопливо покинул больницу. Вслед за ним ушел и Ричард, понимая, что его присутствие здесь излишне.

— Можем ехать, — сказал Габриель.

— Мне тут навыписывали лекарств. Но у них не все есть.

— Пустяки. По дороге заедем в аптеку. Насчет одежды не волнуйся. Потрясем сестринский гардероб. Что-нибудь и у меня найдется. В крайнем случае можем забрать твой чемодан.

— Я не могу туда возвращаться, — всхлипнула Джулия.

— Тебе и не нужно.

— А что с… ним!

— Думаю, это чудовище ты больше не увидишь. Пусть скажет спасибо, что остался жив. Сейчас им занимается полиция.

Джулия посмотрела в его глаза и увидела только искреннюю заботу.

— Я люблю тебя, Габриель.

Поначалу он словно не услышал ее признания. Потом порывисто обнял и молча поцеловал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

После обеда Скотт заехал навестить школьного друга, оставшегося жить в Селинсгроуве. Возвращаясь обратно, он оторопел: возле дома стояли две полицейские машины со включенными мигалками. В гостиной инспектор Джейми Робертс допрашивала Джулию, а в столовой инспектор Рон Квинн вел допрос Габриеля. Ричарда уже допросили.

— Может, кто-нибудь объяснит мне, что делают копы в нашем доме? Ну, что натворил Габриель на этот раз? — Скотт стоял на кухне и сверлил взглядом отца и сестру.

Эрон молча достал из холодильника бутылку пива, открыл и так же молча подал Скотту. Скотт благодарно кивнул и припал к бутылке.

— Саймон Тэлбот напал на Джулию, — тихо сказал ему Эрон.

— Что? — Скотт едва не поперхнулся пивом. — Как она?

— Этот мерзавец здорово укусил ее и едва не сломал ей лодыжку, — добавила Рейчел.

— Он что, ее… — Скотт не мог заставить себя произнести последнее слово.

— Я спрашивала у нее, — покачала головой Рейчел. — Может, и не надо было, но я не удержалась. Джулия сказала, что нет.

Все облегченно вздохнули.

— Где эта тварь Саймон? — заорал Скотт, шумно опуская на стол недопитую бутылку. — Эрон, собирайся. Пора этого красавчика проучить.

— Габриель уже вправил ему мозги. Квинн сказал, что Саймона пришлось срочно везти в больницу и накладывать швы на челюсть. Габриель ему и несколько зубов выбил, — сказал Эрон.

— Что-что? — удивился Скотт. — Это наш-то профессор? А он с какой стати встрял?

Эрон и Рейчел понимающе переглянулись.

— Я все равно должен посмотреть на это сенаторское отродье, — хрустя пальцами, заявил Скотт. — Задам ему парочку вопросов.

— Оставь это заботам полицейских, — покачал головой Эрон. — После больницы Саймона ждет заключение под стражу.

— Но объясните мне, зачем Габриелю понадобилось марать свои профессорские ручки ради Джулии? Они едва знакомы.

— А вот тут ты ошибаешься, — возразила Рейчел, подходя к брату. — Они успели познакомиться, и настолько, что они пара.

— Повтори еще раз, — попросил сбитый с толку Скотт.

— Повторяю: Джулия и Габриель — пара.

— Вот черт! — тяжело выдохнул Скотт. — А у нее-то где глаза были?

И прежде чем собравшиеся успели высказать свои предположения, на кухню вошел Габриель. Увидев встревоженные лица, он тоже нахмурился:

— Где Джулианна?

— Джейми еще не окончила ее допрос, — ответил Ричард. Он улыбнулся и похлопал приемного сына по плечу: — Я очень горжусь тобой, сынок. Ты ведь спас Джулию. Мы все благодарны тебе, что ты поспел вовремя.

Габриель поджал губы и растерянно кивнул.

— Конечно, за то, что вышиб зубы Саймону Тэлботу, тебя надо наградить, — довольно угрюмо произнес Скотт. — А за то, что клеишься к Джулии, тебя самого надо побить. Не годишься ты ей. Ни с какой стороны. — Скотт поморщился и хватил кулаком по столу.

— Моя личная жизнь тебя не касается, — холодно отчеканил Габриель.

— Касается, раз ты за Джулию принялся. Хорош профессор! Уже со своими аспирантками трахается. Тебе мало красоток, которые сами под тебя лезут?

Рейчел молча побрела к двери, предчувствуя новую ссору.

Габриель стиснул кулаки и почти вплотную подошел к Скотту:

— Еще одно подобное слово о Джулианне — и я тебя поколочу.

— Скотт, остынь, — посоветовал ему Эрон, вставая между ним и Габриелем. — Ты забыл, что в доме полиция?

— Джулия не из тех девчонок, с кем можно покувыркаться, а потом бросить. На таких, как она, женятся, — не унимался Скотт.

— Думаешь, я этого не знаю? — сердито спросил Габриель.

— А ты думаешь, она еще не наелась придурками?

— Скотт, угомонись, — тихо, но твердо сказал сыну Ричард. Скотт повернулся к отцу, о присутствии которого совершенно забыл. — Хочу тебе напомнить: Габриель спас Джулию от потенциального насильника.

Скотт посмотрел на отца так, словно тот сообщил ему нечто такое, о чем все, кроме него, давно уже знали.

Чтобы брата не понесло дальше, Рейчел решила сменить тему:

— Габриель, оказывается, ты знаком с Джейми Робертс. Вы учились с ней в старших классах?

— Да.

— Дружили?

— Чуть-чуть.

Все повернулись к Габриелю, но он быстро покинул кухню.

Через несколько минут Ричард встал и позвал Скотта с собой в кабинет. Скотт молча пошел за отцом.

— Я хочу поговорить о твоем отношении к Габриелю, — все тем же тихим, но твердым голосом начал Ричард, когда они вошли к нему в кабинет.

В доме Кларков никто и никогда не поднимал руку на детей. Самым суровым наказанием считался разговор в отцовском кабинете, и сейчас Скотт вновь ощутил себя нашкодившим подростком.

К его удивлению, отец был немногословен. Ричард кивком указал на картину, что висела у него за спиной. То была репродукция с известного полотна Рембрандта «Возвращение блудного сына».

— Ты помнишь притчу, послужившую сюжетом этой картины?

Скотт нехотя кивнул. Сейчас он предпочел бы получить отцовский подзатыльник.

* * *

Проснувшись, Джулия села на постели, хватая ртом воздух.

«Это был только кошмарный сон. Это был только кошмарный сон. Всего-навсего сон».

Она огляделась по сторонам, еще не веря, что находится в одной из комнат дома Кларков, а не в своей спальне, на полу, придавленная Саймоном. Это ее немного успокоило.

Джулия включила настольную лампу. Темнота мгновенно исчезла, и Джулия воочию убедилась, что это действительно дом Кларков. На столике, рядом с лампой, лежали обезболивающие таблетки. Их и воду заботливо принес Габриель, когда несколько часов назад укладывал ее спать. Он, не раздеваясь, лег рядом и держал ее в своих объятиях, пока она не уснула. Потом он ушел.

«Я не могу без него».

Габриель был ей нужнее таблеток, света и даже воздуха. Его объятия, его голос, шепчущий успокоительные слова. Только он один мог заставить ее забыть о случившемся. Джулии хотелось поскорее оказаться рядом с ним. Поцеловать его, вдохнуть его запах и тогда поверить, что все позади.

Она проглотила несколько таблеток, снимавших боль в лодыжке, после чего встала и на одной ноге запрыгала в комнату Габриеля, чтобы снять сердечную боль. В коридоре она замерла, прислушиваясь к звукам из других комнат. Убедившись, что везде тихо, она открыла заветную дверь и запрыгнула внутрь.

Глаза Джулии быстро привыкли к полумраку. Жалюзи не были опущены. Габриель лежал на спине, на той стороне кровати, где у него в квартире обычно лежала она. Хромая, Джулия подошла к другой стороне кровати, откинула одеяло и уже поставила колено на постель.

— Джулианна? — Тихий шепот Габриеля напугал ее, и она зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. — Постой.

Она замерла. Ей вдруг показалось, что Габриель не особо рад ее появлению.

— Прости, что напрасно тебя потревожила. Сейчас уйду. — Ей вдруг стало стыдно за свою навязчивость. Кусая губы, она стала медленно подниматься.

— Джулия, я не то имел в виду. Подожди, я сейчас.

Он встал, держась к ней спиной. Теперь она догадалась о причине его скованности: он лежал совершенно голым и не хотел смущать ее своей наготой.

Единственным светом в его комнате был сейчас свет звезд. Габриель на фоне звездного света. Короткие мгновения, пока он нагибался за трусами, Джулия беззастенчиво любовалась его телом: мощной спиной, широкими плечами, длинными сильными ногами и, конечно же, его бесподобными ягодицами.

Натянув трусы, Габриель повернулся к ней лицом, подарив новое удивительное зрелище. Даже дракон на его груди казался сейчас мирно спящим.

— Так, наверное, лучше, — засмеялся он. — Зачем смущать тебя моим голым телом?

Джулия не засмеялась вместе с ним, но смысл шутки поняла.

— Почему ты не спишь? — спросила она, укладываясь рядом.

— Я поставил будильник. Хотел проведать тебя среди ночи. Проснулся сам… Как твоя лодыжка?

— Болит.

— Ты приняла таблетки? Я их оставил возле стакана с водой.

— Две штуки проглотила. Но они действуют не сразу.

Габриель повернулся к ней боком и стал целовать ее пальцы.

— Ты моя маленькая воительница. — Он гладил ей волосы, пропуская пряди между своих пальцев. — Это боль в лодыжке тебя разбудила?

— Нет. Мне приснился кошмар.

— Хочешь об этом поговорить? — спросил Габриель.

— Нет.

Габриель крепче обнял ее, показывая: если она передумает, он готов выслушать ее самым внимательным образом.

— А ты хочешь меня поцеловать? — спросила она.

— Я думал, после случившегося ты вообще не захочешь, чтобы я к тебе прикасался.

Джулия потянулась к нему губами. Сама.

Они словно поменялись ролями. Теперь Габриель осторожничал, боясь малейшим движением причинить ей душевную боль. Но он ошибался. Джулия нуждалась в его поцелуях. Ей хотелось пить его тепло, греться в его огне, поскольку Габриель сейчас занимал все ее мысли.

Джулия провела языком по его нижней губе, потом ее язык проник глубже, и началось их неистовое «танго языков».

Ее окутала знакомая, приятная волна наслаждения. Джулия самозабвенно целовалась с Габриелем, и ей ни о чем не хотелось думать. Даже о своей покалеченной лодыжке. Вскоре к их поцелуям добавились знакомые ласки. Они оба стонали от наслаждения. Потом Габриель изменил позу и навис над нею. Его правая рука скользнула по ее шее, коснулась плеча, замерла над холмиком ее груди, миновала ребра и застыла на бедре. Одежда, которая сейчас была на Джулии, состояла из спортивного топика Рейчел и ее же облегающих спортивных трусов. Поскольку хозяйка одежды была худощавее своей подруги, наряд очень соблазнительно подчеркивал все выпуклости и округлости тела Джулии.

Даже в полумраке Джулия была прекрасна. Габриель любовался ею, пока вдруг не почувствовал, что его колено протиснулось ей между ног. До сих пор это был запретный прием, но сегодня Джулия сама с готовностью развела ноги.

Она хотела большего. Она требовала большего. Ее дыхание стало судорожным, прерывистым, а ее руки буквально вцепились Габриелю в волосы, не отпуская его голову и не давая оторвать губы от ее губ.

Габриель ласкал ей груди через ткань топика. Это было приятно, но сегодня Джулии хотелось переступить черту. Зачем одежда? К чему условности? Она хочет его. Не надо ждать никакой Флоренции. Пусть это случится сегодня. Сейчас.

Джулия взялась за низ топика, намереваясь снять. Габриель помешал ей, погрузив в новую волну ласк и заставив на время забыть о мокрой от пота одежде. Их поцелуи стали еще жарче и неистовее.

— Я сейчас… сниму все, — прошептала она. — Ты мне помоги… только ногу не задень.

Джулия опять взялась за низ топика, но пальцы Габриеля сжали ей обе руки.

— Джулианна, не надо. — Он тяжело дышал. — Пожалуйста… остановись. — Он отодвинулся, встал на колени, стараясь успокоить дыхание.

— Значит, ты… не хочешь?

От ее тихого голоса и невинного вопроса у Габриеля сжалось сердце. Он покачал головой и закрыл глаза.

Габриель ее не хочет! Когда Джулия поняла, что это не шутка, у нее в мозгу зазвучали самые гадкие и жестокие слова, которые она слышала от Саймона… «Глупая сука! Даже подстилкой не можешь быть. Кому нужен кусок льда? Кто вообще согласится лечь с тобою?»

Джулия повернулась на бок и осторожно спустила ноги на пол. Сейчас ей хотелось поскорее добраться до своей комнаты и не разреветься по дороге. Но прежде чем она встала на здоровую ногу, две сильные мужские руки обняли ее за талию. Габриель уложил ее себе на грудь. Теперь ее ноги свешивались с кровати, а лопатки ловили биение его сердца. Ощущение было незнакомым, но предельно эротичным.

— Пожалуйста, не уходи, — прошептал он, целуя ее в ухо. Он потерся носом о ее шею. Джулия всхлипнула. — Я не хотел тебя огорчить. Тебе очень больно?

Джулия не отвечала. Тогда Габриель снова поцеловал ее в ухо и обнял уже крепче.

— Больно, но это другая боль, — сказала она, по-прежнему боясь разреветься.

— Расскажи мне о ней. Расскажи, чем я сделал тебе больно.

«И он еще не понимает!»

— Ты говорил, что хочешь меня. А сейчас, когда я наконец была готова тебе отдаться, ты вдруг меня отверг.

Габриель шумно, со свистом, втянул в себя воздух. Джулия почувствовала, как напряглись его руки. И не только руки.

— Ты что, Джулианна! Я ни в коем случае не отвергаю тебя. Я тебя очень хочу. Ты такая красивая, такая соблазнительная. Скажи, ты действительно хочешь, чтобы это произошло у нас здесь?

Джулия медлила с ответом, и это был единственный ответ, нужный Габриелю.

— Дорогая, даже если ты и готова, я не войду в тебя сегодня. У тебя повреждена лодыжка. Нужно подождать, пока она заживет. Я должен убедиться, что все твое тело в полном порядке. Только тогда мы с тобой займемся изучением… разных поз.

Джулия понимала: он хочет обратить это в шутку и пытается ее рассмешить.

— Но важнее всего — дождаться, когда исчезнет вот это.

Габриель осторожно провел пальцем вокруг укуса, оставленного Саймоном. Джулия вздрогнула, и его сейчас же обдало волной гнева. Габриель совладал со своими чувствами. Он целовал ей шею до тех пор, пока Джулия не вздохнула и не склонила голову ему на плечо.

— Джулия, дорогая, интимная близость не таблетка, чтобы заглушить эмоциональную боль. И я был бы никудышным возлюбленным, если бы сейчас воспользовался твоей слабостью. Тебе это понятно? — (Подумав, Джулия кивнула.) — С тобой сегодня произошел кошмар наяву. Естественно, тебе хочется поскорее все это забыть. У тебя сейчас обнажены все нервы, и ты острее, чем прежде, нуждаешься в защите. Джулианна, это нормальная человеческая потребность. Тебе нечего стыдиться. Я хочу помочь тебе, любовь моя. Очень хочу. И есть много способов это сделать. Чтобы привлечь мое внимание, не нужно срывать с себя одежду. Все мое внимание и так принадлежит тебе. Я и без интимной близости могу тебе показать, насколько ты желанна.

— Это как? — недоверчиво прошептала Джулия.

— Сейчас увидишь.

Габриель поцеловал ее и перевернул на спину. Сам он лежал на боку, подперев голову локтем, и смотрел в ее большие грустные глаза. Потом осторожно, не торопясь, он стал гладить ей волосы. Его пальцы двигались по ее щекам, смахивая слезы. Потом настал черед подбородка, щек, бровей.

Не касаясь ее грудей, Габриель вел пальцем по ложбинке между ними. Ниже, еще ниже, до живота, где была полоска голого тела. Там его палец стал чертить замысловатые узоры, затем он положил ладонь на ее руку и поцеловал в грудь.

— Как хорошо, — едва слышно выдохнула Джулия.

— Мы с тобой вдвоем. Ты и я. Больше никого. И мне сейчас важнее всего твой покой. Если хочешь вернуться в свою комнату, я тебя перенесу. Может, тебе удобнее спать одной? Я готов сделать для тебя все, что в моих силах. Но, дорогая, не проси, чтобы этой ночью я взял твою девственность. Ты мне ее подаришь, но не сегодня.

— Я хочу остаться здесь. Без тебя я плохо сплю, — призналась Джулия.

— И я плохо сплю без тебя. Как хорошо, что это у нас общее. — Габриель поцеловал ее и осторожно повел руку к ее ягодицам. — Теперь ты убедилась, что мое внимание к тебе ничуть не ослабело? — Он снова поцеловал ей шею. — Прости, что тогда поставил тебе отметину.

— Не надо просить прощения, Габриель. Мне… нравится твоя отметина. И я с удовольствием вспоминаю, как она появилась.

— Мне нужно быть внимательнее.

— Ты и так очень внимателен, — вздохнула Джулия.

— Тогда, дорогая, перевернись на живот.

Джулия не сразу, но легла на живот и повернула голову, чтобы видеть Габриеля и показать, что она полностью доверяет ему.

Габриель встал на колени и осторожно откинул ей волосы:

— Расслабься. Почувствуй, какая ты красивая.

Осторожно, обеими руками, Габриель стал массировать ей шею, плечи, спину, исследуя каждый дюйм ее тела с головы до кончиков пальцев. Особое внимание он уделил массажу каждой стопы.

Джулия тихо стонала.

— Помнишь, как ты осталась со мной после того жуткого семинара?

Она кивнула, закусив губу.

— Тогда ты относилась ко мне с большим недоверием. У тебя были для этого все основания. Но уже тогда я решил, что я… Словом, любовь моя, со мной ты всегда будешь в безопасности. Обещаю.

Закончив массаж руками, Габриель повторил все это губами. Вряд ли тот, кто от нее устал или кому она надоела, стал бы столько возиться с нею. Когда он вытянулся и лег рядом, Джулия обняла его и страстно поцеловала.

— Спасибо тебе, Габриель, — только и могла сказать она.

Теперь она понимала, что поторопилась отдаться ему телом. Вначале нужно обнажить душу. Она вдруг почувствовала: момент настал. Сейчас. Ее душа устала хранить секреты. Его секреты.

Габриель и так многое ей рассказал о себе. Почему она должна таиться? Пусть ей будет больно рассказывать, но еще больнее оставлять это внутри.

— Мы с ним встретились на вечеринке. Я тогда была первокурсницей… — Джулия откашлялась и перешла на шепот. — Он учился в Пенсильванском университете. Я слышала о его отце, но заинтересовалась его сыном не поэтому. Мне он понравился, потому что был веселым, остроумным и мы неплохо проводили время вместе. Меня очень удивило, когда в мое первое студенческое Рождество он без всякого приглашения приехал в Селинсгроув. Он знал, что мне нравятся итальянские вещи, и поэтому привез в подарок ярко-красный итальянский мотороллер «Веспа». Он даже название придумал — «Джулия красная». — (Габриель удивленно поднял брови.) — Естественно; это ты пробудил во мне любовь ко всему итальянскому. Но тогда я уже не надеялась снова тебя увидеть. Я решила, что ты меня забыл. Сколько можно жить воспоминаниями? Я понравилась его родителям. И они приглашали нас в Вашингтон или на различные политические мероприятия в Филадельфии. Несколько месяцев мы встречались с ним как друзья. Но потом он сказал, что хочет от меня большего. Я согласилась. С того момента наши отношения изменились. Везде и во всем он хотел и требовал большего.

Даже в ночном сумраке было видно, как вспыхнули щеки Джулии. Габриелю показалось, что у нее поднялась температура. Он стал осторожно гладить ей плечи.

— Потом он заявил: раз он мой парень, я не должна отказывать ему в сексуальной близости. Когда я сказала, что не готова, он обозвал меня фригидной. Он думал задеть мое самолюбие, а получилось наоборот. Не стану тебе врать: свою девственность я тогда сберегала не для тебя. Просто не хотела, чтобы меня принуждали к сексу. Наверное, это слишком похоже на детские капризы.

— Нет, Джулианна, это не детские капризы, а неотъемлемое право каждой женщины решать, с кем она хочет или не хочет спать.

Джулия слабо улыбнулась:

— Чем сильнее он на меня давил, тем больше я старалась ублажить его другими способами. Он вел себя так, будто имел все права на меня. Он запретил мне встречаться с Рейчел. Думаю, он не мог ей простить, что она невзлюбила его с первого раза. Я старалась его не злить и всячески избегала ссор. А его прежняя любезность почти исчезла. — Она замолчала, обдумывая, как строить дальнейший рассказ.

— Он тебя бил? — спросил Габриель, заставляя себя говорить спокойно.

— Не совсем.

— Джулианна, это не ответ. Он тебя бил?

Она почувствовала: Габриеля уже трясет от злости. Врать ему она не хотела, но не знала, какие слова услышит от него, когда Габриель узнает о дальнейшем. Тщательно подбирая каждое слово, она сказала:

— Раза два он меня сильно толкнул. Натали, моей соседке по комнате в общежитии, даже пришлось оттаскивать его от меня.

— В юридической практике это называется покушением на насилие. — (Джулия отвела глаза.) — Но об этом мы поговорим потом. Не сейчас.

— Знаешь, его слова были больнее и противнее любых его действий, — продолжила Джулия, грустно рассмеявшись. — Правда, он относился ко мне лучше, чем моя мать. Но бывали моменты, когда я сама хотела, чтобы он меня ударил. Тогда бы наши отношения разом прекратились. А постоянно выслушивать его монологи о моей фригидности и женской никчемности… — Она вздрогнула. — Если бы он меня ударил, я могла бы пожаловаться отцу, показать след от удара. Тогда отец поверил бы.

Услышанного Габриелю было уже достаточно, чтобы возненавидеть и Саймона, и ее отца. И хотя Габриель сдерживал свой гнев, Джулия чувствовала, как все у него внутри кипит от злости.

— Рядом с ним я постоянно ощущала свою… неполноценность. И он все время поддерживал во мне это ощущение. Поскольку я отказывалась с ним спать, он требовал… других удовольствий. Их я тоже не умела доставить так, как ему хотелось бы. Он злился, говорил, что, скорее всего, я и в постели окажусь «никудышной подстилкой». — Джулия вновь нервно засмеялась. — Я не хотела тебе об этом рассказывать, но сегодня решила: ты должен знать обо мне все. Видишь, какой у меня «букет» сексуальных недостатков? И фригидность, и неумение удовлетворить мужчину другими способами.

Габриель, не подумав, выпустил такую обойму ругательств, что у многих любителей брани волосы встали бы дыбом.

Джулия замерла, только кончик ее носа слегка подрагивал, как у мыши. Или как у крольчихи.

— Джулианна, посмотри на меня. — Габриель дотронулся до ее щеки и осторожно повернул ее лицо так, чтобы их глаза встретились. — Все, что он тебе говорил, — гнусная ложь. Уж здесь ты можешь мне верить. Он лишь хотел манипулировать тобой. — Габриель потерся носом о ее подбородок. — Я хочу, и очень хочу, тебя. И как вообще можно тебя не хотеть? Красивая, теплая, умная. Это еще не все. У тебя прекрасная душа, склонная прощать до бесконечности. Ты не догадываешься, как благотворно действует на меня твое влияние. Я становлюсь добрее и отзывчивее. А когда у нас начнется интимная близость, я стану еще добрее и еще отзывчивее. — Он прокашлялся. — Тогда мне откроется твоя сексуальная многогранность. Пока я вижу только некоторые твои грани, но знаю: их намного больше. Ты и не могла с ним раскрыться, поскольку не чувствовала себя в безопасности. Он и не представлял, какая тигрица живет внутри тебя. Ты была совершенно права, не желая раскрываться перед ним. У нас с тобой все по-другому. Вспомни вчерашнюю ночь, вечер в музее. Да что далеко ходить? Вспомни, какой ты была совсем недавно, на этой постели? Я видел твою страсть и чувствовал ее. Ты обворожительная и манящая. Такова правда о тебе, Джулианна. Будешь спорить?

Джулия с искренним восхищением смотрела на него.

— Ты говорила мне, что веришь в искупление, — продолжал Габриель. — Так докажи это. Прости себе все, что вызывает у тебя стыд, и позволь себе быть счастливой. Этого, Джулианна, мне хочется больше всего. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Она улыбнулась и поцеловала его, наслаждаясь и его ласками, и его словами. И все-таки Джулия решила рассказать свою историю до конца. И самая тяжелая часть была впереди.

— Мне хотелось участвовать в программе международного студенческого обмена. Но он не хотел меня отпускать. Тогда я тайком, за его спиной, собрала все необходимые документы и подала заявку. Ее удовлетворили, но до начала лета я ничего ему не говорила. А потом поставила перед фактом. Он был взбешен, но это меня не остановило. Я уехала. Однако пока я была в Италии, он стал мне писать прекрасные электронные письма. Присылал фотографии. Писал, что любит меня. — Она нервно сглотнула. — Мне никто никогда не говорил о любви… — Джулия перевела дыхание. — Я не поехала домой на Рождество и задержалась в Италии почти на все лето, так как у меня появилась возможность прослушать дополнительные курсы и попутешествовать. Когда в конце августа я вернулась, Рейчел повела меня по магазинам покупать подарки по случаю возвращения. Грейс дала ей денег, и они обе решили, что надо купить мне красивое платье и туфли от Прада. — Джулия снова покраснела. — Кстати, ты видел эти туфли. Я их надевала на наше первое сви… я хотела сказать, когда ты впервые повез меня в стейкхаус.

— Ты правильно сказала, Джулианна, — улыбнулся Габриель, гладя ее по щеке. — Это было твое первое свидание. И я так думаю, хотя тогда был настоящим придурком.

Джулия шумно втянула в себя воздух:

— Он вдруг задумал с размахом отпраздновать мой день рождения. Рейчел уговаривала меня приехать к ней и там спокойно подготовиться. Мы с ним должны были встретиться в ресторане отеля «Риц-Карлтон». В суматохе сборов я забыла свой фотоаппарат. Пришлось возвращаться за ним в общежитие. — Джулию затрясло, будто у нее вдруг начался приступ лихорадки.

— Ты можешь остановиться, — произнес Габриель, крепко ее обнимая. — Я и так уже многое услышал.

— Нет. — Ее голос дрожал, но она продолжила: — Мне необходимо кому-нибудь рассказать об этом. Даже Рейчел всего не знает… — Пару минут Джулия молчала, тяжело вдыхая и выдыхая воздух, затем наконец решилась: — Я открыла дверь. В комнате горела лишь настольная лампа. Музыкальный центр Натали был включен. «Найн инч нейлз» исполняли «Closer»… Сдуру я решила, что Натали ушла и забыла выключить музыку. Я уже сделала шаг к музыкальному центру, когда увидела их. — Джулия замерла и стала похожа на статую.

Габриель терпеливо ждал.

— Саймон трахался с Натали. В моей кровати. Я была так потрясена, что не могла даже пошевелиться. Сначала я подумала: нет, это не он. Потом подумала: нет, это не она. Но это были они. И… — Ее голос превратился в шепот. — С Натали мы дружили со старших классов. В общежитии вместе жили с первого курса… Должно быть, у меня был вид законченной идиотки. Он посмотрел на меня, засмеялся и сказал, что они с Натали трахаются со второго курса. Я стояла, слушала и не понимала, о чем он говорит. Потом Натали, голая, поднялась, подошла ко мне и предложила присоединиться к ним.

Джулия торопливо закрыла рот, но было уже поздно. Страшные слова она произнесла. Произнесла их вслух. Вся боль и весь ужас того вечера снова нахлынули на нее. Она прильнула щекой к груди Габриеля, но не заплакала.

Габриель крепко обнимал Джулию, прижимаясь губами к макушке ее головы. «Если представится возможность, я его убью».

Он благодарил судьбу, что не узнал об этом раньше, иначе точно убил бы Саймона. «Чертов трахатель ангелов. Он собирался трахать мою Джулианну, как животное. А практиковался на ее подружке».

Они оба долго молчали. Джулия пыталась побороть стыд, а Габриель обуздывал свои кровожадные мысли относительно Саймона. Когда Габриель почувствовал, что ее сердце забилось ровнее, он стал шептать ей, как будет о ней заботиться и оберегать. Стал говорить, что Бог хранил ее для него. А затем тихо спросил, не будет ли она против, если он кое-что ей расскажет.

Джулия кивнула.

— Джулия, мне очень жаль, что тебе пришлось пережить подобное. — Габриель потряс головой. — Мне очень жаль, что ты не выросла в доме, где мужчина и женщина не только делят постель, но и любят друг друга. Мне посчастливилось расти в таком доме. Ты помнишь, как Ричард и Грейс относились друг к другу. Объятия, поцелуи в щечку — ты это и сама видела. Добродушные шутки, смех. Я не слышал, чтобы Ричард когда-нибудь повысил на нее голос или был груб с ней. Они были идеальной парой. Детям странно задумываться о сексуальной жизни родителей. Но думаю, что и в сексе они тоже были счастливы и эта сторона жизни была у них очень страстной. Однажды Ричард дал мне хороший урок, объяснив разницу между доступной женщиной и любимой женщиной. Он повел меня в кабинет, достал молитвенник и прочитал брачную клятву, которую он приносил Грейс во время их венчания. «Этим кольцом я соединяюсь с тобою, телом своим я поклоняюсь тебе и обещаю делить с тобой все мирское имущество мое».

— Прекрасные слова. Я их уже слышала…

— У нас с Ричардом тогда был очень долгий и не скажу чтобы приятный для меня разговор. Ричард сказал мне, что брачная клятва не просто красивые слова, которые произносят, отдавая дань традиции. Этой клятвой муж обещает любить жену, а не использовать ее как предмет для удовлетворения своих сексуальных потребностей. И знаешь, что поразило меня сильнее всего? Что сексуальный контакт — это ритуал поклонения мужчины женщине. Муж поклоняется жене своим телом, отдает себя ей и вместе с нею движется к экстазу. — Габриель кашлянул, прочищая горло. — То, что ты увидела в тот проклятый вечер, не было ритуалом поклонения. Боюсь, что и в детстве, когда ты жила в Сент-Луисе, ты видела нечто подобное между своей матерью и ее дружками. Сексуальный контакт — зрелище не для маленьких девочек. Видя такое, ты, наверное, думала, что все мужчины такие, как он: грубо требуют и берут. Ричард же всегда считал, что секс без любви — это всего лишь удовлетворение чисто телесных потребностей. И еще он говорил: в сексе без любви никогда не будет настоящего взаимоуважения и настоящей взаимоотдачи. — Габриель умолк, а затем прошептал Джулии на ушко: — Я в своей жизни слишком далеко ушел от принципов Ричарда, но мне всегда хотелось таких отношений с женщиной, какие были между Ричардом и Грейс. И когда я сказал, что хочу поклоняться тебе своим телом, то сказал сущую правду. Правду сердца. Я ничего не буду требовать от тебя. Я буду только отдавать тебе: и в постели, и вне ее.

Джулия молча улыбалась.

— У нас с тобой все будет с чистого листа, «…древнее прошло, теперь все новое».[35]

Джулия поцеловала его в губы и тихо прошептала слова благодарности. Услышанное от Габриеля успокоило и утешило ее. Его слова не могли унять боль и стереть воспоминания, но ей было радостно услышать, что Габриель никогда не попрекнет ее ошибками прошлого. Больше всего она боялась упреков и вопросов, почему она позволила такое гадкое, унизительное обращение с собой. Стыд и боязнь осуждения столько лет заставляли ее носить эту тайну в себе, не рассказывая никому.

— Теперь я представляю, какой был задницей, когда в «Лобби» предложил тебе потанцевать под «Найн инч нейлз». Ничего удивительного в том, что ты так расстроилась, когда я упомянул их песню «Closer». — (Джулия кивнула.) — Когда вернемся в Торонто, я уберу ту станцию из фиксированных настроек приемника. — Он снова прокашлялся. — Любовь моя, если не хочешь, не говори. Но меня очень интересует, что ты сказала о случившемся своему отцу. Похоже, мне придется перед ним извиниться. Я накричал на него в больнице. Бросил ему в лицо такие слова, которых не имел права говорить.

Джулия с любопытством посмотрела на Габриеля.

— Я сказал, что он, зная образ жизни твоей матери, не должен был отправлять тебя к ней. И еще сказал, что он всегда скверно выполнял свой отцовский долг и не оберегал тебя.

Джулия была не просто удивлена. Она была ошеломлена. Никто, включая Ричарда и Грейс, не осмеливался даже намекать Тому, что судьба дочери важнее пожарной команды.

— Ты не сердишься на меня? — изумился Габриель.

— За что? За твою защиту? Габриель, ты первый, кто решился сказать моему отцу правду в глаза.

Джулия взяла его руки в свои и стала целовать костяшки пальцев, пострадавшие в драке с Саймоном. Эти «боевые раны» были столь же дороги ей, как и его прекрасные, выразительные глаза.

— Я сказала отцу только то, что застала его с Натали. Еще я сказала, что больше не считаю ее своей подругой и не хочу жить с ней в одной комнате. Конечно, отцу это было не слишком приятно слышать. Он уже тогда находился в близких отношениях с матерью Натали. Но возражать он не стал.

— Как благородно с его стороны! — язвительно вставил Габриель.

— Несколько дней я провела в Селинсгроуве. Зализывала раны. Потом мы поехали с отцом в Филадельфию. Он сам забрал мои вещи из общежития и снял мне крошечную квартирку. Ты будешь смеяться, Габриель, но она была еще меньше той, в которой я живу сейчас.

— Я не буду смеяться.

— Если уж тебе не нравится мое жилище на Мэдисон-стрит, ту студию ты вообще возненавидел бы.

— Джулианна, я не ненавижу твою квартиру. Как я уже говорил, мне ненавистен сам факт, что ты вынуждена жить в таких условиях… А что было после твоего возвращения в университет?

— У меня началась жизнь затворницы. Он сблизился с Натали. Я очень боялась наткнуться на них и потому избегала всех мест, где могла их встретить. Я почти не гуляла. Ходила в университет на нужные мне лекции, а в остальное время сидела дома. Готовилась к аспирантуре, занималась итальянским языком… Вот такой была моя жизнь.

— Рейчел говорила примерно то же.

— Я настолько струсила, что перестала видеться с Рейчел. Даже на звонки не отвечала. Я не хотела общаться ни с кем. Помню, Грейс написала мне удивительное письмо, а я ей даже не ответила. Только послала открытку на Рождество. У меня не хватало смелости приехать и рассказать Грейс о своем унижении. И Рейчел узнала о случившемся не от меня, а от Натали. Но Рейчел не знает, что произошло на самом деле. И я не хочу, чтобы она узнала всю правду.

— Все, что ты мне рассказала, останется только между нами.

— Не хочу даже лучшей подруге признаваться, что была такой непроходимой дурой и позволяла ему помыкать мною. Я как будто не замечала, что у Натали с ним далеко не дружеские отношения. Представляешь, я даже пыталась себе внушить, будто все это случилось не со мной, а с кем-то другим.

Она бросила взгляд на Габриеля. Он по-прежнему смотрел на нее с искренней симпатией.

— Пожалуйста, больше не называй себя непроходимой дурой. Пусть стыдно будет им. В этой истории они вели себя как последние негодяи. — Габриель несколько раз поцеловал ее в лоб и зарылся лицом в ее волосы. — Дорогая, тебе не мешало бы поспать. Сегодня был слишком длинный день. Мы все хотим, чтобы ты поскорее поправилась.

— Скажи, твоих очень расстроило, когда они узнали, что мы вместе…

— Я им ничего не говорил. Они сами догадались. Думаю, в основном они это одобряют.

— Что значит «в основном»?

Габриель вздохнул:

— Ричард не возражает против наших отношений. Я тебе уже говорил о его консервативных взглядах на секс. Я ему клятвенно пообещал, что мы не будем этим заниматься под крышей его дома. Конечно, ему предпочтительнее, чтобы мы спали в разных комнатах. Но думаю, после случившегося он будет смотреть на это сквозь пальцы.

— А как же он терпит отношения Рейчел и Эрона?

— Ричард их тоже не одобряет, но его успокаивает лишь то, что они собираются пожениться. Что касается Рейчел, она всегда была на моей стороне. Вряд ли она будет возражать против моего выбора.

— А Скотт?

— Скотт всегда очень трепетно к тебе относился. Зная мою репутацию ловеласа…

— Ты не был ловеласом. Тебе просто было одиноко.

— Спасибо за столь великодушное объяснение, но мы оба знаем, что это не так.

Они замолчали. Джулия положила голову ему на грудь и водила по ней пальцем. Впервые она узнала, что о ней кто-то искренне заботится, и услышала, что ей хотят поклоняться. Впервые она не умом, а сердцем поняла: прошлое можно и нужно оставить позади. И впервые она поверила: у нее хватит на это сил.

Палец Джулии случайно коснулся татуированного дракона на груди Габриеля. И Габриель быстро отвел ее руку:

— Пожалуйста, не надо.

— Прости. Но что означают эти буквы? — Джулия почувствовала, как у Габриеля перехватило дыхание. — Я не собиралась заводить разговор об этом. Но мы сейчас делимся своими секретами. И я подумала…

Габриель, держа ее за запястье, начал тереть веки свободной рукой.

— Майя — это имя, — нехотя признался он.

— Ты ее любил?

— Да, я ее любил.

— Вы долго были вместе?

— Это были… совсем другие отношения.

Джулия крепко обняла его и закрыла глаза. Габриель еще долго не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами, разглядывая потолок своей бывшей комнаты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Когда Джулия проснулась, в комнату из-под жалюзи пробивались лучики солнца. На краешке кровати сидел вполне одетый Габриель и смотрел на нее. Джулия сладко зевнула и потянулась.

— Доброе утро, дорогой, — улыбнулась она.

Габриель сразу же обнял ее:

— Я проснулся рано. Не хотел тебя будить. Ты так спокойно спала. — Подкрепив свои слова поцелуем, он направился к комоду за свитером.

Джулия перевернулась на живот и беззастенчиво поедала его глазами. Она любовалась не только широкими плечами, обтянутыми рубашкой, но и его задом в плотно облегающих черных джинсах.

«Чертовски красивая задница», — подумала Джулия.

— Ты что-то сказала? — спросил Габриель, оборачиваясь через плечо.

— Ничего.

— В самом деле ничего? — Он с трудом прятал улыбку. Потом подошел к ней, наклонился и прошептал: — По-моему, ты восхищалась моей задницей.

— Габриель!

Смутившись оттого, что он догадался, о чем она думает, Джулия легонько хлопнула Габриеля по руке, и они оба весело рассмеялись.

— Между прочим, твои мысли очень польстили моей заднице, — сказал он, обнимая ее за талию и усаживая себе на колени.

— Неужели?

— Представь себе. Скажу больше, задница просила передать, что ничуть не ревнует тебя ко мне и предлагает поближе познакомиться с нею… не сейчас. Во Флоренции.

Джулия вытянула шею и наклонила голову, ожидая поцелуя. Вскоре она была награждена сразу полудюжиной поцелуев.

— А теперь поговорим о более серьезных вещах.

Джулия сразу поняла, о чем он собирается говорить.

— Саймон арестован. Ему предъявлены обвинения сразу по нескольким статьям. Его отец направил в Селинсгроув семейного адвоката, чтобы попытаться вытащить сынка. Ходят слухи о возможной сделке между защитой и обвинением.

— А ты сам что о них думаешь?

— Пока не знаю. Одно ясно: сенатору важно, чтобы эта история не попала в газеты. Скотт позвонил прокурору, и тот заверил, что твое дело получило самый высокий уровень приоритетности. Скотт ему сказал, что все мы заинтересованы в тюремном сроке, а не в видимости наказания вроде домашнего ареста или программы психологической реабилитации. Но, учитывая связи Тэлботов, вероятность отправить Саймона за решетку невелика.

«Надо будет обязательно поблагодарить Скотта за заботу», — подумала Джулия.

— А чем все это грозит тебе?

Габриель расплылся в улыбке:

— Семейный адвокат Тэлботов попытался заявить, что выдвинет встречное обвинение. Спасибо брату: Скотт провел с ним короткую, но очень впечатляющую беседу. Сказал, что газетчикам и телевизионщикам будет крайне интересно выслушать мою версию случившегося и, разумеется, твою. И адвокат сразу заткнулся насчет обвинений. Ты же знаешь, каким занудой умеет быть Скотт.

Джулия облегченно вздохнула. Ей было невыносимо думать, что Габриель может пострадать. Еще тяжелее была мысль, что причиной случившегося явилась она.

— Надо сходить в душ и одеться.

Габриель с нежностью посмотрел на Джулию и провел пальцем по ее руке:

— Я бы с удовольствием составил тебе компанию, но, боюсь, такая вольность шокирует мою родню.

— Профессор Эмерсон; я не могу допустить, чтобы из-за меня пострадала ваша репутация. Особенно в глазах ваших родных.

— Вы совершенно правы, мисс Митчелл. Это явилось бы крайне шокирующим событием. Посему мы вместе с моей польщенной задницей на некоторое время отложим совместные омовения под душем. — Габриель наклонился к ней и повторил: — На некоторое время.

Джулия засмеялась и поковыляла в ванную. Вернувшись оттуда, она застала Габриеля, который бесцельно бродил по коридору.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто я решил удостовериться, что с тобой все в порядке. А где твои костыли? — покачав головой, спросил он.

— В моей комнате. Габриель, у меня все хорошо, — ответила Джулия и, прихрамывая, прошла в свою комнату.

Отыскав щетку для волос, Джулия довольно неуклюже попыталась расчесать свои длинные спутанные волосы.

— Позволь мне. — Габриель подошел и забрал у нее щетку.

— Ты собираешься расчесывать мне волосы?

— А почему нет? — Он усадил ее на стул, встал сзади и медленно повел пальцами по ее волосам, разделяя спутанные пряди.

Джулия закрыла глаза.

— Ну как? Нравится? — спросил он через пару минут.

Не открывая глаз, она кивнула.

Габриель усмехнулся. Боже, как легко сделать ей приятное. А ему отчаянно хотелось на каждом шагу делать ей приятное. Когда все пряди ее бесподобных волос были разделены, он очень осторожно стал расчесывать их щеткой. Прядку за прядкой.

Даже в самых смелых снах, видя себя рядом с Габриелем, Джулия не отваживалась вообразить его своим парикмахером. Но, чувствуя, с какой нежностью его длинные пальцы касаются ее волос, она замирала. Она даже боялась думать, какая лавина наслаждений ждет ее во Флоренции, когда им больше не нужно будет таить свои тела друг от друга. Тогда она сможет насладиться им целиком. «Обнаженным». Она быстро скрестила ноги.

— Никак я вас соблазняю, мисс Митчелл? — шепотом спросил Габриель.

— Нет.

— Тогда я плохо выполняю работу, за которую взялся, — усмехнулся Габриель и стал еще медленнее расчесывать ее волосы, потом поцеловал Джулию в ушко. — Но, по правде говоря, сейчас моя задача скромнее: заставить тебя улыбнуться.

— Почему ты так добр ко мне?

Его пальцы замерли.

— До чего же трудный вопрос ты задаешь человеку, который тебя любит.

— Габриель, я спрашиваю всерьез. Почему?

Он опять повел пальцами по ее волосам, теперь просто наслаждаясь их шелковистостью.

— А помнишь нашу первую встречу? Ты была добра ко мне, хотя от такого меня должна была бы бежать. Так почему ты удивляешься моей доброте? Ты получаешь лишь малую часть того, что заслужила.

Джулия решила больше не допытываться. Невзирая на все тяготы вчерашнего дня, она хорошо помнила, как в больнице призналась ему в любви. Но ответного признания не услышала.

«Мне достаточно и этого, — думала она. — Его поступки, его доброта, его защита. Более чем достаточно. Обойдусь и без слов».

Джулия любила его до боли в сердце. Она всегда любила его, и даже в самые мрачные дни эта любовь продолжала ей светить. Но ей очень хотелось услышать его признание.

Чтобы не напрягать больную лодыжку, Габриель на руках отнес Джулию в кухню. Есть ей не хотелось, но он все-таки уговорил ее выпить кофе и съесть несколько приготовленных Ричардом блинчиков. Они сидели и строили планы на вечер, когда в кухню вошел Ричард, неся трубку радиотелефона.

— Твой отец звонит, — шепотом сообщил Ричард, подавая Джулии трубку.

— Если не хочешь с ним говорить, не надо, — шепнул Габриель, прикрывая рукой микрофон. — Я сам могу поговорить.

— Когда-нибудь мы все равно должны серьезно поговорить, — сказала Джулия. С трубкой в руке она похромала в столовую.

— Ты не должен становиться между Джулией и ее отцом, — заметил Габриелю Ричард, когда они остались вдвоем.

— Между Джулией и ее никудышным отцом, — поправил его Габриель.

— Другого отца у нее нет. А она для него — свет в окошке.

Габриель почувствовал подступающее раздражение.

— Если он хочет заботиться о ней, то должен обеспечивать и ее безопасность.

Ричард подошел к нему и положил руку Габриелю на плечо:

— Никакие родители не застрахованы от ошибок. Иногда проще спрятать голову в песок, чем признать, что их ребенок в беде. Говорю это по собственному опыту.

Габриель поджал губы, но промолчал.

Минут через десять Джулия вернулась в кухню. Присутствие Ричарда не помешало Габриелю обнять ее и поцеловать в щеку.

— Ну как? Все нормально?

— Отец пригласил меня на обед, — скороговоркой ответила она.

Ричард почувствовал себя лишним и отправился в кабинет.

— А хочешь ли ты идти?

— Непринужденной беседы у нас с ним не будет, но я согласилась.

— Джулианна, не надо делать то, чего тебе не хочется. Давай я сам свожу тебя на обед.

Джулия покачала головой:

— Пойми, Габриель, он пытается загладить свою вину. Он мой отец. Я не могу лишить его шанса.

Ответ Джулии раздосадовал Габриеля, но он решил не спорить с нею.

Ровно в шесть вечера Том Митчелл появился на крыльце дома Кларков. Он был в костюме и при галстуке, который нервно теребил рукой. Он не привык носить костюмы, а тем более галстуки. Но ради Джулии…

Ричард провел его в гостиную и занимал разговорами, пока Джулия собиралась.

Сборы происходили в комнате Габриеля. Сам он лежал на кровати и смотрел, как Джулия красит губы, смотрясь в зеркальце пудреницы.

— Ты действительно хочешь ехать на этот обед?

— Я не хочу подводить отца. Для него встреча со мной много значит. И потом, сегодня Скотт, ты и Эрон отправляетесь в какой-то клуб. Рейчел уговорила Ричарда сходить на новый чикфлик. Получается, я была бы обречена сидеть одна.

Габриель встал, подошел к ней и обнял за талию.

— Я бы не поехал ни в какой клуб. А со мной тебе бы не пришлось скучать. Я знаю, как развлечь леди. — Для большей убедительности он стал целовать ее за ухом. — Ты обворожительна. Просто обворожительна.

Джулия невольно покраснела:

— Спасибо.

— Смотрю, Рейчел нашла для тебя симпатичный шарфик. — Габриель потеребил кончик шелкового голубого шарфика от Эрмеса, который его сестра искусно завязала на шее Джулии, чтобы скрыть следы укуса.

— Это шарфик Грейс. Подарок Ричарда.

— Ричард любил баловать Грейс. Особенно в Париже.

— Ты пошел в него, — сказала Джулия, становясь на цыпочки и целуя его в щеку.

— Подожди до Флоренции.

— Кстати, а в какой клуб вы поедете? Надеюсь, стриптиза там не будет?

Габриель изобразил на лице полное недоумение:

— Неужели ты думаешь, я поехал бы в такое место?

— А куда отправляются мужчины, когда они одни?

— Скажи, Рейчел одобрила бы такую «экскурсию»? — спросил он, найдя самый убедительный аргумент.

— Нет.

— А теперь скажи: неужели ты думаешь, мне это надо? — (Джулия отвела глаза и не ответила.) — Зачем мне куда-то ехать и смотреть на каких-то женщин, когда самая прекрасная в мире женщина почти каждую ночь делит со мной постель? — спросил Габриель, нежно целуя ее в щеку. — Единственная женщина, которую я хочу видеть обнаженной, — это ты.

— Погоди, разве я тебя об этом спрашивала? — засмеялась Джулия. — Кажется, я задавала немного другой вопрос.

— Я забыл. Возвращайся поскорее. Жду.

* * *

Поздно вечером, когда на первом этаже дома Кларков погас свет и все обитатели разошлись по своим комнатам наверху, Джулия в простой голубой ночной рубашке вошла к Габриелю. Габриель сидел в кровати и читал, подтянув колени к подбородку.

— Добро пожаловать, дорогая, — улыбнулся он, откладывая книгу на столик. — Ты из тех редких женщин, которые в любом наряде выглядят обворожительно.

Джулия отложила костыли и с удовольствием провела рукой по ночной рубашке:

— Спасибо, что съездил к отцу за моим чемоданом.

— Не будем о таких пустяках. — Габриель протянул руку и помог ей забраться в кровать. Он поцеловал ее и только потом заметил, что Джулия так и не сняла шарфик Грейс. Габриель потянул шарфик за один конец. — Почему ты не сняла его?

— Не хочу, чтобы ты глядел на мой шрам, — сказала она, опуская глаза.

— Не надо его прятать.

— Зачем тебе видеть это уродство?

Габриель посмотрел ей прямо в глаза, затем протянул руку и осторожно развязал шарфик. От взгляда Габриеля ее шея покрылась гусиной кожей. Габриель бережно переложил шарфик на ночной столик и стал целовать ее шрам.

— Джулианна, у каждого из нас есть свои шрамы. Просто мои скрыты внутри.

— Лучше бы их у нас не было, — прошептала она. — Жаль, я не пришла в твою жизнь без единого шрама.

Габриель печально вздохнул:

— Тебе нравится живопись Караваджо?

— Очень. Больше всего я люблю его «Принесение в жертву Исаака».

— А мне всегда нравилось «Уверение Фомы». У Ричарда в кабинете есть репродукция. Сегодня я смотрел на нее.

— Эта картина… странная она какая-то.

— Ты права. Воскресший Иисус является Фоме, а тому нужно вложить перст в рану Спасителя, чтобы удостовериться. Какой глубокий смысл.

Джулия не впервые слышала о глубоком смысле этой картины, но ни раньше, ни сейчас не могла его постичь. Спорить с Габриелем ей не хотелось, и она просто промолчала.

— Если ты будешь ждать, пока исчезнет твой шрам, то можешь прождать всю жизнь. Шрамы никогда не исчезают бесследно. Это я понял, глядя на картину Караваджо. Шрамы могут зажить, и мы можем забыть о них на некоторое время. Но они не исчезают бесследно. Даже Иисус не смог избавиться от шрамов, — добавил он. — Если бы я понял это лет десять назад, то многое было бы по-другому. Я бы не доставлял огорчения ни Грейс, ни всем остальным. Если бы эгоизм не застилал мне глаза в этом году, я бы не посмел так обращаться с тобой в сентябре и октябре. — Он прокашлялся. — Я только надеюсь, что ты простишь мне шрамы, которые я оставил в твоей душе. Их много.

Джулия крепко обняла его и поцеловала:

— Я давно простила тебя, и не только за эти шрамы. Давай не будем больше говорить о них.

Некоторое время они лежали молча, потом Габриель все же решился спросить, как прошла ее встреча с отцом.

— Он плакал, — смущенно ответила Джулия.

Габриель едва не подавился. «Том Митчелл плакал? Не верю».

— Сначала он начал ворчать на меня за учиненный в доме разгром. И тогда я подробно рассказала ему, как все происходило, пока не подоспел ты. Потом рассказала, как унижал и оскорблял меня он. И тут мой отец заплакал. На глазах у всех посетителей ресторана. — Джулия покачала головой. — В общем, я тоже не удержалась.

Габриель откинул ей волосы, чтобы лучше видеть ее лицо.

— Прости.

— Я рада, что поехала с ним на обед. Я наконец смогла сказать ему все. А он слушал. Возможно, впервые в жизни он прислушивался к тому, что говорит ему дочь. По крайней мере, он пытался меня услышать, а это уже большой шаг… А потом мы говорили о тебе. Отца интересовало, давно ли мы встречаемся.

— И что ты сказала?

— Сказала, что мы знакомы давно, но очень долго не виделись. Еще я сказала, что ты… мне нравишься. Рассказала, как много ты успел для меня сделать.

— А ты рассказала отцу, какие чувства у меня к тебе?

Джулия слегка покраснела:

— В подробности я не вдавалась. О Флоренции вообще умолчала, но сказала, что я тебе нравлюсь.

Габриель нахмурился:

— Сказала, что ты мне нравишься? Неужели, Джулианна, тебе больше нечего было сказать?

Джулия пожала плечами:

— Он мой отец. Для него все это сентиментальная чушь. Его волновало, покончил ли ты с наркотиками, перестал ли ввязываться в драки и буду ли я у тебя единственной женщиной.

Габриеля передернуло.

Джулия стиснула его в своих объятиях.

— Я сказала ему, что люди меняются, что теперь ты образцовый гражданин, а со мной обращаешься как с принцессой. И еще добавила, что не заслуживаю тебя.

— Ну зачем же врать? — усмехнулся Габриель, целуя ее лоб. — Это я не заслуживаю тебя.

— Чепуха.

Они еще немного повыясняли, кто кого недостоин, перемежая свои аргументы поцелуями. Потом Габриель снял очки, погасил свет и сказал, что хорошим девочкам и не слишком хорошим мальчикам пора спать.

Он погружался в сон, когда услышал шепот Джулии:

— Я люблю тебя.

Он не ответил, думая, что эти слова она произнесла во сне. Джулия тихо вздохнула и закрыла глаза, собираясь перевернуться на бок. И вдруг его рука обняла ее за талию и крепко прижала к груди:

— Джулианна Митчелл, я тоже тебя люблю.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Утром Джулия проснулась с ощущением приятного тепла около сердца. Шею обдувал не менее приятный ветерок. Открыв глаза, она увидела широкую ладонь Габриеля, обхватившую ее правую грудь. Джулия захихикала и сбросила его ладонь.

Габриель недовольно заворчал.

— Доброе утро, Габриель.

— Доброе, моя красавица. — Его губы тут же нашли ее щеку.

— Надеюсь, тебе хорошо спалось? — спросила Джулия.

— Прекрасно. А тебе?

— Не могу пожаловаться.

— Разве тебе это не нравится? — Его рука нежно ласкала ее через ночную рубашку.

— Почему же? Нравится, — сказала Джулия, поворачиваясь к нему лицом.

Тогда рука Габриеля скользнула по спине до талии, и он крепко прижал Джулию к себе и страстно поцеловал.

— Джулианна, я должен сказать тебе нечто важное.

Джулия нахмурилась. Габриель ласково провел пальцем по ее бровям, разглаживая морщинки.

— Не хмурься. Мне кажется, тебе будет приятно услышать это.

Теперь Джулия смотрела на него во все глаза.

— Я тебя люблю, — совершенно серьезным тоном произнес Габриель.

Она заморгала, потом улыбнулась:

— И я тебя люблю. По-моему, твое признание я уже слышала ночью.

— Я сомневался, не спишь ли ты.

— Между прочим, ты признавался мне в любви. И давно.

— Когда же?

— В тот вечер, когда я спасла тебя от Кристы. Я уложила тебя в постель, и ты назвал меня Беатриче, а потом признался в любви.

Он шумно выдохнул:

— Джулианна, прости, что мне понадобилось столько времени…

Джулия с наслаждением потерлась о его подбородок, успевший к утру стать щетинистым.

— Спасибо.

— Нет, дорогая, это я должен благодарить тебя. У меня как будто только сейчас включились чувства. Боже, сколько времени я потратил зря.

— Наверное, нам обоим нужно было дорасти до нашей любви. Главное, мы доросли.

— Мне стыдно за то, как я обращался с другими женщинами. Тебе это тоже понятно.

— Да. Я жалею, что столько времени потратила на него. Прошлое не заменить более удачной версией. Давай радоваться тому, что мы нашли друг друга.

— Жаль, что нам нельзя провести этот день в постели, — с откровенной грустью признался Габриель.

— Ну зачем же шокировать твоих родных? — засмеялась Джулия.

— Да. При всей моей любви к ним я бы не возражал, чтобы они куда-нибудь смотались на целый день.

Они смеялись, пока смех не перешел в поцелуи.

— Габриель, а можно тебя спросить?

— Конечно, — ответил он, но подумал совсем другое: «Пожалуйста, не надо расспросов о моих тайнах. Я готов рассказать тебе все, но только не в доме Ричарда».

— Скажи, а какое нижнее белье ты предпочитаешь видеть на своей женщине?

Габриель мгновенно расслабился, и его губы растянулись в улыбке.

— Ты что, собираешься анкетировать меня? — усмехнулся он, беря ее ладонь и прижимаясь губами к костяшкам ее пальцев.

Джулия посмотрела на их сплетенные руки.

— Я хотела бы заранее кое-что купить для нашей поездки. Вот я и спрашиваю, какое женское нижнее белье нравится тебе.

Вполне невинный вопрос вызвал у Габриеля испарину на лбу и дикое желание.

— Джулианна, я мужчина. Для меня самое лучшее нижнее белье — это его полное отсутствие на тебе… Не отводи глаза. Ты настолько красива, что, когда настанет время, я буду часами любоваться тобой. Твоим лицом, плечами, грудью, каждым уголком твоего тела. Нежное чередование кремово-белого и розового. Я буду поклоняться твоим совершенным линиям. — Габриель перевернул Джулию на спину и склонился над нею. — Надевай то, в чем тебе удобно и приятно. Никакое белье не сравнится с красотой твоего тела. Думаю, у тебя нет желания спорить.

— И ты не будешь возражать, даже если я лягу с тобой в костюме для фитнеса, как позапрошлой ночью?

— Джулия, мне, честное слово, не так уж важно, что с тебя снимать. Ну как я могу тебе говорить, какое белье покупать?

Чувствуя, что разговор заходит в тупик, Габриель переключился на поцелуи и ласки. Очень скоро они оба возбудились и шумно дышали. Габриель решил, что вопрос о нижнем белье уже покинул мозг Джулии, но ошибся.

— Какой цвет? — страстным шепотом спросила она. — А фасон?

— Джулианна, меня устроит любой цвет, но желательно, чтобы это был не красный и не черный.

— Я всегда считала их главными соблазняющими цветами.

Он повернулся на бок и шепнул ей прямо в ухо:

— Ты уже соблазнила меня и продолжаешь соблазнять даже сейчас. Я покорен, очарован, заколдован. Это чудо, что я еще могу говорить.

— Значит, не черный и не красный. И все-таки какие цвета тебе нравятся?

— Ну и упрямица же ты! Но давай отталкиваться не от меня, а от тебя. Ты будешь изумительно выглядеть в белье светлых тонов. В классическом белом. В розовом. В голубом. Ты еще спрашивала про фасон. Что-нибудь классическое и даже немного старомодное. Я уже представляю тебя в этом белье, с волосами, распущенными по плечам… Но я тебе повторяю: отталкивайся от своих вкусов. Создай образ, в котором хочешь предстать передо мной. И держи это в секрете. Помни о главном: я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Джулия улыбнулась ему, и у него растаяло сердце. Она водила пальцем по его щекам и подбородку. Габриель закрыл глаза и наслаждался ее прикосновениями.

Ему отчаянно захотелось Джулию.

— А ведь нам пора вставать и собираться, — спохватилась она. — В какое время будем выезжать отсюда?

— После (поцелуй) завтрака (поцелуй). Наш рейс около шести вечера (поцелуй), и нам желательно приехать в аэропорт заблаговременно (поцелуй), потому что мне еще нужно вернуть машину (двойной поцелуй).

Ричард кружился по кухне с проворством и неистовством танцующего дервиша, торопясь приготовить воскресный завтрак и накормить свое большое голодное семейство. Впрочем, по-настоящему голодным был только Скотт, уплетавший отцовские вафли. Эрон и Рейчел были сыты просмотром филадельфийских свадебных салонов на дисплее навороченного айфона.

— А вот и они, — сказала Рейчел, когда Габриель и прихрамывающая Джулия вошли на кухню.

— С благодарностью возвращаю тебе шарфик, — шепнула подруге Джулия и принялась его развязывать.

— Теперь он твой. Мама была бы только рада.

Джулия крепко обняла Рейчел и вдруг почувствовала: Грейс не покинула их. Она только перестала быть зримой и осязаемой.

Скотт, прервав поглощение вафель, налил Джулии апельсинового сока.

— Ты сегодня прямо светишься, — сказал он.

— Есть от чего светиться, — застенчиво улыбнулась она.

— Ты уверена, что с его стороны это… не игра? — шепотом спросил Скотт, наклоняясь к ее уху.

— Он очень изменился. Он… меня любит, — тоже шепотом ответила Джулия.

— Надо же, черт меня побери, — пробормотал Скотт. Он пододвинулся к Джулии. — Я вчера проворонил слушание об освобождении Саймона под залог. Семейный адвокат Тэлботов развил бешеную деятельность… Меня только сегодня… поставили перед фактом, — добавил Скотт, виновато глядя на Джулию.

Она не услышала ничего шокирующе нового. Еще вчера, узнав об аресте Саймона, она была почти уверена: деньги и связи Тэлбота-старшего склонят правосудие в нужную сторону. И все же от слов Скотта ей вдруг стало тревожно. Дрожащей рукой Джулия потянулась к стакану с соком, но стакан выскользнул у нее из пальцев. Круглая вафля на тарелке превратилась в клейкое месиво, а стакан, залив часть стола, упал на пол и разбился.

Джулия сразу почувствовала себя маленькой неуклюжей девчонкой, насвинячившей в чужом доме. «Габриель, наверное, уже устал от моих летающих стаканов. Ну почему я такая растяпа?»

Джулия не успела встать, как Габриель осторожно поднял ее и пересадил на другой стул, быстро поцеловав в лоб.

— Тебе ничего не угрожает, — прошептал он. — Саймон труслив и не захочет нарываться на меня еще раз. Думаю, теперь он понял, что я всегда выполняю обещанное.

Ричард сделал вид, что ничего не произошло, и стал готовить новые вафли. А размокшую Габриель бросил в мусорное ведро.

— Я сам уберу, — послышался у него за спиной угрюмый голос Скотта. — Посиди со своей девочкой. Успокой ее. И вообще… прости меня.

Никто не слышал этого краткого разговора между братьями — блудным сыном и праведным. Их глаза встретились, и во взгляде каждого мелькнуло… если не прощение, то хотя бы понимание. Габриель благодарно кивнул и сел рядом с Джулией. Он обнимал ее за талию и шептал разные успокоительные слова, пока ее не перестало трясти.

«Нужно поскорее увозить ее из Селинсгроува».

Селинсгроув остался позади. Джулия закрыла глаза и облегченно вздохнула. Утро было слишком уж эмоциональным. Ей всегда было трудно прощаться с Кларками. А сегодняшнее прощание почти лишило ее душевных сил.

— Грустишь, что мы уехали? — спросил Габриель, гладя ее по щеке.

— Часть меня не хотела уезжать. Но другая часть торопилась поскорее оставить все это позади.

— У меня такие же чувства.

— Что тебе сказал мой отец, когда вы прощались?

— Поблагодарил меня. Признался, что без меня все могло кончиться намного трагичнее. А еще он попросил меня присматривать за его девочкой. Ты — это все, что у него есть. Так он и сказал.

Джулия смахнула со щеки одинокую слезинку и отвернулась к окну. С ее отцом действительно произошла перемена.

В самолете, устроившись у Габриеля на плече, Джулия заставляла себя думать о диссертации и предстоящей встрече с Кэтрин.

— Нужно заказывать билеты во Флоренцию, — нарушил молчание Габриель.

— Когда мы вылетаем?

— Я планировал отлет на пятницу. Но нам придется дождаться, пока Кэтрин тебя аттестует. Моя лекция в Уффици намечена на десятое декабря. Как думаешь, мы сможем вылететь восьмого?

— Думаю, что да. В пятницу я сдам рефераты. Кэтрин ждет первую часть моей диссертации. Через несколько дней — во всяком случае, я так надеюсь — она выставит мне оценки. Так что к восьмому декабря я освобожусь. А когда мы вернемся обратно?

Габриель обнял ее.

— Рейчел требует, чтобы к Рождеству все были дома. Естественно, и ты тоже. Так что нам придется вылетать двадцать третьего или двадцать четвертого и прямо в Филадельфию. Если, конечно, ты не предпочтешь провести Рождество в Италии, со мной.

— Заманчивое предложение, — засмеялась Джулия. — Но я не рискну рассердить свою лучшую подругу. Отец тоже говорил, что будет ждать меня на Рождество… хотя он и знает, что у него в доме я больше не остановлюсь. — Она невольно вздрогнула.

— Теперь мы остановимся в гостинице. Я, конечно, уважаю принципы Ричарда, но больше не хочу, чтобы мы спали в разных комнатах.

Джулия одновременно покраснела и улыбнулась.

— Мы можем устроить себе потрясающие предрождественские каникулы. Хочешь — проведем все время во Флоренции. Хочешь — поедем в Венецию, в Рим. А можно снять виллу в Умбрии. Я знаю очень живописное местечко возле Тоди. Давно мечтаю тебе его показать.

— Пока я с тобой, любовь моя, мне все равно, где мы находимся, — прошептала Джулия.

— Будь ты благословенна за эти слова.

— Рейчел наметила свадьбу на конец августа. Даже не знаю, почему она выбрала такое время. Мне она ничего не сказала.

— Моей сестрице важно не только выйти замуж за Эрона. Она хочет, чтобы об этом узнало как можно больше влиятельных людей из массмедиа. Глядишь, сюжет о ее свадьбе попадет в Си-эн-эн.

Они оба засмеялись.

— Сдается мне, Рейчел хочет не только выйти замуж, но и поскорее стать матерью, — сказала Джулия. — Вот только что об этом думает Эрон?

— Он ее любит. Он сам мечтает поскорее на ней жениться. А если он узнает, что любимая женщина носит его ребенка, он запрыгает от счастья. — Габриель вдруг умолк, а когда заговорил снова, улыбки уже не было. — Джулианна, тебя не огорчает, что я не могу…

— Ни капельки. По крайней мере, сейчас я бы точно не хотела оказаться на месте Рейчел. Мне нужно закончить магистерскую диссертацию, затем браться за докторскую. Я хочу преподавать. Как ты… Видишь, когда ты встречаешься с женщиной на десять лет младше тебя, в этом есть свои преимущества.

— Я уже начинаю чувствовать себя «живым антиквариатом», — хмыкнул Габриель. — Не стану тебя переубеждать, но в тридцать ты будешь думать по-другому. Если не раньше. И когда это произойдет…

Джулия стиснула его руку.

— И что? Ты думаешь, я тебе скажу: «Все, ты мне больше не нужен»? Не дождешься! Я люблю тебя, Габриель. Люблю таким, какой ты есть. Пожалуйста, не отталкивай меня сейчас, когда мы наконец-то сблизились. Иначе мне будет больно.

— Любовь моя, прости. Больше не стану говорить об этом, — сказал он, целуя ей ладонь.

Джулия простила его и снова устроилась на плече, пытаясь отдохнуть от перенасыщенного эмоциями дня.

Габриель попробовал сосредоточиться и вдруг понял: он не может думать об этом, когда Джулия рядом. Это требовало времени. И пространства, в котором Джулии временно не будет.

«Только бы тебя не оттолкнул мой рассказ о Полине».

* * *

Первая неделя декабря была последней неделей занятий. Проходила она довольно тихо, поскольку Джулия и Габриель решили не мешать друг другу заниматься необходимыми делами. Вечерами он шлифовал тезисы будущей лекции, сидя в своей просторной и пустой квартире, а она столь же усердно работала над рефератами и диссертацией в «хоббитовой норе». Недостаток живого общения оба пытались компенсировать безостановочными эсэмэсками.

Дорогая, скучаю по тебе. Заглянула бы, а?

С любовью, Г.

Джулия так улыбалась, что даже ее айфон покраснел. Потом она написала ответ:

Г., я тоже по тебе скучаю. Заканчиваю реферат по идиотскому семинару.

Развлечения хватит на всю ночь. Профессор — милашка, но очень требовательная.

Я люблю тебя.

Джулия

Она вернулась к редактированию реферата, предназначенного для подачи Кэтрин. Через несколько минут ее телефон чирикнул о приходе нового сообщения.

Дорогая, тебе повезло. Я тоже специалист по Данте.

Почему бы не привезти реферат ко мне? Готов помогать тебе… всю ночь.

С любовью, Г.

P.S. Говоришь, профессор — милашка?

Джулия засмеялась и тут же написала ответ:

Дражайший специалист по Данте! Ты неплохо смотрелся бы в качестве ее младшего сына. У вас с ней и некоторые кулинарные пристрастия общие.

Я очень хорошо знаю, какие последствия имеет работа по ночам.

Как насчет повторного приглашения на пятницу?

Твоя Джулия.:)

Джулия долго ожидала ответа, но он пришел, когда она была в ванной.

Дорогая Джулия! Надеюсь дожить до пятницы. Твой отказ приехать сегодня низринул меня в пучину одиночества.

Я с трудом соорудил себе спасательный плот из порции виски и двух глав все того же романа Грэма Грина. Я люблю тебя.

Г.

P.S. Ты подобна солнцу. Такая же горячая и далекая.

Джулия улыбнулась и написала, что стремительно приближается к Земле и скоро войдет в профессорскую орбиту. Глаза у нее смыкались, но она твердо решила выполнить намеченный на сегодня план. Взбодрив себя крепким чаем, она продолжила дорабатывать реферат.

Последний раз они с Габриелем виделись на семинаре, отмеченном весьма странным поведением Кристы Петерсон. Ее словно подменили. Мисс Петерсон сидела тихо. Она по-прежнему была изысканно одета: кашемировое платье-свитер соблазнительно облегало ее грудь и ягодицы. Ее макияж был все так же безупречен, и длинные волосы красивыми локонами спускались на плечи. Но лицо у нее было кислым, и она ничего не записывала.

Когда профессор Эмерсон задал вопрос, на который она могла бы ответить с блеском, Криста не подняла руку. Габриель недоуменно посмотрел на нее поверх очков, но мисс Петерсон нахмурилась и отвернулась. Если бы в тот момент его голова не была занята Дантовым «Раем», ему стало бы не по себе.

Собравшиеся отметили не только странную молчаливость Кристы, но и ее неприкрытую враждебность по отношению к Джулии, на которую она бросала откровенно злобные взгляды.

После семинара Джулия шепотом поинтересовалась у Пола, какая муха сегодня укусила Кристу. Пол усмехнулся:

— Похоже, до нее дошло, что Эмерсон не утвердит тему ее диссертации, и она подумывает о смене амплуа. На Янг-стрит есть стриптиз-клуб. Наверное, прикидывает свои шансы устроиться туда.

Джулия тоже усмехнулась.

— Шарфик у тебя симпатичный. Явно французский, — сказал Пол, добродушно улыбаясь. — Подарок твоего парня?

— Нет. Это от моей лучшей подруги.

Они оба собрали книги и вышли на улицу, где падал мелкий снежок. Пол взялся проводить Джулию до дома. Они шли, рассказывая друг другу, как провели праздники. Естественно, из обоих рассказов были тщательно убраны все нежелательные эпизоды.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К пятнице настроение профессора Эмерсона окончательно испортилось. Почти всю неделю он провел без Джулианны. Ему было невыносимо видеть, как после семинара она ушла вместе с Полом и даже не взглянула в его сторону. Умом он понимал: Джулия строго соблюдает конспирацию. То же самое должен был делать и он. Должен… когда ему хотелось при всех крепко ее обнять и громко крикнуть, что это его любимая женщина. По ночам одинокая спальня Габриеля наполнялась демонами и кошмарами. Они были страшны только для него, поскольку до смерти боялись Джулию, одно присутствие которой рассеивало тьму. Ее свет был ярче самой яркой из звезд… И эту недавно обретенную звезду своей жизни он теперь мог потерять.

Еще в Селинсгроуве Габриель решил: прежде чем они поднимутся на борт самолета, он расскажет ей все свои тайны. Он очень жалел, что эту, возможно последнюю, неделю провел не с нею. Он поменял дату своего вылета, заказал второй билет для Джулии. Но все это делал механически. Габриель даже внес сумму страховой неустойки на случай отказа от второго билета. Он с ужасом ждал момента, когда ее большие невинные глаза из карих станут черными и она отвергнет его. Пусть лучше это, чем позволить ей отдать свою девственность тому, кого она считала падшим ангелом. Возможно, после его рассказа он станет для нее исчадием ада. Она была и останется Психеей, но демон не имеет права разыгрывать из себя Купидона.

Вечером, когда пришла Джулия, Габриель встретил ее с нескрываемой холодностью. Он поцеловал ее в лоб и отступил, давая ей войти.

«Оставь надежду», — подумал он.

Джулия сразу поняла: что-то случилось, иначе Габриель не стал бы слушать «Мадам Баттерфляй». Раньше он всегда крепко обнимал ее, осыпая поцелуями, и только потом вспоминал, что не снял с нее пальто. Сегодня он молча стоял, избегая смотреть ей в глаза, и ждал, когда она заговорит первой.

— Габриель, что-то случилось? — спросила Джулия, проводя пальцами по его щеке.

— Нет, — соврал он и тут же отвернулся. — Хочешь чего-нибудь выпить?

Джулия едва поборола желание тут же пристать к нему с расспросами и взяла предложенный бокал вина. Она надеялась, что за обедом Габриель станет более разговорчивым.

Ее надежды не оправдались. Габриель молча угощал ее обедом, и когда она, чтобы хоть как-то его расшевелить, завела разговор о разных способах приготовления ростбифа, он ограничивался сухими односложными ответами. Тогда она заговорила о реферате, который полностью подготовила. Если его не волнует кулинарная тема, то обещание Кэтрин аттестовать ее до восьмого декабря наверняка должно заинтересовать. Габриель лишь кивал, глядя в свой быстро пустеющий бокал.

Джулия никогда не видела, чтобы он столько пил. Сейчас Габриель был почти так же пьян, как тогда, в «Лобби», откуда она его увозила, спасая от поползновений Кристы. Однако сегодня его настроение было совсем иным. Никакой игривости, никакого смеха. Похоже, сегодня он пил, чтобы заглушить страдания. С каждым выпитым им бокалом ее тревога нарастала, но всякий раз, когда она пыталась начать откровенный разговор, на его лице мелькало выражение глубокой печали, мешавшее ей открыть рот. С каждым бокалом Габриель становился все холоднее и отчужденнее. Терпеть это дальше было невозможно. Когда он поставил на стол домашний яблочный пирог, испеченный его экономкой, Джулия покачала головой. Она сама выключила музыкальный центр. Голос Марии Каллас умолк. В квартире стало пронзительно тихо.

Габриель тоже удивился внезапной тишине. Пирог и опера Пуччини воспринимались им как кульминация сегодняшнего обеда, который он про себя называл своей «Тайной вечерей».

— Габриель, что все-таки случилось?

— Ничего.

— Прошу тебя, не надо мне врать. Я же вижу, ты чем-то не просто расстроен. Ты подавлен. Пожалуйста, расскажи мне.

«Ну почему она так отзывчива? Так заботлива? Почему ее интересует, что со мной? Ей бы бежать от меня, потому что сейчас я для нее страшнее, чем шесть лет назад, когда она увидела меня на заднем крыльце».

Ее слова лишь острее заставили Габриеля ощутить груз своей вины. Какое счастье, что он не поддался ни своим, ни ее порывам и между ними не было телесной близости. Ей будет легче оправиться и восстановить душевное равновесие. Они ведь не так уж и много времени провели вместе. Считаные недели. Слез, наверное, она прольет много. Но слезы высохнут, и она найдет себе спокойного, надежного парня вроде Пола.

От этой мысли Габриелю стало совсем тошно.

Он молча принес хрустальный графин, налил себе порцию шотландского виски, половину тут же влил в себя, после чего отставил стакан. Рот и горло обожгло знакомым огнем, и Габриель ждал, когда жжение утихнет, а крепость виски придаст ему смелости. Но чтобы заглушить тупую боль в сердце, понадобится не одна порция.

— Тебя ждет очень неприятный рассказ, — глубоко вздохнув, начал Габриель. — Когда я его закончу, то, скорее всего, потеряю тебя.

— Габриель, не надо меня пугать. Я…

— Пожалуйста, не прерывай меня. — Он запустил руку себе в волосы и больно потянул за прядь. — Я должен рассказать, пока у меня хватает духу.

Он закрыл глаза и медленно втянул в себя воздух. Когда его глаза открылись снова, он был похож на раненого дракона.

— Джулианна, перед тобой сидит убийца.

Слова ударили ей в уши, но не проникли в сознание. Джулия подумала, что ослышалась.

— Я не только убийца. Я забрал невинную жизнь… Ты имеешь полное право уйти прямо сейчас. Но если ты согласишься выслушать меня, я расскажу, как все случилось. — Он замолчал, ожидая ее реакции, но Джулия сидела спокойно, и Габриелю не оставалось ничего иного, как начать свое повествование: — Я приехал в Оксфорд, чтобы пройти магистратуру в колледже Святой Магдалины. Это ты уже знаешь. Но до сих пор ты не знала, что там я встретил американскую девушку, которую звали Полина.

Сама того не желая, Джулия шумно вздохнула. Габриель замолчал. Сколько раз она пыталась расспросить у него про эту Полину, но он отказывался. Убеждал ее, что Полина ничем не угрожает их отношениям, однако Джулия ему не верила. Нет, эта женщина — серьезная угроза. Джулия хорошо помнила, как в октябре звонок Полины сорвал Габриеля с места. Растерянный, взъерошенный, он тогда стоял и бормотал слова из «Макбета». Джулия задрожала в ожидании жуткой правды.

— Полина училась на предпоследнем курсе. Эффектная высокая блондинка. Она любила говорить, что происходит из русской аристократической семьи. Мы быстро подружились и часто вместе проводили свободное время. Но интимных отношений между нами не было. Я встречался с другими девушками, у нее тоже кто-то был… — Габриель несколько раз кашлянул, прочищая горло. — Я окончил магистратуру и переехал в Гарвард. Больше года мы с Полиной переписывались по электронной почте. Писали от случая к случаю, под настроение. И вдруг она с гордостью сообщает, что принята в магистратуру и тоже будет учиться в Гарварде. Она хотела специализироваться по Достоевскому. Полина попросила меня помочь ей найти жилье. В доме, где я тогда жил, была свободная квартира. Я договорился с владельцем. В августе Полина приехала в Гарвард. — Габриель испытующе посмотрел на Джулию. Та кивала, давая понять, что внимательно слушает. — Год, когда она приехала, был едва ли не самым тяжелым в моей жизни. Я писал докторскую диссертацию и параллельно работал ассистентом преподавателя у одного очень требовательного профессора. Я постоянно недосыпал. Вот тогда я и начал нюхать кокаин. — Он опустил глаза и принялся барабанить по столу. — У нас подобралась теплая мужская компания таких же амбициозных парней. Все мы за неделю порядком уставали, а в выходные не находили ничего лучше, как напиться и при случае выяснить отношения с «профанами». Так мы называли тех, кто не входил в наше «братство». — Он невесело рассмеялся. — Я был далеко не пай-мальчиком и часто получал по морде, но и сам в долгу не оставался. Правда, кое-что из прежних навыков недавно пригодилось… в общении с Саймоном.

Габриель подался вперед и положил руки на колени. Джулия заметила, как нервно подрагивают его ноги. С каждой произнесенной им фразой росло беспокойство Габриеля, которое выдавало, что он неумолимо приближается к краю пропасти, где находится его тайна.

— Однажды парень из нашей компании принес кокс и предложил попробовать. Меня поразил результат: я проработал всю ночь, сделал больше, чем обычно, но совершенно не чувствовал усталости. И тогда я решил, что иногда буду взбадривать себя кокаином, чередуя его с обычной выпивкой. Я убеждал себя, что я гарвардский докторант, человек с сильной волей, умеющий контролировать свои потребности. — Он сокрушенно вздохнул. — Я был не прав. Как-то само собой сложилось так, что Полина стала проводить больше времени у меня, чем у себя. Она умела не мешать своим присутствием. Я писал, а она сидела на кушетке и читала или заваривала чай по-русски. Видя, что я питаюсь всухомятку, она вызвалась готовить для меня. Кончилось тем, что я сделал ей второй ключ. Кокаин начисто отбивал аппетит. Если бы не Полина, я бы вообще сутками ничего не ел. — Голос Габриеля стал мрачным, словно его вина пыталась выбраться наружу. В глазах Джулии Габриель прочел вопрос. — Она знала про кокаин. Первое время я пытался скрывать от нее свое пристрастие. Но когда живешь с человеком практически под одной крышей, трудно скрыть что-нибудь. И я перестал таиться, поскольку ее не волновало, что я сижу на наркотиках. — Габриель отвел глаза. Ему было стыдно. — Полина была девушкой чистой и довольно наивной. Наркотики и многие другие неприглядные стороны жизни находились за пределами ее мира. Но мое присутствие, мое влияние, словно ржавчина, разъедало этот мир. Как-то вечером она разделась и предложила вдохнуть «дорожку» с ее тела, а потом попробовать и само тело. — Он медленно выдохнул, потряс головой и уставился на свои дрожащие руки. — Мне нет оправданий. Вина целиком была моей. А Полина, при всей ее наивности, привыкла всегда получать желаемое. А хотела она меня — опустившегося наркомана. — Он поерзал на стуле. — На следующее утро я сказал ей, что совершил ошибку. Признался, что отношения только с одной женщиной не для меня. Кокс пагубно действует на секс. Он растормаживает желания, делая человека все более ненасытным, а потом почти полностью их гасит. Я честно сказал Полине, что каждые выходные провожу в постели с новой женщиной. Но она ответила, что это мое личное дело. Она как будто не замечала ни моих издевательских слов, ни моего предельного к ней безразличия. Она продолжала готовить мне еду, убирала квартиру. Словом, вела себя так, будто она моя подруга и мы живем вместе. А я… я относился к ней как к обычной «подстилке». Я вообще о ней не думал. Меня интересовали лишь собственная персона, диссертация и кокаин.

У Джулии сжалось сердце. Она и раньше знала, что Габриель не испытывал недостатка в женском внимании. Обаятельный мужчина, опытный любовник. Таким не нужно завоевывать внимание женщин, зато женщины будут лезть из кожи вон, только бы он на них посмотрел. Джулии это очень не нравилось, но таково было прошлое Габриеля. Приняв его, она приняла и его прошлое.

Но Полина занимала в его жизни совсем иное место. Джулия поняла это сразу же, едва услышав ее имя. Она верила, что сейчас у Габриеля с Полиной нет интимных отношений, однако что-то продолжает их связывать. Едва ли какая-нибудь «однократная женщина» могла бы своим внезапным звонком до неузнаваемости изменить настроение Габриеля. Не зря она тогда почувствовала в спальне призрак Полины. Джулия вдруг поймала себя на том, что ревнует Габриеля к этой женщине.

Габриель встал и начал ходить взад-вперед.

— Все резко изменилось, когда она объявила, что беременна. Я стал обвинять ее в попытках захомутать меня и потребовал, чтобы она избавилась от ребенка, пока срок беременности это позволяет. — Его лицо превратилось в сплошную гримасу боли. — Она заплакала, встала на колени и призналась, что любит меня со времен Оксфорда и хочет от меня ребенка. Я и слушать не желал. Порылся в карманах, вытащил деньги, какие у меня были, сунул ей в руку и вытолкал из квартиры. Можно сказать, вышвырнул, как рваную, ненужную тряпку. — При этих словах из горла Габриеля вырвался не то стон, не то плач. Он принялся тереть глаза.

Дрожащей рукой Джулия прикрыла рот, чтобы тоже не застонать. Этого она никак не ожидала услышать, но несколько кусков головоломки, называемой профессором Эмерсоном, встали теперь на свои места.

— Потом мы с нею долго не виделись. Я решил, что она сделала аборт. Я вообще забыл о ее существовании. Представляешь, какой скотиной я тогда был?.. Однажды утром не в самом лучшем состоянии я вылез на кухню и вдруг увидел прикрепленный к дверце холодильника снимок. Чуть ниже была приписка, сделанная рукой Полины. — Габриель тяжело опустился на стул и обхватил голову руками. — Она написала: «Это твоя дочь Майя. Правда, она чудо?» — Эти слова он произносил вперемешку со сдавленным рыданием. — Я вгляделся в снимок. Я смотрел на ее головку, носик, ручки и ножки. Маленькие ручки и маленькие ножки. Девочка в чреве Полины была просто красавицей. Маленькой, хрупкой красавицей. Моя малышка. Майя. — Он снова подавил рыдания. — Все словесные описания были бы для меня пустым звуком, чем-то далеким и нереальным. Но теперь… я увидел первый портрет своей дочери и… — Габриель плакал. Совсем как тогда, в кабинете, узнав о смерти Грейс. Слезы катились по его щекам. Джулия и сама была готова заплакать. Она хотела подойти и обнять его, но Габриель поднял руку и покачал головой. — Я сказал Полине, что помогу ей с родами. Это были только слова. Денег у меня не было. Все, что появлялось, я тратил на наркотики и уже успел задолжать наркоторговцу кругленькую сумму. Полина знала, что я собой представляю, но не бросала меня. Она снова перебралась ко мне. Как и раньше, я занимался своей диссертацией, а она сидела на кушетке и читала. К наркотикам она не притрагивалась и вообще старалась заботиться о себе и Майе. Я пробовал завязать с кокаином, но безуспешно. — Габриель вскинул голову и в упор посмотрел на Джулию. — Ну как, хочешь дослушать до конца? Или уже готова бежать из моей квартиры?

Джулия встала, подошла к нему и крепко обняла за плечи:

— Ты дослушал мою историю. Я дослушаю твою. Иначе и быть не может.

Габриель тоже обнял ее, но лишь на мгновение. Потом он отстранил ее от себя и тыльной стороной ладони неуклюже вытер слезы. Джулия встала в нескольких шагах от него, приготовившись выслушать конец истории. Сердце подсказывало ей, что эта история будет намного трагичнее ее собственной.

— Родители Полины жили в Миннесоте. Люди небогатые, они все же исправно посылали ей деньги. Грейс тоже мне присылала, когда я звонил и просил. Это позволяло нам более или менее держаться на плаву. Правильнее сказать, позволяло отсрочить неминуемое. Но почти все деньги я пускал на наркотики. — Он мрачно рассмеялся. — Как тебе мужчина, который отбирает деньги у беременной женщины и тратит их на кокаин? — Затем Габриель быстро продолжил: — Это произошло в сентябре. Я ушел в загул. Два дня меня не было дома. Когда вернулся, то повалился спать прямо в гостиной, на кушетке. В спальню даже не заглянул. Утром проснулся с жуткой головной болью, вышел в коридор и вдруг увидел кровь на полу. — Габриель прикрыл глаза ладонями, будто старался заслониться от страшной картины. Затаив дыхание, Джулия ждала продолжения его исповеди. — Кровавые следы привели меня в ванную. Полина лежала на полу в луже крови. Я пощупал у нее пульс и обомлел. Пульс не прощупывался. Я подумал, что она мертва. — Несколько минут он молчал. — Загляни я в спальню вечером, все могло быть по-иному. Я вызвал бы «скорую». Но и в тот вечер я думал только о себе. Врачи спасли Полину, но ребенка она потеряла. Вина целиком лежала на мне. Смерть Майи можно было предотвратить… Это все равно что я убил бы ее собственными руками. — Габриель не торопился отнимать руки от лица, а когда отнял, долго на них смотрел, словно видел впервые. — Джулианна, я убийца. Убийца, которому наркотики оказались дороже собственной дочери.

Джулия попыталась возразить, но не успела.

— Полина несколько недель провела в больнице. Сначала ее лечили от последствий маточного кровотечения, потом — от депрессии. Мне пришлось взять академический отпуск. Я настолько отравил себя наркотиками и алкоголем, что уже не мог работать. Я задолжал тысячи долларов наркоторговцам, и мне начали угрожать. В больнице Полина попыталась покончить с собой. Я хотел перевести ее в частную психиатрическую клинику с внимательным персоналом. Обратился к ее родителям за помощью, но услышал сплошные упреки. Они считали, что я опозорил их дочь, и не желали говорить ни о какой помощи, пока я на ней не женюсь. — Габриель снова замолчал. — Я бы и женился, но она была не в том состоянии, чтобы даже говорить с ней на такие темы. И тогда я решил, насколько возможно, выполнить свои обязательства перед нею, а потом свести счеты с жизнью. Это положило бы конец всем нашим проблемам. — Габриель смотрел на нее холодными, мертвыми глазами. — Вот такой я человек, Джулианна. Проклятый. Обреченный. Мое преступное безразличие повлекло гибель не успевшего родиться ребенка и навсегда поломало жизнь молодой женщине, «…тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».[36]

— Это был несчастный случай, — тихо возразила Джулия. — Ты не виноват.

Габриель горестно рассмеялся:

— Не виноват, что зачал с Полиной ребенка? Не виноват, что обращался с нею как со шлюхой, приучил к наркотикам и требовал сделать аборт? Или скажешь, я не виноват, что, ввалившись домой, даже не заглянул в спальню? А я ведь был не настолько пьян.

Джулия крепко сжала его ладони.

— Габриель, послушай. Твое обращение с Полиной — это одно. Но в гибели ребенка ты не виноват. Это был несчастный случай. Если у нее открылось маточное кровотечение, значит ее организм не справлялся с беременностью. А если бы утром ты не вызвал «скорую», Полина умерла бы. Ты спас ее.

Габриель попытался отвернуться, но теперь уже Джулия обхватила его подбородок, заставив смотреть ей в глаза.

— Ты спас Полину. Ты же сам говорил: увидев снимок, ты захотел, чтобы этот ребенок родился. Ты согласился помогать Полине и заботиться о ребенке. — Габриель вздрогнул, но Джулия не отпускала его подбородок. — Ты не убийца. Это был всего лишь трагический несчастный случай.

— Ты так ничего и не поняла, — холодным, безжизненным голосом возразил Габриель. — Я такой же, как он. Он использовал тебя, а я использовал Полину. И не только использовал. Я обращался с нею как с игрушкой. Приучал к наркотикам. Не оберегал, а тянул вслед за собой в бездну. Что же я за дьявольское отродье?

— Ты совсем не похож на него, — сердито прошептала она, давая выход своим эмоциям. — Он ни разу не раскаялся в том, как обращался со мной. И в Селинсгроуве все едва не повторилась. Он стал не лучше, а значительно хуже… — Она глубоко вздохнула. — Габриель, ты не безгрешен. Ты наделал ошибок. Ужасных ошибок. Но ты раскаиваешься в них. Они не дают тебе покоя. Год за годом ты пытаешься исправить их последствия. И твои раскаяния искренни. Разве это ни о чем не говорит?

— Всех денег мира не хватит, чтобы заплатить за одну-единственную жизнь.

— Жизнь, которую ты не отнимал, — возразила Джулия.

Габриель в отчаянии заслонился от нее. Их разговор происходил совсем не так, как он ожидал.

«Почему она еще здесь? Почему до сих пор не убежала?»

Джулия смотрела на него, отчаянно ища хоть какой-то способ пробить густое облако вины, которым он себя окутал.

— Ты читал роман Гюго «Отверженные»? — спросила она.

— Конечно. А с чего ты о нем вспомнила?

— Главный герой оставляет путь греха и вступает на путь покаяния. Он заботится о чужой девочке, как о своей дочери. Но префект полиции не верит, что закоренелый преступник может исправиться, и продолжает охотиться за ним. Ты сейчас похож на того префекта. А может, пора осознать себя раскаявшимся грешником?

Габриель молчал.

— Ты считаешь, что за свои грехи обречен на вечные муки?

Снова никакого ответа.

— Я слушала твой рассказ и поняла: ты не позволяешь себе быть счастливым. Ты лишил себя возможности иметь детей. Ты считаешь, что потерял душу. А как же искупление грехов? Их прощение?

— Я не заслуживаю ни того ни другого.

— Ты ставишь себя в положение особого грешника? — Джулия недоверчиво покачала головой. — Когда я рассказала о себе, ты убеждал меня простить себя за прошлое и позволить себе быть счастливой. Почему мне это можно, а тебе нельзя?

— Потому что ты была жертвой, а я — убийцей, — глядя в пол, ответил Габриель.

— Согласна. Но какое искупление ты бы счел для себя соразмерным своим грехам? Что, по-твоему, восстановило бы справедливость?

— Око за око, — глухо ответил Габриель.

— Отлично. Иными словами, ты должен был бы спасти жизнь какому-нибудь ребенку. Если ты считаешь себя повинным в смерти Майи, справедливость восторжествует, когда ты подаришь жизнь другому ребенку. Не деньги, не подарки. Жизнь.

Он сидел не шевелясь, но Джулия знала, что он ее слушает.

— Ты спас жизнь Полины, но почему-то не считаешь это спасением. Тебе обязательно нужно спасти жизнь ребенка. Это искупит твой грех? Или хотя бы будет достойным воздаянием?

— Конечно, это не вернет Майю. Но это в какой-то мере уменьшит зло, сотворенное мной. — Он сидел ссутулившись, с понуро опущенной головой.

Джулии казалось, что от боли в его голосе у нее разорвется сердце. Но желание помочь Габриелю придавало ей смелости.

— Если я тебя правильно понимаю, осталось найти ребенка… желательно девочку… которой бы грозила смертельная опасность, и спасти. Это явилось бы искуплением.

Габриель кивнул, сопроводив свой кивок негромким стоном.

Джулия встала на колени, взяв его руки в свои.

— Разве ты до сих пор не понял? Габриель, я и есть тот ребенок.

Габриель поднял голову и посмотрел на Джулию так, словно она внезапно свихнулась. Его глаза были мокрыми от слез.

— Саймон вполне мог меня убить. Если моя пощечина его разозлила, то удар ногой в пах превратил в обезумевшего зверя. Он сорвал бы дверь с петель, вломился в спальню и убил меня. И никакая служба девять-один-один меня бы не спасла. Они никогда не приезжают вовремя. Но ты спас меня. Такого отпора он еще никогда и ни от кого не получал. Если бы не ты, я бы здесь не сидела. Я ребенок Тома Митчелла. Его маленькая девочка, которую ты спас.

Габриель молчал.

— Как ты сказал: жизнь за жизнь. Ты уверен, что погубил Майю, пусть и не своими руками. Так поверь, что ты спас другую жизнь… Ты должен себя простить. Попроси прощения у Полины. У Бога. Но ты должен себя простить.

— Этого недостаточно, — прошептал Габриель, его глаза были полны слез.

— Это не вернет твою дочь. Но подумай, какой дар ты преподнес Тому. Ты спас его единственную дочь. Преврати наш долг в покаяние. Дьяволы людей не спасают. Ты ангел. Мой ангел.

Габриель долго смотрел на нее, пытаясь что-то прочитать в ее глазах и даже на губах. Потом он протянул к ней руку и усадил себе на колени. Его слезы падали ей на плечо. Время остановилось.

— Я виноват перед тобой, — прошептал он. — Виноват, что заставил тебя так долго ждать моего рассказа. Виноват, что все услышанное тобой не выдумка, а жестокая правда. Я убил твою веру в меня.

— Я по-прежнему тебя люблю.

Джулия шептала ему утешительные слова, делая это под его всхлипывания. Ее щека стала мокрой от его слез. Когда их поток начал иссякать, Джулия расстегнула ему рубашку и провела пальцами по татуировке, после чего медленно, очень медленно коснулась губами дракона и поцеловала изображение.

Габриель в немом изумлении смотрел на нее.

Джулия развязала шарфик Грейс, взяла руку Габриеля и приложила на место укуса, который потускнел, но не исчез. Своей рукой она вновь коснулась татуировки. Габриель вздрогнул и закрыл глаза.

— Посмотри, у нас обоих есть шрамы. Наверное, ты прав: они не исчезнут. Но я твое искупление, Габриель. Моя жизнь — твой дар отцу, который мог бы навсегда потерять своего ребенка. Спасибо тебе.

— Какой же я лицемер, — хрипло произнес Габриель. — Упрекал Тома, называл его плохим отцом. А каким отцом был я сам?

— Молодым и неопытным. Ты дорого заплатил за свое пристрастие к наркотикам. Но ведь ты хотел, чтобы Майя родилась. Ты сам это говорил.

Габриель вздрогнул, потом также судорожно обнял Джулию.

— Дорогой, я понимаю: никакие мои слова не вернут Майю. Но быть может, тебя утешит то, во что верю я: сейчас твоя малышка ликует в раю. Я верю, что они с Грейс встретились. — Она вытерла слезы с его лица. — Я уверена: Грейс и Майя хотят, чтобы ты обрел любовь и прощение. Они готовы молиться за твое искупление и не считают тебя злодеем.

— Откуда в тебе такая уверенность? — прошептал Габриель.

— Ты дал мне эту уверенность. Тридцать вторая песня «Рая» из «Божественной комедии». Там описывается особое место, отведенное Богом для детей. «Ибо таковых есть Царство Небесное».[37] А в раю есть только любовь и прощение. Ни ненависти, ни злобы. Только покой.

Они снова обнялись и замерли… Джулия даже представить не могла главную тайну Габриеля. Незаживающая рана, которую он все эти годы носил в себе.

Однако как она ни старалась, ей до конца было не понять боль родителя, потерявшего любимого ребенка. Но она твердо знала: нельзя превращать жизнь в нескончаемое страдание за ошибки прошлого, какими бы тяжкими они ни были. Габриель достоин любви, и она поможет ему в это поверить.

Глядя на его заплаканное лицо, Джулия вдруг разгадала еще одну тайну Габриеля Эмерсона. За всеми фасадами прятался испуганный мальчишка, боявшийся, что никто не простит ему сделанных ошибок и не будет любить, невзирая на ошибки.

Она простит. Она будет любить.

— Габриель, у тебя есть более удобная мебель, чем этот стул.

Он рассеянно кивнул.

Джулия встала, взяла Габриеля за руку, подвела к дивану и заставила сесть, а сама включила камин.

Габриель скинул туфли и растянулся на диване, положив голову ей на колени. Джулия гладила его лицо и непокорные спутанные волосы. Габриель лежал, закрыв глаза.

— А где Полина сейчас?

— В Бостоне. Когда я получил наследство, то купил ей квартиру и выделил деньги на уход за нею. Пару раз она снова попадала в клинику. Но за нею надежно присматривают. Она даже пыталась продолжать учебу в Гарварде. Правда, надолго ее не хватило.

— Что с нею случилось в тот вечер, когда мы ужинали и она тебе позвонила?

Габриель наморщил лоб и не сразу сообразил, о чем спрашивает Джулия.

— Я же совсем забыл, что она звонила при тебе. Полина напилась, и ее машина попала в аварию. Она мне устроила по телефону настоящую истерику. Требовала, чтобы я немедленно прилетел в Бостон. Я помчался домой. Вообще-то, Полина редко звонит. Только когда ей что-то нужно или с нею случается очередная неприятность.

— Она тогда сильно пострадала?

— Я так думал. Помчался домой и уже собирался заказывать билет на ближайший рейс, но потом решил позвонить своему бостонскому адвокату. Тот навестил ее в больнице. Оказалось, все не так трагично, как она пыталась представить. Легкие ушибы, ссадины. Через день ее выписали. Что я мог сделать? Нанял еще одного человека, чтобы следил за нею. Сейчас она стала гораздо спокойнее, но время от времени у нее бывают срывы.

Возможно, все дело было в игре отсветов пламени. Возможно, на него так подействовала эта исповедь, но сейчас Габриель выглядел гораздо старше своих тридцати трех лет.

— Ты ее любишь? — спросила Джулия.

Габриель покачал головой:

— Я не считаю это любовью, хотя не могу сказать, что она мне совершенно безразлична. Стыдно признаваться, но даже интимная близость не сделала ее родным мне человеком. Однако я не вправе вообще забыть о ней. Ей больше не от кого ждать помощи. Родители далеко, и у нее с ними не все просто. Я был первопричиной ее бед. Скорее всего, детей у нее больше не будет. — Последние слова он произнес с заметной дрожью в голосе.

— И поэтому ты решил, что у тебя тоже не должно быть детей?

— Да. Око за око. Когда она рыдала у меня на руках, повторяя: «Мне уже не быть матерью», я принял решение. Врачи отказывались, убеждали меня хорошенько подумать, говорили, что я еще слишком молод и потом буду жалеть о содеянном. Но я все-таки нашел того, кто согласился. Как ни странно, это принесло мне некоторое облегчение. — Впервые за весь вечер Габриель погладил ей щеку. — Я рассказал Полине о тебе. Она всегда была ревнива, но она знает: я не в силах дать ей то, чего она хочет. Джулианна, ты должна понять: у меня давно нет и не будет никаких интимных отношений с Полиной, но она останется частью моей жизни. Иными словами, если ты по-прежнему…

— Да, Габриель, я по-прежнему тебя люблю. Ты поддерживаешь ее и помогаешь ей, если она попадает в беду. Такая позиция достойна лишь уважения.

— Поверь мне, Джулианна… я себя ни капли за это не уважаю.

— Может, теперь ты… расскажешь мне про свою татуировку?

Габриель сел, снял рубашку и швырнул на персидский ковер. Потом вновь положил голову на колени Джулии. В ее глазах было только принятие и сочувствие.

— Я сделал это в Бостоне, после того как прошел курс лечения.

Джулия снова нежно поцеловала дракона. Габриель вздрогнул, словно ее губы оцарапали ему кожу. Тогда она стала гладить ему волосы, надеясь, что это его успокоит.

— А что символизирует дракон?

— Дракон — это я. Это наркотики. Возможно, то и другое. Сердце — мое сердце, которое разбито. Майя навсегда останется в моем сердце. Возможно, ты подумаешь, что я тогда был не в себе, если решил испортить тело столь отталкивающей «памятной картинкой».

— Нет, Габриель. Я так не думаю. Это скорее… мемориал.

— Полина потеряла ее, когда была на пятом месяце. Мы тогда оба были не в себе и не смогли достойно похоронить Майю. Через два года я заказал ей надгробие. Оно в Бостоне. — Он порывисто поцеловал Джулии руку. — Но она там не похоронена. — Его голос исказился от боли.

— Габриель, она сейчас в раю, рядом с Грейс.

— Спасибо, — прошептал Габриель, и его глаза снова наполнились слезами. — Я сам нарисовал эскиз надгробия. Посередине — простой камень, а по бокам — фигуры ангелов. Мне хотелось, чтобы это было красиво.

— Я уверена: это очень красиво.

— Кстати, мемориал — это не только надгробный памятник. Часть мемориала ты уже получила. — (Джулия вопросительно посмотрела на него.) — Твой грант, выделенный фондом… Майи Полины Эмерсон.

— Прости меня. — Джулия смахнула слезинку. — Я тогда ничего не знала и еще пыталась вернуть эти деньги.

Габриель поцеловал ее в кончик носа.

— Любовь моя, я на тебя не сержусь. В те дни я еще многого не мог тебе объяснить. Мне это было очень важно. Я всего лишь хотел, чтобы ты приняла грант. Других, более достойных кандидатур я не видел.

— Я спрашивала у Рейчел насчет фонда. Она сказала, что ничего не знает.

— О Майе и Полине знает только Ричард. Грейс тоже знала. Остальные — нет. Мы решили: достаточно, если Рейчел и Скотт узнают лишь о наркотиках. И об этой татуировке никто не знает. Только ты.

— Меня сегодня очень испугала музыка Пуччини, — шепотом призналась Джулия.

— Мне эта опера показалась… вполне уместной.

Джулия покачала головой.

— Послушай «Мадам Баттерфляй», и ты поймешь, как я обращался с Полиной. Она столько лет искренне меня любила, а я не мог ответить ей своей любовью. — Габриель повернулся так, чтобы видеть глаза Джулии. — Я никогда не позволю себе обращаться с тобой как с бабочкой, которую поймал для собственного развлечения. Я не посмею оборвать тебе крылышки или сделать… предметом коллекции.

— Габриель, о чем ты говоришь? — поморщилась Джулия. — Я тебе верю и знаю: ты вовсе не Пинкертон из оперы Пуччини. — И в доказательство она целовала его до тех пор, пока у нее не перехватило дыхание.

— Я тебя не заслуживаю, — прошептал Габриель.

— Возможно, мы оба не заслуживаем друг друга. Но я вправе выбирать, кого мне любить. И я выбираю тебя.

Габриель нахмурился, будто не верил ее словам.

— Позволь мне тебя любить. — На двух последних словах голос Джулии дрогнул, и по щеке скатилась одинокая слезинка.

— Как будто я могу себе представить жизнь без тебя. — Габриель прижал ее к себе, все еще не веря, что мучения позади.

На каждую его ласку она отвечала лаской, склоняясь над головой прекрасного и очень измученного мужчины. Габриель целовал ей ладони и пальцы, целовал нежно и с величайшей осторожностью, словно ее руки покрывала не кожа, а тончайшая рисовая бумага.

— Джулианна… моя милая, моя ласковая девочка. Как же ты мне нужна.

Незаметно их позы поменялись. Теперь Габриель сидел на диване, вытянув ноги по всей длине, а Джулия сидела на его ногах, раскинув свои. Они тесно прижимались друг к другу. Его руки ласкали ей спину, спускаясь все ниже. К бесподобным ягодицам, закрытым шерстяными брюками.

Джулии вспомнилась одна из черно-белых фотографий, висевших в спальне Габриеля. Там была страсть, безудержное, даже отчаянное желание. Там было восхищение. Но там не было глубокой, бескорыстной любви, заявившей о себе теперь, когда они раскрыли друг другу все мрачные тайны своего прошлого.

Габриель чувствовал эту любовь в каждом ее объятии и поцелуе, в движении ее пальцев, касавшихся его шеи и поглаживающих дракона. Джулия была готова отдать ему все. Он знал: она не пожалеет себя, только бы унять его боль. Что это, если не жертва?

«Не хочу, чтобы она была Исааком, приносимым в жертву», — подумал Габриель.

Дрожащими пальцами Джулия расстегнула свою блузку и бросила на пол рядом с его рубашкой. Шелест шелка, падающего на пол, заглушил тихий стон Габриеля.

Она была его искуплением.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Утром Джулия проснулась совершенно голой…

Во всяком случае, ей так показалось.

Она лежала с Габриелем на его широкой кровати. Они спали в обнимку, крепко прижавшись друг к другу. Ее голова покоилась у него на плече, его левая рука застыла у нее на правом бедре, а их ноги переплелись.

Джулия осторожно провела рукой по его спине и облегченно вздохнула: зад Габриеля прикрывала тонкая ткань трусов, что не делало его ягодицы менее привлекательными. Заглянув под одеяло, она обнаружила на себе розовый лифчик и розовые трусики.

Ей снилось, что они нырнули в кровать и несколько часов подряд предавались любовным усладам. Габриель находился сверху. Его глаза превратились в магниты, и Джулия смотрела только в них. Он медленно и осторожно вошел в нее, и они стали одним целым. Вечным кругом, не имеющим ни начала, ни конца. Он поклонялся ей своим телом и ласковыми словами, и это было намного эмоциональнее и прекраснее, чем она себе представляла.

Но это был только сон. Джулия вздохнула и снова закрыла глаза. Нахлынули воспоминания нелегкого вчерашнего вечера. Она сопереживала горю Габриеля и его невосполнимой потере, однако печаль не мешала радоваться тому, что между ними наконец-то не осталось тайн.

Габриель продолжал спать. Он пробормотал ее имя, но подрагивающие веки свидетельствовали о глубокой фазе сна. Вчера он неимоверно устал. Исповедь выжала из него все силы. Не став его будить, Джулия осторожно высвободилась из его объятий, встала и побрела в ванную.

Взглянув на себя в зеркало, она увидела всклокоченные волосы, размазанную по лицу тушь и вспухшие от нескончаемых поцелуев губы. На шее и груди Габриель оставил несколько новых «отметин любви», не таких ярких и не отзывавшихся болью от прикосновения. Он был нежным, но страстным любовником.

Джулия умылась, расчесала волосы, стянув свою гриву в тугой конский хвост. Вместо фиолетового купального халата она надела рубашку Габриеля, тщательно застегнув ее на все пуговицы. В таком виде она вышла на площадку, чтобы взять принесенный выпуск «Глоб энд мейл», и приветливо помахала обомлевшему соседу. Тот, невзирая на почтенный возраст, с удовольствием рассматривал через пенсне ее стройные голые ноги, после чего испуганной мышью шмыгнул к себе в квартиру. Он не привык видеть на их этаже таких красавиц, да еще в столь ранний час. Джулия успела заметить, что весь наряд старика состоял из бесформенных пижамных штанов сомнительного происхождения.

На кухне Джулию ожидала гора посуды. Вчера их разум и руки были заняты совсем иным. Подкрепившись яблочным пирогом и ломтиком сыра, Джулия стала приводить жилище Габриеля в прежнее безупречное состояние. На это ей понадобилось больше времени, чем она предполагала.

Кухня сияла и блестела. Габриель все еще спал. Тогда Джулия сделала себе громадную чашку кофе и уселась в его любимое кресло у камина вместе с чашкой и газетой. Увидев живописно распластавшуюся на полу рубашку Габриеля, на которой лежала ее шелковая блузка, Джулия покраснела и улыбнулась.

«Но этого ведь мы не назовем грехом, потерей девственности, злом».[38]

Вчера она снова была готова с радостью отдаться ему. Но Габриель сам удержал ее. Усталым голосом он сказал, ее первый раз должен стать праздником, а сегодня они слишком утомлены. Потом ткнулся носом в ее голую грудь и затих.

Джулия понимала его: он безумно боялся, что, узнав о его отношениях с Полиной и трагической потере ребенка, она уйдет. Но, как ни странно, его исповедь еще более сблизила их. Во всяком случае, Джулия сумела его в этом убедить.

«А через три дня мы станем совсем близки, насколько могут быть близки мужчина и женщина», — подумала она.

Через два дня они вылетают в Италию. Она будет присутствовать на его лекции в качестве его подруги. А потом, когда окончится официальная часть их визита, они отправятся в Венецию или Умбрию, уже как влюбленная пара.

Невзирая на все, что им с Габриелем пришлось пережить, сейчас, сидя в его кресле, облаченная в его рубашку, Джулия ощущала себя очень комфортно. Они принадлежали друг другу, в этом она не сомневалась. Пока судьба им благоволит, они будут наслаждаться своим счастьем. Так она надеялась. Но безоблачный небосвод их счастья не застрахован от внезапных туч. Джулия хорошо помнила, как один звонок Полины напрочь выбил Габриеля из равновесия.

Не прошло и часа, как в гостиную, зевая и почесывая затылок, вошел Габриель. Его волосы торчали в разные стороны, только ко лбу прилепилась более или менее аккуратная прядка. Он был в очках. Что касается одежды, Габриель ограничился старыми выцветшими джинсами, не надев даже носков. (В скобках стоит отметить, что профессорские ступни тоже были весьма привлекательными.)

— Добрый день, любовь моя. — Габриель погладил щеку Джулии, а затем крепко поцеловал ее в губы. — А мне нравится твой… наряд, — признался он, разглядывая часть ее бедра, соблазнительно высунувшегося из-под рубашки.

— Я тоже очарована твоим нарядом. Профессор, этим утром вы выглядите ужасно небрежным.

— Мисс Митчелл, вам еще повезло, что я вообще что-то на себя надел помимо очков.

Джулия покраснела, а Габриель, довольно посмеиваясь, отправился на кухню.

«Боги всех девственниц, собирающихся потерять свою девственность с их мужчинами, равными богам (не сочтите это богохульством), прошу вас, сделайте так, чтобы я не сгорела на огне желания, когда он уложит меня в постель. Мне очень, очень нужен оргазм от Габриеля. Особенно после вчерашнего вечера. Прошу вас, сжальтесь надо мной. Вам ведь это ничего не стоит…»

Через несколько минут Габриель вернулся с чашкой дымящегося кофе. Он сел на кушетку и выразительно посмотрел в сторону Джулии. Она была поглощена анонсами выставок и ничего не заметила.

— Джулианна, нельзя так удаляться от меня, — сказал он.

Джулии не оставалось ничего иного, как перебраться к нему на колени. Там Габриель отвлек ее поцелуями, а сам задрал ей рубашку повыше, наслаждаясь зрелищем кружевного лифчика и трусиков.

— И как мисс Митчелл чувствует себя сегодня утром?

— Усталой, — вздохнула она. — Но счастливой.

— И я тоже счастлив. Мне стало гораздо легче дышать. — Он закрыл глаза и шумно выдохнул. — Представляешь, ведь я был почти уверен, что потеряю тебя.

— Почему?

— Джулианна, если оценивать мою, так сказать, рентабельность, то я существо высокозатратное, с большой степенью риска и весьма незначительной выгодой.

— Чепуха! Ты человек, а не корпорация. Мне бы в голову не пришло оценивать тебя с таких позиций.

— Ты так говоришь только потому, что твоя душа склонна к прощению и состраданию, — вяло улыбнулся Габриель. — Но должен признаться: мои лучшие качества и способности до сих пор находились в скрытом состоянии. — В его голосе появилась знакомая Джулии хрипотца, а в глазах заплясали столь же знакомые чувственные искорки. — Я жду не дождусь, когда все эти качества и способности я поставлю на службу тебе, и они будут исправно служить… до тех пор, пока и они, и я тебе не надоедим. Но это, надеюсь, наступит еще очень не скоро.

У Джулии пересохло в горле, и она с трудом сглотнула.

Габриель отставил чашку, чтобы она не мешала ему обниматься.

— Дорогая, спасибо, что осталась.

— Я люблю тебя, Габриель. Тебе придется смириться с тем, что я никуда от тебя не уйду. — (Он молча обнял ее.) — Тебе не нужно завоевывать меня в плане секса, — прошептала она. — Ты меня уже завоевал. Самое лучшее в тебе — это твое доброе сердце. Да, Габриель. Твой сексуальный потенциал для меня не на первом месте. Я полюбила прежде всего твое сердце.

Габриель надолго умолк. Джулия уже начала подумывать, не обидела ли она его таким признанием. «Ну что я за дура! Разве можно говорить мужчине такие вещи? И потом, как я могу утверждать подобное, не испытав его потенциал на себе?»

Она уже собралась извиняться, но Габриель крепко обнял ее, и у них опять начались ласки, сопровождаемые «танго языков».

— Ты сумела обнажить мою душу. Ты способна видеть самую суть. Только ты можешь, зная обо мне все, по-прежнему меня любить и хотеть. Только ты, моя возлюбленная.

Интуиция подсказывала Джулии: Габриель заслонялся своей сексуальностью как щитом, чтобы не обнажать самые потаенные уголки своей души. А его душа жаждала любви. Джулия вдруг почувствовала пронзительное одиночество этого человека, сопровождавшее его с ранних лет. Сначала родная мать, которой он не очень-то был нужен. Потом непростое привыкание к приемной семье, где он так до конца и не стал родным. Наркотики бросили его в страшную бездну, но его сердце и там не разучилось любить, иначе бы он столько лет не горевал по Майе.

Джулия очень не хотела огорчать Габриеля, но ей было не сдержать слез, и они полились самим собой.

— А теперь-то почему ты ревешь? — искренне удивился Габриель. Он вытер ей слезы и поцеловал в лоб. — Я люблю тебя. Не надо плакать. Особенно из-за меня.

Но слезы все текли и текли. Габриель гладил ей спину, гладил волосы.

— Я люблю тебя, Габриель, — все еще всхлипывая, сказала Джулия. — Думаю, Грейс гордилась бы тобой.

— Не уверен, — нахмурился он. — Зато она наверняка гордилась бы тобой и всем, что тебе удалось со мной сделать.

— У Грейс был дар милосердия.

— Да. Удивительно, что ты произнесла слово «милосердие». Одной из любимых книг Грейс был роман «Суровое милосердие».[39] Много лет она безуспешно убеждала меня прочесть это произведение. У меня даже книга есть. Пожалуй, надо порыться в кабинете и найти.

— О чем этот роман?

— О молодой супружеской паре. Кажется, в конце романа главный герой приезжает учиться в Оксфорд и у него устанавливаются дружеские отношения с Клайвом Льюисом. Кстати, это правдивая история, а не литературная выдумка.

— Я с удовольствием побывала бы в Оксфорде. Хочется посмотреть на паб, где «Инклинги»[40] пили пиво и сочиняли свои сюжеты. Кэтрин Пиктон мне уши прожужжала своими оксфордскими рассказами.

— Готов устроить тебе экскурсию в Оксфорд. Покажу статуи в колледже Святой Магдалины, которые вдохновили Льюиса написать о каменных зверях. Получился роман «Лев, колдунья и платяной шкаф».[41] Если хочешь, поедем туда в июне.

— Найди мне эту книгу. Я взяла бы ее в Италию. Приятно будет что-нибудь почитать во время наших каникул.

Габриель усмехнулся и слегка щелкнул ее по носу:

— С чего ты решила, что со мной у тебя будет время на чтение?

Джулия покраснела и что-то забормотала, но Габриель с серьезным видом продолжал:

— Прости меня, что ночью нам пришлось остановиться. Я не имел права возбуждать тебя, а потом… — Он внимательно смотрел ей в глаза, ожидая ее реакции.

Джулия нежно обняла его:

— Вчера у тебя был неимоверно тяжелый день. Мне хватило того, что ты рядом и я могу заснуть в твоих объятиях. Я просто хотела утешить тебя. Тебе не за что извиняться.

— Джулианна, меня утешает одно то, что ты рядом. Ты права: я был эмоционально истощен и вдобавок успел здорово напиться… Безотказный рецепт для беды. — Он сокрушенно покачал головой. — Мне не хотелось, чтобы первая ночь нашей близости была отягощена грузом прошлого и чтобы призраки прошлого мешали нашему наслаждению. Мы отправимся в новые места, где нам никто не помешает. И воспоминания об этом будут вызывать только радость.

— Обязательно. Хотя должна признаться, мы с тобой вчера совсем неплохо… поинтимничали. Мне понравилось, — со смехом добавила Джулия.

— Так ты не огорчилась? — допытывался Габриель.

— Габриель, ты мужчина, который стоит моих ожиданий. Кем бы я была, если бы устроила тебе сцену лишь потому, что ты сказал «хватит»? Если бы я сказала «хватит», надеюсь, ты бы тоже не стал сердиться.

— Конечно, Джулианна. У тебя всегда есть право сказать «хватит».

— Ты не помнишь, откуда эти стихи: «Что хорошо для юной девицы, порою и зрелому мужу сгодится»?

— Значит, я «зрелый муж»? — засмеялся Габриель.

— Как-никак, ты меня на десять лет старше.

Он вдруг помрачнел:

— Джулия не надо напоминать мне о разнице в возрасте. Мне иногда бывает очень грустно оттого, что мы с тобою не ровесники.

— А мне думается, наши души — ровесницы. Это важнее, чем биологический возраст.

Габриель слегка дернул ее за конский хвост.

— Ты удивительная. Бесподобная. Умная. Великолепная. Вчера ночью, когда я целовал твою грудь… — Он осторожно приложил руку к ее сердцу. — Ты вполне можешь соперничать с музой Боттичелли.

— С музой Боттичелли? — переспросила Джулия.

— А ты не заметила, что на нескольких его полотнах изображена одна и та же женщина? Как раз о ней я собираюсь читать лекцию в Галерее Уффици. О музе Боттичелли.

Джулия улыбнулась и тоже приложила руку к его сердцу:

— Жду не дождусь.

— Я тоже.

После душа, который она принимала в одиночестве, Джулия с трудом уговорила Габриеля отпустить ее за покупками. Но когда она призналась, что идет покупать нижнее белье и мужчины в таких местах смотрятся более чем странно, он согласился.

— Обещай мне, что до самого нашего отлета в Италию ты будешь находиться рядом со мной.

— Мне нужно собраться. У меня в «хоббитовой норе» и чемодан, и вещи.

— Предлагаю такой вариант: когда ты купишь все, что тебе надо, бери такси и поезжай к себе. Попросишь шофера обождать, соберешь чемодан и приедешь сюда. Я ненадолго отлучусь, но у тебя есть ключ и входная карточка.

— Интересно, куда это профессор Эмерсон отлучится в субботний день?

Он улыбнулся так обольстительно, что Джулия забеспокоилась, как бы ее шорты сами собой не упали на пол.

— Мне ведь тоже надо кое-что купить в дорогу. И не только себе. — Габриель наклонился к ее уху и едва слышно прошептал: — Я же тебе говорил, Джулианна, что я хороший любовник. Поверь мне, я сумею предусмотреть все твои потребности.

Его дыхание проникло под шарфик, который Джулия носила почти не снимая, чтобы прикрыть шрам. Она не представляла, о каких ее потребностях шла речь, но сами слова приятно будоражили ее. Да что там будоражили! Они ее возбуждали, потому что она принадлежала ему. Телом и душой.

* * *

Пока Джулия бродила между нескончаемыми стойками с нижним бельем и мучительно решала, на чем остановить свой выбор, ее айфон ожил. Естественно, это была эсэмэска от Габриеля.

Что ты сейчас разглядываешь?

Г.

Джулия усмехнулась и послала ответ:

Крохотные штучки.

Джулия.

Габриель ответил мгновенно:

Насколько крохотные?

Г.

P.S. Пришли фото.

Джулия выпучила глаза и тут же отправила ответ:

Совсем крохотные. Никаких фото, иначе не будет сюрприза.

С любовью, Джулия

Габриель тут же прислал очередное послание:

Дорогая, никакое фото не может испортить главного — ощущения красоты и величественности нашего первого раза.

Ты прекрасна.

С любовью, Г.

Джулия немного покраснела и ответила:

Спасибо, Габриель. Я люблю тебя

Последняя его эсэмэска настигла Джулию в примерочной:

И я люблю тебя, моя дорогая. Наслаждайся покупками… и поскорее возвращайся ко мне.

Г.

* * *

Два следующих дня прошли в сборах и спешном доделывании оставшихся дел. Габриель аттестовал всех своих аспирантов и с чистой совестью мог сказать, что этот семестр для него закончен.

Джулия навестила спа-салон, чтобы побаловать себя перед Италией. Ей предложили наиболее эффективные бразильские косметические процедуры. Узнав, что они довольно болезненны, Джулия вежливо отказалась. Физическую боль она переносила намного хуже, чем душевную.

Желая сделать Джулии сюрприз, Габриель держал планы их поездки в секрете. Первой приятной неожиданностью для нее стала необычно теплая для начала декабря погода. Второй, еще более приятной неожиданностью оказался «Гэллери хотел арт» — роскошный современный отель в самом центре города, где Габриель забронировал для них не менее роскошный номер. Джулию обрадовало, что это совсем рядом с ее любимым Понте Веккьо. В нескольких минутах ходьбы находился и другой мост — Понте Санта-Тринита. Место встречи Данте и Беатриче.

В вестибюле отеля к ним сразу же вышел улыбающийся консьерж Паоло. Тепло поздоровавшись, он поздравил Джулию и Габриеля с благополучным прибытием во Флоренцию. Доктор Массимо Витали — директор-распорядитель Галереи Уффици — лично попросил Паоло отнестись с повышенным вниманием к профессору Эмерсону и его fidanzata.[42] Консьерж проводил влюбленных на седьмой этаж. Только сейчас Джулия узнала, что Габриель снял им номер-пентхаус со звучным названием «Палаццо Веккьо».

Джулия смутилась, когда мужчины расступились, пропуская ее вперед. Ей почему-то вспомнились библейские строки о расступившихся волнах Красного моря. Какая красота! Наборный темный паркет гармонично сочетался со светлыми стенами. Гостиная была обставлена элегантной современной мебелью и отделялась от спальни раздвижной стеклянной стеной.

Посередине просторной спальни стояла внушительная кровать, застеленная белоснежным покрывалом. Стеклянная дверь вела на terrazza,[43] занимавшую часть крыши. Сейчас вся спальня была залита ярким солнечным светом. В номере было две ванные комнаты. В одной на массивном подиуме стояла ванна, почти такая же, как в филадельфийском отеле. В другой была вместительная душевая кабина и два одинаковых умывальника. Едва взглянув на ванну, Габриель решил, что этим же вечером будет плескаться в ней вместе с Джулианной.

Но настоящей изюминкой была сама terrazza, с которой открывался захватывающий вид на Флорентийский собор, дворец и окрестные холмы. Джулия уже представляла, как они с Габриелем лежат обнявшись и с кровати любуются звездами, потягивая кьянти. Или (тут она покраснела) предаются любовным наслаждениям. Под звездами и при свечах.

«Оргазм с Габриелем при свете звезд…»

Как только они остались одни, Джулия крепко обняла его и поблагодарила за сказочно красивые апартаменты.

— Все для тебя, любовь моя, — ответил Габриель, нежно ее целуя. — Все для тебя.

По правде говоря, ему хотелось прямо сейчас уложить Джулию на эту белоснежную кровать и устранить последний барьер в их близости. Но в самолете Джулия почти не спала и теперь выглядела заметно уставшей. В ответ на его поцелуи она откровенно зевала.

— Я сейчас быстро приму душ, переоденусь и нанесу визит в Уффици. Ты не соскучишься без меня? Если хочешь, приляг и вздремни. А то я могу попросить Паоло записать тебя на массаж в спа-салон.

Как ни заманчиво было испробовать на себе искусство итальянских массажистов, Джулия предпочла остаться в номере.

— Я, пожалуй, прилягу. Конечно, это не лучший способ борьбы с разницей в часовых поясах, но, если я немного посплю, меня хватит на обед и на потом, — сказала она и покраснела.

Габриель коснулся пальцем ее подбородка.

— Джулианна, то, что я сейчас скажу, я больше повторять не буду. Никакой спешки. Сегодня мы можем просто отдохнуть, никуда не торопясь. Хотя, думаю, нам не помешало бы испробовать возможности этой ванны. Вдвоем. — На его губах появилась соблазнительная полуулыбка.

— А я бы с удовольствием.

Габриель поцеловал ее в нос.

— Я заказал ароматы для ванны от парфюмерного дома «Санта-Мария-Новелла». Выбери на свой вкус, и мы потом ими насладимся. Ужин я закажу на девять или на половину десятого.

— Мы будем ужинать в ресторане отеля?

— Нет. — Габриель широко улыбнулся. — Ужинать мы будем в Палаццо дель арте дей Гуидичи. Знаешь это место?

— Только мимо проходила. Я и не догадывалась, что там есть ресторан.

— Есть, и мне не терпится тебя туда сводить. — Габриель поцеловал ей пальцы. — Я заказал в номер фрукты и минеральную воду. Если захочешь еще что-нибудь, смело заказывай. Шампанское, пожалуйста, оставь на вечер. Оно нам пригодится в ванне, — с усмешкой добавил он.

— Ты меня балуешь, — сказала Джулия, которой вдруг стало неловко.

— Нет, любовь моя. Я тебя не балую, а обращаюсь с тобой так, как надлежало бы обращаться с ранних твоих лет. Но тебя всю жизнь окружали глупцы, и среди них я занимаю почетное первенство.

— Среди твоих недостатков глупость никогда не значилась. — Джулия встала на цыпочки и поцеловала его в губы, после чего отправилась в душ.

Габриель вернулся через несколько часов. Он замечательно провел время со своим другом Массимо Витали. За чашечкой эспрессо они говорили о завтрашней его лекции и о банкете, который Галерея Уффици устраивала в его честь. Габриель был польщен, однако больше радовался за Джулию. Итальянцы мастерски умеют устраивать такие празднества. Ей наверняка понравится. Лекция, потом банкет, и все — в ее любимой галерее.

Джулия спала прямо на покрывале, в своей атласной пижаме цвета шампанского, и темные волосы, словно нимб, окаймляли ее голову. Она была похожа на темноволосую Спящую красавицу.

Габриель нагнулся к ней и поцеловал в щеку. Джулия даже не шевельнулась. Тогда он решил налить себе чего-нибудь и посидеть на террасе, пока не наступит время будить его красавицу. Он был даже рад этой возможности остаться наедине с собой и наметить планы на ближайшие дни. Он ощущал непривычную легкость, будто земной шар перестал давить ему на плечи. Ему до сих пор казалось чудом, что Джулия, узнав правду о Полине и Майе, не перестала его любить. А разве не чудо, что они благополучно дожили до конца семестра, не вызвав гнева факультетского начальства? У Габриеля было более чем достаточно оснований для благодарности. И самое главное — их ждут две удивительные недели, когда они будут принадлежать самим себе и друг другу.

«Джулия не из тех девчонок, с кем можно покувыркаться, а потом бросить. На таких, как она, женятся». Слова Скотта и сейчас звучали у него в ушах.

Скотт был прав. Джулия была особой девушкой. Красавицей, наделенной умом и способностью сострадать. Она любила глубоко и любовь свою дарила щедро. Она заслуживала гораздо большего, чем положения профессорской любовницы, хотя Габриель никогда не считал их отношения обыкновенным романом. А люди пусть думают и говорят что угодно. Он полез в карман пиджака и нащупал бархатную коробочку. Мысль о постоянных отношениях с одной женщиной всегда была для него понятием далеким. Джулианна и здесь резко изменила его взгляды.

Сегодня он намеревался дать ей почувствовать всю силу его любви. Сегодня он хотел поклоняться ей, но без завершающего аккорда этого поклонения. Пенистая ванна с итальянскими ароматами, массаж… все, чтобы она, находясь рядом с ним, не стеснялась своей наготы. Она до сих пор оставалась робкой и застенчивой, а он хотел, чтобы она ощутила свою сексуальную привлекательность. Пусть поверит, что способна будоражить и вызывать желание. Этот Саймон просто лишил ее уверенности в себе. Она поверила в собственную фригидность и сексуальную неполноценность. Габриель чувствовал: у нее до сих пор остался подспудный страх. Боязнь разочаровать его в момент интимной близости.

Его слов, его ласк недостаточно. Понадобится много времени, пока ее душевные раны окончательно затянутся. У него должно хватить терпения постепенно, кирпичик за кирпичиком, помогать ей выстраивать уверенность в самой себе. Учить ее видеть себя такой, какой видит ее он: привлекательной, сексуальной и страстной.

Это единственный способ. Всякая торопливость, всякая настойчивость с его стороны ни в коем случае недопустимы. Все свои способности обольстителя он поставит на службу не себе, а ей. Джулия не была избалована мужским вниманием и не привыкла требовать. Ей всегда было проще отдать самой. Габриелю было радостно сознавать, что теперь он научит ее принимать. Спокойно, уверенно. Слова «я этого недостойна» должны уйти из ее лексикона.

Конечно, если бы их отношения развивались стремительнее, а Джулианна не была бы такой стыдливой, он предложил бы ей слиться с ним прямо на террасе… Ее кремовая нагота, залитая светом звезд и излучающая таинственное мерцание… От этой мысли у Габриеля защемило сердце, а между ног возникло известное шевеление. Нет, такое предложение только испугает ее, и в их отношениях может возникнуть опасная трещина.

«У нас будет замечательный повод приехать сюда еще раз…»

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

К восьми часам вечера мисс Джулианна Митчелл придала своим волосам желаемую форму. Габриель стоял в дверях ванной и смотрел на нее, пока она колдовала над прической. Даже самые обычные ее движения вызывали у него искреннее восхищение.

Джулия завила и закрепила волосы, оставив на свободе лишь несколько тонких локонов. Габриелю не терпелось их потрогать. В торонтском спа-салоне Джулию снабдили замечательным тональным кремом. Он полностью скрывал все изъяны кожи, включая и шрамы. Джулию это очень обрадовало, тем более что шарфик Грейс никак не подходил к ее новому платью.

Изумрудно-зеленое шелковое платье было с длинным рукавом и V-образным вырезом, который она так любила, и слегка прикрывало колени. К нему Джулия надела тонкие черные чулки с кружевами на самом верху, так называемым сюрпризом, и уже собиралась сунуть ноги в черные туфли от Прада на высоком каблуке. Наблюдая за Джулией, Габриель мысленно поклялся, что купит ей еще несколько пар. Эти туфли еще больше подчеркивали красоту ее ног.

— Позволь мне, — сказал он, склоняясь к ней в своем безупречно отглаженном темно-синем костюме.

Джулия оперлась о его плечо, и он галантно надел ей сначала одну, а затем и вторую туфлю.

— Спасибо, — смущенно пробормотала Джулия.

— Всегда к вашим услугам, моя Золушка, — улыбнулся Габриель и поцеловал ей руку.

Джулия достала из шкафа черное пальто и уже собиралась надеть его, когда Габриель взял пальто из ее рук и сказал:

— Дай мне поухаживать за тобой. Не отнимай у меня удовольствие сдувать с тебя пылинки.

— Габриель, но это всего-навсего пальто.

— Я знаю, что это всего-навсего пальто. Но для меня оно еще и возможность проявить мои рыцарские качества. Джулианна, я прошу о пустяковом одолжении.

Джулия смущенно покраснела и молча кивнула. К такому вниманию она не привыкла. Габриель был первым, кто сказал ей, что она достойна восхищения и обожания. Джулия не спорила с ним, однако до сих пор ощущала какую-то неловкость. Вот и сейчас она поцеловала Габриеля, торопливо пробормотав слова благодарности. Он взял ее под руку. Они спустились вниз и отправились в ресторан.

Они медленно шли мимо Палаццо Веккьо, направляясь к Палаццо дель арте дей Гуидичи, и при этом смеялись и вспоминали свои прежние свидания с Флоренцией. Шли они медленно не только из желания подышать воздухом эпох и насладиться архитектурой. Улицы в центре города, вымощенные камнем, не очень-то годились для ходьбы на высоких каблуках. Габриель держал Джулию под руку, что позволяло ей идти увереннее. Видя рядом с нею элегантного спутника, флорентийские парни не столь рьяно отпускали комплименты в ее адрес, сопровождаемые восторженным свистом. Надо сказать, что флорентийские нравы не особо изменились со времен Данте.

Ресторан, выбранный Габриелем для ужина, назывался «Алле мурате». Он находился неподалеку от Флорентийского собора, в здании четырнадцатого века, когда-то принадлежавшем цеховой гильдии. Ресторан славился обилием фресок, среди которых был и портрет Данте. Если бы не появление метрдотеля, Джулия поверила бы, что это картинная галерея.

Впрочем, галерея здесь тоже имелась. Они поднялись на верхний этаж. Их столик стоял в тихом уголке галереи и позволял обозревать почти весь зал первого этажа. Сводчатый потолок придавал этому месту особый уют. Чтобы вконец не смутить Джулию, Габриель не стал говорить, что заказал самый лучший столик, позволявший рассматривать потолочные фрески. Над их головами замерли четыре парящих ангела. Джулия крепко сжала руку Габриеля.

— Боже мой, какая красота, — благоговейно прошептала она. — Спасибо, что привел меня сюда. Я и не знала о существовании этих фресок.

Видя ее искреннюю радость, Габриель сам испытал не меньшее ликование.

— Завтра будет еще интереснее. Массимо сказал, что моя лекция начнется после закрытия музея. Потом — небольшой прием для флорентийской ученой братии и местной знати. А дальше — банкет в самой галерее. Обстановка — почти неформальная. Мы с тобой — почетные гости.

— У меня и подходящего платья нет, — снова засмущалась Джулия.

— Ты можешь надеть любое из платьев, которые взяла с собой. А если эти наряды тебе поднадоели, завтра у нас будет время пройтись по магазинам.

— Скажи честно: мое присутствие на этом банкете… обязательно? Тебя будут чествовать, а я-то тут при чем? Тебе будет не до меня. Ты можешь пойти один. Я ничуть не обижусь.

Габриель откинул непослушный локон с ее лица.

— Джулианна, как тебе могла прийти в голову такая странная мысль? Что значит, мне будет не до тебя? Твое присутствие на банкете не только желательно. Оно просто необходимо. Мне осточертело сидеть на подобных церемониях одному, но до сих пор мне было не с кем ходить. Банкеты — скучное времяпрепровождение, и ты будешь единственным светлым пятном среди мрака помпезных речей и глупых тостов… Или тебе самой не хочется идти? — не без тревоги в голосе спросил он.

— Я всегда рада пойти с тобой. Как сейчас. Мы здесь сидим, и никто не знает, кто я такая. А завтра обязательно начнутся вопросы: кто я и почему пришла? Тебя это не смутит?

— Ни в коем случае! Я терпеливо ждал конца семестра, чтобы наконец-то появиться с тобой на публике и представить тебя как свою близкую подругу. Или тебя смущает, что там будут светила искусствоведения, а ты всего лишь аспирантка? Быть аспиранткой вовсе не зазорно. Половина тех, кто соберется завтра, когда-то тоже были аспирантами. Ты не девочка-подросток, чтобы робеть в их присутствии. Ты взрослая женщина, умная и красивая… — Габриель лукаво улыбнулся и подмигнул Джулии. — Мне будет некогда слушать их хвалебные речи. Я стану зорко следить за своими потенциальными соперниками и держать круговую оборону. Вот увидишь: они начнут ходить вокруг тебя, как стая этрусских волков, и каждый будет добиваться хотя бы минутного внимания самой красивой женщины на этом банкете.

— Тогда я обязательно пойду, — радостно улыбнулась Джулия и наклонилась, чтобы поцеловать его.

В ответ Габриель поцеловал Джулии руку, ладонь, запястье, а затем его губы медленно двинулись вверх по рукаву платья. Габриель даже задрал рукав, чтобы добраться до нежной кожи на сгибе локтя Джулии, поскольку очень хорошо знал, что именно здесь находится эрогенная зона особой силы. Джулия вряд ли догадывалась об этом.

Вежливое покашливание официанта заставило Джулию покраснеть, а Габриеля — с большой неохотой выпустить ее руку.

За бутылкой тосканского вина и легкими закусками Габриель расспрашивал Джулию о ее студенческом пребывании в Италии. Его интересовало буквально все: где она жила, чем занималась. Узнав, что Джулия чуть ли не ежедневно ходила в Галерею Уффици любоваться шедеврами Боттичелли, он невольно подумал: это судьба. Судьба действительно ему улыбнулась — ведь Джулия дважды встретилась ему на жизненном пути.

Поужинав, они просто сидели, смотрели друг на друга и обменивались вполне целомудренными поцелуями.

— А у меня для тебя кое-что есть, — вдруг сказал Габриель, опуская руку в карман пиджака.

— Габриель, эта поездка — уже подарок. Ты только что пообещал купить мне платье для банкета… Честное слово, я никогда не получала столько подарков сразу. Я… не привыкла.

— То, что я собираюсь тебе вручить, — подарок особого свойства. Прежде чем я тебе его отдам, обещай, что не станешь отказываться.

Судя по выражению его синих глаз, Габриель не шутил. Он был очень серьезен. Что же он прятал в сомкнутой ладони правой руки?

— Я не могу обещать, не зная, что это за подарок.

— Тогда обещай, что отнесешься к нему вдумчиво и непредвзято.

— Это я обещаю.

— Протяни руку.

Джулия послушно протянула руку, и на ее ладони оказалась черная бархатная коробочка. От удивления Джулия даже перестала дышать.

— Это не кольцо. Так что не мучай свои легкие, — улыбнулся Габриель.

Открыв коробочку, Джулия обомлела. На черном шелке лежали изумительно красивые сережки с бриллиантами, причем каждый не менее одного карата.

— Габриель, я… — Она запнулась, не находя нужных слов.

— Прежде чем ты начнешь отказываться от этих сережек, я должен рассказать тебе их историю. Ты согласна ее выслушать?

Джулия кивнула, завороженная игрой света в бриллиантовых гранях.

— Эти серьги принадлежали Грейс. Ричард подарил их ей вместе с признанием в любви. Его период ухаживания был недолгим: Ричард очень скоро понял, что окончательно и бесповоротно влюбился в Грейс. У Кларков есть нечто вроде семейной легенды: чтобы купить эти сережки, Ричард продал свою машину.

Джулия изумленно открыла рот. Теперь она узнала эти серьги. Грейс носила их почти не снимая.

— Я хочу, чтобы теперь их носила ты.

Джулия покачала головой и осторожно закрыла коробочку:

— Я не могу их взять. Они принадлежали твоей матери. Ты должен хранить их.

— Нет.

— Тогда отдай их Рейчел или Скотту.

— Рейчел и Скотт получили достаточно материнских драгоценностей. А эти серьги Ричард отдал мне. — Габриель был близок к панике и постарался сфокусировать взгляд на черном бархате в обрамлении ее фарфоровой кожи. Глаза его сузились. — Если ты откажешься взять эти сережки, то сделаешь мне больно, — едва слышно прошептал Габриель, но его слова ударили по Джулии так, словно он пронзительно закричал.

Она нервно сглотнула и пару минут собиралась с силами, чтобы ответить.

— Габриель, пожалуйста, прости меня. Это удивительный подарок. А то, как настойчиво ты убеждаешь меня их взять… это вообще не выразить словами. И все-таки я чувствую, что не вправе их брать.

Если ее отказ задел Габриеля, то объяснение причин привело его в подавленное состояние. Видя это, Джулия уперлась глазами в скатерть.

— Джулианна, ты не так поняла меня. Эти серьги не просто память о Грейс. Их я не поставлю в один ряд с шарфиком и жемчужным ожерельем.

Джулия снова терзала внутреннюю поверхность своего рта и с напряжением ждала дальнейших слов Габриеля. Он перегнулся через стол, приложив ладонь к ее щеке.

— Я дарю тебе серьги Грейс как зримое напоминание о моем сердце, которое я тебе уже отдал. Это… мой способ сказать тебе, Джулианна, что ты — любовь моей жизни. Грейс завещала эти серьги мне. Они теперь — частица меня. Я хочу, чтобы эта частица всегда была с тобою. Неужели ты не догадалась? Эти бриллианты — символ моего сердца. Или ты решишься отвергнуть мое сердце?

Тон Габриеля по-прежнему оставался серьезным. В его глазах за все это время не мелькнуло и тени улыбки. Если бы он преподнес ей кольцо в знак их помолвки, она бы тоже была шокирована, но подарок взяла бы. Тогда почему она колеблется сейчас? Ведь для нее не существует других мужчин. Только он.

Может, она снова перепутала гордость и гордыню? Разве она не видит, как больно задели Габриеля ее слова, хотя ей самой они казались вполне аргументированными? Так может, хватит упражняться в благородстве, если видишь, что эти упражнения больно бьют по самому дорогому, самому любимому твоему человеку?

— Какие они красивые. После твоей любви это самый лучший подарок, который я когда-либо получала. Спасибо тебе, мой любимый.

Габриель облегченно вздохнул и поцеловал ей пальцы.

— Грейс была бы счастлива, что мы нашли друг друга. Я в этом не сомневаюсь. Я верю, что сейчас она смотрит на нас и шлет нам свое благословение. Она сияла бы от радости, зная, что я преподнес ее серьги своей любимой женщине. — Он улыбнулся и обнял Джулию. — Спасибо тебе, — прошептал он. Габриель раскрыл коробочку и помог Джулии надеть серьги, после чего нежно поцеловал мочку каждого уха. — Meravigliosa. Чудесно.

— Снизу на нас все глазеют, — засмеялась Джулия.

— Не все. Поварам не до нас. Официантам тоже. — Поймав ее взгляд, Габриель прошептал: — «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!»[44]

Джулия покраснела, услышав из уст Габриеля библейскую эротическую поэзию, но, прижавшись к его шее, ответила:

— «На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его».[45]

Габриель удивленно улыбнулся. Он целовал Джулию до тех пор, пока возле их столика не появился официант, предложивший десерт. От десерта Джулия отказалась. Счастливая пара покинула ресторан и отправилась в обратный путь к отелю.

— Как твои ноги? — спросил Габриель, глядя на ее соблазнительно красивые ноги в соблазнительно красивых туфлях.

— Я их не чувствую. Я сейчас вообще ничего не чувствую, кроме счастья.

— Моя дорогая девочка, — улыбнулся Габриель. — Надеюсь, твои ноги не будут возражать, если мы сделаем небольшой крюк, — сказал он, дотрагиваясь до ее локона. — Купол Флорентийского собора сейчас просто бесподобен. И потом, я еще ни разу не целовал тебя в его тени.

Джулия кивнула, и они пошли к собору, чтобы насладиться искусно подсвеченным шедевром Бруннелески. Это было настоящее чудо архитектуры Ренессанса: над прекрасным собором парил яйцеобразный купол, покрытый черепицей. Они встали напротив баптистерия, любуясь фасадом и постепенно поднимая глаза к куполу. Вечером Флорентийский собор был так же красив, как и при свете дня.

Габриель выбрал наиболее темный уголок, крепко обнял Джулию и стал целовать, наматывая ее локоны себе на пальцы. Она тихо стонала, а он целовал ей уши, осторожно забираясь кончиком языка в ушные раковины.

— Ты даже не представляешь, как радостно мне видеть эти серьги в твоих ушах. — Он потерся носом о каждую сережку. — Пусть те, кто посмотрит на тебя, увидят знаки моей любви.

Джулия отвечала ему не менее страстными поцелуями.

Сплетя пальцы, они побрели к Понте Санта-Тринита, где Данте встретил Беатриче. Встав на середине моста, они любовались темной водой Арно, в которой отражалась затейливая палитра береговых огней.

— Моя Джулианна, — прошептал он, сжимая ее в объятиях и глядя на глянец речной воды.

— Мой Габриель, — тоже шепотом ответила она, подставляя лицо для поцелуя.

Как часто бывало, их поцелуи, такие невинные поначалу, быстро наполнились жаром и страстью. Вскоре на влюбленную пару уже с любопытством поглядывали местные жители и туристы, и Габриелю пришлось отстраниться от Джулии.

— Я так рад, что снова обрел тебя. Я еще никогда не был настолько счастливым.

Забыв о зрителях, Габриель вновь поцеловал Джулию в лоб. И вдруг она, схватив его за шелковый галстук, порывисто притянула к себе. Их лица почти соприкасались.

— Я хочу тебя, — прошептала она, сопроводив свои слова поцелуем.

Это был не просто очередной поцелуй. Робкий котенок, каким она до сих пор виделась ему, вдруг превратился в тигрицу. Она больше не стеснялась говорить о своих желаниях, и лучше слов о них говорили ее руки. Они уже не покоились на плечах Габриеля и не прятались у него в волосах. Они заметались по его груди, потом по спине. Джулия крепко прижала любимого к себе, наслаждаясь ощущением его тугих мышц даже через одежду.

Габриеля восхищала ее напористость. Он был готов ответить тем же, но до его ушей уже долетали соленые шуточки местных юнцов. Пришлось ретироваться под мост. Они почти побежали туда и теперь ловили ртом воздух.

— Сделай меня своей. Прямо здесь, — прошептала Джулия.

— Ты уверена? — спросил Габриель, гладя ей спину и бедра.

— Всем сердцем.

— Только если ты готова, — сказал он, проводя большим пальцем по ее распухшей нижней губе.

— Габриель, я всегда тебя хотела. Пожалуйста, не заставляй меня ждать.

— И все-таки тебе придется подождать еще немного. Совсем чуть-чуть. Мы же не будем заниматься этим прямо под мостом, — со смехом добавил он.

Поцеловав Джулию, Габриель сказал, что ему нужно позвонить, и отошел на пару шагов. Последовал короткий разговор по-итальянски. Кажется, он говорил с Паоло, но о чем — этого Джулия не поняла. Габриель намеренно стоял к ней спиной и говорил очень тихо. Когда она полюбопытствовала о звонке, Габриель ответил улыбкой и двумя словами:

— Скоро увидишь.

Путь до отеля занял несколько больше времени, и причина была вовсе не в уставших от каблуков ногах Джулии. Пройдя несколько шагов, влюбленная пара останавливалась, и начинались страстные поцелуи, ласки, тихий смех и слова обольщения. В полутемных переулках, у старых стен их языки снова и снова танцевали «танго любви».

Близилась запоздавшая кульминация того, к чему Джулия была готова еще шесть лет назад, лежа с Габриелем в старом яблоневом саду.

К тому времени, когда они добрались до своего номера и вышли на террасу, обоих переполняло страстное желание. И этому желанию были подчинены все их мысли. Джулия не сразу заметила, насколько преобразилась терраса. Повсюду горели высокие свечи, и теплые язычки их пламени уравновешивали холодное мерцание звезд. В воздухе пахло жасмином. Гора подушек и кашемировое одеяло манили поскорее переместиться на футон, которого днем здесь не было. На столике в ведерке со льдом дремала бутылка шампанского. Рядом стояло блюдо клубники, покрытой шоколадной глазурью, и тирамису. Из невидимых колонок негромко лился голос Дайаны Кролл.

Габриель встал у Джулии за спиной.

— Тебе нравится? — шепотом спросил он, обнимая ее за талию.

— Потрясающе.

— Любовь моя, у меня для тебя есть обширный план на остаток вечера и часть ночи. Пока я его не выполню, боюсь, что спать тебе не придется.

Джулия вздрогнула, но не от страха. В каждом его слове, в каждой интонации ощущалась глубокая страсть.

— Никак я встревожил тебя? — спросил Габриель, обнимая ее еще крепче.

Джулия покачала головой.

Он стал нежно целовать ей шею, водя губами по ее фарфоровой коже.

— До сих пор я лишь говорил о своем желании. Сегодня я осуществлю его. В постели, когда сольюсь с тобой и подарю тебе то, что не мог подарить до сих пор.

Джулия снова вздрогнула. Габриель обнял ее, прижал к себе.

— Дорогая, тебе совершенно нечего опасаться. Сегодня все у нас подчинено наслаждению. Твоему наслаждению. И я сделаю так, чтобы ты насладилась сполна. — Габриель поцеловал ее в щеку, потом медленно повернул лицом к себе. — Поскольку это твой первый раз, нам никак не обойтись без прелюдии. Мы оба вступаем в неизведанное. А прежде чем пускаться в путь, мне хотелось бы… кое-что сделать — Габриель ждал ее реакции.

— Я и так целиком принадлежу тебе.

— Я хочу проверить твои чувства. Не твои чувства ко мне, — поспешно добавил он, — а твой отклик на звук, вкус, реакцию на зрительные образы и осязание. Я не пожалею времени на то, чтобы разогреть и возбудить тебя… Но прежде всего мне хочется научить твое тело по одному моему прикосновению узнавать мужчину, который поклоняется тебе.

— Габриель, мне кажется, я давно уже научилась узнавать тебя по твоим прикосновениям. Только ты был способен подарить мне такие ласки.

Габриель поцеловал ее и умолк, будто чего-то ждал. Вскоре в спальне зазвучали первые аккорды «Besame Mucho».

— Потанцуешь со мной?

— Конечно.

«Он еще спрашивает. Разве я упущу шанс подарить ему свои объятия?»

Они обнялись.

— Теперь это будет нашей песней? — спросила Джулия водя пальцами по его подбородку.

— А почему бы и нет? Я до мельчайших подробностей помню тот вечер. Твои волосы, твое платье. Ты была божественным видением, а я — грубым болваном. Как вспомню, чего я тогда тебе наговорил… — Он поморщился и покачал головой. — И как только тебе хватило великодушия меня простить?

Джулия с упреком посмотрела на него:

— Габриель, ты даришь мне сказку. Я и надеяться не могла, что в моей жизни когда-нибудь наступит такой изумительный вечер. Пожалуйста, не порти его.

Габриель осыпал ее покаянными поцелуями и еще крепче прижал к себе.

Они танцевали. Габриель подпевал исполнителю, немного меняя испанские слова. Эта песня была его клятвой верности; клятвой в том, что он никогда ее не оставит. Он отдавал ей всего себя, и никакие силы ада не смогут заставить его нарушить эту клятву. Мысленно он уже не раз произносил эти слова, но произнести их вслух решился лишь сегодня.

Джулия смотрела на его движущиеся губы, запоминая их рисунок и изгиб. Потом приникла к ним, по привычке запустив пальцы в его волосы. В человеке, танцевавшем с нею, соединялись добро и душевная щедрость, нескрываемое сексуальное желание и страсть, любовь и преданность. Его поцелуи проникали до самых глубин ее души. Все ее тело, вплоть до кончиков пальцев ног, ощущало его восхищенное обожание.

Это был танец двоих влюбленных, предвкушавших главное наслаждение, которое ждало их впереди.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Футон оказался очень удобным. Джулия улеглась на спину и теперь смотрела на сверкающие глаза Габриеля. Он снял пиджак, но галстук снимать не стал, только ослабил узел. Оказывается, галстук может быть очень возбуждающим предметом, когда за него тебя тянет к себе любимая женщина. На Понте Санта-Тринита Габриель испытал это в полной мере.

Что же касалось Джулии, ее сегодня возбуждало в Габриеле все: нос, скулы, квадратная челюсть, пронзительность синих глаз под темными бровями и даже волосы на груди, торчавшие из-под расстегнутого воротника.

Габриель лежал на боку, подперев голову ладонью. Другой рукой он разлил шампанское по бокалам. Это был его любимый «Дом Периньон». Они выпили за любовь, после чего Габриель наклонился к ее губам.

— Я хочу тебя покормить, — тихо признался он.

— С удовольствием.

— Тогда закрой глаза и наслаждайся вкусом.

Джулия доверчиво закрыла глаза и почувствовала, как что-то шоколадное и сочное просится в ее рот. Она проглотила клубничину в шоколадной глазури. Но помимо изумительного вкуса она испытала и изумительные ощущения от большого пальца, которым Габриель водил по ее разгоряченному телу. Открыв глаза, Джулия схватила его палец и неспешно засунула себе в рот.

Такого Габриель не ожидал. Он застонал от наслаждения. Теперь ее язык легко скользил по пальцу, слизывая мельчайшие крупицы глазури. Они показались ей особенно вкусными. Габриель снова застонал. Приоткрыв глаза, Джулия увидела, что он взирает на нее со смешанным чувством страсти и удивления.

Она освободила его палец и, отвернувшись, сказала:

— Не хочу, чтобы у тебя появились неосуществимые надежды. Одно дело — пальцы. Но когда… что-то другое, там я…

Немедленным поцелуем Габриель остановил этот поток самоуничижения. Он принялся водить пальцем по ее шее, продолжая целовать. Джулия увидела, что он ничуть не разочарован. Наоборот, его глаза были полны огня.

— Дорогая, не унижай себя даже словесно. Я ничего не хочу слышать. Давай не будем тащить опыт прошлого в нашу совместную жизнь. У нас с тобой все по-другому. И не надо заранее судить, что может и чего не может каждый из нас. — Почувствовав менторский привкус своих слов, Габриель тут же улыбнулся и слегка клюнул ее носом в щеку. — Я уверен: в том деле ты тоже великолепна. Такой чувственный рот, как твой, просто не может разочаровать, — добавил он и игриво ей подмигнул.

Джулия густо покраснела, но ничего не сказала.

Он угощал ее клубникой в шоколаде и несколько раз подносил к ее губам бокал с шампанским. Наконец Джулия заявила, что вполне сыта и теперь настал ее черед накормить своего любимого.

— Закрой глаза, — попросила она, поддевая вилкой кусочек тирамису.

Габриель послушно закрыл глаза и был вознагражден вкусным десертом. Он слегка заурчал от удовольствия. Любимая женщина кормила его итальянским лакомством. Джулия уже собиралась отправить ему в рот и вторую порцию, когда он открыл глаза.

— По-моему, мисс Митчелл, вы кое-что забыли, — произнес он и облизал себе нижнюю губу.

Потом он, взяв Джулию за руку, запустил два ее пальца в тирамису и неторопливо поднес к своему рту. Он заглотнул лакомство, после чего медленно облизал пальцы Джулии и слегка их пососал.

Джулию захлестнула волна неистового желания. Она уже представляла, как искусный в таких делах язык Габриеля коснется ее пупка и опустится ниже. Туда, где еще не бывали ничьи уста…

— Ты счастлива, любовь моя?

— Да, — дрожащим, не своим голосом ответила Джулия.

— Тогда поцелуй меня.

Как он и надеялся, Джулия потянула его за галстук. Габриель с охотой подчинился, оказавшись почти на ней и обхватив коленями ее бедра. Он награждал ее жаркими, влажными поцелуями, а его руки двигались вверх и вниз по ее телу. От его груди тоже исходил жар. Даже сквозь ткань брюк Джулия чувствовала напрягшийся член Габриеля. Чего он медлит? Сколько еще можно продолжать эту игру? Они оба хотят друг друга. Так что мешает им наконец осуществить то, о чем они давно мечтали? Они решили сделать это во Флоренции. Вот она, Флоренция, вокруг них.

Габриель вдруг отстранился, взял ее руку и поцеловал тыльную сторону.

— Идем в постель, — тихо сказал он.

— Я готова и здесь.

Он наморщил лоб, потом улыбнулся и поцеловал ее в нос:

— Нет, дорогая. Я хочу, чтобы это произошло у нас в постели. К тому же на террасе холодно. Так и воспаление легких недолго подхватить. — Джулия выглядела слегка раздосадованной, и Габриель поспешил успокоить ее: — Если у тебя не пропадет желание предаваться любви на террасе, мы можем сделать это завтра. Но сегодня все должно происходить в тепле и за закрытыми дверями. Я подожду здесь, а потом приду. Пожалуйста, не торопись. У тебя есть столько времени, сколько тебе понадобится.

Габриель сдержанно поцеловал Джулию и посмотрел ей вслед, любуясь совершенной формой ее ягодиц. Сам он откинулся на подушку и был вынужден несколько раз залезть себе в трусы, поскольку между разумом и телесными потребностями наступил заметный разлад. Ожидание было мучительным и губительным для его физиологии. Никогда еще он не был так возбужден, никогда еще ему не хотелось разложить Джулию прямо на кашемировом одеяле и, забыв обо всем, войти в нее. Но как раз этого он себе и не мог позволить. По крайней мере, сегодня.

А ведь раньше у него были совсем иные наслаждения, и они ему нравились. В «Лобби» всегда хватало женщин, находящихся на последней стадии возбуждения и готовых отдаться, даже не спросив имени мужчины. Он тоже не спрашивал их имен. Как он мог думать, что оттрахать такую женщину прямо в туалетной кабинке — это верх наслаждения? Неужели он верил, что безымянные оргазмы способны по-настоящему его удовлетворить? Он потратил столько лет, будучи жрецом некоего молчаливого, отсутствующего бога, обещавшего все… кроме чего-то мимолетного, и это что-то всякий раз ускользало, заставляя искать новые приключения. Получается, Габриель служил божку похоти, принимая его за Эроса. Он был похож на заблудившегося путника, упрямо продолжавшего идти не по той дороге.

«Суета сует… всё суета».[46]

Но все изменилось, когда он вновь встретил Джулию и в особенности когда понял, что любит ее. Она вошла в него и лишила его эмоциональной невинности, сделав это на редкость мягко и деликатно. И он просто не имел права обойтись с нею, как с теми женщинами из «Лобби».

Пока Габриель раздумывал, как лучше провести ритуал поклонения своему кареглазому ангелу, Джулия склонилась над умывальником, пытаясь успокоить дыхание и бешено колотящееся сердце. Чувственная прелюдия, устроенная Габриелем, была сродни сжиганию мостов для них обоих. Обратного пути не было. Ничто не могло ослабить или замедлить неодолимую силу, влекущую их друг к другу.

«Боже мой, как я его хочу».

Джулия осмотрела себя в зеркало, поправила прическу и макияж, после чего вычистила зубы. Теперь ее рот благоухал мятой. Оставалось надеть ночную рубашку и халат, и здесь обнаружилось, что она… ошиблась дверью. Ее белье осталось в другой ванной.

«Merda»,[47] — подумала Джулия.

Конечно, можно было бы раздеться и облачиться в один из халатов, висящих за дверью. Но тогда зачем она покупала нижнее белье? Можно отправиться в другую ванную, да только путь идет через всю спальню, а Габриель уже наверняка вернулся с террасы и теперь ждет ее на ложе… как царь Соломон во всей своей славе.

Мысль о том, что у них должно произойти, причем довольно скоро, вновь привела Джулию в душевный и телесный трепет. Может, принять душ и выйти к нему, завернувшись в полотенце? А что под полотенцем? Оставить лифчик и трусики?

Тем временем Габриель перенес все, что нужно, с террасы в спальню. Он расставил зажженные свечи в разных частях спальни, а несколько — возле кровати. Музыку для этого события он выбрал заранее, и свой плей-лист он гордо озаглавил «Любовное приношение Джулии». Положив на ночной столик все необходимое, он выключил свет.

Габриель ждал.

Габриель ждал очень терпеливо. Джулия не появлялась. Ожидание сменилось тревогой.

Он подошел к ванной и приложил ухо к двери. Никаких звуков: ни шума текущей воды, ни шуршания одежды. У Габриеля замерло сердце. Вдруг она испугалась? Или чем-то обижена?

«Вдруг она вообще не хочет меня видеть?»

Габриель набрал в легкие воздуха и осторожно постучался.

— Входи.

Приглашение его удивило. Открыв дверь, он заглянул внутрь. Джулия смотрелась в зеркало.

— Что с тобой?

— Все нормально.

— Подозреваю, что нет, — нахмурился он.

— Габриель, все в порядке. Понимаешь… я столько мечтала о нашей первой ночи. А вот пришла сюда, застыла и… — Она бросилась к нему.

— Любовь моя, чего ты боишься? — спросил он, сам проникаясь непонятной тревогой. — Здесь никого нет. Только мы с тобой. Возможно, я переусердствовал.

Джулия покачала головой и прижалась лицом к его груди.

— Нет, это я, как обычно, напридумывала сама не знаю что.

— Девочка моя, радость моя, тогда подумай о том, как я тебя люблю. И сегодня я тебе это не только скажу, но и покажу.

Габриель нежно поцеловал Джулию. Она улыбнулась и кивнула. Тогда он поднял ее на руки и понес. Джулия не боялась, хотя прежде ей казалось, что испугается. Но каждый его шаг сопровождался поцелуем, и она успокоилась. Она любила этого человека. Она хотела его и знала, что он тоже ее хочет. Очень хочет.

Габриель опустил Джулию на кровать и с любовью посмотрел на нее. В его взгляде не было ничего, кроме искренней доброты. У Джулии перехватило дыхание. Она помнила этот взгляд. Со времен ночи в яблоневом саду. Но сейчас она хотела Габриеля намного сильнее, чем тогда.

— Зачем ты погасил свет?

— У тебя такая красивая кожа. При свечах она удивительно мерцает, — ответил Габриель, целуя ее в лоб. — Если бы во времена пещерных людей были женщины такой красоты, их увековечили бы в наскальных росписях. — Габриель опустился на колени.

— Ты что, хочешь снять туфли? — шепотом спросила Джулия.

— Только если они тебе мешают, любовь моя.

— Я могла бы остаться в них, — кокетливо улыбнулась Джулия.

Предложение взбудоражило его. Первая ночь, и она — в туфлях на высоком каблуке! Но следом он подумал о том, чтобы ей было комфортно. У них будут и другие ночи, когда туфли окажутся очень кстати.

— Напрасно я повел тебя по флорентийским мостовым в этих туфлях. Представляю, какую нагрузку выдержали твои прекрасные ноги. Поэтому сегодня — никаких туфель.

Габриель принялся ласкать ей ноги, водя большим пальцем по стопам. Эти движения одновременно успокаивали и возбуждали. Джулия тихонько застонала от наслаждения. Интересно, какими будут ощущения, когда его большой палец коснется других частей тела? От этой мысли ее охватила дрожь.

— Ты вся дрожишь, — насторожился Габриель. — Наверное, мы поторопились.

— Это приятная дрожь, — едва слышно возразила Джулия.

Габриель еще несколько минут ласкал ей ступни, после чего его руки поднялись к лодыжкам и выше — к внутренней стороне коленей. Его волшебные пальцы касались скрытых эрогенных зон, заставляя Джулию вскрикивать. Ее дыхание участилось. Глаза сами собой закрылись.

«Он в совершенстве знает женское тело и владеет наукой обольщения».

Джулия с грустью была вынуждена признаться себе, что Габриель знает ее тело лучше, чем она сама. И все же она с трепетом думала о том, что будет, когда его руки поднимутся выше.

Словно прочитав ее мысли, Габриель положил руки ей на бедра и слегка их раздвинул. Там, где кончались чулки, находилась еще одна эрогенная зона. Габриель старался не торопиться. Кареглазый ангел должен получать удовольствие от каждого движения. Главное — не обойти ни один квадратный дюйм ее тела.

— Габриель, прошу тебя, не сиди на полу. — Джулия протянула руку, которую он тут же поцеловал.

— Не беспокойся, дорогая. Сегодняшний вечер — мой подарок тебе. Просто прими его. — Улыбка тронула его красивые губы. — Даже святой Франциск Ассизский одобрил бы наши ласки.

— Я хочу, чтобы и ты был счастлив.

— Ты уже сделала меня счастливым и даже не подозреваешь насколько. Может, тебе будет легче, если я сознаюсь, что и сам нервничаю.

— А ты почему нервничаешь?

— Хочу доставить тебе максимум наслаждений. Но я не оказывался в постели с девственницей… с тех самых пор, как сам лишился невинности. Но это было очень давно. Тогда я торопился. Мы же торопиться не будем. Расслабься и настройся на удовольствие. Если ты ощутишь хотя бы малейший дискомфорт, ни в коем случае не таись и сразу же мне скажи. Обещаешь?

— Обещаю.

— Ты мне очень дорога. У тебя множество драгоценных качеств, и среди них — твой голос. Как я люблю его слушать. Скажи мне, чего ты хочешь, каковы твои потребности и желания… — Последнее слово он произнес со страстной хрипотцой, и Джулия невольно задрожала.

— Я желаю, чтобы ты не стоял передо мной на коленях. Габриель, мужское рыцарство проявляется не только в этом. Немедленно вставай. — Эти слова она попыталась произнести серьезным и даже свирепым голосом, но Габриель только улыбался.

«Здравствуй, тигрица!»

— Я отлучусь на минутку и сразу же вернусь.

Габриель исчез за дверью ванной, и оттуда донесся негромкий шум воды. Буквально через пару минут он вернулся. Джулия стояла возле кровати и уже собиралась снять платье.

— Дорогая, позволь мне, — знакомым тоном обольстителя произнес Габриель.

Не сводя с нее глаз, он медленно расстегнул молнию, потом осторожно спустил с ее плеч почти невесомое платье. С легким шорохом оно опустилось на пол, будто и зеленый шелк поддался чарам Габриеля.

Джулия осталась в комбинации цвета слоновой кости, которая едва доходила до подвязок ее черных чулок. Габриель едва не вскрикнул: сейчас Джулия действительно была похожа на ангела. Кареглазого ангела с темными, немного всклокоченными волосами, ниспадавшими на кремово-белые плечи, в белой комбинации, черных чулках с черными подвязками. Целомудрие и эрос.

— Этого я не ожидал, — сказал Габриель, осторожно дотрагиваясь до подвязки.

Джулия покраснела:

— Я знаю, ты не хотел видеть на мне черное. Я собиралась переодеться, но…

— Но переодевание не состоялось, — засмеялся Габриель и провел рукой по ее пылающим щекам. — Знаешь, ты обворожительна даже в этом одеянии. И потом, я не говорил, что не люблю черное. Если хочешь переодеться, я подожду. — Габриель вопросительно посмотрел на нее.

Джулия покачала головой: слишком долго она ждала. Она провела руками по его сильной груди, а потом притянула к себе. За галстук. Подражая Габриелю, она старалась не торопиться. Развязав галстук, Джулия бесцеремонно бросила его на пол. Потом быстрее, чем хотелось бы, расстегнула пуговицы рубашки, сняла ее, а потом и футболку, бросив их поверх галстука. Джулия прижалась губами к его груди, обняла за спину, наслаждаясь ощущением упругих мышц.

— Я чувствую биение твоего сердца, — прошептала она.

— Оно бьется для тебя, — обдавая ее огнем глаз, ответил он.

Джулия с улыбкой коснулась его живота и поясницы. Кожа была теплой; намного теплее ее собственной. Теплой и зовущей. Сложнее было с брюками. Эта часть его одежды требовала не только сноровки, но и определенной смелости. Габриель помог ей справиться с брюками. Теперь он стоял перед нею в одних трусах; носки и ботинки он успел снять раньше. Джулия глубоко вздохнула, ожидая его кивка, после чего сняла с него трусы.

Желая полюбоваться им, она отошла на пару шагов. Она улыбалась и облизывала губы. Широко улыбалась. Габриель был восхитителен.

Возможно, его совершенное тело было результатом наследственности, или даром богов, или того и другого вместе, а также следствием правильного питания и занятий спортом. Она любовалась его мускулами, плоским рельефным животом и чувствовала, как у нее внутри что-то тает. Теплая волна достигла ее лона и ушла глубже; особенно когда восхищенные глаза Джулии разглядывали его божественно красивые гениталии. Перед нею стояла современная живая копия микеланджеловского Давида, но не такого кряжистого и с более выразительными руками. Возможно, в Джулии сейчас говорил дурной вкус, но она испытала странное удовлетворение, подумав, что даже по «мужской снасти» Саймон значительно проигрывал Габриелю.

Возможно, у нее такая карма, но жизнь достаточно рано показала Джулии мужские гениталии. Правда, то было принудительное созерцание, без особого любопытства с ее стороны. Она закусила губу, но не от стыда, а чтобы не захихикать, как школьница, случайно увидевшая мужской член.

Габриель заметил ее странную реакцию, но промолчал. Он подавил усмешку, мысленно сказав себе, что сейчас не время отпускать шуточки по поводу размеров его члена. Он вовсе не стремился ошеломить свою любимую, однако знал, как выглядит, когда стоит перед женщиной совершенно голым.

— А теперь можно мне? — прошептал он, осторожно касаясь ее волос.

Джулия молча кивнула, и он начал аккуратно вынимать заколки, высвобождая ее локоны. Она закрыла глаза, упиваясь ощущением его пальцев, порхающих в ее волосах. Ей сразу вспомнилось, как в доме Ричарда Габриель решил поиграть в парикмахера и расчесывал ей волосы.

Он не пропустил ни одной заколки, и теперь волосы свисали с ее плеч, словно плотный темный занавес. Потом Габриель осторожно снял с нее комбинацию, и Джулия осталась в черном кружевном лифчике, черных кружевных трусиках и черных тонких чулках с подвязками.

«Эротическое совершенство черного в сочетании с краснеющей невинностью».

Джулия была обворожительна. Но она всегда нервничала, если ее начинали разглядывать. Особенно полуобнаженную. У нее не было оснований стесняться своего тела, но она все равно стеснялась. Почувствовав это, Габриель осторожно прижал ее к себе и целовал до тех пор, пока оцепенение не ушло из ее плеч.

— Джулия, я хочу увидеть тебя целиком, — прошептал он.

Она кивнула, и он с величайшей неторопливостью расстегнул подвязки и стал медленно снимать с нее чулки, сворачивая их, пока возле ступней они не превратились в два черных жгута. Ее эрогенные зоны с внутренней стороны коленей получили новую порцию ласки. Прерывистое дыхание Джулии подсказывало ему, что он все делает правильно. Встав сзади, Габриель стал покрывать поцелуями ее плечи и только потом расстегнул лифчик. Джулия подхватила его и бросила в общую кипу одежды. Она вдруг подумала, что даже эта кипа на полу смотрится очень эротично.

Стоя сзади, он приподнял ей груди и почему-то сам покраснел вместе с нею. Он слегка помассировал каждую грудь, потер большими пальцами соски и лизнул кожу за ее ушами. Потом он стал ласкать и массировать ребра Джулии и лишь затем опустил руки ниже. При этом языком он исследовал ее ушную раковину. И наконец длинные пальцы медленно и торжественно сняли с Джулии черные трусики.

Сбылось его мечтание: перед ним стояла его любимая женщина. Совершенно нагая.

Габриель обнял ее за талию и развернул к себе, заметив, что взгляд Джулии устремлен в пол, а нижняя губа снова закушена. Руки Джулии стали беспокойно двигаться. Еще немного — и ладони инстинктивно прикроют низ живота.

— Ты богиня. — С этими словами Габриель осторожно разжал ей губы и приподнял подбородок. Он несколько раз обвел ее взглядом с головы до ног — пусть видит восхищение в его глазах. — Когда-нибудь я состарюсь, и память у меня ослабеет. Но и тогда я буду вспоминать эти мгновения. Впервые в жизни я держу в своих объятиях ангела. Ангела во плоти… Я вспомню твое тело, глаза, прекрасное лицо, грудь, грациозные линии твоей фигуры и это. — Он дотронулся до ее пупка, а потом коснулся самого края ее завитков внизу живота. — Я вспомню твой запах, твои прикосновения. Вспомню, что чувствовал, когда любил тебя. Но крепче всего я запомню твою красоту, внешнюю и внутреннюю. Любовь моя, ты совершенна душой и телом, щедра духом и сердцем. И вряд ли небеса подарят мне более красочное видение рая, чем ты. — Габриель обнял ее, покрывая все тело легкими поцелуями. Он старался губами поведать Джулии о своей любви. Пальцы коснулись бриллиантовых сережек, а следом губы поцеловали мочки ее ушей. — Нагота твоего совершенного тела — вот лучший наряд. Когда ты со мной, прошу тебя, всегда наряжайся так. Твоя нагота и эти серьги. Все остальное — лишнее.

Джулия торопливо поцеловала его и улеглась, бросая на него робкие взгляды. Габриелю пришлось собрать в кулак всю свою волю и успокоить себя глубоким дыханием. Зрелище обнаженной Джулии, призывно раскинувшейся на постели… Он с трудом сдерживался, чтобы не овладеть ею прямо сейчас.

— Дорогая, ляг на живот. Я хочу полюбоваться твоей прекрасной спиной.

Улыбнувшись, Джулия выполнила его просьбу, положив голову на руки, что позволяло ей смотреть на Габриеля. Довольный, он навис над нею и поцеловал обе лопатки.

«Совсем как на той черно-белой фотографии. Недаром она мне так понравилась», — подумала Джулия.

— Джулия, под каким углом на тебя ни взгляни, ты остаешься обворожительно прекрасной. Настоящий шедевр искусства. — Он медленно повел пальцем по ее спине, заставляя вздрагивать от прикосновения. Другой рукой он ласкал ей щеки.

— Ты поменял музыку, — заметила Джулия, услышав романтическую песню Мэтью Барбера «And You Give».

— Это ты меня вдохновила.

Габриель взял с ночного столика бутылочку с массажным маслом, сочетавшим в себе аромат сандалового дерева и японского мандарина «сацума». Подождав, пока масло согреется на его ладони, он принялся втирать благовоние Джулии в плечи. Она закрыла глаза и громко вздохнула.

— Сосредоточься на ощущениях, — попросил Габриель, поцеловав ее в щеку.

С плеч его рука переместилась ниже и неторопливо продолжала двигаться, пока не достигла двух ложбинок над ее бесподобными ягодицами.

— Какая красота, — прошептал он, награждая поцелуем каждую ложбинку.

Джулия вздрогнула, и Габриель сразу же остановился. Выждав несколько минут, он продолжил любовный массаж. Напряжение в ее теле постепенно спадало.

Прошло еще сколько-то времени. Быть может, целый час. Габриель шепотом попросил Джулию снова лечь на спину. Ей казалось, будто она плывет на облаке. Она смотрела на него сквозь полуприкрытые веки, а на лице блуждала улыбка.

Перед новым этапом Габриель потерся носом о нос Джулии, затем несколько изменил свою позу. Теперь одна его нога оказалась между ее ног, а локти — возле ее локтей.

— Ты божественна, — прошептал он, склоняясь над нею, пока их тела не соприкоснулись.

После этого он медленно и долго целовал ей шею легкими «ангельскими» поцелуями. Затем настал черед ключиц. Одной рукой Габриель опирался о постель, а другой продолжал неутомимо массировать тело Джулии.

Груди Джулии терлись о мускулистую грудь Габриеля, ее мягкий живот соприкасался с его упругим животом. Ей очень нравились эти новые, непривычные ощущения. Потом сильная рука Габриеля скользнула под нее, чуть приподняла ее тело, чтобы их бедра тоже соприкоснулись.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу, — бормотал Габриель. — Ты даже не догадываешься, как велико твое сексуальное притяжение. — Он слегка ткнулся носом ей в шею и замер, облизав это место языком.

Джулия вскрикнула от наслаждения и выгнула спину. Обхватив Габриеля, она вдруг сама прижалась к нему, недвусмысленно показывая, что готова к главному.

— Еще не время, любовь моя. Мой ритуал поклонения тебе еще не закончен. — Габриель поклонялся ей ртом, губами, осторожным прикосновением зубов. Поклонялся неспешно, воздавая должное каждому уголку тела своей возлюбленной. Но когда он поцеловал ей внутреннюю сторону бедра, Джулия заметно напряглась. — Что такое, любовь моя? — спросил он, осторожно касаясь губами нижней части живота.

— Мне еще никто… — Джулия замолчала, смущенная своим признанием.

Габриель лишь улыбнулся и продолжил ритуал поклонения. «Конечно, любовь моя, Саймон думал только о собственных наслаждениях. Он не только редкостный мерзавец, но еще и непроходимый глупец».

— Дорогая, а теперь, пожалуйста, раздвинь ноги.

Не без опаски и настороженного взгляда Джулия раздвинула ноги. В глазах Габриеля по-прежнему не было ничего, кроме восторга. Улыбаясь, он слегка дотронулся пальцем до больших половых губ. Джулия застонала.

Габриель чувствовал себя исследователем неизведанной территории, где каждое его неловкое или поспешное действие могло многое испортить. Сначала в его ласках участвовал только один палец, затем два. Они легко массировали ей большие губы, затем, намного осторожнее, малые. При этом он не сводил с Джулии глаз. Когда его согнутый палец дотронулся до ее клитора, дыхание Джулии участилось. Габриель приник к ее лону и с величайшей осторожностью повторил языком все, что до этого проделали его пальцы. Потом он ласкал ее одновременно языком и пальцами. Это было редчайшим сочетанием, едва ли знакомым большинству мужчин.

Джулия изгибалась всем телом. Ее стоны больше напоминали крик. Габриель сосал плоть ее лона до тех пор, пока Джулия не забилась в судорогах и не попыталась свести ноги. Тогда он поднял голову и успокоил ее нежным поцелуем.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя себя легкой как перышко.

«Должно быть, это грех — иметь такие удивительные пальцы… и такой рот», — подумала она.

— Тебе понравилось?

Она кивнула, тяжело дыша и возбужденно глядя на него.

Габриель сомневался, что сенаторский отпрыск занимался поиском эрогенных зон на теле Джулии или ласкал ей клитор. Эта мысль наполнила его гордостью за себя. Габриелю очень хотелось познакомить Джулию со всеми точками ее тела, откликающимися на его прикосновения. Исследование «страны Джулии» только началось. Габриель пообещал себе быть неутомимым исследователем. Он вновь провел пальцем по ее телу, начав с шеи и груди и достигнув промежности.

— Тебе не больно? — спросил он, дотрагиваясь до влагалища.

— Нет. Но как ты…

— Эта часть твоего тела очень восприимчива. Эгоистичным мужчинам обычно «некогда» настраивать женщину и искать, какая из ее эрогенных зон откликается сильнее всего. — С этими словами Габриель возобновил ласки между ее ног.

Джулия испытала самый настоящий оргазм. Габриель сразу же убрал руку, переместив пальцы на ее бедра.

— Джулия, единственное, что хотя бы отчасти искупает мои прежние грехи, — это то, что все свои знания, весь свой опыт обольстителя я теперь складываю к твоим ногам. Отныне единственной женщиной, кому я хочу постоянно доставлять удовольствие, будешь ты.

Джулия коснулась его лица. Габриель наклонился к ее руке и закрыл глаза. Она приложила большой палец к его губам. Их поцелуй был долгим и страстным. Дыхание Джулии участилось. Она подумала, что момент кульминации наступит через считаные минуты.

Джулия ждала, когда его тело прижмет ее к постели, а его член окажется там, где недавно побывали его пальцы. Но Габриель снова ее удивил. Он терпеливо улыбнулся и поднялся над нею, опираясь на одну руку.

— Это не самая лучшая поза. Нам нужно поменяться местами.

— Я думала… я должна быть под тобой. Разве это неправильно?

— Это самая неудобная поза для расставания с девственностью, — объяснил Габриель, нежно целуя ей плечи.

— Мне бы понравилось.

— Только не для твоего первого раза, — улыбнулся Габриель. — Иначе я могу причинить тебе боль и даже не заметить.

«Боль?» — мысленно повторила Джулия и сразу насторожилась.

Габриель это увидел, и у него замерло сердце. Он взял ее лицо в ладони, как делал всегда, когда хотел ее успокоить.

— Джулианна, ну чего ты испугалась? Я только упомянул о боли, но ни в коем случае не сделаю тебе больно. Я же не мальчишка-подросток, которому надо успеть до прихода родителей. И я не он. Я буду с тобой очень-очень-очень осторожен. Вот потому я и против «миссионерской» позы.

— Но почему? — продолжала недоумевать Джулия.

— Из-за нагрузки на твое тело. Мой вес превышает твой, поэтому я буду давить на тебя, даже если перенесу центр тяжести на колени. В данном случае гравитация играет против нас. А когда ты находишься сверху, ты можешь управлять движениями, глубиной моего проникновения в тебя. Все управление я отдаю тебе. Доверься мне, — шепотом добавил он, целуя в ухо.

Габриель продолжал ласки, шепча слова восхищения. Он гладил ее шелковую, почти прозрачную кожу. Затем осторожно поднял Джулию и поменял положение. Теперь он лежал на спине, а она — на нем.

Когда голова Джулии легла ему на грудь, он зашептал по-итальянски:

Color di perle ha quasi in forma, quale

convene a donna aver, non for misura;

ella ё quanto de ben po far natura;

per esempio di lei bielta si prova.

De li occhi suoi, come ch’ella li mova,

escono spirti d’amore inflammati,

che feron li occhi a qual, che allor la guati,

e passan si che ’1 cor ciascun retrova:

voi le vedete Amor pinto nel viso,

la ‘ve non pote alcun mirarla fiso.[48]

Габриель воспевал ее красоту и доброту, сравнивая с жемчужиной и утверждая, что во всех чертах ее лица запечатлена Любовь. Джулия прошептала слова благодарности и смолкла, чтобы слышать биение его сердца. Она до сих пор не могла привыкнуть к мысли, что человек, которого она столько лет любила безответно, сейчас рядом с нею, в ее объятиях. Она не могла насладиться прикосновением к нему, ее глаза жаждали снова и снова смотреть на совершенные пропорции его тела. Ее пальцы дотрагивались до его бровей, замирали в ямке над такой чувственной верхней губой, скользили по лицу…

Габриель приподнялся, чтобы поцеловать ее. Он поводил языком по ее рту, а потом взял в рот нижнюю губу. На несколько мгновений они замерли, разгоряченные желанием. Джулия тоже превратилась в исследовательницу тела Габриеля, водя по его лицу, груди, бедрам. Потом она, продолжая целовать Габриеля в шею, отважилась взять в руку напряженный член.

Габриель тихим урчанием дал ей понять, как ему это приятно. Джулия почувствовала себя увереннее и уже смелее ласкала член. Теперь грудь Габриеля покрылась не только следами поцелуев, но и капельками пота.

— Джулия, а ведь я еще не закончил поклонение тебе, — хрипло произнес он, не желая, чтобы волна наслаждения помешала ему исполнить ритуал.

Джулия нехотя разжала руки. Габриель широко развел ей бедра, чтобы они обхватили его. Эта поза была для нее совершенно незнакомой, не говоря уже о дрожащем от нетерпения члене, который двигался словно сам по себе и все время утыкался ей в промежность. Внутри Джулии вновь зашевелилось беспокойство.

Габриель прижал ладонь к ее сердцу, которое от этого прикосновения забилось быстрее.

— Джулия, тебе хорошо?

Она подалась вперед, и теперь волосы заслоняли ей лицо. Габриель откинул их. Ими он насладится, но не сейчас.

— Джулия не надо скрытничать. Мне нужно видеть твое лицо.

Она закусила нижнюю губу и отвернулась.

— Что случилось?

Джулия покачала головой.

— Любовь моя, сейчас не время для стыдливости. Расскажи мне, в чем дело.

Джулия глядела на его грудь, изо всех сил стараясь не замечать дракона. Ей казалось, дракон насмехается над нею, давая понять, что останется здесь навсегда.

— Я себе это представляла совсем не так, — едва слышно прошептала она.

— Тогда расскажи, как ты это представляла.

— Я думала, ты будешь… надо мной.

«И знамя его надо мною — любовь».[49]

— Честное слово, мне очень нравится быть наверху, но, любовь моя, ты такая хрупкая, миниатюрная. Я опасался, что…

— Габриель, я знаю, что заставила тебя долго ждать. — Ее голос снова был едва различимым шепотом. — Не надо так возиться со мной. Если тебе хочется быть… агрессивным…

Эти слова глубоко задели Габриеля. Он вдруг услышал не ее голос, а голос Саймона. «Она успела привыкнуть, что мужчина не обременяет себя церемониями. Мужчины — они словно кобели, не умеющие и не желающие сдерживаться, а она не более чем игрушка. Сосуд для сливания их похоти».

Вслед за волной мыслей в нем стала подниматься волна ярости. Усилием воли Габриель отбросил ненавистные мысли и придал лицу прежнее выражение. Он нежно потрепал Джулию по щеке.

— Джулия, я люблю тебя, а потому буду возиться с тобой. Если бы я был одним из тех мужчин, кому надо поскорее кончить, иначе он озвереет, ты бы не легла со мной. В тебе есть чувство собственного достоинства, и я его очень ценю. Ты человек, а не живая игрушка. Я не хочу пользоваться тобой. Я хочу баловать тебя и доставлять наслаждение. — Джулия молча смотрела на него. Габриель понизил голос до страстного шепота: — Я хочу тебя не на одну ночь, а навсегда. Поэтому, дорогая, не мешай мне поклоняться тебе.

Его глаза умоляли Джулию поверить в искренность этих слов. Он очень не хотел объяснять, почему так осторожничает с нею и чего старается ни в коем случае не допустить. Для этого хватит времени и утром.

— Я всегда хотела, чтобы кто-то меня любил, — призналась Джулия.

— Твое желание исполнилось.

Габриель обхватил ладонью одну ее грудь, а к другой приник губами. Ее груди были совершенны и по размеру, и по форме. Природная красота. Два кремово-белых совершенства с розовыми сосками. Он сразу вспомнил, как в филадельфийском отеле у Джулии распахнулся халат и он впервые увидел ее обнаженную грудь. Еще тогда ему захотелось взять это чудо в руку и коснуться губами. Теперь его желание исполнилось. С величайшей нежностью он стал попеременно сосать ее груди.

Джулия запрокинула голову и тихо застонала. Габриель внимательно следил за ее реакцией. Он намеренно старался ее возбудить. Если сейчас его ласки снова приведут ее к оргазму, да будет так. Тогда все остальное пройдет намного легче.

Он не ошибся. Джулия раскачивалась на нем, изгибаясь так, словно он уже в нее вошел. Через несколько минут ее тело напряглось и сразу же обмякло. Она кончила. Джулия открыла глаза и наградила Габриеля томной, довольной улыбкой.

«Спасибо тебе, любовь моя, за оргазм номер два…»

Теперь Джулия целовала его, шепча слова восхищения своими распухшими от поцелуев губами. Воспользовавшись паузой, Габриель взял со столика какой-то тюбик. Джулия видела, что он осторожно вылез из-под нее, выдавил прозрачный гель себе на правую ладонь и принялся довольно резко втирать себе в тело. Увидев ее вопросительный взгляд, он поспешил объяснить:

— Это тебе поможет. Так будет легче.

Джулия густо покраснела. Она знала о существовании подобных средств, но у нее не было надобности пользоваться ими. Ей стало неловко от своей забывчивости. А ведь она и не подумала купить это сама. Она вообще прилетела во Флоренцию неподготовленной к событию, о котором столько мечтала.

— Ты очень добр.

Габриель ответил с улыбкой довольного мальчишки:

— Я же тебе говорил, что постараюсь предусмотреть все, что тебе понадобится. — Он поцеловал ее и откинулся на подушку. — Если у тебя есть опасения, могу надеть презерватив.

— После всех тестов, которые ты прошел, нам вряд ли нужно о чем-то беспокоиться.

— Выбор за тобой.

— Я верю, что ты сказал правду и ничего от меня не скрыл.

— Я рад, что я у тебя первый.

Эти слова Джулия встретила широкой улыбкой.

— Габриель, я хочу, чтобы ты был моим первым и единственным. — Джулия страстно поцеловала его. Ее сердце уже колотилось. От его слов. От его заботы. — Но я все-таки хочу попросить тебя кое о чем.

— Проси о чем угодно.

— Я хочу, чтобы наверху был ты.

Габриель наморщил лоб и уже готов был нахмуриться. Джулия наклонилась к нему:

— Ты уже показал мне, какой ты великодушный и заботливый мужчина. Но я не могу управлять тем, в чем совершенно неопытна. Вместо наслаждения я начну волноваться. А я хочу расслабиться и целиком отдаться тебе и своим ощущениям. Пожалуйста.

Джулия старалась, чтобы ее просьба не звучала мольбой. Габриель просил ее искренне высказать свои желания, вот она и высказала.

Габриель понял: ее просьба не была обыкновенным женским капризом. Ей действительно тяжело оказаться сверху. Она все еще стыдится своей наготы, хотя ее видят только он и стены спальни. И конечно же, ей тяжело управлять тем, о чем она имеет весьма смутные представления. Быть может, потом эта поза ей понравится, но не в первый раз.

Габриель кивнул, и уже в следующее мгновение обрадованная Джулия лежала на спине, а он стоял на коленях между ее ног.

Ее улыбка напоминала восходящее солнце. Теперь все будет происходить так, как она и мечтала.

— Спасибо дорогой.

— Как мало надо, чтобы сделать тебя счастливой.

— Я бы не сказала, что «мало», — засмеялась она.

Габриель усмехнулся, радуясь ее веселому и легкомысленному настроению.

— А это что за песня? — спросила Джулия, вспомнив о включенной музыке.

— «Lying in the Hands of God». Оркестр Дейва Мэтьюса.

— Мне нравится.

— Мне тоже.

— А почему ты ее выбрал? — с любопытством спросила Джулия.

— Слова, мелодия. — Его глаза озорно блеснули. — И ритм, — с улыбкой добавил он.

— Ты не шутишь?

— Нет. Ощути его. Сосредоточься на ритме. Он замечательно подходит для нашего слияния. — Габриель обхватил ее бедра и стал двигаться вверх-вниз, подчиняясь ритму песни и зная, что это понравится им обоим.

Смех Джулии смолк. Она стонала, двигаясь вместе с ним.

— Дыши глубже, любовь моя, — прошептал Габриель.

Она вдохнула, и в это мгновение Габриель вошел в нее.

Неглубоко. Закрыв глаза, Джулия упивалась новым ощущением. Теперь, когда Габриель хоть немного представлял ее сексуальные реакции, тело подталкивало его войти в ее лоно быстро и напористо. Габриель страстно желал Джулию. Хотел оказаться внутри ее «святая святых». Однако разум не уступил напору желаний. Габриель замер, перенеся вес на локти, и снова принялся ласкать и сосать ее груди.

Джулия больше не боялась. Она уже представляла, как все у них будет, и хотела, чтобы это произошло скорее. Она жаждала большего, много большего. Всего Габриеля. Целиком.

— А теперь внимание, — тихо сказал он, когда Джулия подняла и еще шире раздвинула ноги, приглашая его в себя. — Следующий этап будет… немного сложным.

Она не открывала глаз. Тогда Габриель провел большим пальцем ей по щеке.

— Посмотри на меня. Прошу тебя: смотри мне в глаза.

Джулия повиновалась и сразу увидела его внимательный взгляд.

— Любимая, я отдаю тебе всего себя. Тело. Душу. Бери их. Бери все.

Они смотрели друг на друга. Член Габриеля вошел еще чуть глубже, потом еще. Вхождение было медленным, как будто Габриель не изнемогал от страсти и желания.

Ее глаза широко распахнулись. Она шумно и хрипло вздохнула… Вот и все. Ее девственность осталась позади. Габриель полностью вошел в нее. Они стали одним целым.

Когда это случилось, он застыл, жестом остановив и все ее движения.

— Прости меня, любовь моя, — ласково, воркующе произнес он. — Обещаю, что все худшее уже позади. Как ты себя чувствуешь?

Он вглядывался в ее лицо, опасаясь увидеть хотя бы крошечную слезинку. Но слез не было. Расставание с девственностью произошло совсем не так болезненно, как Джулия себе представляла. Конечно, это не было и сплошным удовольствием, но ощущать в себе его член, видеть его счастливое лицо, счастливые глаза… Все это отвлекало ее от болезненных ощущений… Это уже было очень много.

Но Джулия хотела большего. Большего соприкосновения с ним. Ей хотелось видеть, как он вздымается над ней, приближаясь к кульминации. Наконец, ей хотелось знать, что они сделали это вместе. Джулии хотелось найти их собственный прекрасный ритм любовного слияния. Музыка окружала их невидимыми волнами, зовя подчиниться ее звукам. Джулия улыбнулась, и Габриель тотчас же почувствовал, как рассеиваются последние оставшиеся тревоги. Не сводя глаз с ее лица, Габриель начал вздыматься и опускаться над нею, делая это безумно медленно.

Почувствовав член Габриеля целиком внутри себя, Джулия, наоборот, заморгала часто-часто. Ее руки скользнули вдоль его напрягшейся спины к его ягодицам. Ей понравилось через его ягодицы ощущать ритм совершаемых движений. Габриель держался на одном локте, успевая другой рукой ласкать ее тело. Джулия была сейчас неотразимо красива. Ее длинные темные волосы разметались по белой подушке. Большие карие глаза смотрели в его глаза. Ее алый рот открылся, и она застонала, сопровождая стоном наслаждения каждое его движение.

Теперь пальцы Габриеля оказались на ее ягодицах. Это была не только ласка, но и легкая коррекция ее позы. Габриель по-прежнему двигался медленно. Он слишком долго ждал, но все равно не позволял себе торопиться. Они с Джулией двигались неспешно, но с очевидным намерением. Это было настоящее единение двух любящих людей, не желающих отводить глаза друг от друга.

Сколько чувств видела Джулия в его глазах! Любовь, страсть, забота, восхищение, преклонение и, наконец, откровенное эротическое желание… Он смотрел на нее так, словно она была не его единственной, а вообще единственной женщиной на земле. Или словно у них была вселенная на двоих, где только они и эта чувственная музыка, дополняемая звуками, что вырывались из их уст.

Джулия слышала свое шумное дыхание и стоны. Это были звуки плотского наслаждения, но теперь она не стыдилась их и не пыталась подавить. Габриель обожал ее стоны; они возбуждали его еще сильнее, хотя Джулии казалось, что он находится на пределе возбуждения. Его движения убыстрились, а в паузах между ее стонами он успевал ее целовать. Джулия все крепче сжимала ему ягодицы — верный признак, что ей было очень хорошо. Ее очень тянуло закрыть глаза, но она помнила о его просьбе держать глаза открытыми.

— Дорогая, смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

Она чувствовала: это совсем уже близко. Его движения внутри ее и ласки убыстрились. Джулия напряглась, ощущая себя туго… даже слишком туго затянутым узлом… и вдруг разом обмякла.

Ее уши наполнились его страстным шепотом. Он восхищался ею. Он ни в чем ее не упрекал. Джулия еще не знала, что в сексе Габриель не из тех мужчин, кто лишь сопит и «делает свое дело». Он не стеснялся стонать. Более того, он не стеснялся ругаться, и чем грязнее была ругань, тем явственнее это свидетельствовало о полученном им удовольствии. Но сегодня их ложе было храмом, и его слова и восклицания были исключительно пристойными и восторженными.

— Я люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя, — словно молитву, повторял над нею Габриель, продолжая свои главные ласки внутри ее лона.

Джулия уже испытывала сильное, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Теоретически она что-то знала о несовпадении мужского и женского оргазма. Но Габриель продолжал вздыматься над нею… пока вдруг не вошел в нее совсем глубоко и не выкрикнул ее имя.

Джулия думала, что он сейчас рухнет на нее и замрет, придавив своим телом. Однако Габриель и здесь оказался внимательным, и упор пришелся на его локти… Потом он обнял Джулию и зашептал ей прекрасные итальянские слова, дожидаясь, когда она откроет глаза.

«Я люблю эту женщину больше жизни…»

Его прекрасная Беатриче теперь уже не девственница. Он взял ее подарок, преподнеся ей свои дары. Данте о таком мог только мечтать. Габриель молился лишь об одном: пусть Джулия никогда не пожалеет, что отдалась ему и разделила с ним ложе, выбрав его своим первым мужчиной.

Габриель лег рядом, коснувшись ее подбородка. Только сейчас он заметил красные островки на ее шее, груди и животе. Ее бедра и все еще открытое лоно тоже были красными.

«Боже мой, неужели я все-таки сделал ей больно?» — с горечью подумал он.

— Джулия, — тихо позвал он.

Она подняла веки и прищурилась, как после глубокого сна. Потом, увидев рядом его лицо, широко улыбнулась. Ее охватила незнакомая доселе легкость. Она казалась себе перышком, плывущим в теплых струях летнего ветра. Ее новое состояние было удивительным, ни с чем не сравнимым… Видеть его, слышать его, касаться его и вкушать его аромат, чтобы потом, отбросив нелепое стеснение, предстать перед ним нагой, насладиться его наготой и наконец слиться с ним в экстазе. Все, что она пережила в эти минуты, существовало только в ощущениях. Очень редких, доступных далеко не каждой женщине.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, крепко целуя ее в губы.

— Прекрасно, — ответила она, удивляясь томным интонациям, вдруг появившимся в ее голосе.

— Я люблю тебя. Я хочу приносить тебе только счастье и смотреть на твою улыбку. Всегда.

— Мне даже плакать хочется, — сказала Джулия и тут же замолчала.

Слова не давались ей сейчас. Она снова закрыла глаза и поцеловала Габриеля, наслаждаясь объятиями своего любимого. Своего первого и единственного мужчины.

— Моя нежная, ласковая девочка, не надо плакать. — Он целовал ей веки и гладил щеку, а потом исчез.

Джулия вдруг поняла, что лежит одна на громадной кровати, которая без него казалась еще больше и холоднее. Но грусть не успела разлиться по ее душе, которая испытывала сладостное оцепенение. Прежде чем Джулия успела его окликнуть, Габриель уже снова был рядом.

— Дорогая, позволь мне взглянуть на тебя, — прошептал он.

Джулия не поняла смысла его просьбы и пробормотала согласие. Чуткие пальцы обхватили ее колени и осторожно развели ей ноги; на этот раз не слишком широко. Его действия показались ей странными, и она открыла глаза.

— Я всего лишь хочу убедиться, что там у тебя все в порядке, — извиняющимся тоном пояснил Габриель.

Осматривая себя в ванной, он не заметил на теле ни малейших следов ее крови, чему несказанно обрадовался. Но это не отменяло осмотра. Почувствовав между ног что-то мягкое и теплое, Джулия невольно дернулась.

— Прости, дорогая, — шепнул Габриель, вновь прижимая влажную салфетку к ее чувствительным местам. Два розоватых пятна, и больше ничего. Габриель предпочел, чтобы их вообще не было, но в данном случае розовые пятна там были несравненно лучше, нежели красные.

Габриель достал из пластикового флакона две маленькие белые таблетки и протянул Джулии вместе со стаканом воды.

— Это ибупрофен, — торопливо пояснил он. — Болеутоляющее.

— Габриель, мне не так уж и больно. Я бы и болью это не назвала.

— Пожалуйста, проглоти таблетки, — настоятельно попросил он.

Джулия удивилась столь назойливой заботе, но решила не упрямиться. Она быстро проглотила таблетки и осушила весь стакан. Ей очень хотелось пить.

Дав ей немного полежать, Габриель бережно поднял ее на руки и понес в ванную, успевая на каждом шагу целовать ее в лоб. Еще издали Джулия услышала шум льющейся воды.

— Что ты собираешься делать? — сонным голосом спросила она.

— Я всего лишь продолжаю о тебе заботиться, моя маленькая, — ответил Габриель и, добавив еще один поцелуй, осторожно погрузил Джулию в большую ванну.

Горячая вода и пена с ароматом роз были как нельзя кстати. Сонливость не проходила, но Джулия все-таки открыла глаза. Габриель стоял рядом, проверяя пальцем температуру воды и подкручивая краны. Он по-прежнему был без одежды, и Джулия снова залюбовалась его телом.

— Пить хочешь?

Джулия кивнула. Габриель исчез и вскоре вернулся с высоким бокалом, в котором плескалась красноватая жидкость.

— Это газированная вода с клюквенным сиропом. Хорошо утоляет жажду.

Джулия в который уже раз изумилась: откуда он столько знает об особенностях женского организма и потребностях женщин после сексуального контакта? Спрашивать его она все же не решилась и с наслаждением выпила кисло-сладкую газировку.

— Ты успел поменять музыку. Что теперь играет?

— Это «Sogno» — один из ранних альбомов Андреа Бочелли.[50]

— Какая прекрасная музыка.

— Ты все равно прекраснее.

Габриель закрыл воду и тоже влез в ванну, встав у Джулии за спиной. Они молча стояли, наслаждаясь ароматом роз и близостью друг друга. Джулия положила голову ему на плечо, а он нежно гладил ей волосы.

— Тебе было хорошо со мной? — не удержавшись, все-таки спросила она.

«Бедная девочка, — подумал он. Ты до сих пор не знаешь своей силы».

— Я получил такое наслаждение, какое никогда и ни с кем не испытывал. Ты совершенство.

Габриель прижался губами к ее макушке.

— Знаю, что тебя это очень удивит, но я говорю чистейшую правду: ты… невероятно сексуальная женщина. Просто твой потенциал до сих пор оставался неразбуженным… А что ты скажешь о своих впечатлениях?

— Это было намного лучше, чем я себе представляла. Спасибо, дорогой.

Габриель водил руками по ее мокрым ребрам.

— А зачем понадобилась ванна? — спросила Джулия, чувствуя, как его член вновь начинает оживать.

— Я же обещал баловать тебя, — прошептал ей на ухо Габриель.

— Спасибо тебе, Габриель. Спасибо за твою доброту. Я знаю: с кем-нибудь другим все это было бы намного прозаичнее.

Он поцеловал ей волосы:

— Дорогая Беатриче, ты заслуживаешь куда более достойного и добродетельного мужчину, чем я, — шепотом возразил он. — La gloriosa donna della mia mente. Прекраснейшая дама всех помыслов моих.

— Мой Данте. — Джулия повернулась, уткнувшись лицом в его мокрую грудь. — А когда мы сможем снова…

Она не договорила, но Габриель сразу понял ее вопрос и улыбнулся.

— Придется потерпеть до завтра. У тебя там все должно зажить.

— Я уже почти ничего не чувствую, — призналась она. — Ты был настолько внимателен.

— Дорогая, мы с тобой не торопились до сих пор. Теперь нам тем более некуда торопиться. После этих удивительных мгновений мне достаточно просто держать тебя в объятиях и сознавать, что я тебя люблю. Потерпи немного. Уверяю тебя: слишком долго ждать не придется.

Джулии стало совсем спокойно. Она прислонилась к его плечу и закрыла глаза, мысленно посылая благодарственную молитву богам больших ванн, сексуальных мужчин и пенистых ароматов (перечисление, естественно, было произвольным). Потом она поблагодарила богов девственниц, которым предстояло лишиться невинности с земными божествами в мужском обличье (здесь она добавила просьбу не считать подобные слова богохульством). В конце она трижды поблагодарила богиню, которая звалась «матерью всех оргазмов».

Во Флоренции была глубокая ночь. После ванны усталые влюбленные улеглись в свою королевскую белоснежную постель и постепенно заснули в объятиях друг друга. Свет и тьма, невинность и искушенность. Их ласки и объятия были бы невозможны без великой любви, соединившей их сердца, души, а теперь и тела. Темный ангел нашептывал своей музе ласковые итальянские слова, пока она не уснула в его руках, впервые в жизни испытав неземное блаженство. Она была любима…

БЛАГОДАРНОСТИ

Я ощущаю себя в долгу перед покойной Дороти Сэйерс, покойным Чарльзом Уильямсом, а также перед ныне здравствующим Марком Музой и моим добрым другом Кэтрин Пиктон. Мое ощущение благодарного должника распространяется и на Американское Дантовское общество (The Dante Society of America) за их блестящие пояснения к «Божественной комедии», которыми я активно пользовался при написании романа. Все мнения и суждения персонажей романа об Аде и Рае опираются на трактовки этого Общества.

Меня вдохновляли (и продолжают вдохновлять) иллюстрации Сандро Боттичелли к «Божественной комедии». Именно такими я всегда и представлял себе Данте и Беатриче.

В процессе работы над романом я воспользовался данными нескольких электронных архивов, оказавшихся весьма полезными; в особенности Digital Dante Project (Колумбийский университет), Danteworlds (Техасский университет в Остине) и World of Dante (Вирджинский университет). Читатели, которым захочется более глубоко и подробно познакомиться с жизнью и творчеством Данте, найдут в упомянутых архивах немало интересных материалов. В моем романе я цитирую на итальянском языке отрывки из «Божественной комедии» и «Новой жизни». Все италоязычные цитаты взяты мною с сайта The Internet Archive. По этому же архиву я сверял переводы обоих произведений Данте на английский язык, сделанные Габриелем Россетти.

В определенной мере я в долгу перед Торонтским университетом и городом Торонто, служащими фоном, на котором разворачиваются события романа.

Хочу поблагодарить Дженнифер, которая читала самую первую версию романа и на каждой стадии работы над ним помогала мне своей конструктивной критикой. Ее поддержка и острый профессиональный взгляд оказали мне неоценимую помощь. Моя искренняя благодарность Нине за ее техническую поддержку, творческий вклад и житейскую мудрость.

Хочу также поблагодарить замечательных сотрудников издательства «Omnific», в особенности Элизабет, Линетт, Си-Джей, Ким, Корин и Эми. Работать с вами было одно удовольствие.

Особая благодарность всем, кто читал ранние версии моего романа (на стадии рукописи) и своей критикой и здравыми предложениями помогал делать роман лучше: Музам, Тори, Крису и Эрике.

И конечно же, я от всей души благодарю свою семью. Два года подряд поддерживать и ободрять автора, пишущего свой первый роман, — это дорогого стоит. Без их поддержки мое детище вряд ли увидело бы свет.

С. Р.

Великий пост, 2011 г.

Примечания

1

Придурок (ит.). — Здесь и далее прим. перев.

2

«Baci» — всемирно известные конфеты из шоколада и лесных орехов. В переводе с итальянского baci означает «поцелуй». В каждой конфетке спрятана записка с высказыванием на любовную тему.

3

Строчка из 2-й главы книги Данте «Новая жизнь» (La Vita Nuova). Русский перевод И. Н. Голенищева-Кутузова.

4

Естественно, разумеется (фр.).

5

Полное название «Вельветовый кролик, или Как игрушки стали настоящими». Автор — английская писательница Марджери Уильямс. Впервые эта повесть вышла в 1922 г. и с тех пор многократно переиздавалась.

6

Засранец, дерьмо, козел вонючий (ит.).

7

Строка из поэмы Вергилия «Энеида» (песнь VI, строка 126). Габриель дает несколько вольный перевод. Правильнее было бы перевести: «Легок спуск через Аверн». Речь вдет об Авернском озере, находящемся возле города Кумы в итальянской провинции Кампанья, которое считалось входом в подземный мир.

8

Пенис (ит.).

9

Нью-йоркская фолк-группа, выступающая с 1999 г. Приверженцы направления инди-рок.

10

«Кроличьи песни» — название альбома группы «Хем». Песня «Half Acre» входит в этот альбом.

11

Шекспир У. Макбет. Акт IV, сц. 1. Перевод Виталия Рапопорта.

12

Непереводимая игра слов. Английское dick означает «половой член».

13

Стихотворение «Блоха» английского поэта и проповедника Джона Донна (1572–1631). Перевод Иосифа Бродского. В романе приведена первая треть стихотворения.

14

Шекспир У. Макбет. Акт V, сц. 1.

15

Сонет из 27-й главы «Новой жизни» Данте. Вслед за Джулией мне пришлось изменить последние три строчки. Все остальное — классический перевод И. Н. Голенищева-Кутузова.

16

Проваливайте! Идите на хрен! (нем.).

17

Дерьмо (нем.).

18

Ссора, свара (идиш).

19

Бог из машины (лат.) — иносказательное выражение, означающее счастливый случай, неожиданное спасение.

20

Современный английский писатель (р. 1948), прославившийся своими детективными романами для «неспешного чтения».

21

Канадская рок-группа, выступающая с 2001 г.

22

Марк Муза — американский медиевист и писатель.

23

Слова Порции. Шекспир У. Венецианский купец. Действие IV, сц. 1. Перевод П. Вейнберга.

24

Речь идет о детской симфонической сказке Сергея Прокофьева «Петя и волк».

25

Нет, этим вечером — только вода, мой ангел (фр.).

26

Светом твоего смирения (ит.).

27

Ее образ (ит.).

28

Перевод Михаила Донского.

29

Данте А. Божественная комедия («Чистилище», песнь 30, стих 48). Перевод Дм. Мина.

30

Английская писательница и филолог (1893–1957). Ее английский перевод «Божественной комедии» считается одним из лучших.

31

Малышка (исп.).

32

Принцесса (ит.).

33

Слова из монолога Шейлока. Шекспир У. Венецианский купец. Действие III, сц. 1.

34

Возлюбленная, а затем и жена царя Давида (см. 2 Цар. 11).

35

2 Кор. 5: 17.

36

Мк. 9: 42.

37

Мф. 19: 14.

38

Строки из уже упоминавшегося в 12-й главе романа стихотворения Джона Донна «Блоха». Перевод Иосифа Бродского.

39

Роман американского писателя Шелдона Ванаукена (1914–1996). Выпущен в 1977 г. На русский язык не переводился.

40

Литературная группа в Оксфорде, существовавшая в 1930—1950-х гг.

41

Роман входит в серию «Хроники Нарнии».

42

Невеста (ит.).

43

Терраса (ит.).

44

Песн. 1: 14.

45

Песн. 3: 1, 2.

46

Екк. 1: 2.

47

Дерьмо (ит.).

48

Данте А. Новая жизнь. Гл. 19. Перевод И. Н. Голенищева-Кутузова.

Сравнится с ней жемчужина лишь та,

Чей нежный цвет достоин восхищенья.

Она пример для всякого сравненья,

В ее красе — предел природных сил,

В ее очах — сияние светил,

Они незримых духов порождают,

Людские взоры духи поражают,

И все сердца их лик воспламенил.

И на лице ее любовь алеет,

Но пристально смотреть никто не смеет.

49

Песн. 2: 4.

50

Современный итальянский тенор (р. 1958), исполняющий оперные арии и популярные песни.

Content

Сильвейн Рейнард
ИНФЕРНО ГАБРИЕЛЯ

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания