Оливье Ларицца

Храм

Прикалывая то там, то здесь еще один лист, я создавал бы свою книгу, не скажу честолюбиво — как собор, скорее как платье.

Марсель Пруст. Обретенное время

От автора

Роман основан на реальных фактах, которые представлены в конце книги, но описываемая в нем история вымышлена. Диалоги между персонажами, включая те, в которых участвует Фернандо, — плод моего воображения, и, кроме меня, никто более не несет за них ответственность. Хочу также отметить, что образ мэра города Мехорада-дель-Кампо вымышленный: какие-либо совпадения с реальными людьми случайны.

I

Бесцветное Рождество

Она мне сказала:

— Не переживай…

Я отвернулся. Взгляд бродил за окном среди крошечных снежных хлопьев, резко падающих в свете уличного фонаря. И почти потерялся в распростертом, бездонном ночном небе, усыпанном алебастром.

— Не надо переживать… — повторила она.

В помутневшем оконном стекле не убежать от ее измученного лица, мерцающего десятками снежинок. Белые-белые, как стены в больнице. Потерять маму в Рождество — самое худшее, что только может быть.

В таком случае обычно говорят: все вокруг меня рухнуло. Прополз под руинами. И как парализованный застыл на месте. Стоял, оцепенев, перед этой женщиной, никогда не скупившейся на ласку, а теперь от нее осталось лишь безжизненное тело. Слезы не пролились — нет, — они поднялись из глубины и затвердели в уголках глаз как металлические пики, как ржавые звезды, которые очень долго будут сопровождать меня в тумане…

Отец сам занимался подготовкой похорон, канцелярской регистрацией, всем тем бумажным хламом, что его — бухгалтера по профессии — не пугал, и он легко мог с ним справиться. Скорбь отца меня мало тревожила, поглотила собственная. Я покинул места моего детства — Мец и Лотарингию — и поспешил вернуться в парижскую квартиру. Так не хотелось видеть погребение матери, и в то же время меня утешало, что наконец-то она избавлена от долгого страдания. Облегчение сменилось унынием, стал даже иронизировать: мне тридцать три — возраст, когда Он вроде бы воскрес.

На протяжении всех этих месяцев голгофы я во многом упрекал Иисуса, вновь был обижен на Господа Бога. Неужели Всевышний всесилен только в том, чтоб определять время своей встречи с дорогими для нас людьми — теми, кто вырывает нас из шумной равнодушной толпы? Да знал ли Он, каким необыкновенно добрым сердцем обладала моя мать? Как она опекала маленького Арно, брошенного на улице сумасбродной матерью-алкоголичкой, как она его холила, подкармливала теплым молоком с медом, его, который в промозглую осень влачил голодное существование… Нет, Бог не заслуживает того, чтобы писать Его имя с заглавной буквы, тем более если Он и вправду существует.

Во мне бушевал мятеж против Того, кто столь варварски вознаграждает ангелов неизлечимой болезнью. Успокоение приходило лишь в минуты ностальгии по счастливым и очень далеким временам, и это повторялось с точностью никому не известной геометрии, возможно потому, что отныне уже нет тех, ради кого стоит беречь свои воспоминания. Отец? В памяти тут же возникают его черные властные усы; его принципиальность нас отдаляла, мы никогда не были откровенными друг с другом. Но сейчас, испытав нестерпимо жестокую — словно битое стекло в живом теле — боль, мы безмолвно сблизились, несмотря на расстояние в сотни километров…

Да, это он ненастным ноябрьским днем сообщил мне о страшной болезни матери. На протяжении нескольких месяцев ее мучила сильная усталость, но врачи ничего не обнаружили, кроме банальной анемии. И когда отец объяснял по телефону результаты последних анализов, я не поверил. Отдыхая в своей парижской квартире, я всегда с наслажденьем пил чай «Огни Востока» и рассматривал пейзаж на красивой чайной коробке, которую когда-то мне подарила мать. Под японской яблоней две гейши ведут светскую беседу; обе одеты в кимоно с изысканным орнаментом и держат веер в руке. Справа за ширмой, на расстоянии нескольких сантиметров, возле лотоса медитирует маг в карминно-серебристом одеянии. Эта гравюра всегда вселяла такое душевное спокойствие! Она не изменилась ни на йоту и создает во мне ощущение вечной материнской ласки…

В моей жизни мать занимает такое же место, как и прежде. И тот период юности, когда она давала советы по поводу моего внешнего вида, маниакально подчеркивая детали — «Подними воротник!», «Почисти туфли!», — продолжался у меня вплоть до зрелого возраста. Я всецело полагался на ее изысканный вкус и порой откладывал покупку пальто или пары сапог до возвращения в родной город. А там был один-единственный магазин, где я великолепно одевался, но не «Гуччи» и не «Армани»: это происходило в магазинчике маминых глаз. Я глядел в эти маленькие голубые зеркала и видел в них самого элегантного мужчину, какой только может быть на этом свете. И если элегантность — вопрос любви, значит, мне не суждено походить на оборванца, простодушно думал я.

И вот средь бела дня нависла угроза обрушения; уже видно, как на мертвенно-бледном горизонте покрылся трещинами наш замок. Все спешат укрыться в палате, где белые, как кость, перегородки и такие же белые халаты, где у обесцвеченной постели молочный оттенок потерянной нежности. По вечерам в простыни врезаются лучи заходящего солнца, и на этом странном белом фоне они приобретают неожиданные цвета, нечто сродни помилованью. А мама, вытянувшись, лежит в самом центре этого пожарища, которое ее освещает. И, глядя на угасающий пурпур, вдруг замечаешь, как сильно высохла река детства, кроткая и дерзкая…

Я привез из Меца коробку, где хранились мои личные вещи: фотографии, школьные тетрадки, университетские конспекты — все лежало в определенном порядке, начиная со школы вплоть до учебы в университете. Меня приятно удивило то, что мама все это сохранила (в конце каждого года она сбрасывала в коробку ставшие ненужными вещи).

В этом скоплении хлама вдруг обнаружилась аудиокассета (таких кассет уже не выпускают). Заинтригованный, я вставил ее в старенький HI-FI, и с экрана хлынула волна из прошлого. На скрипучей пленке были запечатлены мои одноклассники в тот день, когда в епископстве записывали радиопередачу ко Дню матерей (нам тогда было по десять лет). Каждому ученику предстояло прочесть по две строчки из стихотворения Мориса Карема, воздавая хвалу материнской заботе. Охвативший меня жар и волнение отступили, главное — не сбиться с рифмы. Микаэль произнес: «И на твоем колене я скакал быстрей оленя…» А потом мой, в то время с хрипотцой голос продолжил: «О чем же мне сказать пора, чего не знаешь ты?..» Я не запнулся, и вечером мама меня похвалила.

Соленая вода воспоминаний с горечью проникла в горло, ибо горе было еще слишком свежо. Приступ тошноты поднял меня как утопленника, только что извлеченного из воды. Я задумался над вопросом Мориса Карема: так что же пора ей сказать, о чем она еще не знает? И только спустя двадцать три года нашел ответ: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Потому что мать никогда этого точно не знает наперекор убеждениям, будто она и так все понимает. И всякий раз, когда матери остается жить совсем недолго, мы сожалеем, что не говорили ей о своей любви. Неужто так будет всегда в наших отношениях с близкими людьми, которые еще рядом?

В глубине картонной коробки покоились «мадлены»,[1] такие выпускали в давние времена, сейчас их уже не найти. Фотокопии «Декларации независимости Соединенных Штатов Америки» — мы бегло изучали ее в школе. Я с трудом подавил в себе приступ нервного смеха, когда перечитывал предусмотренные в ней неотчуждаемые права: «жизнь, свобода и преследование счастья». The pursuit of happiness… только и всего! И это — правда: мы изо всех сил гонимся за счастьем по пятам. Неужели это и есть американская роскошь — быть счастливым? По случайному совпадению внизу под любопытным документом оказалась поэтическая строфа, которую я старательно выписал в то время, когда был подростком и мечтал стать римбальдийцем.

Счастье… я не узнал тебя — божественный покой,

являемый нам будто ненароком

то в сонной статуе, то в облаке высоком,

то в птице, звавшей улететь далеко.

Я всматривался в облака, но не находил в них ничего особенного, разве что безмерную грусть. Пламенеющий отблеск заходящего солнца на бледном озере Лотарингии, черная шевелюра стаи ласточек, улетающих в теплые края, — от всего этого нет ни капли радости, когда мечется в агонии человек, которого ты нежно любишь. В миг, когда моя мать улетела много дальше, чем ласточки, — в последнюю миграцию, откуда уже не возвращаются, — я не почувствовал никакого божественного покоя. Величие бескрайнего неба не в силах исчерпать скорбь осиротевшего сердца. «Не спешите заживлять свои раны, — советовал Жан Сюливан, — если вам достанет Божьей милости и мужества, на их месте вырастут крылья». Но из чего же сотканы те крылья, что помогут воспарить и не позволят рухнуть в пропасть? Как распознать, будучи без сил, этого хамелеона души, что зовется счастьем? Как отыскать это счастье, где оно прячется? Слабое зимнее солнце не отвечало ни на один из моих вопросов.

В то время я работал в знаменитой звукозаписывающей компании на Левом берегу. Мы записывали диски популярных певцов и музыкантов; я отвечал за разработку рекламной стратегии.

Работа требовала более углубленного подхода, нежели то, что я мог делать с учетом требований профессии: безостановочно переходить от одной задачи к другой, быстро и эклектично, изобретательно — по команде. Очень мало времени на размышления. В конце дня часто появлялось чувство незавершенности, даже если уходишь с работы измотанным.

Я приспосабливался к скучным совещаниям, «мозговым штурмам», где мобилизуют некую дозу английских слов, очень полезных, когда надо скрыть отсутствие содержания. Все с притворным интересом слушали друг друга, щеголяя любезным выражением лица. Жослина — наша директриса — шикарная женщина сорока лет с золотисто-каштановыми волосами до плеч, глазами цвета барвинка, стройная как героини с полотен Модильяни, встряхивала челкой почти грациозно. К ней обращались на «ты», приветствуя, целовали в обе щеки, у нее был вид глубоко гуманного человека. И таковой она себя считала.

Мы обсуждали стратегии, которые надо было принимать, вопросы доходной части, которые считались решающими. Выбор обложки, фотографии артиста, и чтобы все это вызывало необходимые эмоции, а также многие другие соображения, что сводились в конечном счете к тому же самому — к прибыли. И если какое-либо из принятых решений бросало тень на нашу знаменитую этику, Жослина дарила всем перламутровую улыбку: «Да, это ужасно — воздействовать вот таким образом. Но что поделаешь? Народ этого хочет!» Говоря по правде, в этом не было ничего крамольного, ведь хорошая реклама еще никогда и никого не убивала. Мы всего лишь придерживались предписанных системой требований, что, помимо прочего, позволяло нам хорошо зарабатывать на жизнь.

Болезнь матери поколебала мою уверенность в себе, и «бросающее тень решение» наконец догнало меня: мир таков, каким позволяет себе быть или каким его делают? Моя мать тоже не избежала этой дилеммы. Она даже схватила этот мир в охапку, правда, как-то неловко и наивно: мир такой, каким мы его создаем. К тому же можно выбирать — плыть по течению или против него. И она сделала свой выбор — намеренно отказалась от многообещающей карьеры парикмахера, которая помогла бы ей вырасти как личности и приобрести общественный статус. В итоге — домохозяйка, заблудшая русалка так называемой «эмансипации», она плыла против течения. Это было так хорошо видно в реке ее глаз.

Ее не стало, и целую неделю, барахтаясь в печали, я неистово рассуждал. Мое существование казалось пустым, как белый лист или безлюдный пляж. Желая убежать от всепожирающей безысходности, я тоже решил плыть против течения. Попросил отпуск на год! Затем, убеждая себя (и в это не веря!) в том, что смогу рассказать свою историю, взялся за перо и чернила. Так много всего накопилось; предстоит все разложить по полочкам и понять. И может, где-то в конце пути забрезжит свет, который надо будет собрать и поделиться им с другими.

II

И я повстречал другие глаза

Вскоре после похорон просьба об отпуске была удовлетворена, я уехал.

Настал новый год. Стало быть, снова все сначала. Я цеплялся за эту иллюзию, хоть в жизни никогда нельзя вернуться в начало: прошлое невозможно снести до основания; мы только и делаем, что продлеваем свое прошлое, лелеем его, намерены даже возвысить, если этому не помешает наша хромота.

Купил билет на самолет до Мадрида. Решил пробыть там неделю, не дольше, выбрал наудачу в Интернете рекламное предложение «авиаперелет и отель». Хотелось узнать, куда приведет случай…

Приземлился в отеле «Веллингтон» — маленьком дворце в самом центре квартала Саламанка, который знаменит шикарными ресторанами, картинными галереями и рекламными вывесками магазинов высокой моды. После празднования Дня святого Сильвестра центр города потихоньку приходил в себя, и в парк Ретиро, что рядом с отелем, стекались усталые души. Кругом валялись конфетти, бумажные шляпы и серпантин, которые я топтал, как привидения. Новизна места должна была взволновать; между тем ничто не захватило — ни намека на впечатления, ни малейшего оживления. Словно я лишился чувств. У эвкалиптов, казалось, совсем нет аромата, розарий впал в зимнюю спячку. Неподалеку гулявший с родителями мальчуган жаловался на отсутствие циркача, что проделывал магические трюки с веревкой, и сверкавшей золотым гримом обольстительницы, с которыми можно было фотографироваться. Стоя лицом к пруду, одиноко маячили в отсутствие клиентов карикатурист и торговец африканскими безделушками, будто уцелевшие после катастрофы. На воде, что переливалась всеми цветами радуги, фланировала одна-единственная лодка, напоминавшая венецианскую гондолу. А эта молодая пара, неужели они все еще влюблены?

Я долго бродил в прохладе этого утра, пока не очутился в подземном автовокзале. Один из множества автобусов пробудил во мне любопытство — привлекло название конечного пункта его движения: Мехорада-дель-Кампо. «Поселок улучшенной планировки» — перевел я с испанского. Зеленые лампочки букв мигали, и я воспринял это как некое обещание. Спустя полчаса в тридцати километрах от автовокзала меня поразила голубая бесконечность утомленного неба, и неожиданно охватило желание пронзить эту голубизну, как те самолеты, что взлетают один за другим (аэропорт Бахарас находился неподалеку). Пусть меня затянет в половодье света, что хлынул сверху и крутился воронкой на крыше местного собора.

Приблизившись к этому собору, я увидел, что он не достроен и причудливо выступает посреди нового жилого квартала. Его изгибы и женские формы в стиле арт-модерн поразительно контрастировали с квадратными домиками, которые быстро размножались вокруг. Прямо перед его западным фасадом, что «плавился» в разнообразии красных кирпичей, расположился культурный центр. Меня сразу тронула эта недостроенная, вроде как искаженная, церковь. И мне вдруг захотелось в этой церкви заказать молебен за упокой матери, хоть гнев на Господа Бога не стих.

Когда я вошел внутрь, меня поразила еще одна неожиданная картина: сидя на корточках, старик заливает цементом пол. Неподалеку от него дымятся раскаленные угли — остатки сгоревших дров.

— Добрый день, — говорю я по-испански.

Старик, казалось, меня не замечает. Но я не отступаю:

— Кто вы?

Он поднял глаза от своего тяжкого труда, смерил меня взглядом с головы до пят и ответил:

— Я — твой отец, дитя.

Старика звали Фернандо Алиага. Ему было семьдесят семь лет. Его взгляд до сих пор живет в моей памяти: голубые глаза старика так похожи на глаза моей матери. В них соединились воедино небо, океан, звезды и ветер. Глядя в глаза дона Фернандо, кажется, что он много странствует.

Однако вся его жизнь прошла здесь, в пригороде Мадрида. Ему довелось застать франкизм, затем улучшение условий жизни, когда Испания вошла в Европейское сообщество. Впрочем, образ его жизни почти не изменился.

— В начале семидесятых, — объяснял он мне, — в нашей деревушке было около трех тысяч жителей. В середине восьмидесятых, с приходом Европы и комфорта, это место стало весьма престижным — в двух шагах от столицы. С тех пор дома растут как грибы. Но для меня ничего не изменилось. Я остаюсь «шутом Господа Бога», как они говорят…

И церковным сумасбродом. Таким прозвищем дона Фернандо наградили жители поселка, ибо они не могли понять его безумную затею — построить собор! Он посвятил всю свою жизнь строительству этой церкви, в которую я сейчас проник. Четыре десятилетия тяжкого непрерывного труда, еще более искусного с тех пор, как он ушел на пенсию, перестав работать скотником на ферме родителей. Скромную пенсию и церковные подаяния старик без остатка отдавал на создание своего произведения, покупал необходимые строительные материалы и очень редко нанимал помощника.

— Так много везде разбросано полезных вещей, — рассказывал он мне, опершись на колонну с ангелами. — Это безумие, сколько люди всего выбрасывают! У них нет ни малейшего представления о том, что имеет ценность…

Вот так я оказался в обществе этого необыкновенного человека, с которым не расставался на протяжении долгих недель, выискивая в его взгляде только одно: как на развалинах настоящего снова построить свою жизнь.

Каждое утро я ездил из Мадрида к дону Фернандо, это вошло в привычку. Кроме воскресенья (единственный день отдыха, который соблюдал), старик постоянно находился там, в своем необычном храме, с шести или семи часов утра. Однажды я даже не сразу его заметил. Я очутился внутри нефа. И, только подняв глаза, увидел старика: он красил купол, по крайней мере, его набросок — железный скелет под открытым небом — в ярко-синий цвет.

Вначале мы немного побеседовали. Я знал, что он ценит мое присутствие и мое молчание. Это чувствовалось в его просветленном взгляде. И в голубом цвете неба, что и привело сюда меня.

У дона Фернандо не бывало много посетителей. Раз в неделю его навещал помощник мэра. Он поддерживал старика отшельника. Впрочем, помощник мэра как-то мне сказал, что не представляет судьбу этого строения, когда отшельника однажды не станет.

— Епископ ему не выразил никакой поддержки, — признался он мне, пока Фернандо прихорашивал свой купол. — А без поддержки официальной Церкви собор не может служить местом культа. Кроме того, вы же видите, как все вокруг застраивается: участки земли идут по цене золота! Не исключено, что собор снесут после его смерти…

Слова помощника мэра меня расстроили. Сознает ли Фернандо такую перспективу? Когда гость уехал, я рассказал об этом старику, но тот, не теряя достоинства, оставался сосредоточенным на своей задаче. Он пытался почистить слегка поврежденную статую святого Антуана, которую ему подарил безвестный скульптор с руками волшебника.

— Я уже давно свыкся с мыслью, что не закончу свое творение, — пробормотал старик. — Конечно же не теряю надежды, что однажды епископ проявит интерес к собору. Кстати, один меценат установил здесь арматурные балки, чтобы предотвратить обрушение купола…

Он смолк. Я заметил на его шерстяной куртке капли краски, причем некоторые из них были многолетней давности. Эдакий Арлекин из другой эпохи, с другой планеты.

— Даже если мою церковь сотрут с лица земли, это не столь важно, — продолжил он. — Я ее построил не для себя.

— Тогда для кого? — спросил я.

— Для моей матери.

В его зрачках появился странный блеск, такой яркий и такой далекий, словно отблески полуденного солнца.

— Моя мать была героиней, святой! Она дала мне веру. Внушила мне любовь.

Меня пронзило желание упомянуть о своей матери.

— Не представляю, как можно внушить любовь… — промолвил я.

Он оборвал меня на полуслове:

— Любовь можно внушить, когда любишь, ибо она повсюду. И смерть — это тоже любовь.

— Я только что потерял мать…

— Знаю, дитя. Поэтому ты и вошел в мою церковь. Чтоб с нею еще хоть чуть-чуть пообщаться. Ведь эту церковь я построил из камней любви.

Через круглую рамку будущего витража проник солнечный луч и как маленькое богоявление осветил старика, который придерживается простой истины.

Тоска наваливалась по вечерам, когда лезвия ночи сворачивались спиралью в осиротевшем сердце. Тогда я бродил по улицам Мадрида, пытаясь излить свое горе, а потом снова нырял в бар отеля, где не так одиноко среди посетителей, постоянной суеты в проходе и нарочитого блеска люстр, панелей из дерева акажу и цинка, сценок охоты на картинах, бокалов с аперитивом. Опьяненный этим бутафорским сиянием, я засыпал.

Вот бы перепрыгнуть ночь — избежать ее. Жить с утра до утра, чтобы, едва покинув, вновь увидеть этого маргинала, который меня подбадривает; знать бы еще почему. Поэт камня! Я наблюдал его страсть, пыл, неистовство, не отгоняя мысли о том, что все это когда-то кончится. Пот застилал его смеющийся лоб с нимбом прохладного дня, и я едва сдерживался, чтобы не сказать: наступит день, когда эта восторженность будет уничтожена. Так что же тогда остается после всех наших усилий и наших страданий? Синева его глаз, как у моей матери, сольется в конце концов с океаном неба — уж это я точно знал.

Уже неделю, пока я здесь укрывался от горя, длилось скрупулезное украшение собора. Наперекор поговорке «Черт прячется в мелочах» можно утверждать, что именно в деталях сокрыта красота, и они ее усиливают. Дон Фернандо мастерил небольшие украшения с помощью стаканчиков из-под йогурта, которые служили формами. Всякий раз, подавая инструмент, я восхищался тщательностью его работы и размышлял о заложенной в нас относительности: неужели только она заставляет подняться выше, стать значительнее и лучше других.

И все-таки этот старик излучал особый свет, с блеском радости. Радости созидания.

— Когда я работаю — произнес он, не прекращая растирать шпателем светло-серую смесь, — то постигаю что-то сызнова. Словно только что родился на свет. Молодняк, как и те, что постарше, к сожалению, не могут даже представить, сколько радости доставляет созидание. Предпочитают что-то попроще, в то время как где-то там, на краю склона, в великолепной конструкции кроется наше счастье. Мне их жаль…

Короткими вспышками промчались в мыслях безликие ворота завода, витражи Левобережья, любезные улыбки Жослины, неизбежность социального плана… Но без чьей-либо поддержки я вряд ли решусь от них отказаться.

— А может, молодняк, как вы говорите, наоборот, доказывает этим ясность своего ума: они понимают тщеславие многих творений. И знаете, когда по восемь часов в день занимаешься малоприятной работой на конвейере, вряд ли будешь рассуждать о смысле созидания! А в конце месяца получаешь заработанные потом и кровью гроши, в то время как акционеры спокойно наживают на этом целые состояния…

— Мальчик мой, дорогой! Ты столкнулся с ней, с этой всемогущей Старухой с косой, в черном плаще с капюшоном… какая же она страшная!.. Да о каких состояниях на земле… ах, как это смешно! Состояния надо собирать на небе! Копить сокровища в сердце!

Чуть ли не библейский идеализм старика меня поразил. И все же я не осмелился упомянуть своего деда, выходца из Венгрии, который в адском темпе работал токарем-фрезеровщиком на заводе в Лотарингии, принимая такое условие как неизбежность и даже не пытаясь хоть на миг усомниться в нем. За мизерную зарплату он жертвовал своим здоровьем — при неблаговидном молчании современников. Эти простые люди никогда не носили одежды из той материи, что с таким трудом ткали такие вот безымянные герои. В чем-то, сам того не ведая, Фернандо был похож на моего деда.

Пока я разглагольствовал, внимание старика переместилось на капитель, куда предстояло встраивать новую колонну. Он так тщательно все отшлифовал, что я не мог определить сюжет: вроде бы и не акантовый лист, но и не коринфский орден. Он полировал ваяние, облагораживал рисунок. И вдруг воскликнул елейным насмешливым тоном:

— Парень, ты задаешь слишком много вопросов! Смысл, значение?.. Вот невидаль! Да этого никогда не постичь. И незачем тут голову ломать. Вселенная не знает, куда катится, вот и мечется как флюгер, а у нас от этого головокружение. Поверь мне, заниматься делом — вот что действительно важно! Займись чем-нибудь, и тебе будет намного легче. Сразу почувствуешь, как все станет на место!

Со второй недели моего пребывания в Мадриде, после шести дней отдыха и размышлений, я присоединился к Фернандо — начал работать вместе с ним.

Следуя его инструкциям, я рубил зубилом, долбил молотом, паял, а ступеньки склепа уже мостил плитками сам, наугад. Но все это не доставляло ни малейшего удовольствия, наоборот. Пытаясь забыться, смягчить душевную боль физической пыткой, я тупел как бык. Испытал на собственной шкуре этимологию слова «работа» (с латинского tri palium означает орудие пытки в виде трезубца), что пронизывала мои вены, напряженные до предела руки. В конце дня горели все мышцы. Где же этот старик черпал силу, которой мне так не хватало?

Старик насмешливо смотрел на меня, хоть каждое его движение было наполнено заботой и любовью, сдержанным великодушием. Меня восхищало его великодушие, без сомнения исходившее от мудрости, умения сосредоточиться всем своим существом на одной-единственной задаче. Его сияние на протяжении долгих часов не ослабевало: сияние любви от хорошо сделанной работы.

— Хорошо, добросовестно работать — значит любить мир, — проговорил старик нараспев хриплым голосом. — Люди, по обыкновению, ни во что не углубляются. — И тут он искоса глянул на меня, измотанного до бесчувствия.

Фернандо скрывал ревматизм, который атаковал его конечности, почки. Покрытая трещинами кожа делала его лицо похожим на пергамент, но при большой нагрузке под струями пота она, казалось, разглаживалась, подобно старым камням, что сверкают под весенним дождем. Мое терпение очень быстро иссякало, и пока старик тянул время, прежде чем приступить к работе, мне уже хотелось ее закончить. Он не спешил переходить к отделке. Отодвигая завершение своего памятника — своего мавзолея, — он убеждался в некоем бессмертии.

Где и как жил этот странный человек, хрупкий как сухарь, что крошится на краю бездны? Какое прошлое, какие тайные раны он зарывал под тоннами бетона? Глазами и непокорностью к общепринятым нормам он напоминал мою мать, хоть я ему ничего не рассказывал о ней. Словно светолюбивый тростник.

Вечером, когда я уже был полностью измотан, он без моей помощи закончил установку одной из тех колонн, что поддерживали строение. Отступил на несколько метров, желая смерить взглядом результат, и заявил:

— Нехватку знаний о правилах архитектуры я восполняю излишком цемента. Буду, как всегда, действовать по наитию…

Конструкция кренилась. В ней было что-то от Пизанской башни и тростника: хоть она и клонится, но уж точно никогда не сломается. В глазах старика вспыхнул, как молния, фиолетовый блеск — единорог остался доволен. Он коснулся левой рукой подбородка и добавил задумчиво:

— Да! Я все делаю интуитивно, так любящая мать воспитывает свое дитя.

Он учил меня ценить неспешность.

— Вот уже несколько дней я наблюдаю за тем, как ты работаешь, мой мальчик, тебе обязательно надо научиться терпению. Иначе все будет немило, и ты надорвешься от работы. Именно поэтому я не езжу в Мадрид: там у людей никогда нет времени! Все куда-то спешат, куда-то опаздывают… и за чем же они бегут? Срочность — это не что иное, как изобретение, просто иллюзия. Ну, зачем торопиться? В любом случае, конечный пункт у всех один, всем хорошо известный. Главное, на пути к концу жизни найти что-то увлекательное.

Устанавливая временные подмостки из досок и медных труб, которые надо было закрепить с помощью нескольких крепежных муфт, я исступленно надрывался.

— Вы же знаете, я — не профессиональный рабочий! К тому же я никогда не отличался способностью собирать самодельные конструкции. Ведь я же могу назвать это самоделкой…

Дон Фернандо захохотал, обнажив во рту целую долину из пеньков и дыр. Он смеялся от всей души.

— Вот видишь, не всякий турист отважится зайти на эту интригующую стройку. Кстати! Час назад, пока ты дрых в своем позолоченном отеле, сюда забрела одна парочка с фотоаппаратом, похоже, французы. Щелк! Щелк! Потом увидели меня и тут же сбежали. Должно быть, приняли меня за нищего… Заметь, исчезли, как само собой разумеется.

Старик стал надевать на себя невзрачное широкое пальто из темно-синей шерсти, забрызганное краской и покрытое пылью, потом — шапку того же кирпичного цвета, что фасад собора. Штаны были подвязаны шнурком. У моей матери он, разумеется, получил бы выговор.

— Ты — тоже турист! — продолжил он чуть шаловливо. — Но, в отличие от тебя, у этих туристов, что приезжают сюда, желая увидеть страну, совсем нет времени на то, чтоб узнать меня. Как только они меня заметили, сразу же исчезли. Испугались, что я отъем толику их свободного времени. Люди не сознают, что упускают, когда ведут себя вот таким образом.

— А где люди ведут себя иначе?

— Нигде. Это верно, что…

Он поднял глаза к образу Богоматери Пилар, покровительницы Испании, которая нас благословляла сверху колонны (икона была размером около тридцати сантиметров). Затем уточнил:

— Ничто великое не совершается в спешке и в отсутствие терпения.

Я не оставлял его в покое:

— Вот как? Стало быть, вы уверены, что создаете нечто великое?

— Эта церковь была моей мечтой. А мечта — всегда великое дело.

Старик жил в доме своей сестры Джильды. У него осталась только эта семья; никакой собственности не было, за исключением трех или четырех вещей личного пользования, ржавого велосипеда, находящегося в жалком состоянии, и участка земли, унаследованного от покойного отца, — приблизительно один гектар пастбища, на котором вот уже сорок пять лет он голыми руками возводит собор. Мехорада-дель-Кампо — маленький поселок в окрестностях Мадрида. Днем начала строительства Фернандо выбрал 12 октября, так как в этот день испанцы чествуют свою Мадонну, знаменитую Богоматерь Пилар. Работа началась еще во времена режима Франко и продолжалась по шесть дней каждую неделю, начиная с рассвета. Труд Титана с верой Сизифа, единственным талантом которого было упорство. При первой же встрече я ему доверил мою страсть к голубому небу и взгляд отчаявшегося человека.

Я решил покинуть отель «Веллингтон» и снять комнату подальше от центра столицы. Прежде я всегда селился в самом сердце разных городов, так как меня привлекал волнующий шум их голосов, но теперь мне был нужен душевный покой. Вот почему я выбрал тихий (и всем доступный) квартал антикваров. На площади Каскорно женщина листала журнал «Психология», изданный на испанском языке, и это место мне сразу показалось близким, внушающим доверие, удобным для самоанализа. Я уже представил себя графином с водой, в которой полно всяких примесей, и надо успокоиться, чтобы частицы осели на дно, и тогда вода снова станет прозрачной. А еще я искал тишины, желая слушать Фернандо и размышлять над его нелепостью. Этот человек меня очаровал, мне хотелось раскрыть его тайну и понять его энтузиазм, которым он кичился за неимением элегантности.

— Бедность — потерянное нами сокровище, — считал Фернандо. — Скудность бытия — вот ключ к счастью. Я хочу служить примером для нашего общества изобилия, пресыщенного пустяками.

Собор поднимался как вызов его собственным заповедям, правда, чуть смягченным. Он казался чрезмерно большим по сравнению с двумя смешными руками, что его воздвигали. Длиной около пятидесяти метров, он раскинулся на более чем восемь тысяч квадратных метров. Купол при диаметре в двенадцать метров достигал сорокаметровой высоты. В архитектурный комплекс входили две лицевые, высокие как здания, башни, двадцать шесть сводов, четыре дома священников, два монастыря, зал капитула, крипта и закрытая ризница. Собор воистину был невероятным.

— Я даже предусмотрел библиотеку, — уточнил старик.

— Правда? Я очень люблю книги. Представьте себе, хотел стать писателем, когда был моложе.

— Вот те на! Какая странная идея! А я даже читать не умею.

— Как? Вы не умеете читать?

— Ну да! Я неграмотный, но это же не преступление. Мне это не мешает выражать свои мысли надлежащим образом.

— Но как же вы сумели выстроить…

— Интуиция, я тебе уже говорил. Эй! У меня есть несколько учебников по архитектуре, в основном итальянские и испанские трактаты, в которых чувствуется влияние Гауди…

Он подал знак следовать за ним. В углу под коричневым чехлом были сложены художественные опусы, журналы и брошюры, покрытые плесенью.

— Я смотрю в них только на рисунки! — гордо заявил он. — И никогда ничего не переношу на бумагу: ни план, ни чертеж. От этого никакой пользы!

— Вы считаете, что письменность бесполезна?

— Я такого не говорил! Книги полезны, если вызывают у людей интерес. Что же касается меня, то я не вижу в них необходимости.

— А неспешность, углубление, то, о чем вы мне так часто твердите?

— Что ты хочешь сказать?

— Сегодня книги остаются единственным местом глубокого познания. Общество так быстро изменилось! Телевидение, Интернет, новые технологии ускорили этот процесс, наступило господство поверхностного… А книга, не стала ли она последним бастионом против вырождения личности? Вы же сами не раз говорили о том, что для достижения качества нужно время, пространство.

— Ну-ну, мой мальчик! Ты говоришь о таких вещах, которых я никогда в жизни не видел! Интернет — я даже не знаю, на что это похоже…

— Фернандо, неужели вы никогда не выезжали за пределы своей деревни?

— Один-единственный раз! Поехал в Барселону, чтобы увидеть строительство собора «Саграда Фамилия»…[2] Хотел сам убедиться и, главное, убедить своих современников в том, что миллиарды песет, известные архитекторы и профессионализм, как они говорят, — всего этого недостаточно. Доказательство тому — их собор до сих пор не завершен! Однако двести человек каждый день продолжают вести работы даже во время богослужения! С постоянством и верой — единственными средствами финансирования — я продвинулся гораздо дальше, хоть живу в захолустье и работаю в одиночку.

Его вера — загадка для меня. Так же как сам этот человек и эта благодать добровольного обязательства. Католик со дня крещения, я им был условно. Мои родители продолжили семейную традицию без особого пыла. Почему я должен постигать смысл существования через мираж наполненных страхом людей, что зовется «официальной религией»? И если я молился за свою мать, агонизирующую на больничной койке, причиной этому было отчаяние и желание помочь отцу. Я не уверен, что верую в Бога, так как всегда презирал бесчинства, совершенные во имя этой веры, фанатизм крестовых походов против альбигойцев, религиозный терроризм, у которого есть сформированная на вселенском уровне История. О какой духовности шла речь в то время, когда на спинах людей несли трон с Пием XII, угодливо обмахивая Папу веером из перьев страуса? Или когда по приказу милосердного епископа пламя костра пожирало так называемых колдунов? Я представил себе веру Фернандо на фоне световых лет тошнотворного маскарада, заливавшего кровью Землю. Но между приятием закона и христианским приличием, правилами Церкви и этой дьявольской моралью, какое же место старик отводил той огромной тайне, от которой я в глубине души задыхался и уже готов был завыть?

Атрофический боковой склероз.

— Что?

Этим непристойным языком мы не владели: ни отец, ни я.

— Атрофический боковой склероз… — повторил невропатолог. — Его обычно называют «болезнью Шарко». А в США, где я преподавал несколько лет, — «болезнью Лоу Джехрига», по имени известного бейсболиста, который скончался от атрофического бокового склероза в 1941 году…

Его молчание для нас что гильотина. Долгая минута непонимания, потрясения, в голове путаница, и наконец откуда-то возникает надежда, наивный оптимизм современности.

— Думаю, сегодня это излечимо… — говорит отец.

Снова тишина. Лицо профессора-нейрохирурга страдальчески сморщилось. Известный врач крупнейшей клиники выставляет напоказ свою беспомощность, так как не знает, что сказать, особенно после того, как увидел мои умоляющие глаза. Авторучкой рисует в воздухе круги.

— Речь идет о постепенном вырождении движущих нейронов коры головного мозга и переднего рога спинного мозга с разрушением пирамидального и коленчатого пучка.

— Что это значит?

— Эволюция болезни, насколько известно, — процесс необратимый. Можем попытаться его замедлить, но…

— Что тогда произойдет?

— Ваша супруга…

Умрет. Он не смог произнести это слово. Не сумел также четко объяснить, что с моей матерью будет происходить. Очень быстро откажут ноги, руки. Максимум за два или три года, возможно, через несколько месяцев. Но она ничего не будет чувствовать. Эта неизлечимая болезнь «бесчувственна», как они говорят. Бесчувственна и коварна. Она незаметно продолжает свое дело. Парализует функцию глотания, и тогда надо вставлять зонд, чтобы больной мог есть. Ухудшается речь, но не суждение: больной осознает свое превращение в овощ. А в конце — паралич диафрагмы, когда уже невозможно дышать. Нужна трахеотомия, трубка, которая поддерживает искусственное дыхание… и столь же неестественная надежда.

По возвращении из больницы мы мчимся в библиотеку на поиски информации о маминой болезни. Как сообщают источники, это — сиротская болезнь, разумеется, речь идет о гипаллаге — болезнь вас делает сиротами. Но это мы уже знаем. Почти ничего нет о причине заболевания. Тогда «ныряем» в Интернет. Оказывается, во Франции несколько тысяч человек страдают таким заболеванием. Создана ассоциация. Погружаемся в форум, где идет обсуждение, ищем конкретную информацию и хоть чуть-чуть теплоты, сочувствия. Хоть немного света.

Добрый день, моя свекровь скончалась от этой болезни 25 апреля 2006 года после двух лет голгофы. Первые симптомы появились в мае 2004 года, название болезни мы узнали только год спустя. Все началось с речи и рук, я ее забрала к себе в октябре 2005 года, она уже не чувствовала мышц ног и больше не могла говорить, похудела на девять килограммов, нужно было кормить ее через трубку. В декабре 2005 года она больше ничего не могла делать сама, мне приходилось ее поднимать, мыть, менять подгузники, одевать, подключать ее трубку, все это я делала, не имея никакого медицинского образования, так как я — домохозяйка с тремя детьми. В конце концов, она больше не могла двигаться, и в марте 2006 года начались проблемы с дыханием, она отказалась от дыхательной трубки, и тогда ее срочно пришлось положить в больницу в середине апреля, потому что она задыхалась. Спустя пять дней ее привезли обратно домой с респиратором на лице. Потом мы поняли по взгляду, что она умерла утром после трехчасовой комы. Я ее держала за руку. Незадолго до ее кончины я попросила ее проявить стойкость ради внуков, и она заплакала. Было очень трудно, так как у нас не было никакой духовной поддержки. Я очень сильно тоскую по ней и не скоро оправлюсь от этой потери. Только те, кто живет с этой подлой болезнью, и их родственники могут меня понять…

Я оказываю помощь больным людям на дому, и сейчас каждое утро посещаю женщину пятидесяти двух лет, которую настигла болезнь САБ. Мне ее очень жаль, так как у этой красивой женщины была счастливая семья и хорошая работа в банке. Год назад она еще сама могла ходить в туалет, но теперь вообще не передвигается, не может управлять автоматическим креслом, поскольку не в силах нажать на ручку, таким образом, я все делаю согласно ее желаниям. Она теперь не говорит и общается при помощи своего компьютера, но вот уже несколько месяцев она больше не стучит по клавиатуре, использует «мышку» и визуальную клавиатуру, которая появляется на экране. С июля месяца она принимает пищу через зонд, больше не может глотать, поэтому над ней висит постоянная угроза поперхнуться слюной, которая безостановочно течет. Она даже не может вытереть себе рот. Об этом грустно говорить, но эта женщина уже стала похожа на марионетку.

Сочувствие длится доли секунды, этого времени достаточно, чтобы представить, какая беда нас поджидает. Главное, не верить в ее неотвратимость. Если ее признать — значит капитулировать. Сдаться. Ну, что, мама, будем бороться? Изо всех сил. Будем сражаться до тех пор, пока не возникнет неизбежность возвращаться в больницу и перспектива желудочного зонда. Стены бледнеют на глазах, как будто их намеренно размыли, чтоб они слились воедино с прозрачным зимним небом. Филиппов пост, воскресные мессы, старательно молимся, соединив ладони. Бьемся коленями о твердое дерево церковных скамей, падаем ниц до боли даже в то время, когда верующий человек делает перерыв. На щеках отца слезы, которые он тщательно скрывает. Рождество подступает все ближе, и все больше людей со счастливыми лицами толпится возле киосков с горячими каштанами. На улицах звучит музыка, у всех в руках полные подарков пластиковые пакеты. На кюре сиреневая мантия для первого причастия. Кто же молится за нас, бедных грешников, и за что мне такое наказание? Тяжелая вода. «Налейте воду в стакан и давайте, пока не выпьет». Литры воды в пустыне, литры той надежны, которая скорее испарится, нежели даст облегчение. И полная чаша грусти, мятежа, невероятного утомления, отвращения. И только одна таблетка бельгийского препарата не позволит этой чаше переполниться. БАР-БИ-ТАЛ. Барбитал[3] против атрофического бокового склероза. Варварство против варварства, незаконная смерть противостоит естественной смерти, и тоже уничтожает. Оборвать ее жизнь, чтоб только все эти мучения закончились. Согласно ее пожеланию. Сделать так, чтобы все закончилось…

Я протянул ей таблетку вместе со стаканом тяжелой воды. Она взяла, проглотила таблетку. На ее лице появилась гримаса, напоминавшая улыбку. «Спасибо тебе за подарок». И закрыла глаза. И тут пришло осознание: своей любовью и любовью Бога я убил родную мать!

III

Наше восхождение

Эта среда, казалось, ничем не отличалась от других дней. Дон Фернандо позволил себе перерыв на обед, который иногда пропускал. Я не присоединился к нему, так как поднялся с постели лишь два часа назад.

Обычно он разогревал на маленькой газовой плитке остатки ужина, приготовленного накануне сестрой, — это в лучшем случае. Его умеренность меня поражала. Старик сидел на корточках в месте будущего алтаря.

— И это весь ваш обед?! — воскликнул я. — Честно говоря, трудно представить, как у вас хватает сил продержаться весь день с одним куском хлеба в животе!

— Ты забываешь про вино.

Он налил себе стакан Аликанте из бутылки со скромной этикеткой «Тоскар Монастрелль 2005».

— Да, я забыл о вине! И вы называете нормальным питанием…

— Этого достаточно, поверь мне.

— Потому что речь идет о плоти и крови Христа? — иронично спросил я.

— Вовсе нет, хлеб — это основная пища.

— Основная пища?

— Да! Хлеб состоит из четырех важных элементов: земля, вода, воздух и огонь.

На мое удивление, он продолжил объяснение, не прекращая при этом жевать.

— Хлеб изготавливают из зерна, а зерно прорастает в земле и выходит из нее наружу. Замешивая тесто, в муку добавляют воду, и тесто поднимается на закваске, но главным образом благодаря воздуху. Наконец тесто пекут на огне до появления на нем золотистой корочки. И ничего не надо более, как употребить в пищу эти четыре элемента.

— Вы — инопланетянин, Фернандо, ЭнЭлО. Такое придумать можете только вы.

— Ошибаешься, мой мальчик. Почему ты думаешь, что хлеб — пища преимущественно библейская?

— Но ведь вы только что рассказывали о том, что написано в Библии?

— Ну, не совсем так, как я тебе рассказал, но там на самом деле об этом есть упоминание.

— А как вы об этом узнали? Вы же не умеете читать!

Фернандо опустил взгляд, словно я уличил его во лжи. Когда он опять посмотрел на меня, в его глазах уже не было прежнего задора, в улыбке появилась горечь.

— Джильда мне иногда читала Библию, потом я слушал Библию во время мессы…

— Почему же сестра вам ее больше не читает?

— Бог накрыл пеленой написанные слова.

— Так это вы говорите о катаракте! Ее можно прооперировать…

Но он уже не слушал меня. Я понял надлом старика, который тот скрывал, так поступают его ровесники, люди его поколения: они редко жалуются, они соглашаются. Застенчиво. Фернандо не знал грамоты, поэтому остался без прихода, но комплекса неполноценности у него не было. Он больше страдал оттого, что не может читать Библию, которую нежно любит и откуда черпает смысл своего существования, жизненную силу каждого дня. Будучи безграмотным, он между тем собственными руками возводил собор! То, что для меня было проще простого, ему казалось неприступной горой. И то, что в моем понимании было феноменальным подвигом, для него — привычным делом. Мое отчаяние и его прореха, в каждом из нас зияла пропасть. Нам выпало по очереди становиться спелеологом души другого.

Почти три недели я бродил по Мадриду. Точнее, там блуждали мои призраки.

Они не давали мне уснуть по ночам, вымывали солеными слезами глаза, вызывали во мне горечь и гнев. А еще — нестерпимую боль оттого, что чудилась мать, зажатая в своем теле-карцере, сознающая, как превращается в жалкое существо, наполненный «чудесами» скелет. И это — моя мать, которая всегда весело хлопотала по дому, чистила его до тех пор, пока тот не засверкает тысячами огней, подолгу бывала в обществе «Красного Креста», где бесплатно оказывала услуги парикмахера малообеспеченным людям… Образы наплывали один за другим, истязая меня и создавая страшную путаницу в голове. Тогда я вспоминал, как протянул ей руку, чтоб она достойно ушла из жизни. Я был убежден, что поступаю правильно: она ушла на небо, гордясь мной. Но как внушить это живым, тем, кто остается рядом, судит и с кем надо считаться? Оставаясь один на один со своим огромным будущим, я покрывался испариной.

По утрам тошнотворная ясность проникала через темно-красные шторы на окнах. Я долго просыпался, глядя, как она сжижается вокруг меня, на сухом и холодном, как пустыня, постельном белье, на стенах, где она создавала рой встревоженных пчел, натыкавшихся на границы реальности. Это походило на пробуждение во вражеской стране или после ночи любви рядом с девушкой, которую не любишь, тело которой теперь — когда привлекательность ночи исчезла — отвратительно. По правде говоря, все было намного хуже, ибо сама ночь потеряла какую-либо привлекательность, она меня пугала как непристойный вздор с безобразными руками в виде щупальцев спрута. Обычно эротизм ублажает призраков. Но когда ты забыт Богом — я имею в виду сиротство, — это сродни зияющей ране, той, что ноет до невыносимой боли, до разрыва души.

В те минуты, когда вдруг идешь ко дну, наконец-то задумываешься о бесконечности вселенной, звездах, космосе. Ставишь человека на его место: прах и пыль, земляной червь, крошечное средство передвижения, которое однажды и в самом деле должно прекратить двигаться. Утешаешься непредвиденными метафизическими случайностями и все равно не можешь смириться. Ведь ей было всего лишь пятьдесят три года! И снова бунт против этого вероломства, в котором главную роль сыграл наследник. Диву даешься, как траур вообще возможен. И молча воешь. Затем гнев медленно стихает, хоть знаешь, что позже он вспыхнет вновь. Угнетает квадратура круга, сковывает.

Единственный способ постичь траур — сравнить его с собором дона Фернандо. Возможно, как и он, я никогда не завершу начатое. Так же как и ему, мне предстоит раствориться в творчестве и принять, что это будет долго мучить меня, может, всю жизнь. Ведь я вырос в обществе, которое упивается высокими скоростями и не приемлет таких проволочек, как тот компьютер, что тормозит, электронная почта без ответа, очередь в кассы на почте или получение багажа в аэропорту… Раздражаешься от мелочных ожиданий, не понимая того, что из-за этих раздражений сталкиваешься с самим собой и закладываешь основание столь же раздражительного мира. А надо так мало — просто запастись терпением и ждать разрешения открыть самого себя, свои сокровенные желания, вместо того чтобы выплескивать инфантильные побуждения. Наблюдая за стариком, я стал меняться, вновь создавать себя, кропотливо, медленно, даже томительно. И если синдром Питера Пэна минует меня, вот тогда уж точно сумею состояться.

В это утро пришло озарение: свершилось то, чего до сих пор я был не способен осуществить. Ну конечно же, раньше, в студенческие годы моя жизнь била ключом: поездки по Европе, Южной Америке и особенно в США. В двадцать лет, подталкиваемый февральским небом, столь же угрюмым, как мое в то время сердце (разочарование в любви), я поддался наплыву то ли глупости, то ли здравомыслия и уехал во Флориду без ведома родителей (мать сходила с ума от переживаний) со скромными сбережениями в кармане и двумя книгами в рюкзаке: «На дороге» Джека Керуака и «Мартин Иден» Джека Лондона — красной розой, по мнению моего друга Эрика. Пять месяцев я жил в Джексонвиле. Как-то вечером, на третий день своего пребывания в городе, я повстречал в баре замужнюю женщину на восемнадцать лет старше меня, очень богатую; что касается денег и одиночества, наши горизонты пересеклись на гамбургере с грибами. Спустя два дня она меня «нанимала» в рекламное агентство, которым руководила. Завязалась знойная любовная история, несмотря на мужа, которому я сочувствовал и который водил меня то в казино, то в заведения со стриптизершами… С обнаженным торсом и банданой канареечного цвета на голове я проигрывал свои двадцать лет на баскетбольных площадках вплоть до наступления сумерек. У меня было помрачение.

Теперь, когда мне тридцать три, на губах кислый привкус собственного несовершенства. Ни жены, ни ребенка. И уже нет мамы. Бессознательно увеличиваю количество встреч, приключений: соблазняет новизна, нерешительность, потрясение, все то, что обычно испытываешь на пороге открытия, которое усиленно пытаешься представить. Все то, что кроется в другой личности, в другом теле. И еще — моя необязательность. Только однажды я начал было совместную жизнь с девушкой, полагая, что люблю ее, да, собственно, и вправду любил, но нас хватило лишь на три месяца. Рутина повседневной жизни уничтожила наши отношения. По крайней мере, я не сумел побороть утомление от ежедневно повторяющихся бытовых проблем, от привычки, которая пугает мужчин и которой они бессильны противостоять, несмотря на призывы своей подруги. О, эта ужасная мужская инертность к совместной жизни… Я избегал долгосрочных обязательств, так как мне они казались отречением от всех других прав. И в профессии происходило нечто подобное: работая над альбомом лондонских звезд, я не осмеливался дать полную свободу своим настоящим предпочтениям, тем неугомонным стремлениям, что шевелились во мне: литература, книги. Одно время я мечтал стать писателем. Но материальные возможности, обоснование и давление отца увели меня в другую сторону. Я выбрал удобную профессию, хотя она меня не увлекала. На самом деле, не желая отказываться от тех праздников, что может предложить жизнь, я отрекся от себя самого. И вдруг мои мечты проявились сейчас, когда я потерял единственного человека, с которым прожил вместе так долго. Неужели это было началом моей зрелости?

— Так, где же ты научился говорить по-испански, странник?

— В университете, Фернандо. Впрочем, испанским увлекся благодаря велогонке Тур де Франс. Еще подростком я был страстным поклонником чемпиона из Наварры Мигеля Индурайна, которым восторгалась вся ваша страна. Но вы конечно же можете его и не знать…

— Я на самом деле его не знаю.

— Этот гигант, отличавшийся невероятной скромностью, пять раз становился победителем гонки. А чуть позже я познакомился с девушкой из этих мест. Вот тогда я смог улучшить…

— Вы обвенчались?

— Ну вот еще! Мы встретились на Мальте в университетском общежитии. Она так же, как и я, приехала совершенствовать свой английский. Хотя на этом солнечном острове лучше получается нечто иное…

— То есть?

— Ну… это — не для вашего поколения!.. Полгода, проведенные на Мальте, — это как в фильме «Испанская турбаза». Как бы вам объяснить? Съезжаются студенты всех национальностей: немцы, голландцы, греки, русские, чехи… Специально для наших вечеринок итальянец Джорджио готовил макароны; потом развинченной походкой в ритмах сальсы мы все дружно кочевали почти до рассвета по ночным клубам Пасевилля, потягивали коктейли «пина колада», и наши потные тела лоснились в неоновом свете уличных фонарей. А после мчались на усыпанный галькой пляж, чтобы под звуки гитары, игравшей мелодии песен Боба Дилана и «Лимонное дерево» Гарден Фулс, опять переделывать мир…

— Да, ты прав, все, что ты рассказываешь, моему поколению не понять. А эта девушка, как ее зовут?

— Надя. Да, девушка, знаете ли, — великолепное подспорье в изучении иностранного языка!

— Вы потом виделись?

— Да, через год мы снова встретились на Мальте во время летних каникул. На две недели. В последние дни мы гуляли с ней по острову, взбирались на вершины крутых утесов Динги Клиффс и восхищались оттуда безграничными просторами… С тех пор прошло семь или восемь лет! Мы никогда не прерывали связь, общаемся время от времени по электронной почте.

— Как вы общаетесь?

— Переписываемся. Кстати, она живет в Мадриде, и я даже представлял, как мы с ней встретимся, когда я сюда приеду. Но мне не хватило мужества. Мы оба постарели, и очень не хочется разочароваться. Пусть воспоминание о нашей идиллии останется неприкосновенным, как мыльный пузырь, вне времени. В конце концов, эта девушка ничем не отличалась от многих других…

— Не знаю, что тебе и посоветовать.

— Фернандо, вы когда-нибудь были женаты?

— Нет, истории любви обошли меня стороной. Когда мне было девять лет, умер отец. Он был республиканцем, очень смелым человеком, его убили во время столкновений с националистами генерала Франко… После смерти матери, приблизительно в твоем возрасте, я решил посвятить свою жизнь вере. Как говорят, и душой и телом…

— И тогда вы начали строить храм? Чтобы забыться?

— Сначала я ушел в цистерцианский[4] монастырь. А через несколько лет серьезно заболел — туберкулез. Болезнь заразная, я стал угрозой для монастыря… И меня изгнали из моего рая. Благодаря Деве Марии, я выздоровел, хотя внутри истекал кровью. Я был очень несчастным, поэтому решил придерживаться данного мною обета, несмотря на козни, с которыми сталкивается всякий мирянин, пожелавший жить своей верой…

— И вы стали счастливым?

— Да, потому что знаю, зачем я на этом свете и ради чего живу.

— И ради чего вы живете?

— Ради того, чтобы благодарить Бога и строить мир, который Он нам доверил.

— А если у меня никогда не было той веры, что у вас, Фернандо, как же мне ответить на этот вопрос?

— Ты ответишь на него точно так же, странник, только чуть позже: ради того, чтобы строить мир, который тебе доверен.

Старик поставил очень высокую планку, и я с ним согласился. Мы беседовали дольше обычного. Смеркалось. На таинственной лазури мимолетно вспыхивали, как в сказках, самые яркие цвета — от желтого до светло-зеленого. По кирпичному фасаду струилось вновь набранное вино, которое лилось бы в глотку этого невидимого, но уже пьяного Бога, опьяневшего от горькой воды, что течет из наших душ — наших слез. Исчез свет, и тут я понял нечто очень важное. Главное то, что ты способен увидеть, когда вдруг закатилось твое солнце, — вот в чем, возможно, истина.

Игра настроений…

Утро. Суббота.

Дневной свет конца января падал на средневековые мостовые. Чертил там идеал маленького рая, где люди сочетаются законным браком. Жизнь дефилировала, шел бал марионеток, его волнение пенилось вокруг меня, а я за всем этим наблюдал, как зритель, что стоит позади витрины. Обвиняя Фернандо во всех грехах, жители Мадрида не торопились жить, они бездельничали: взвинченные подростки расположились вдоль магазинов одежды и давали волю своим чувствам, влюбленные парочки обнимались, друзья сидели в кафе. Восхищенные малыши держались за мамину руку. Раз мы уже оказались здесь, заброшенные однажды случаем на землю, в самую гущу этих светлых квадратов, так надо же сделать что-то за время своего существования, какое-нибудь произведение — детей, дороги, храм.

Я прорвался сквозь рынок Сан-Мигель, источающий ароматы копченой колбасы вперемешку со спелыми фруктами. На Центральной площади остались нетронутыми те места, где некогда сжигали людей на костре, устраивали публичные казни, канонизировали святых и проводили корриды. Здесь, как и прежде, гуляли или суетились люди — актеры этого огромного недолговременного фарса, которому мы придаем так много значения. Детские коляски с младенцами, портативные видеокамеры туристов, телефонные звонки. Все это постоянно напоминало мне о том, что я не включал свой телефон с тех пор, как уехал из Франции. И нет желания включать. Лишь давний рефлекс подтолкнул на ходу совершить поступок торопливого человека, каким я более не желал быть без причины. И все-таки я сел на скамью, прежде чем посмотреть свои сообщения.

Там было полно голосов из моего прошлого, которые, впрочем, до меня иногда доносились. Голоса моих друзей, беспокоившихся обо мне, подруг, желавших узнать мои новости и обнять меня, — все поздравляли с Новым годом. Неужели с новым и счастливым годом без шуток? Я вновь упрекнул судьбу, которая планирует агонии в самые лучшие дни, такие как Рождество. Четыре сообщения «Это папа…». Надо будет ему позвонить, поинтересоваться, как он себя чувствует, хоть точно знаю, что ему одиноко, словно в могиле. Но сейчас нет сил, нет ни малейшего желания, хоть думаю о нем каждый день, почти каждый час. Меня ничуть не занимали все эти сообщения, прослушав наполовину, я тотчас их стирал. Такое впечатление, будто меня нет ни в том мире, что окружает, ни среди этих голосов, таких далеких и в то же время таких близких. Завис меж двух состояний: притупленное и коматозное — и поддерживаю равновесие на воздушном канате.

Возобновляю хождение. Перемещаюсь, не ведая куда, что дает возможность уйти в неизвестном направлении, порой даже далеко. Я настороже, ожидаю знак, так как, кажется, «во всем, что происходит, есть воля Божья» (согласно философу Жан-Полю Сору). «Отчаяние неведомо тому, кто не стоит на месте» — приходит на ум строка поэта Жака Реда. Пусть в этом нет никакого смысла, но я все равно иду. Кроме того, мне надо найти книжный магазин, где продают религиозную литературу. Хотелось до встречи с Фернандо найти хоть один такой магазин — предстоит сделать важную покупку. На бывшей родине Инквизиции вряд ли отыщешь тот единственный, который является вершиной. Иначе я слеп. Впрочем, когда натыкаюсь на рытвины в мостовой, так это уж точно — у меня нет глаз. И на тебе! Вышел к Ботаническому саду. Все утопает в зелени, кругом цветы, пока еще не благоухающие, ну, разве только чуть-чуть. В аллеях люди расположились семьями, у них откровенно восхищенный вид. Они готовятся к трапезе. Я иду вдоль южной ограды сада и — о боже! — знак, которого я ожидал: букинисты. Книжная ярмарка, что постоянно проводится на склоне Куэста-де-Мояно. Роюсь в коллекции научных трудов, редких изданий и через несколько минут нахожу то, что мне надо: перевод Библии с иврита на испанский язык в картонном переплете кирпичного цвета.

— Сколько стоит эта книга?

— Пять евро.

Когда я протягивал купюру, в кармане джинсов начал вибрировать мобильный телефон. Я спокойно рассчитывался за покупку и улыбался продавцу, никуда больше не спеша. Засунув Библию под мышку, подошел к дереву и оперся на него беззаботно. И наконец-то заглянул в свой мобильный телефон, на экране — сообщение на испанском языке:

Остался один день, чтобы пожелать тебе не счастливого, а напряженного года, ведь для писателя это намного важнее, как я понимаю. Не теряй времени, начинай писать свой роман сегодня. Надеюсь однажды снова тебя увидеть.

Надя

Я радовался тому, что снова увижу Фернандо в понедельник. Это было второго февраля. В соборе витал приятный запах, и как только старик заметил, что я переступил порог, он тут же потер руки.

— Заходи, странник! — воодушевленно произнес он, даже не поприветствовав меня. — Следуй за мной, мне нужно тебе кое-что показать.

На столе с синтетическим покрытием лежали два пакета из фольги, которые он тут же раскрыл.

— Ой! — воскликнул я. — Блины! Так вот что благоухало уже на входе, а я никак не мог понять… Какой сюрприз!

Его зрачки блестели, как у деда, который только что подарил красную карету — игровой пульт управления — своему маленькому внуку-принцу на день рождения. Если не считать, что Фернандо одновременно и был тем ребенком, что получил подарок, — так он восхищался своим сюрпризом!

— Неужели это вы их приготовили?

— Конечно!.. Ну, точнее, почти… я помогал. Принес сестре корицу и гречку.

— Сразу и то и другое? В блинах корица и гречка? Это местное фирменное блюдо?

— Да, очень местное. Джильда немного ограниченна в возможностях, что касается ее квартиры. Но она по-настоящему искусная повариха. Всегда пробует новые рецепты.

— Мне это очень нравится. Люблю оригинальность. И оригиналов тоже люблю.

Он не переставал улыбаться, все еще гордый и счастливый тем, что из этого вышло, — радостью, которую удалось доставить. Он был равно и ребенком и дедом. И — святым. А главное, другом. Старым и светлым, как день.

— Они еще теплые, — говорил он довольно, когда поставил на стол одну из тарелок. — Сегодня я намеренно пришел позже, хотел, чтобы ты их попробовал теплыми. Договорились же на десять часов, а уже…

Старик отыскал свои огромные карманные часы — реликвию, которую хранил в кармане шерстяной куртки.

— …одиннадцать тридцать! — воскликнул он. — Если я буду каждое утро начинать работу в такое время, барселонцы закончат храм «Саграда Фамилия» раньше, чем я закончу свой! Ты неисправим, странник!

— К сожалению, лег спать поздно, поэтому утром с трудом проснулся. Я вам расскажу об этом в другой раз… кстати, я не завтракал и очень голоден.

Мы сели вместе за стол и проглотили по полдюжине блинов каждый, смакуя замечательное — не столь уж знаменитое! — «Тоскар Монастрелль». В глазах отражалась наша сытость, хорошее настроение, ощущение братства. И дружбы. Я вспомнил поговорку, которую часто повторяла моя мать в такие минуты: «Светлое Сретенье — конец зиме».

После еды Фернандо вытащил из сумки маленький деревянный инструмент — окарину. Поднес эту древнюю флейту к губам и извлек из нее несколько меланхолических нот. Это звучало красиво. И мощно.

— Не знал, что вы играете на этом инструменте, Фернандо.

— О! Я только пробую, импровизирую. Подбираю мелодию на слух, по…

— …наитию, знаю.

— Мой отец играл на окарине, когда я был маленьким. Даже во время войны, я имею в виду гражданскую войну, по вечерам, бывая дома, он радовал нас — мою мать, сестру и меня. Незабываемые минуты. Я их возвращаю насколько возможно, но не умею читать ноты и поэтому не получается выучить любимые куски…

— Что касается чтения, у меня для вас есть кое-что.

Я вытащил из рюкзака оказию, что приобрел у букиниста на склоне Куэсто-де-Мояно.

— Это Библия. Я подумал, что… ну…

Я не знал, как сформулировать свое предложение, чтобы не ранить старого человека, не напоминать о его невежестве.

— Почему бы нам не почитать ее вместе? — сообразил я наконец.

Он не произнес ни слова.

— Так как мы видимся практически каждый день, — продолжил я, — кроме, разумеется, воскресенья, и мне тоже интересно открыть для себя эту книгу, с которой я мало знаком, даже не принимал ее из-за того, что произошло с моей матерью… ну, вы знаете эту историю… Итак, я решил, если вы согласны, читать ее вслух каждый день, возможно, те пассажи, которые выберете вы.

Он словно онемел. Но взгляд был красноречивым. Этот взгляд пронзил меня, и кобальт его глаз навсегда отпечатался в моем сердце.

Наконец старик взволнованно пробормотал:

— Нельзя ли начать с того места, где речь идет о Сретенье, это так кстати.

— Разумеется, Фернандо. Где же это место?

— Сорок дней после рождения Господа. Когда Его представляли в храме…

Легкий ветерок, что проник через проемы будущих витражей, смял несколько страниц. Пока я искал обсуждаемый пассаж — всего лишь несколько секунд, — меня захлестнула волна необъяснимых чувств, ощущение безмятежной силы и пользы, важности и вместе с тем покорности. И тогда я начал читать вслух главу из Евангелия от Луки:

…Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром;

…Ибо видели очи мои спасение Твое…[5]

Интересно, есть ли у человека природная склонность создавать совпадения? Неужели существуют только случай либо судьба, или это проявление бессознательного, очень сильного желания, которое нарушает обычный ход жизненных событий, как взмахи крылышек безобидной на первый взгляд бабочки вызывают бурю или цунами на другом краю света? А может, мы входим в резонанс с окружающим миром на высоких частотах, которые не в силах перехватить, которые не слышим.

В воскресенье первого февраля я снова увидел Надю, и она уж точно была той самой бабочкой. Или стрекозой, хоть я склонен подозревать бабочку, так как она обещала, невзирая на свою меланхолическую легкость, вызвать сильные порывы ветра. Надя была легкой и порхающей, а я — все еще немного не в себе. Это она определила нашу встречу во второй половине дня в центре Мадрида на Пуэрта-дель-Соль, овальной площади, что окружена строениями XVIII века. Это место означает нулевой километр всех дорог Испании — идеальное для встречи, если вы задумали что-либо начать. Вроде истории под зимним солнцем.

Никто из нас не предполагал здесь встретиться, и в первые минуты мы только и делали, что охали и ахали о том, как все произошло неожиданно и здорово. Я окинул ее мимолетным взглядом: лицо чуть-чуть повзрослело, все такие же длинные светло-русые волосы — большая редкость среди испанок! — те же прекрасные черты лица и подчеркиваемые солнечным светом округлости фигуры. На ней были белые джинсы и туфли на высоком каблуке, и в ее очках кинозвезды отражалась моя радость. Ремень с крупной серебряной пряжкой, обтягивающая блузка и жилет сиреневого оттенка, великолепный маникюр фисташкового цвета и много колец, в том числе на левом безымянном пальце. Я присматривался к Наде, как будто каждая мелочь могла поведать о ее жизни нынешней — и в те годы, что нас разделяли. Прошло пять лет, хоть это казалось целой вечностью.

— Ты наконец-то отрастил волосы! — весело заметила она, шагая рядом со мной. — Я же говорила, что тебе будет хорошо с длинными волосами.

— Ты, правда, считаешь, что мне идет?

— Уверена! Вот теперь ты похож на настоящего писателя!

Мне нравилась ее улыбка, великолепные зубы под лиловыми губами, но она еще не знала, что я до сих пор не написал ни единой строчки и мои волосы отросли лишь потому, что ни одному парикмахеру я не мог позволить к ним прикоснуться. Когда-то они упустили меня, как клиента, во всяком случае, им не удавалось достичь того уровня, который бы меня устроил. Поэтому свою шевелюру я доверял только матери, и она, начиная с моего детства, не переставала ею заниматься. Я специально ездил из Парижа в Лотарингию, чтобы она привела мои волосы в порядок. Так продолжалось до тех пор, пока дьявольская болезнь Шарко не лишила сил ее руки. Отныне я походил на Самсона из Ветхого Завета, если не считать, что моя шевелюра выросла не от большой силы, а в результате ее отсутствия и случившейся беды.

Я рассказал об этом Наде, просто и искренне, без пафоса. Рассказал обо всем: чем занимался, кем стал, почему ноги привели меня сюда, в Мадрид. Она не одобрила мое знакомство с Фернандо, о котором, разумеется, мало что знала, поэтому мне предстояло открыть ей глаза на отшельника. Я многое превратил в шутку, в том числе себя самого, и мой юмор ее увлек. Мы снова увиделись вечером в баре. Пили красное вино допоздна. Много смеялись. Затем, стоя на тротуаре, прикоснулись друг к другу краешком губ. В эту прохладную ночь я повстречался с моими призраками.

Несколько дней, а может несколько недель, время стояло на месте. Я утратил представление о нем, больше не хотел принимать его в расчет. Время в любом случае не зависит от нас, оно не считается с нашей личностью, проходит мимо, как ни в чем не бывало: так надо ли обращать на него внимание?

Мне, как и Фернандо, достаточно быть наполненным небесной лазурью.

Почти ежедневное чтение вслух Библии нас очень сблизило. Меня убаюкивали эти рождественские сказки о том, как люди украли (о, это было очень давно) яблоко, отравленное Сатаной, но, к счастью, Белоснежка родила пророка, увенчанного лаврами! С четырех концов света сбежались волхвы с подарками в руках, дабы чествовать его. Мать, оплодотворенная голубем мира по имени Святой Дух, ликовала, а за ней из-под полуопущенных век ехидно наблюдали верблюды Бальтазара. Они качали горбами, флегматично вопрошая друг друга: «Какой же гений все это придумал, дабы успокоить наши истерзанные души?»

Мои душевные раны были дистиллятором крепнущей дружбы со стариком. Именно от него я хотел добиться себе оправдания и в ответ получил его откровения — уроки жизни без назидания, медоточивые библейские слова. Пока мы расчищали подступы к церкви, дон Фернандо рассказывал о том, как его прогнали из монастыря цистерцианцев Вальдейглесиас в Мадриде. В этом братстве, которое его официально выставило за порог из-за туберкулеза, ему не суждено было стать своим.

— Мои братья не принимали то, что я не умею читать, — сокрушался он. — Они от меня отреклись из-за моей неграмотности.

— А как же христианское милосердие? Куда они его дели?

— Согласно учению святого Бернара цистерцианцы должны быть открытыми, должны принимать в свое братство других людей, тем не менее это учение не защищает ни от спеси, ни от глупости. И все-таки я не боялся трудностей, уверяю тебя…

— Жизнь монаха очень тяжелая?

— Ora et labora.[6] В этой жизни есть только молитвы и работа. Восемь литургических служб.

— Восемь?

— Заутреня, утреня, первый час, третий час, шестой час, девятый час, вечерня, повечерье.

Фернандо улыбался.

— Вам не трудно повторить их еще раз? — спросил я.

«Заутреня, утреня, первый час…» — перечислял он с увлечением, так блистательный ученик декламирует поэму.

— Первая служба начинается в час ночи! — продолжил он. — Ночью спим только пять часов. Вне молитв работаем в поле, на виноградниках, в кузнице, на мельнице или в голубятне… Такой образ жизни тебе точно не подошел бы!

Он рассмеялся.

Я его передразнил в знак согласия с таким предположением.

— Какая убежденность!.. Так вот откуда у вас такое упрямство и самоотверженность.

— Эти качества во мне воспитала мать: она заставляла нас много работать на ферме. В своей проповеди против праздности святой Бернар, вслед за святым Бенедиктом, провозглашал не что иное, как труд. Но он так четко отметил (лицо Фернандо омрачилось): «Несчастлив тот, кто одинок, ибо никто ему не поможет подняться, если он упадет».

— И вы остались один…

— Я одинок с тех пор, как умерла моя мать. Как ты и как многие другие… Цистерцианцы ко мне относились терпеливо, и мне было горько их покидать. Я думал о другом изречении святого Бернара: «Я — химера своего века — ни клерк, ни мирянин. Я уже оставил жизнь монаха, но ношу его одежду». И я пришел к тому же!

Он вознес руки к небу, и в треугольнике этого приношения величественно сиял на лазурном овале незавершенный собор с изображением Христа.

Затем старик добавил:

— За это время я кое-что понял, странник.

— Что именно?

— Одиночество — это условие свободы.

— Что вы хотите сказать?

— Современный мир меня тревожит. Но я не идеализирую ретроградные сообщества. Например, маленькие города — это рассадник сплетен. Там слишком много судачат, критикуют соседей, винят их… и никому не доверяют. Да, собственно, правдивых слов не так уж много. Вот почему монахи хранят молчание: дабы не растрачиваться в бесполезных словесах. Но умеют ли они благодарить? Да, они могут прочитать Библию, но умеют ли они читать друг друга по глазам?

Фернандо пристально посмотрел мне в глаза.

— Ты, странник, обладаешь большой силой. Она тебе досталась от матери, но ее еще надо развить. Твое достоинство в том, что ты умеешь слушать и способен читать по глазам.

У меня перехватило дыхание.

— До сих пор этот дар в тебе не проявлялся. И тогда Господь Бог, что бы ты о Нем ни думал, решил твою мать забрать на небеса…

Моя тайна мгновенно поднялась из глубины. Она закупорила мне горло.

— И, лишившись матери, ты задумался над тем, чем займешься в жизни, кем станешь без нее. И главное: думаешь ли ты стать тем, кто зрел в глубине тебя…

Больничная палата, белые стены, ампулы в форме Девы Марии с тяжелой водой внутри — воспоминания последних месяцев отразились в моих глазах.

— Ты был с нею рядом до конца, потому что любил ее всем сердцем, а еще ты ждал, чтобы она тебе сказала…

Моя душа кричала: это я дал ей смертоносные таблетки, Фернандо.

— …чтобы она тебе сказала, что ты уже взрослый и можешь сам выбирать себе дорогу, дорогу твоей правды, твоей личной легенды…

Я лишил ее жизни. О Боже, я помог ей легко умереть!

— …твоя мать испытывала муки мученические, она мысленно страдала, она ненавидела собственное тело…

Я убил свою мать, и ее муж — мой родной отец — в этом не сомневается.

— …Она страдала, как Иисус на кресте, с той лишь разницей, что умерла не ради спасения человечества, нет: она покинула этот мир, чтобы освободить место для того другого, который зрел в тебе…

Казалось, горло вот-вот разорвется, воцарилось тягостное молчание, которое пригвоздило меня, и тогда хлынули слезы. Я опустил голову.

— …и ты уже не в силах был все это видеть, окажись в руках копье, ты бы пронзил им ее грудь, как они когда-то сделали с Христом, дабы прекратить его страдания, и твоя мать подтолкнула тебя к этому, так как не могла больше видеть, как ты переживаешь…

Ну, это уж слишком, довольно! Сейчас я расскажу ему все. Пусть знает, что он прав, пусть знает, кто я есть на самом деле. Внезапно у старика дрогнул голос, и я поднял на него взгляд.

— …Я прошел через это, странник, я тоже через это прошел…

Из его глаз полилась река.

— …Благодарю тебя за то, что прочел мне Библию, благодарю за то, что ты все видишь в моих глазах…

И обе матери увидели сверху, как мы упали друг другу в объятья, словно два моря слились воедино, словно в голубой чаше тяжелая вода смешалась с грозовой водой.

IV

Уничтоженный Вавилон

Я обнял Надю на мосту. Или она меня обняла? В тот день после полудня шел дождь. Скорее моросил, помню, это навело на размышление: а ведь в Мадриде не так много мостов. Стало быть, сегодня эта девушка символически соединила мое прошлое с будущим, чтобы сделать их лучше. В минуты всепоглощающего блаженства приятно верить в такие глупости.

Тем вечером я не поцеловал Надю, хоть была возможность, — я жаждал обуздать призраков, что появлялись в сумерках, и это почти удалось. Я больше не рассказывал ей с таинственным видом ни о Кассиопее, ни о Большой Медведице, ибо стратегия созвездий действует только на тех, кому еще нет двадцати. Это как коктейли «секс на пляже» или «пина колада», а также водка с лимоном, которые выпиваешь залпом до дна: все эти игры — только для молодых. Но не для тех, у кого молодость осталась лишь в глазах.

В тридцать лет предпочитаешь хорошее вино, разумеется, лучше того, что пьет Фернандо. И желательно соблюдать условности без романтических излишеств, тогда их легче потом прервать. Надя пригласила меня на обед в ресторан, я выбрал французский, где виртуозно готовят приправленные травами и пряностями блюда. Мы вышли оттуда очарованные меню: тысячелистник с галетами из гречишной чечевицы в ореховом масле с эмульсией фиолетовой горчицы и в сусле винограда, провансальская пицца с мармеладом из белых грибов и забытых овощей (пастернак, брюква, земляная груша), взбитые сливки эстрагона — я записал названия этих блюд, восхищенный их поэзией. Вот так иногда хранишь билет в кино, на концерт, на спектакль, вызвавший восторг, или пробку от бутылки шампанского, что шумно вылетела в честь какого-либо незабываемого события. Итак, во второй половине дня, с дыханием как у шакала или милого койота, мы стояли в обнимку под моросящим дождем на одном из мостов Мадрида.

Надя и странник кутили, переходя из одного бара в другой. С тем неистовством (не в обиду им будет сказано), которое присуще только двадцатилетним или бывает в студенческие годы, когда от эмансипации вырастают крылья. Все тайны живописных бистро и таверн Мадрида ими были открыты: блестящие духовые инструменты и бархатные обои в напыщенном восточном кафе, концертные программы в «Ла Фидула» или в «Популарте», а в «Старсе» они иногда танцевали. Но особенно привлекательными оказались ночные заведения, прилегающие к кварталам Маласанья и Чуэка, близ площади Святой Анны и тех, что подальше (Лос Габриэлес, Вива Мадрид…). Они легко общались со студентами, беседовали со стариками, ведущими долгие разговоры о новом мире, который надо переделать, и сожалели о безвозвратно ушедшем прошлом. Испанская красавица и ее странник тоже думали о том, как бы восстановить мир в своих стенах…

Богемная жизнь мне нравилась. И я с удовольствием чередовал одну вселенную с другой: утром — дон Фернандо, вечером — Надя. Они оба мне подходили, дополняя друг друга. В первой вселенной я углублялся, во второй — высвобождался. И наоборот, так как люди, в которых ВЕРИШЬ, раскрывают в тебе разные, иногда противоречивые, возможности: они тебя воодушевляют. Да, я верил в Фернандо, как он верил в небо, и мне хотелось верить в нашу историю с Надей. И это больше не казалось отказом от других избранниц, возможно, потому что я был одинок и далеко от дома. Как будто на каникулах. И остро почувствовал появление в моей жизни вакантного места. А как же Надя, выберет ли она меня, небезупречного? Сомневаюсь. Чувствую, что жизненный путь придется прокладывать в одиночку. Я освоил часть игры и упорно продолжал свой маршрут, не дожидаясь взаимности. Возможно, это и есть настоящая вера — бесплатное обязательство. Дружба, как и любовь — бесприбыльные инвестиции.

Так что же между нами было: любовь или всего лишь привлекательность хмельного состояния, напряженности? Жить, как в танце — обо всем забыв, — или во время игры в дартс возле стойки бара: всегда целишься прямо в сердце, но чаще попадаешь в разные точки по краям. В те места, что приносят меньше всего очков. Меня это ничуть не занимало. «Поддавайтесь любви», — предлагает Поль Клодель в своей пьесе «Полуденный раздел». Но увлечение длится недолго, как пишут в некоторых романах, являющих собой бледное отражение жизни. Разве можно выразить словами любовный накал в жерле спальни, когда изобилие времени сродни аромату лилии и очертания изгибающихся силуэтов напоминают испарения леса в виде слюдяных червей… Все романы крутятся вокруг свечения тел и настроения, которое все это предваряет.

— О, это еще больше впечатляет, нежели то, что я помню… Словно собор! — хихикнула Надя.

— Ты говоришь о цвете… или размере?

— Как долго ты еще пробудешь здесь? — бросил мне прямо в лицо дон Фернандо…

Я не знал, что ему ответить, резкий тон вопроса сбил меня с толку.

— Ну? Сколько еще?

Он явно был чем-то раздосадован, как небо на горизонте (ничуть не преувеличиваю, ничего не придумываю нарочно), где облака полдня плели черно-синий заговор.

— Ты уже два месяца здесь шатаешься. Я тебя вижу практически каждый день, и каждый день ты опаздываешь.

— Вас только это раздражает? — выговорил я наконец облегченно. — Лишь то, что я подолгу валяюсь в постели?

— Нет, не это! Жизнь проходит, твоя жизнь! Ты так легко теряешь время!

— Ничего не понимаю, о чем вы говорите. С каких пор опоздание вдруг стало что-то значить? Я думал, главное — не торопиться…

Обычно спокойный и жизнерадостный, он вдруг нахмурился. Словно пророк Иезекииль. «И как алмаз, который крепче камня, сделал Я чело твое».[7]

— Ты хоть раз позвонил отцу? — спросил он.

Я отрицательно помотал головой.

— А надо бы! Ему необходимо услышать твой голос, да и тебе не помешает с ним поговорить. И скажи ему, что ты скоро вернешься.

— Я уже не маленький, Фернандо. Я ни от кого не завишу! Что же касается отца, так всему свое время, поговорю с ним при встрече. Сейчас я еще не готов.

— Ты здесь потому, что хотел убежать от своих проблем. Но от них не сбежишь, они всюду следуют за нами. Волочим их за собой как подвески или лохмотья…

Он закатал рукава и взял в руки инструмент. Надо было укрепить две стены, но сегодня я ему не помогал. В наличнике будущих витражей скапливался небесный заговор.

— У вас неприятности? — рискнул я спросить.

Молчание. Гнев старика, казалось, утих. Его разум внезапно перекинулся на ожидавшее произведение, ярость капитулировала перед творческим порывом, который шел из глубины. Или это была мудрая отходчивость?

Я не отступал.

— Фернандо, я с вами разговариваю! У вас возникли трудности?

Он уронил руки, и непреклонность восковой свечи внезапно в нем осела.

— Ко мне только что заходил мэр…

— Ну, так и что, он же у вас бывает каждую неделю?

— Нет! Приходил не помощник, а мэр собственной персоной. Городской голова!

— И что же он хотел?

— Сообщить мне приятную новость, черт возьми!

— То есть?

— Как ты думаешь, что он мог хотеть? — снова вспылил старик. — Что, по-твоему, может хотеть политик, когда переезжает с места на место? Либо твой голос, либо — деньги, и ничего больше!

— Разве уже скоро выборы?

— О, это меня бы устроило, — вздохнул он. — Представь только, что этот толстяк в пиджаке с бархатными лацканами и напомаженными волосами сказал…

Он вскинул брови и принял позу важного паяца, затем поднялся на цыпочки и заговорил писклявым голосом:

— «Муниципалитет всегда проявлял большое великодушие к вам, синьор Алиага: он никогда не облагал налогом вашу… ну, вот это!» Он произнес «вот это» как ругательное слово! Потом продолжил: «Может, это замечательная работа, но она совершенно ни к чему: маленькая церковь в Мехорада вполне устраивает наших прихожан. Впрочем, насколько я знаю, вы тоже в ней бываете по воскресеньям… Уверен, вам известно, что епископ уже разместился в соборе Алькала де Энарес, который в двух шагах отсюда. Кроме того, с той поры, когда вы начали строить вот это, времена сильно изменились. Сегодня рынок недвижимости Мадрида перенасыщен, и все больше людей желают обустроиться у нас. К сожалению, ваша стройка занимает много места, из-за чего в наш район не могут заселиться новые жители. Она мешает расширить наш район. Что касается потерь прибыли, так они исчисляются… et caetera!»[8] И этот тип считает себя коммунистом!

Я скрестил руки на груди.

— Понятно. Он хочет получить земельный налог. Сколько он требует?

— Двести тысяч песет!

— В европейской валюте, пожалуйста.

— Ох! Ну, ты же знаешь, я с этими евро…

— Подождите… дайте подсчитать… примерно одна тысяча двести или триста евро. Ну, это не так уж много! Неприятно, конечно, но не слишком. Я вам очень много должен, Фернандо, так что буду рад помочь…

Он меня прервал:

— Ты не понял, странник! Этот чертов городской голова требует двести тысяч песет за каждый год с тех пор, как я использую участок земли, на котором строю собор!

— Но это же почти шестьдесят тысяч евро!

Я был поражен.

— Я даже не уверен, что это законно! — вспылил я в свою очередь. — Ваш мэр — мошенник, он не имеет права! Надо рассказать об этом моей подруге Наде, я вам ее обязательно представлю. Она работает в службе градостроительства и…

Старик меня больше не слушал. Он мысленно был где-то далеко. Его глаза блуждали в какой-то, только Богу известной, голубизне…

— Если тебе это не в тягость, расскажи ей! — помрачнел вдруг он. — Мне кажется, что они хотят содрать с меня шкуру. Я у них под прицелом, моя церковь их раздражает. Люди одобряют только то, что соответствует общепринятым нормам. Истинная отвага людей пугает, так как угрожает их комфорту, привычкам, самоуверенности. Я это всегда знал…

— Ничего, что-нибудь придумаем, — пообещал я, желая разрядить обстановку.

— Иисус говорил нечто в этом роде: «И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду…»[9]

— Что вы хотите сказать?

— «И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два…»[10]

Я схватил рюкзак.

— Вы хотите, чтоб я прочитал главу из Библии?

Он сжал губы.

— Мне бы очень хотелось, да.

— Какую?

— Из Ветхого Завета, пожалуйста, вавилонское столпотворение.[11]

Дон Фернандо не ошибался: люди отказываются признавать чей-либо подвиг. У них нет собственного мнения о том, что им неведомо. И, тем более, у сильных мира сего и элиты, от которой всегда ждали особой проницательности. Но традиция их всегда опережает, надевая шоры им на глаза, или же они опровергают ими же открытого гения под страхом того, что тот перевернет все вверх дном — ведь гений по сути своей скандален. Такие примеры в истории следуют один за другим. История Галилея, представшего перед Инквизицией, дабы объяснить движение Земли, не оставляла ни малейших иллюзий относительно учреждения, которое нам сейчас требовалось убеждать. Чего ради муниципалитет будет аннулировать долг Фернандо? С какой стати ему отказываться от этой манны небесной? Что же касается официальной Церкви, так какой ей смысл нам помогать? Церковь, как и прежде, не поддерживает те идеи, что берут свое начало вне церковной догмы. Епископ никогда не давал своего благословения дону Фернандо, несмотря на его скромные запросы и монашеское прошлое. Чудо, которое отшельник создал, епископ мечтал расстрелять.

Но я не искал в чужом глазу соринку. Просто вступил в борьбу, искренне желая диалога, и готов был громко стучать в двери хороших людей. Нельзя допустить, чтобы закрыли или разбили ту дверь, что распахнулась предо мной два месяца назад и всегда открыта для туристов, для отчаявшихся странников. В этом вызове я неожиданно почерпнул новую силу, где-то в глубине меня во всю мощь зазвонили колокола. Спасти это творение — значит сделать что-то полезное, несмотря на сыплющийся отовсюду металлический дождь, и уберечь наставника от циничного общества. Воскресить наши с ним переживания, горести и радости тяжелого труда, взрывы смеха, напоминавшие разноцветную мозаику витражей. И еще — возродить величие мечты, вознаграждение за упрямство, ежедневный подвиг, которым следует восхищаться. Надо доказать уместность созерцания и разум наших матерей, моей и его… Городской голова не ошибался, когда говорил, что от собора нет выгоды. Но этот собор важен сам по себе. И если старый Фернандо возводил гору, то я вполне мог одолеть несколько холмов административной жесткости.

Я занялся поиском информации, чтобы все задуманное состоялось. Раз и навсегда. Этот старик меня взволновал, я даже собирался написать целую главу об истории мадридской архитектуры, желая помочь его признанию. Эта идея осенила меня в те минуты, когда во мне бушевало желание писать. Стоит изложить на бумаге мою историю (ту, что вы сейчас читаете), и шум голосов однажды стихнет. Станет возможным возвращение к тишине и закончится известное только мне приключение. А если оно не закончится никогда? На этот случай у меня лежал хлеб на доске — четыре элемента, которые следует покорить: земля под основанием собора, огонь страсти для тепла, вода наших глаз и ветер, с которым я сражался. Воспоминания, надежда, дружба — это только ветер, все самое главное неосязаемо. Счастье. Ну, что еще может продолжить, о, этот скучный житейский перечень!

Желая привлечь к нашему делу Надю, я подыскивал аргументы и проверял их эффективность на случай очной ставки с мэром Мехорада. Из бара «Терраса» хорошо был виден собор на другой стороне дороги: моя мишень находилась на линии прицела, как у велогонщиков в начале перевала. В нашем распоряжении оставался час времени до встречи в доме сестры отшельника, она нас пригласила на обед. Надя пила горячий шоколад и грызла чуррос[12] и меня одновременно, я сидел напротив и репетировал свое выступление.

— Возьмем другой пример. В начале двадцатого столетия при создании теории эфира физики всего мира сбились с правильного пути. Они думали, что это вещество омывает Вселенную и тем самым тормозит распространение света. Вот так достопочтенные профессора объясняли непонятные разногласия в результатах проведенных измерений, они были уверены, что время абсолютно. А в тысяча девятьсот пятом году вышла в свет статья неизвестного автора, который работал в швейцарском бюро патентов. Он выдвинул два тезиса: эфира не существует и время относительно. Ученые с длинными седыми бородами высмеяли его, и все университеты, куда автор статьи, которому еще не было тридцати лет, обращался с прошением, отказали ему в должности! Над ним насмехались до тех пор, пока не стало очевидно то, что он оказался прав и революционно изменил физику!

— И кто же этот парень?

— Альберт Эйнштейн! На его счастье, понадобилось всего лишь несколько лет, чтобы теория относительности получила развитие, и он с лихвой отведал вкус славы, в то время как Фернандо бьется в безвестности более четырех десятилетий…

— Уж не хочешь ли ты сравнить эту старую сову с Альбертом Эйнштейном?

— Фернандо похож на сову не больше, чем Эйнштейн! Не суди о нем раньше времени. Это тот… ну, как бы лучше сказать?.. Этот изгой тебя покорит. Он великолепен в своем исступленном восторге, и это очень важно.

— Похоже, тебя его восторг пленил, даже околдовал, но я не уверена, что это убедит мэра, заставит его быть мудрым руководителем. Найди более веские доводы.

— Да, Надя, это — больное место! Ты, как и многие другие, путаешь рациональность с рентабельностью. Но Фернандо нельзя причислить к неразумным людям, наоборот, во всех его действиях видна логика, он человек последовательный, аккуратный, надежный… Если бы этот человек жил в современном мире, он бы полностью решил все его противоречия.

— Любопытно, как?

— Приведу конкретный пример: собор почти полностью построен из вторичного сырья. Фернандо использует бывшие в употреблении шины, бидоны, пластиковые ведра, баночки из-под йогурта, есть даже детские колыбели, которые висят под центральным сводом. Иными словами, он претворяет в жизнь обещание экологов, причем в крупном масштабе. Просто берет в охапку все вызовы нашего времени.

— Ты добьешься успеха… если это сооружение не рухнет.

— Но оно выглядит очень прочным! Я могу перечислить массу примеров образцовости Фернандо. Стиль его жизни весьма прост, у него есть все предметы первой необходимости, в то время как средства массовой информации целый день промывают нам мозги, утверждая, что мы слишком много потребляем, и это безудержное потребление угрожает нашей планете, ее ресурсам, вплоть до жизни человеческого рода… И те же средства информации назойливо призывают в своей рекламе больше потреблять. Вот что и вправду нерационально! Прямо-таки шизофрения! А Фернандо ведет здоровый образ жизни, и это делает его счастливым.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что надо от всего отказаться, иначе невозможно стать глубокой или разумной личностью?

— Я не противопоставляю материальные блага и личность, хотя некоторые люди так ослеплены безудержным накоплением собственности, всевозможных товаров, что готовы пожирать друг друга… в этом они видят возможность избавиться от жизненных трудностей. Гораздо проще успокоить себя покупкой последней модели мобильного телефона или нового телевизора с плоским экраном, вместо того чтобы поговорить с женой или с отцом о том, что накопилось на душе, и выслушать внимательно их переживания… Ты ведь тоже иногда поднимаешь себе настроение покупками в магазине? Должен тебе напомнить, что накануне ты прихватила аж четыре пары обуви «Макс Эддикт». Фернандо не убегает от самого себя.

— Именно это ты собираешься сказать мэру? Ты будешь просить аннулировать долг старой совы, потому что он нас научит не убегать от самих себя? И покажет иной способ потребления, расскажет о том, что городские налоги взимают напрасно, ведь публичные места можно освещать свечами, изготовленными из переработанного воска? Да городской голова рассмеется тебе в лицо, мое сокровище.

— Ты доела шоколад?

— Да.

— Ну, так что, пойдем?

Порою жизнь что чужеземная страна! И царство воспоминаний… Странно, почему мы способны забыть целые вехи нашей жизни, в то время как некоторые очень короткие и безобидные мгновения разворачиваются как бесконечный папирус со всеми шероховатостями и оттенками? Возможно, в них заложены очень сильные эмоции, которые сродни тому эфиру, что поэтически поддерживал лучи света в огромной Вселенной. Полчаса ходьбы к жилищу Фернандо, точнее к дому его сестры, запечатлелись в памяти, как на кинопленке. За нами наблюдал собор, словно безобидная сторожевая башня или грифон из камня и огня, и солнце слизывало его красный цвет золотистым языком. По дороге я то брал Надю за руку, то обнимал за тонкую, как у стрекозы, талию, которую так любил сжимать в алькове. И виделось блестящее будущее.

Португалец Пессоа (еще один Фернандо), Артюр Рэмбо, Лотреамон, о других я уже и не говорю, эти священные идолы при жизни были изгоями славы, проклятыми обществом художниками. Я задерживался на каждом из них как на соляном столбе. Размышлял о себе и главным образом об этом старике и его храме. Старый Фернандо Алиага: сохранится ли в истории это имя? И имя молодого странника, что поддержал его в минуты одиночества, как Джимми Крикет помог старому Джеппетто в великолепной сказке Коллоди? А еще я думал о другом гениальном сумасшедшем — Антонио Гауди, который на долгое время был предан поруганию. Мадридец стремился к высотам в той же области знаний, что и великий барселонец, которого он иногда цитировал. Неужели он годится ему только в подметки?

— Ты чувствуешь влияние Гауди на Фернандо? — спросил я у Нади.

Она вздохнула, улыбаясь.

— Трудно сказать… возможно, такие же изгибы. Купол напоминает базилику Святого Петра, хотя, на мой взгляд, его церковь больше походит на грекоримский храм. Это инстинктивное искусство, если хочешь.

— Согласен, в нем нет ни сложного барокко, ни готической высоты. Воплотить эти стили в одиночку без техники и оборудования невозможно. Во всяком случае, Фернандо не любит барокко и сомневается в готике.

— Он сомневается в готике?

— Так он мне сказал. По его мнению, проблемы человечества начались с тех времен, когда люди заменили романское искусство готикой. Созерцания им уже было мало: они хотели добраться до неба. И пришли к тому, что возомнили себя столь же великими, как Господь Бог, отсюда пошли все бедствия.

— Да он — ясновидец, твой Фернандо!

— Он меня просвещает. За это я его люблю.

— Кажется, мы уже пришли… Какая красивая улица, правда?

Улица действительно красивая, и, разумеется, добротный дом: скромное жилище на две семьи, причем одна половина резко отличалась от другой своими маленькими лесенками, окрашенными в красный кошенилевый цвет, и далекой от безупречности наружной штукатуркой. Чувствовалась рука Фернандо.

Я трезвонил в колокольчик на входе до тех пор, пока на пороге не появилась улыбающаяся женщина с исчерченным морщинами лицом. Это была миниатюрная Джильда — «от горшка два вершка» — в выцветшем платье с голубыми цветочками и с шиньоном, слегка тронутым сединой, словно хрупкая пожилая фея.

Внутри дом был похож на пряник. Маленький коридор с вешалкой в виде оленьих рогов вел в гостиную и столовую, где стояли деревянный стол, четыре стула, буфет и диван из искусственной кожи бутылочного цвета. До самой кухни пол был устлан грубой облицовочной плиткой, наподобие той, где кипел котел. Тут я несколько преувеличиваю: то была новая автоматическая скороварка из нержавейки, источавшая чудесные ароматы.

— В комнату лучше не заходить! — поспешно предупредила Джильда.

То ли она стыдилась беспорядка в его жилище, который, разумеется, потрясал, то ли того, во что Фернандо был одет? Когда Надя впервые увидела старика, она вытаращила глаза, как курица: бежевые брюки в пятнах, вместо ремня шнурок, из дырявых башмаков торчат пальцы…

— Я его просила переодеться, но все впустую! — пожаловалась сестра. — Он невыносимый!

А Фернандо блаженно улыбался, будто только что сошел с облаков, приглашая нас в свой экзотический, сюрреалистический мир.

Обед проходил в добродушной обстановке. Приветливый дом Джильды, ее замечательное косидо (традиционное блюдо из турецкого гороха с мясом и овощами) этому способствовали, и я был благодарен за нас обоих — Надя вряд ли насытилась пирожком, который съела в кафе «Терраса». Это очень важные подробности, так как они сохранились в моем сердце, как неизменное вино Фернандо «Тоскар Монастрелль». Когда не стало моей матери, я особенно остро почувствовал, что значат мелочи жизни: именно они навсегда остаются в памяти, когда нас покидают близкие люди.

Может, присутствие Нади, энергичной молодой женщины, так повлияло на моего старого лохматого медведя Фернандо? Малоречивый в начале встречи, он вдруг разговорился, и тогда я понял, как сильно он любит людей. И высоко ценит общество другого человека. Как это ни парадоксально, но мне показалось, что он и жил только ради встречи, которая почти никогда не приходила в жизнь отшельника. И все-таки он выжидал особенную встречу, которая требует труда, которая, подобно Богу, преображает ваше существование. И своим собором он хотел об этом сказать, а если не сказать, то хотя бы поднять руку и подать ею знак: «Эй, вы там! Я здесь! Я существую! Приходите повидаться со мной, приходите со мной встретиться!» Такое желание, вне всякого сомнения, присуще всем художникам.

Фернандо много шутил, рассказывал о том, как мать посылала его в Мадрид продавать молоко на улице Гойя, чтобы заработать немного денег, и как в свои двенадцать или тринадцать лет он не упускал возможности поглазеть на красивых девушек, а мать бранила его за то, что он поздно возвращался… Джильда так хохотала, будто все это произошло вчера. И это, на самом деле, было вчера. Фернандо рассказывал очень много анекдотов о своем прошлом, иногда казавшимся столь далеким, и вызвал у своей сестры тем самым одновременно приятные и горькие воспоминания о ее покойном супруге, который когда-то иммигрировал из Бари в Пуй и переделал имя жены на итальянский лад. И как привычка выковывает чувства, и как время разрушает все, за исключением банального определения счастья и печали.

— Это ваши родители? — спросила Надя, показывая на черно-белую фотографию на буфете, что лоснилась в бледных лучах мартовского солнца.

Фернандо одобрительно кивнул. Затем он помрачнел, вспомнил гражданскую войну, когда войска коммунистов, в чьих рядах сражался его родной отец, в порыве злости к Франко ограбили и разорили маленькую церковь Мехорада-дель-Кампо. Боль, что испытал еще подростком, он чувствовал до сих пор. Вот тогда Надя поняла символическую силу его собора, который он отчаянно возводил уже более сорока лет. На оскверненной земле выросла магнолия, цветок пустил корни в знак отречения от варварства.

— Я никогда не доверял коммунистам, — добавил он, — и муниципалитет мне за это мстит. Но наплевать. Мой собор — не политический вызов, это доказательство любви. Я его построил в память о моей матери, она очень хотела, чтоб я стал служителем церкви…

Предстояло составить план спасения этого произведения, внушить Фернандо, что одной его веры недостаточно. Надо проявить изощренность в решении проблемы, не забывая при этом о прагматичности и приземленности.

— Приземленность мне известна! — осмелел он.

— Да, насчет приземленности согласен, — ответил я. — Но в вашей дипломатии я немного сомневаюсь, а это нам ох как понадобится.

— Да ну его к черту, этого городского голову!

— Фернандо! — одернула сестра.

— Всем приходится вести переговоры, — продолжил я. — Я этому учился, когда работал в компании, где выпускают диски. Мы втроем пойдем на прием в муниципалитет. Джильда, а вы не хотите пойти с нами?

Она резко махнула рукой в знак отказа.

— Я не веду переговоры с разрушителями мечты! — воскликнул Фернандо, правда, мягким тоном.

Я был уверен, что в глубине души его привлекала идея пойти вместе с нами на эту авантюру, бросить общий вызов и проявить солидарность.

— Ты на самом деле думаешь, — пропищала Надя, — что можно идти на прием к мэру… в такой одежде?

— Надя права, Фернандо. У вас есть новые мокасины, костюм?

— Я тебе уже говорил, у меня никогда не было намерения жениться.

— Не вижу связи, Фернандо: костюмы можно надевать в разных случаях. Особенно когда предстоит встреча с представителем власти.

— Мне и так удобно.

— Он неисправим! — вздохнула Джильда, подняв глаза к небу.

— Я понимаю, что вам так удобно, — продолжил я, — но надо подумать, какое впечатление вы произведете на другого человека. Так люди налаживают отношения. К тому же в современном обществе внешний вид очень важен. Вы же хотите, чтобы вас принимали всерьез? Тогда надо одеться просто и элегантно. Это диктатура правил приличия, как говорила моя мать, ни вы, ни я ничего не изменим.

Он стал насвистывать, как недовольный сорванец.

— Что вы делаете в пятницу во второй половине дня? — поинтересовалась Надя.

— Строю собор.

— А в субботу?

— Строю собор.

— Ладно… В какой день вы не работаете?

— В воскресенье.

— Великолепно! — иронично произнесла она. — В воскресенье все магазины одежды закрыты!

— Зачем вы хотите водить меня по магазинам?

Мы втроем хором прокричали:

— Чтобы купить костюм, Фернандо!

Я сумел (не обошлось без трудностей) организовать нам прием у мэра Мехорада. Сразу после Пасхи. Цель заключалась в том, чтобы добиться отмены налоговой задолженности Фернандо. Но как это сделать?

Я предполагал убедить мэра, что поддержка дела старика принесет ему не только общественное признание, но еще и значительную выгоду, так как незавершенная церковь с причудливым силуэтом вызывает любопытство у туристов, привлекает к себе внимание. В Интернете на официальном сайте Мехорада нет даже упоминания об этом соборе. Ни в одной брошюре он не представлен. И в туристическом бюро о нем не говорят ни слова.

Предстояло идти ва-банк, восхвалять гуманистические ценности, которые он, как мэр-социалист, способен воплотить в жизнь. Неужели он даже не подозревает, что этот собор может быть шедевром? Обычно в старости люди оглядываются на свое прошлое, дабы измерить все то хорошее и плохое, что ими сделано. Как же он будет жить в старости, когда узнает из уст опытных искусствоведов о том, что остановил, даже разрушил, строительство собора, который по прошествии времени считается украшением города, архитектурным достоянием страны, самой причудливой, самой невероятной конструкцией, а значит, одним из самых гениальных строений всех времен Мучимый угрызениями совести, истерзанный до мозга костей чувством вины за то, что уничтожил еще одного потенциального Гауди, он будет оплакивать пожелтевшие виньетки Девы Пилар. И это станет тем единственным деянием мэра, весть о котором разнесется по всему миру. Неужели он согласен на такую участь?

Вряд ли, и как раз история Антонио Гауди послужит ему подсказкой. Гауди меня вдохновил. Я начал искать в национальной библиотеке информацию о жизни Гауди, желая подкрепить свою аргументацию. И получил знатную пощечину: как часто мы недооцениваем посредственность людей. Дело в том, что с этим чарующим творцом обходились хуже, чем с висельником. С тем, чьи монументы до сих пор ошеломляют и заставляют задумываться: как же он сумел это постичь? Как, черт побери, умудрился такое создать? Затем понимаешь уловку и успокаиваешься: ну, конечно же, он все это придумал не сам. Все это творила десница Божья, пока он скромно создавал голубое небо вокруг.

Карьера Гауди началась среди пальм на площади Реал, в самом центре Барселоны. Теперь там возвышается тот единственный заказ, который город так никогда и не сделал архитектору: четыре уличных фонаря. В то время (до 1880 года) Гауди был никому не известен. Когда он мечтал полностью осветить Барселону, ему еще не исполнилось двадцати восьми лет. Поэтому этот официальный заказ приобрел для него огромное значение. Прежде чем его осуществить, Гауди скрупулезно изучал фонари во всех крупных городах Европы. И наконец создал ошеломляющий экземпляр, в котором железо и цемент необъяснимо слиты воедино без единого винта. Но город привык к классической архитектуре и поэтому был возмущен. Бранился. И решил больше никогда и ничего не заказывать у Гауди.

Спустя полтора века мы все еще не в силах постичь тайну этого произведения искусства. Гениальное произведение, из-за него Гауди прозвали сумасшедшим. На его счастье, повстречались меценаты. Его начинания поддержали несколько крупных семей из каталонской буржуазии, которых пленила дерзость архитектурного замысла. Известный промышленник Эусебио Гуэль настойчиво просил Гауди построить Каса Висенс, где получил свободу особенный прием мэтра: каждая вещь естественно приводит к следующей без заранее установленного плана. Чем больше я читал о Барселонце, тем больше схожести с Гауди находил в моем Фернандо. Когда план парка Гуэль резко изменился, чтобы построить там знаменитый балкон-парапет (эта скамья в сто пятьдесят шесть метров длиной, на которой сегодня нежатся влюбленные со всего мира, выложена полностью мозаикой), Гауди пришлось из-за нехватки денег в бюджете воспользоваться подручными средствами: он собирал строительный мусор и осколки керамики.

Каса Мила, Торэ бен Эсгуара, дом Батло (Бальо). Необычной формы каркас и распахнутые окна этих строений оскорбили барселонцев, отчего они возмущенно жестикулировали, стоя перед этими роскошными, чувственными формами: тела в роли каминов, эстакада лестницы в виде позвоночника кита. Странный подводный мир интерьера. И дотошность в деталях, эргономическое совершенство в конфигурации дверной ручки — тот же Фернандо со своими пресс-формами в виде стаканчиков из-под йогурта. Отверженный современниками (как говорил Бодлер «глупость очевидна на лбу быка»), Гауди нам шепчет с того света, якобы он изменил конструкцию рая. И я ликовал оттого, что по иронии судьбы официальной эмблемой Барселоны стало одно из произведений Гауди — ловко выдолбленный в скале водоем с головою саламандры, что очищает воду от загрязнений.

Искусство Гауди завоевало планету, но сколько талантов погибло в борьбе с изнуряющими предубеждениями, укоренившимися стандартами! До какого сумасшествия надо дойти, чтобы свернуть с прямой дороги, которая ведет только в одном, всем известном направлении, и не корысти ради, ибо Божью благодать, волшебство можно воплотить только в стороне, окольными путями, на развилке, там, где есть обходные пути. Сделать шаг в сторону, как Пруст, дабы оступиться на мостовой, и это вдруг вас потрясает. Или как тот знаменитый почтальон из Дрома, чья история меня поразила: в апреле 1879 года Фердинанд Шеваль (1836 года рождения) в очередной раз разносил почту, когда вдруг наткнулся на камень необычной формы — двурогий камень, — изменивший его судьбу.

Восхищаясь диковинной красотой камней, которыми был усыпан его путь, Шеваль стал их подбирать. Он их коллекционировал и накопил столько, что решил из этих камней возвести дворец: «Я могу сделать то, что создает природа». Тридцать три года он неистово строил замок. Наедине с мечтой о высеченных из камня лестницах и каскадах, лабиринтах, фантастических животных и сюрреалистических растениях. Почтовые открытки того времени оказали на него заметное влияние, будоража фантазию, вот почему рождественские ясли из ракушек и грот Девы Марии соседствуют с индусским храмом, мечетью и египетской гробницей. «Внизу, — объясняет он в своей переписке, — видны два обтесанных камня в виде мумий. Три гиганта держат на себе Башню Варварства, где среди оазиса под неусыпным оком выдры и гепарда растут фиговые деревья, кактусы, пальмы, алоэ, оливковые деревья. Все идеи я черпал из жизни». Он работал по ночам при свете керосиновой лампы. Это сделало его посмешищем среди местных жителей. Тем более что он пожелал быть погребенным в своем дворце. Но закон ему этого не позволил. Тогда он еще восемь лет перестраивал семейный склеп на кладбище маленького городка Отерив в «Усыпальницу молчания и бесконечною покоя», — так он ее окрестил. Андрэ Бретон и Пикассо воздали ему посмертное признание. Французское государство причислит его творение к памятникам истории… спустя сорок пять лет после смерти творца!

Я нетерпеливо перелистывал книгу с фотографиями «Идеального дворца», словно сошедшего с полотен Сальвадора Дали или Гюстава Моро и величественного как плывущий лебедь. Стало быть, Фернандо не одинок: на этой Земле проживали и другие инопланетяне, которые прославили человечество баснословной пестроты. В книге «Мир фантазий в архитектуре» (Издательство Ташен, 1999 г.) собраны подобные явления со всех концов земного шара. Там есть удивительная история Филиппо Бентивегна (1888–1967 гг.). Разочарованный в любви, он покидает США в годы своего безумия и возвращается в родную Сицилию, чтобы посвятить жизнь строительству сада из скульптурных оттисков человеческих лиц — сотни произведений размещены в оливковых рощах на его земельном участке, а некоторые из них отныне хранятся в Музее спонтанного искусства в Лозанне. Эдвард Лидскалнин (1886–1951 гг.) изведал нечто подобное, но географически наоборот: невеста бросила его накануне свадьбы, и он убежал из родной Латвии во Флориду, где купил участок земли — втайне по ночам высекал в известняке гигантское произведение искусства. Огромные глыбы размером с потерянную любовь и успокоение, которое он ожидал. Другой иммигрант в Америке (штат Калифорния) мне больше всех напоминал Фернандо: итальянец Саймон Родя (1875–1965 гг.) более трех десятилетий жизни посвятил возведению гигантских башен Уоттса, всю конструкцию Саймон украшает кусочками фарфора, плитки и стекла, которые он подбирал повсюду. «Родя работал без какого-либо плана и с довольно примитивными подручными средствами, не используя ни сварки, ни болтов. Никто не знает, что подвигло его на создание этого архитектурного комплекса. По окончании работы он уступил свой шедевр соседу и продолжил путь».

Кажется, подвиг позволен лишь потому, что совершается бесплатно. Эти творцы невозможного, конструкторы утопий искренне верили в романтизм. Они трудятся ради своего творения, находят счастье в процессе работы. Несмотря на дикую перспективу разрушения, которая всегда парила и все еще парит над многими из их произведений. Муниципалитет Лос-Анджелеса грозился разрушить комплекс Саймона Родя, прежде чем под давлением комитета поддержки согласился его восстанавливать. Другие примеры из недавнего времени поддерживали мою решимость. Начиная с шестидесятых, инспектор службы путей сообщения в Чандигархе индиец Нек Чанд Саини (родившийся в 1924 г.) создавал невероятный сад. Чтобы остаться незамеченным, он работал ночью при свете горящих шин в заброшенном месте джунглей. Но после четырнадцати лет тяжелого тайного труда его разоблачили. «Пораженные этим чудом и в то же время растерявшиеся из-за незаконности проекта, который следовало уничтожить, власти все-таки приняли смелое решение: в 1976 году они назначили Саини зарплату, чтобы тот смог продолжить свое дело, они даже предоставили ему грузовик и небольшую группу помощников. Это место официально было названо „Садом камней Чандигарха“». На десяти гектарах земли расположены вперемешку скульптуры, высокие строения, аркады, каскады и узкие проходы, которые составляют вместе то, что сегодня признано одним из чудес современного мира.

Какой же странник боролся за сохранение этого необыкновенного сада? Какие Джимини Крикеты успешно скрывались в тени этих гигантских Джепетто?[13] Я мог бы получить право на гражданство в соборе Фернандо. Я готов был за это побороться. И книга «Мир фантазий в архитектуре» будет одним из моих преимуществ: я покажу ее городскому голове, чтобы тот избежал совершения монументальной ошибки.

Я взял книгу в библиотеке и поторопился к Пуэрта-дель-Соль, где, как предполагалось, меня ждали Надя и Фернандо: увлекшись чтением, я опаздывал. Они стояли возле большого бронзового медведя, вокруг которого жители Мадрида собираются в полночь в День святого Сильвестра, чтобы съесть по традиции двенадцать виноградных косточек. Маленький носик Нади трубил победу. Фернандо важно расхаживал рядом в элегантном темно-сером костюме и лакированных черных ботинках. Как обычно, он широко улыбался. В лазури его глаз я прочитал все то, что он хотел сказать этой улыбкой. Он повторял одну и ту же фразу, которую я только что прочитал в переписке почтальона Шеваля: «Упорно идти к своей мечте».

Мамочка родная, иже ecu на небесех

дай мне силу дня, что полон надежд

ты брала меня за руку, и твое дыхание чуть слышно переходило ко мне

и я упорно стремился вырасти

Небо за окном становилось багряным

я читал тебе из Верлена о бедном Леляне

он при жизни часто заставлял свою маму стыдиться

это было неподалеку от Меца, а затем возле сланцевых Арденн

(мои воспоминания окутаны туманом)

но именно в Лотарингии, сидя у тебя в изголовье, я читал вслух

меланхолические излияния Верлена, что наполняли наши вены верленовским настоем

дабы бросить вызов опускающимся сумеркам, заходящему в квадрате неба солнцу и ты мне сказала: «Наступит час

когда твои стихи будут читать по вечерам больным людям

и твоя поэзия прольет им бальзам на душу»

Полярная ночь опустилась на мои поэмы трубадура,

жизнь порыжела и мои волосы

волосок за волоском, тянутся к тебе

Мамочка, иже ecu на небесех

дай мне силу сего дня

я хочу выстроить мою мечту и на вершине этой башни

приветствовать тебя: «Взгляни! Я поднялся так высоко как того желал Верлен».

V

Упорство мечты

Этим утром я проснулся со странным чувством тревоги, которое сжимало грудь. Вышел из дома непривычно рано — около восьми часов — и вскоре очутился в квартале Саламанка, где расположен отель «Веллингтон» — прежнее место моего проживания. Апельсиновый сок в кафе «Небраска». Затем пешком по авеню Веласкеса в сопровождении приятного бриза. Мимо величественного отеля из латуни и зеркального стекла — портье приветствует, меня не узнавая, — белесой церкви, бесконечного парка Ретиро. Я шагаю вдоль внешней ограды, рассматриваю, задрав нос, архитектурные фасады зданий и вдыхаю запах газона, который собираются стричь муниципальные служащие. Этот запах перемешивается с запахом гренок, что жарят неподалеку, — Страстная неделя обязывает. Местное братство готовится к парадному шествию под бой барабанов и в сопровождении женщин, одетых в мантильи. У меня побежали мурашки по коже: я снова очутился в этих особенных местах, где не раз хаживал, они стали частью моего внутреннего пейзажа. Всматриваюсь в ту дорогу, по которой бродил, начиная с первого января, много раз оборачиваюсь, чтобы лучше запомнить очертания, цвета, запахи. Хоть знаю наперед, что при каждой попытке все это вспомнить память будет ослабевать в пользу пронзительно голубого неба — короля зари, повелителя дня — того единственного, что меня заполняет. «Небо Мадрида необычайно ясное, — писал Эрнест Хемигуэй, — рядом с ним итальянское небо кажется сентиментальным…»

Слева от меня — оранжевый полукруг вокзала, где укрылся тропический сад с ползающими повсюду черепахами из Флориды. Я шагал через этот сад между жительницами Флориды, словно по кораблю во время качки. Мостовые Куэста-де-Мояно, букинистические киоски серовато-жемчужного цвета, ботанический сад — здесь я оплакивал свое превращение во взрослого человека, ибо не знал, что делать с этой обременительной свободой. Короткие сообщения Нади и то, как важно добиться блеска женских глаз. Несколько недель назад моя жизнь походила на «Гернику» Пикассо. Сегодня предстоит увидеть эту картину наяву, дабы понять, действительно ли я повзрослел. Через час перед музеем Королевы Софии состоится встреча с моей королевой, она так прекрасна на фоне неба…

Интересно, что придает здесь больше решительности: стеклянный лифт больницы, превращенной в музей, или живописный ад Пикассо? Или священный гнев, что стал пульсировать в моих венах, когда я увидел «Гернику» в натуральную величину и слипшихся вокруг нее, словно пчелы на прогорклом варенье, туристов. Непреклонная служительница музея с каменным выражением лица препятствовала любому щелчку фотоаппарата — фотографировать запрещено. «Герника» — чудовищная, анархическая фреска, где конвульсивно бьется мировая слава художника. Перевернутый вверх дном мир, который вопреки всему продолжает жить, грубые линии, беспорядочные и мощные эмоции — разве этого нет у никому не известного Фернандо? Но Пикассо писал картину для Всемирной выставки 1937 года, он был уверен, что ее увидит весь мир. И это уже в порядке вещей.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила Надя.

— Как ты думаешь, чем отличается произведение Пикассо от произведения Фернандо, кроме того, что первое — холст, а второе — монумент?

— Талантом? — иронически заметила она.

— Скорее репутацией. И замыслом, а еще — идеологическим обязательством. Пикассо восстает против смертельного насилия, которое организовали Франко и нацистская авиация; Фернандо прославляет любовь Бога. Художник обладает преимуществом смело выражать политическую точку зрения, и тогда его творение становится символом.

— Ты прямо-таки преклоняешься перед своим Фернандо. Что же тебя так привлекает в этом старике?

— Он трогательный и стойкий, но вернемся к «Гернике» и собору. Я не вижу между ними художественного различия, я их ставлю на один уровень, причем у старика, как ты его величаешь, больше размах. Оба они создают как ерунду, так и шедевры. Пикассо меня часто разочаровывает, особенно своими эскизами. Вот если взять Дали, то в каждом его полотне звучит вопрос, каждое полотно держит в напряжении несколько долгих минут как разноцветная молния, которая остается в мыслях надолго. Ему свойственны такие утонченность, разнообразие, виртуозное чувство тревожности… потрясающе! Даже его скульптура «Бюст Жоэль» меня надолго очаровала…

Надя уничтожила мою атаку одной фразой:

— Все это субъективно.

О, эта женская способность сразу добраться до самой сути, пока самец изворачивается. У Нади красивый глубокомысленный профиль. Ее пленила мощь холста. Собственные видения сплелись с видением Пикассо и овладели ею. Стоит ли ревновать к мертвому художнику? Может ли духовность по сути своей быть чем-то чувственным? И вдруг я этого возжелал как революционер.

— У меня такое впечатление, что «Герника» и гражданская война — это определенные клише вашей самобытности. Словно перед туристами прокручивают кинопленку под песню тридцатых годов, запись устарела, голос трещит…

Она прошептала:

— Ты думаешь, если мы вместе смотрим картину, значит, надо обязательно все комментировать?

— Но ведь хочется поделиться впечатлением.

— Поделиться… или нарушить тишину?

— Чем тебе не нравятся мои комментарии?

— Ничем. Глядя на эту картину, я думаю о Фернандо и его отце. О том, как эта политика-шлюха и никудышные идеалы разорвали их семью. Отец боролся против Франко, представляя себя солдатом Христа. Но принадлежать одновременно Богу и свободе невозможно. Это же шизофрения. Ты представляешь состояние маленького Фернандо и его матери?

— Его мать была набожной как просфора, и он пошел по ее пути, последовал ее примеру. Поэтому отношения с отцом у него осложнились…

Надины глаза заблестели.

— Ну, а где же ты?

— В эту минуту я здесь.

— Но Фернандо — не твой отец, и ты — не его сын. И вы не наверстаете вместе того, что утеряно для него, а ты, если не позвонишь, рискуешь потерять…

— Надя, оставь моего отца в покое! Я не нуждаюсь в твоем психоанализе, если только не хочешь заставить меня сбежать.

— Ты уже бежишь.

— Я бегу?!

— Да, ты бежишь от своего отца. Ты бежишь от меня.

— Я бегу от тебя?!

— Ты что-то скрываешь от меня, чего-то не договариваешь.

— Но в отсутствии тайны пара долго не продержится.

— Ты считаешь, что наша история продолжается? — произнесла она иронично. — Как воспринимать эту новость, как хорошую или плохую?

Я умолк. Молчание — мой щит, моя броня. Напротив нас — новое скопление туристов. Напрасно они старались быть иными, все равно оставались одинаково банальными. Англичанин походил на англичанина, который ему предшествовал, японец — на японца. Те же шорты, те же сандалии. Те же шумные дети. То же глупое механическое желание нарушить запрет и сфотографировать «Гернику», то же экзогенное чувство — стоя перед гениальной картиной, возомнить себя невесть кем. Желая ускользнуть от этой монотонности, я решил стать писателем.

— У меня с отцом никогда не было доверительных отношений, — прервал я молчание. — Он был слишком властным. Мать меня лелеяла, а он… со своими длинными черными усами… был всегда чересчур суровым. Но главное…

— Что же главное?

— Он никогда не верил в мои мечты.

Она слушала меня внимательно, ее глаза еще сильнее заискрились.

— Ну и что? Это тебе надо верить в свои мечты, а не кому-то другому.

— Да, конечно. Но ведь любящий отец всегда поддерживает свое дитя, верно? Однажды я подготовил рукопись — сборник стихов. Стихи посредственные, сегодня я это охотно признаю. Но тогда я пытался их опубликовать. Это случилось накануне моего тайного бегства в Америку. Я учился в Страсбургском университете и приехал на выходные к родителям. За свои деньги я напечатал тридцать экземпляров и намеревался их разослать такому же количеству издателей вместе с сопроводительным письмом. Подготовленные к рассылке письма я положил на столе в столовой, и отец тут же на них отреагировал: «Слушай, тебе еще рано публиковаться!» Почему он насмехался надо мной? Разве я хоть раз упрекнул его за серую, рутинную жизнь бухгалтера? За чрезмерную осторожность, которая заставила его отказаться от своей мечты в пользу семейной жизни, которую он считал надежной и спокойной, а она рухнула в один миг, как только не стало матери? Я не собирался бросать учебу ради того, чтобы стремглав заняться литературной карьерой! Скорее бросил бы бутылку в море к сверкающему горизонту… По какому праву он решил уничтожить магию моего будущего? Направить меня на рациональный выгодный путь, который меня не интересовал?

— Так ты хочешь стать писателем? — вопросом на вопрос ответила Надя.

— Да. Сильнее, чем прежде.

— Ну, тогда начни с того, что напиши отцу.

Я уже не просто мечтал стать писателем, моя мечта приобрела конкретную форму. Впрочем, когда тебе за тридцать, мечты вдруг исчезают. Они разрушаются одна за другой, как опоры пусковой установки в ту минуту, когда ракета взлетает. Жизнь сама очищает стол от героических фантазий, иногда по умолчанию, но время сладостного ожидания определяет некоторые, решительно невозможные вещи. И это успокаивает, ведь скорбь по несостоявшейся мечте гораздо сильнее, нежели скорбь по ушедшей из жизни матери. Вроде без особой боли привыкаешь к мысли о безвозвратности сделанного или несделанного выбора. Уже можешь смириться с собственной неудовлетворенностью — это называется зрелостью. От мечты остаются лишь сожаления или воспоминания, но она продолжает жить в твоих помыслах. Мечта стать писателем, настоящим писателем, позолотила поблекший фамильный герб на моем замке из слез. Что может быть легче, чем траурно описывать воспоминания и сожаления? Достаточно долго я думал, что умение писать — это природный дар. Я ошибался. Это — компромисс.

Случается, что компромисс литературы достигает высоты жизни, хотя бывает так, особенно когда происходящие события накалены до предела и непомерно жестоки, что жизнь не позволяет заключить себя в рамки. В это утро двенадцать муниципальных полицейских окружили собор. Разъяренный Фернандо метался на паперти.

— Что происходит? — спросил я у него.

Он что-то невнятно пробормотал в ответ.

Вход в боковой неф охраняли четверо полицейских. Пластмассовая люминесцентная лента с табличкой о запрете перекрывала вход.

— Вы можете объяснить, в чем дело? — настаивал я.

И тогда мужчина в униформе, с суровым выражением лица сухо мне представился.

— Вход в это помещение запрещен, синьор, — отчеканил он.

— Почему?

— Решение муниципального совета.

У меня перехватило горло.

— Извините, не понял.

— С кем имею честь говорить?

— Я французский друг синьора Алиага. Через несколько дней у нас состоится встреча с мэром, чтобы обсудить условия… Вас прислали из мэрии?

— Я руковожу в мэрии службой городского строительства. Мне ничего не известно о вашей встрече. Вот постановление муниципалитета о закрытии стройки в целях безопасности.

Он протянул мне помятый лист бумаги и сказал извиняющимся тоном:

— К сожалению, у документа очень плохой вид… Но в этом вина вашего друга. Он скомкал лист, хотел использовать его в качестве туалетной бумаги. У неграмотных людей горячая кровь, как видите!

Я схватил документ и разорвал его, выдержав тяжелый взгляд строгого служащего.

— У этой бумаги слишком неприглядный вид, — заключил я.

Так, значит, городской голова бесстыдно водил нас за нос. Мы кипели от ярости. Спустя несколько минут мы уже были в маленьком офисе маленькой мэрии, расположенной на маленькой площади Мехорада, где торговцы и обслуживающий персонал кафе чувствуют себя, как на курорте. И Фернандо воочию убедился в том, что наставление Иисуса: «Стучите и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и идущий находит, и стучащему отворят»[14] — не всегда правомерно. Иисус никогда не имел дело с секретарем мэра Мехорада. И кто знает, не воспользовался ли Моисей дубинкой во время плавания по Красному морю? Фернандо прихватил свою дубинку на всякий случай. Увидев дубинку в его руках, ошеломленные муниципальные служащие, что блокировали проход, тотчас выстроились в два ряда и предоставили нам королевский путь к кабинету главного чиновника городского управления, который, по их словам, находился «в отъезде».

А тот аж подскочил в своем кресле, приняв вызывающий вид, как петух. Его подбородок от удивления торчал поверх жабо из галстуков, завязанных большим бантом. Точь-в-точь персонаж с гравюры или литографии «Усатый щеголь в манишке тореро». Судя по развешанным на стенах фотографиям в рамках под стеклом, на которых красовались дарственные надписи, искусство боя быков было его особенной страстью. В обычной обстановке я бы сказал просто: «Ему нравится тавромахия», — но сейчас во мне кипела животная злоба. Я видел узость его интересов, все то, что указывает на человека, желающего представлять собой нечто большее, чем он есть на самом деле. Пропитанный зловонием сигары кабинет не был достаточно просторным для той громоздкой мебели, которая его переполняла, как, например, деревянный стол на изогнутых ножках, покрытый золотистым лаком. Да и сам мэр казался спрессованным в своих одеждах: купорос отвислых щек свисал над воротником, и сюртук с крупными петлицами был затянут на устаревший мещанский лад XIX века.

— Дон Алиага, как вы смеете! — выкрикнул мэр.

Фернандо наблюдал за ним, не моргнув глазом. Бурный обмен мнениями начался между народным избранником и мной. Я выразил горькое разочарование по поводу его предательства; он мне возразил административными требованиями. Язык сердца, казалось, не пробудил его разум. Очень скоро проявилась и личность мэра: он ненавидел католиков. Для него — коммуниста без концессии — эта религия символизировала черные годы франкизма. Чиновник гордился тем, что создал Комитет защиты общественных прав и свобод, предназначенный удовлетворять растущие требования сограждан на вероотступничество. Он вспылил:

— Религия — это наше бедствие. Католицизм всячески препятствует модернизации общества. Во время последних национальных выборов священники пугали нас провалом! И вы хотите, чтобы я предоставил им полную свободу? Мне пришлось привлечь на помощь двух адвокатов, потому что Церковь умножает свои крючкотворные козни, желая удержать заблудших овец. Я больше не поддерживаю кюре, я не поддерживаю их реакционное сектантство, они цепляются за изжившие себя ценности!

Он бичевал собор Фернандо. За спиной Фернандо в сжатом кулаке дрожала дубинка. Каких усилий стоило ему заставить себя дружелюбно улыбаться! Я кипел. Слепая горячность городского головы заставила меня взять себя в руки, дабы подобрать веские аргументы. На ум пришла одна-единственная линия поведения моего друга: вне официального периметра Церкви и под носом у епископа он проявлял свое нетерпение орнаментным завитком на капители. Меня не миновала поучительность такой духовности, которая восхитит равно и профанов, и верующих, покуда те будут путешествовать. В споре с чиновником я отстаивал идею, что собор Мехорада-дель-Кампо ждет известность, а вместе с ней — колоссальная прибыль для городской казны. Воодушевленно приводил доводы, к которым в глубине души был абсолютно безразличен. Пышные усы мэра больше не тряслись, они выражали презрение.

— Дон Алиага, закрытие строительного объекта не освобождает вас от уплаты земельных налогов. Иначе мы будем вынуждены безотлагательно приступить к сносу вашего сооружения. Прохожим грозит опасность обвала.

— Это абсурд! — запротестовал я. — Вы даже не провели экспертизу.

— Заблуждаетесь! Вот отчет экспертов. Они недоумевают, как все это еще держится…

Я отказался брать в руки протянутые мне бумаги. Я думал о Гауди, о тех никчемных экспертах, что выносили приговор его произведениям.

— Ни у кого еще не было ни ушибов, ни увечий, будь то внутри или снаружи собора — ни у господина Алиага, ни у меня, ни у кого-либо еще.

— Ну, конечно же, вас оберегает Дева Пилар, — подтрунивал чиновник. — Ведь соборы выстроены благодаря Богу, так можно дойти до того, что он на самом деле существует!..

И мэр конвульсивно захохотал, отчего затряслись его телеса непомерных размеров.

Затем напыщенно произнес:

— Меня избрали для того, чтобы изменить положение дел в городе. Перемены — вот мое кредо.

— Это лозунг всех политиков, — возразил я. — В каждой избирательной кампании они затягивают один и тот же назойливый припев, твердят, что перемены — это их важнейшее обязательство, которые они якобы хотят осуществить. А мир на самом деле меняется очень быстро. Но разве люди стали счастливее? Мехорада-дель-Кампо — поселок улучшенного типа. Так помогите сделать его лучше. За счет углубления, а не изменений, конечно, это не так популярно, зато, уверяю вас, намного эффективнее. Современное общество стремительно развивается, и в погоне за деньгами, новизной и последним писком моды, за немедленным удовлетворением потребностей оно трещит по швам. Тогда как последовательность и самоотверженность — намного важнее. А еще — память. И все это символизирует собор Фернандо. Вы могли бы стать первым гарантом этого собора.

Городской голова встал, зацепив брюхом стол.

— Так! — пропыхтел он. — Я вас долго слушал. Я понял ваши требования, но и вы поймите: у меня в подчинении целый район, и на первом месте — общественная польза. Рассчитываю на ваше понимание, господин Алиага, будьте благоразумны. И надеюсь, молодой человек, вы ему это втолкуете. До свидания!

— Общественная польза?! — возмутился я.

— Прошу вас. Вы же не хотите, чтобы вас выставили отсюда силой…

Он указал нам на выход, прежде чем опустился в кожаное кресло малинового цвета. Больше нечего было добавить. И все же, вытащив из-за спины дубинку, Фернандо медленно подошел к столу и наклонился к уху чиновника.

— Видите ли, — прошептал Фернандо, — меня оберегает не только Дева Пилар…

— Что же еще? — пропищал мэр, и его одутловатое лицо позеленело.

— Мое безумие.

В Вудстоке, что расположен на востоке штата Нью-Йорк, в 1968 году при загадочных обстоятельствах сгорел огромный зеркальный дом Кларенса Шмидта, в котором покрытые фольгой деревья окружали сотни старых окон: надо ли подозревать в этом враждебно настроенных соседей? Украшение нескольких гектаров земли — сад-словарь из жестяных табличек с оригинальными надписями от руки — в имении Арманда Шультесса в швейцарском Тессине, сожгли наследники после смерти творца, устыдившись такого наследства. Подобная судьба была уготована статуям, созданным Г. Смитом в Матчинг-Грин, деревушке графства Эссекс. Мэрия города Ньюарк, штат Нью-Джерси, сумела разрушить арку Кеа Тавана в 1988 году, несмотря на мощные протесты ее защитников. Недавно муниципалитет Детройта сделал нечто подобное с проектом «Хайдельберг» Тайри Гайтона. Никому не ведомо, сколько живописных мест и строений так и не нашли защиты от невежественных властей или семей наследников, оказавшихся в затруднительном положении.

Я повторял последнюю фразу: «Никому не ведомо, сколько живописных мест и строений так и не нашли защиты от невежественных властей». В энциклопедии «Мир фантазий в архитектуре» — моей библии — часто упоминаются неизвестные места, значит, надо вывести собор в Мехорада, я в этом убежден, из состояния «инкогнито», что, разумеется, противоречит идее моего Фернандо.

С книгой под мышкой я отправился на встречу с Надей и ее друзьями: близнецами Мартой и Марией, Алисией и австралийцем Каделем, который обосновался в Мадриде два года назад. Мы договорились встретиться перед входом в Метрополь, что расположен в начале улицы Гран Виа — местным Бродвеем с пост-нью-йоркским ритмом, кричащим освещением клубов, вереницей кино и театров, кафе быстрого питания, банками, не умолкающими клаксонами автомобилей… Мы бродили в этом вечернем буйстве огней и звуков, разговаривая то на испанском, то на английском и даже на французском — с Марией. Оказывается, Мария учила французский язык в Аркашоне, а теперь преподает его взрослым людям в системе непрерывного образования. «Мир похож на устрицу», — поется в песне «Фрэнки едет в Голливуд». Мне казалось, будто я нахожусь в раковине этой трепещущей устрицы, в соленой ванне студенческих лет на Мальте, в Америке или в любом другом месте, в веселой обстановке Эразма со вкусом вечной юности. Впрочем, выставленные напоказ кольца прекрасной Алисии не символизировали ни помолвку, ни супружеские узы — всего того, чем гордится тридцатилетняя женщина, — это был лишь материал для брекетов.

И все-таки между мной и моими сверстниками из Мадрида чувствовалось различие: многие из них охотно живут с родителями, а если и покидают родное гнездо, родители помогают им оплачивать аренду жилья. Виной тому очень низкая зарплата и непомерно высокая плата за аренду жилья в нашем глобальном обществе, которое больше не вознаграждает человеческий труд, отдавая предпочтение ренте, и сдерживает, таким образом, желание производить, созидать. В том возрасте, когда у меня за плечами уже был первый профессиональный опыт, Алисия только готовилась к конкурсу на должность криминолога, надеясь на некоторую стабильность в исправительном государственном учреждении, а все остальные зарабатывали меньше тысячи евро в месяц. И все же я им кое в чем завидовал: они умеют обманывать ущемление в денежных средствах своей беззаботностью, добротным оптимизмом, находя возможность развлекаться и путешествовать по низким ценам, тратить деньги в сети магазинов «Зара» и в барах. Мы были одинаково проницательными, но они еще умели посмеяться над всем происходящим. Траур подавил во мне эту способность.

Шум, гам подтолкнули нас двигаться дальше, вплоть до торгового центра «Эль Кортэ Инглес». Все пешеходы были черного цвета, как в цветном кино. Улица Пресьядос напоминала дезорганизованный муравейник. Конголезец и пакистанец разложили там свои товары (видео- и аудиодиски, часы, футболки), волынщик очаровывал голубую музу, которая жонглировала хрустальными шарами, а еще там стояли гитарист и накрытый газетной бумагой человек-статуя; девушки фотографировались на гигантском вентиляционным люке, чтобы воздушный поток поднимал им юбку, как у Мерилин Монро…

Еще дальше и еще позже — модная улица Хуэрта, переполненная полуночниками или «гато» — ночными кошками, скорее пьяными, чем серыми. В каждом втором баре, то есть на каждом шагу, нам вручали рекламные листки с призывом «при покупке одного мохито, второй — бесплатно». Подходящий случай уговорить, завлечь. Толпа бушевала в кафе, потом вываливалась оттуда и продолжала горланить на тротуаре, словно в Африке под баобабами. «Мир фантазий» — название интригующей энциклопедии, которую я таскал с собой под мышкой, — очень подходит к бурлящей здесь жизни! Все это напоминало возбужденную устрицу, где бары сверкают словно жемчужины.

Один из нас наконец-то «разошелся не на шутку». Стал хлопать в ладоши, задираться и прочее. Наши девушки вчетвером заказали модный напиток «Тинто де верано»: смесь красного вина и самогонки Касера с лимонадом — что шокировало симпатичного Каделя, как всякого добропорядочного австралийца. На его взгляд, эта смесь не уступает «Калимочо» — смесь дешевого вина и кока-колы, после которой приходят в ярость подростки со стадным чувством. Сидя на ступеньках площадей или возле памятников, они вливают ее в себя литрами и упиваются бездельем, как Фернандо работой и как я — голубым небом.

— Надя сказала, что ты хотел со мной поговорить о Мехорада! — воскликнула Марта, перекрикивая гремевшую в баре музыку.

Марта работала журналисткой в крупной ежедневной газете «Эль Мундо». По крайней мере, так она говорила своим приятелям. На самом деле Марта была помощницей одного из заместителей главного редактора, а с главным у нее был роман. Блестяще окончив школу журналистики и защитив диссертацию на тему коммуникаций, она не сумела найти ничего лучше. К счастью, Марта была столь же красива, как и умна, умела искусно поддержать разговор и не лезла за словом в карман. Она готовила главному редактору кофе, добиваясь иногда для себя некоторых привилегий… В этом не было цинизма, только прагматизм. Возможно, она мне поможет спасти собор.

Я описал моего шутливого гнома, наделенного силой титана, и его лазурный замок. Пока речь не зашла о соборе, я с трудом находил подходящие слова. Самое большее, что удавалось, так это ходить вокруг да около, как Уильям Гольденг в романе «Неф» или герой средневекового бестселлера «Опоры земли» Кена Фолитта, которого Марта обожала. Но роман здесь ни при чем. Да и что представляет собой роман против монументального произведения искусства, ну разве что какой-то шлакоблок этого хохочущего мира, который потешается над тщеславием писателя. Собор не поддавался описанию. Сила веры, проявление воли, энергия любви, энтузиазм ребенка, что потешается над старостью, — вот все, что я мог сформулировать. И об этом я вдохновенно рассказывал Марте и всем остальным. И они меня поняли и приняли мою сторону. Мы были ровесниками и принадлежали тому поколению, которое лишено коллективной утопии, но от этого у него не стало меньше потребности в надежде. Хотя вряд ли наше поколение признает актуальность романтизма.

Итак, история Фернандо ошеломила Надиных друзей: «У нас под носом происходят такие события, а мы не в курсе дел! Неужели для того, чтобы вызвать у нас интерес к этой фантастической истории, нашей истории, нельзя обойтись без иностранца?» Но обсуждаемый иностранец недавно потерял мать, и он умеет читать по глазам. А еще он читает вслух Библию этому необычному человеку, который не знает грамоты и объясняет все словами Иисуса: «Несть пророка в отечестве своем».[15] Этот иностранец говорит о нашем отечестве самое лучшее, хоть мы ничего не знаем о нем и его стране. И не ценим его, пусть даже он отзывается так хорошо о нашей стране, раскрывает историю наших граждан, стало быть, нас самих, наше сердце. Но кто же будет терпеть взгляд постороннего на своем распахнутом сердце? Кто позволит чужестранцам раскрывать темную сторону своей истории, да и светлую тоже?

— Я поговорю об этом с главным редактором, — заверила меня Марта. — Разумеется, подготовим статью.

Мне повезло, так как «Эль Мундо» славилась дерзостью и поиском сенсационных новостей, даже скандала. Я надеялся, что газета разрубит пополам угрозу муниципалитета.

Пока я раскладывал на столике в кафе фотографии фантастических мест, уничтоженных невежественными властями, Надя передала подруге флэшку, на которой было несколько фотографий, сделанных в разных местах. Я читал вслух заметку (составленную на английском языке), сопровождая свое чтение демонстрацией фотографий Горы Спасения — памятника, построенного во славу Бога неким Леонардом Найтом на самом высоком холме пустыни Мохаве. Раскрашенная во все цвета радуги гора из кирпича-сырца простиралась на территории в несколько гектар, она была испещрена мирными посланиями. В 1994 году местные власти посчитали место загрязненным и приняли постановление об уничтожении этой горы. Рыцарь Найт отправился в «крестовый поход» в сопровождении ожесточенных друзей и поклонников и победил. Гора продолжает расти с каждым днем, принимая посетителей со всего света, и оправдывает свое название.

— Но они также говорят, — прервал Кадель, проводя пальцем по странице, — что сначала гору разрушили, а потом вновь отстроили.

— В этом она существенно отличается от собора Фернандо, — отчеканил я. — Если собор разрушат, то никто уже не сможет его восстановить! Это будет полный крах и конец всему. The end!

Кажется, заре предшествует наиболее темная часть ночи. Темнота царапает сердце, и это пагубно сказывается на мне. Сердце истекает черными чернилами, окрас ворон, и только пачкает страницу. Патетические каракули. Я отмечал у себя разные состояния души, выходившие наружу по каналам бессознательного; меня больше не ласкала мать. Ее теплая беспокойная рука никогда уже не прикоснется к моему лбу, не будет больше ее веселой белозубой улыбки и сверкающего океана глаз, радужные оболочки которых казались спасательными кругами. Отсутствие матери привело к тому, что мое психическое переживание перешло в соматическое изменение: бедственное положение онемевших конечностей, мурашки по телу, непроизвольные сокращения правого века — фасикуляция или миокомия, так это называется (хороший вкус не обсуждается!). Иногда эти признаки приписывают болезни Шарко, знаменитой САБ, хотя другой симптом опровергал панический диагноз: холод глубоко внутри. Такой сильный холод необычен даже для тундры, где суровый и очень скудный пейзаж, где никто больше не ждет того ребенка, который упорно держится в тебе, как лишайник.

Мысленно я пребывал в Кастилии — так сложились обстоятельства. Не в силах четко понимать, просто формулировать то, что происходило со мной, я говорил запинаясь. Даже птенец на краю гнезда меньше боится пустого пространства вокруг; думает ли он о том, что перья ему нужны, чтобы летать? Я же ощутил такую пустоту внутри! О чем я должен рассказать? Все это пустяки, самые важные фразы застряли где-то между Лотарингией и Мадридом. Конечно же, я думал об отце. Возможно, его тоже мучает бессонница по ночам; возможно, он тоже принимает пилюли с магнием. Возможно, как и я, бродит по комнате с ручкой в руке, напишет мое имя в начале письма, а потом зачеркивает. Неистовство раскаяния и жажда любви — словно тиски.

И тут до меня вдруг дошло: отец не знает, где я сейчас живу. По радио Стинг пел об изгнаннике, который был похож на меня:

Oh oh! I'm an alien,

I'm a legal alien,

I'm an Englishman in New York…

(О, о! Я — иностранец,

Я — легальный иностранец,

Я — англичанин в Нью-Йорке…)

Я — француз в Мадриде, почти сирота в Испании. Странник, сбитый с толку. Капитан дальнего плавания, пират. Жених на луне. Писатель без книги или, скорее, без читателей. Артист из воска, маргинал, оплакивающий…

Мне тридцать три года. У меня есть будущее и железное здоровье под плечами баскетболиста. Меня обожает молодая женщина, и на меня возлагает свои надежды старик. Собор, который надо сохранить, как свою вторую душу. И внезапно вновь забрезжила тайна розового горошка: горошек показывал кончик своего носа, когда я, будучи ребенком, боролся со сном. «Подумай о розовом горошке», — входя в комнату, шептала мать. Но этот раздражающий горох оказывал прямо противоположное действие, и каждый раз я забывал ее спросить, что этот горошек означает и где она его берет. При воспоминании о горошке снова запершило в горле, безобидно, как после того припева, что я горланил изо всех сил. И вместе с этим возникал вопрос, который задал Никодим Мессии (Иоанн 3:4):

«Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?»

— Добрый день, Джильда!

— Ах! Входи, да входи же!

То же платье в цветочек, смятое вокруг изогнутых ног. Походка Джильды меня забавляла: она ходила вразвалку, словно при каждом шаге всю тяжесть своей жизни переносила с одной стороны на другую.

— Вы что-то готовите на кухне? — спросил я, едва переступив порог.

Приятное благоухание наполняло дом.

— Я готовлю отвар из мякоти мандарина. Он очищает артерии.

— У вас повышенный холестерин?

— Я ничего об этом не знаю, никогда не хожу к врачу. Лучше предупредить, чем лечить, как говорится.

— А как поживает наш Фернандо? Давно его не вижу…

Она что-то процедила сквозь зубы в бороду, которой у нее не было, точно так делал ее брат, когда недоволен. В обоих текла одна и та же кровь.

— Пойди к нему! Он работает в погребе. С тех пор как они закрыли стройку, он не выходит из дому.

— Совсем не выходит?

В кухне рядом со старой газовой плитой была низкая дверь, ведущая на крутую лестницу. Из глубины доносился скрип наждачной бумаги, которой старик полировал дерево.

Я спустился. Единственным освещением этого погребка был маленький иллюминатор и синеватый неон, потрескивающий на верстаке.

— Фернандо! Вы испортите себе глаза, если будете работать в темноте!

— Уф! Закончил. Посмотри!

Он поднял вверх, как трофей, деревянную деталь в форме V.

— Лозоходец? Что вы хотите делать с лозоходцем?

Он хитро оскалился.

— Это не лозоходец, странник.

— Только не говорите, что это…

— Да, великолепная праща! Из орехового дерева. Мне ничего больше не остается, как привязать сюда две резинки и кожаный мешочек.

— И как вы предполагаете это употребить?

— У городского головы крупная голова дракона. И жандармы, которые охраняют мой собор, причастны к его махинациям. Все они обыватели!

— Во дела! На самом деле это не такое уж сильное оружие… Вы возомнили себя Давидом? Неужели вы думаете победить политическую власть с помощью простой рогатки?

— Я черпаю силы в том, кто меня поддерживает. Голиаф в бронзовых доспехах прошел шесть локтей, или три метра. Достаточно было единственного камня, чтобы сразить маленького Давида. На первом месте доверие Богу.

— Фернандо… Вы шутите? Это первоапрельская шутка?

— Едва ли… — спохватился он. — Я достал из ручья несколько хорошо отполированных камней…

Фернандо снял крышку с металлической коробки, чтобы показать мне камни. Он был трогателен, играя роль наивного читателя, ребенка-короля, в буквальном смысле использующего легенду, о которой знает лишь понаслышке. Но знал ли он, что уже о нем самом ходит легенда? Чудак-человек, он вел себя как тот факир, что растерялся, оказавшись на доске с гвозд’иками.[16]

— У меня есть оружие, в котором вы нуждаетесь, Фернандо. Предлагаю пойти в сад и там поговорить. Под лучезарным солнцем.

Говорить о замке из песка или о соборе из камня — почти одно и то же: ребенок продиктовал, взрослый исполнил. В искусстве есть невинность, некий анахронизм, который меня ободрял, когда я был рядом с этим старым человеком. В куртке уже почти рычал мобильный телефон, и приблизительно две минуты как над нами самолет вводил в штопор тишину.

— Я их уже не слышу… — заметил Фернандо. — За исключением аварий, которые с ними случаются.

— Такое бывало?

— Всякое бывает.

— Вы хотите сказать, что все возможно?

Он ничего не ответил, только почесал голову через шерстяную шапочку.

— Вот в чем моя идея, — начал я.

Я объяснил свою стратегию. Он заупрямился. Я не переставал хвалить Марту.

— Она верующая? — спросил он.

— Вы сами ее об этом спросите. Неужели это так важно? Вы мне доверяете? И однако…

— Я не доверяю журналистам. Они всегда поддерживают тех, кто заставляет потреблять, а не тех, у кого есть душа.

— Вы можете изменить это.

Развернулись шелковые ткани тишины — на две минуты. На этом шелке было вышито решающее слово. Но Фернандо молчал. Он рылся в кармане выцветшего рабочего халата и поднес к губам оскарину. Мелодия рассеялась как завиток лазури, чем-то напоминая «Blowing in the Wind» Боба Дилана:

How many years can a mountain exist

Before it is washed to the sea?

And how many years can some people exist

Before they're allowed to be free?[17]

Папа,

Все эти долгие месяцы я хотел попросить у тебя прощение за то, что не пошел на похороны мамы, но так и не смог этого сделать. Знаешь, я часто думаю о том, что упустил возможность снова увидеть нашу семью, всех тех, кого люблю, тебя конечно же, крестную мать… Мне не пришлось увидеть твои потрескавшиеся от грусти губы, твою поникшую голову. Мне не довелось прочесть в твоих глазах утешение, которое ты мог найти в моем присутствии. Я потерял больше, чем мог себе представить. Всему виной эта проклятая хвала, которую воздает кюре Господу Богу, выход из церкви под дождем и скрипящий под ногами щебень на паперти… Может, я опасался, что не в силах буду туда пойти? Слишком сильное проявление чувств, твоих, моих — то, что сдерживает наша наследственная стыдливость. И главное — скрытая неловкость, которая со времени кончины мамы истязала меня.

Понятно, что приходит день, когда наши матери, как и наши отцы, умирают. Но ведь надо, чтобы их жизненный путь закончился так же, как и начался, чтобы они прошагали его ногами от начала до конца, как ручейки, впадающие в океан. Но кто может смириться с жестокостью разрушения и страданиями, которые пришлось испытать маме? Кто согласится наблюдать, как зло лишает здоровья лицо ангела? И поэтому я…

Было четыре часа, ночь с пятницы на субботу. В комнату через полупрозрачные шторы проник янтарный свет уличного фонаря. Для храбрости я жадно выпил стакан «Тоскар Монастрелль», блестевший на моем письменном столе. Но этого оказалось недостаточно. Я прекратил писать письмо. И позвонил Наде.

— Я тебя разбудил?

— Ммм…

— Извини… Пойдем пить шоколад с крендельками в Сан-Гинес?

— Сейчас?

— Мне нужно с тобой поговорить.

Бар ресторана «Сад» в Мехорада.

Близится полдень.

Суета, кудахтанье, выпученные глаза.

По телевизору, что висит в углу на потолке, передают новости Мадрида.

Сидя за стойкой бара, заказываю тарелку жаренных в масле кальмаров и светлое пиво. И слушаю. Беседы в кругу друзей, эти бесконечные дискуссии. Всех захватила одна-единственная тема: сумасшедший старик, шут Господа Бога. Рядом со мной двое: худой верзила и толстый коротышка с блестящей лысиной, в стиле «Лорел и Харди»,[18] потягивают пиво и в клубах сигаретного дыма насмехаются над брюссельским запретом курить в барах. У испанцев есть гордость!

— Ты уже заходил в этот собор?

Гримаса недовольства на лице толстяка, затем он трясет отвислыми щеками.

— Никогда!

Глоток пива. Пена на небритом подбородке. Стирает ее рукавом.

— Но, я тебе скажу, это что-то! Помню, в детстве мы с друзьями швыряли камнями в этого шута. А он возил на тачке всякие обломки как ни в чем не бывало…

Толстяку еще нет сорока, но выглядит старше. Тому виной алкоголь, и табак, и некоторая тупость, что морщит его лоб. Должно быть, работает шофером или булочником — профессии, не исключающие наличие некоторого благородства, даже наоборот.

— Моя мать, — продолжил разговор верзила, — не хотела, чтобы я к нему подходил. Она говорила, что он сумасшедший и это опасно. Чего только не рассказывали о нем…

— Ты видел, что они пишут о нем в газете?

Он положил на стойку ежедневную газету и пальцем ткнул в строку: «В любом шедевре есть доля безумия».

— Да уж… Значит, шедевры дело опасное?

Статья появилась утром в «Эль Мундо». На целую страницу с фотографией Фернандо на фоне собора — портрет, на котором видны все пеньки его коренных зубов. Это его настоящий портрет: шапочка из красной шерсти и смеющийся смелый взгляд. И огромный заголовок: «Печать Гауди».

Статья начиналась так:

Однажды в пригороде Мадрида, Мехорада-дель-Кампо, появился удивительный человек, который воплотил свою мечту на высоте неба. Он выстроил собор своими собственными руками. Его зовут Фернандо Алиага, и он не кто иной, как добрый домовой…

История дона Фернандо похожа на сказку, но это не так. Фернандо Алиага на самом деле существует, и вот уже более четырех десятилетий его собор расцветает день ото дня. Фермер по профессии и бывший монах-траппист, этот почти восьмидесятилетний оригинал — самоучка в области архитектуры. Вдохновленный своей верой и любовью Девы Марии, он посвятил себя духовенству, всей душой и всем телом, прежде чем создать невероятное: монументальную церковь на перекрестке улицы Санта Роса с улицей… Антонио Гауди! Как подтверждение существования начала и конца, в жизни нет ничего невозможного.

Размах конструкции, ее башни в фахверковых стенах или огромный купол ярко-синего цвета вызывают восторг. Такая смелость, воплощенная в камне, неизбежно заставляет нас всех оглянуться на свои робкие попытки что-то совершить, отметить нашу лень и незначительность стремлений. Уж не в этом ли кроется причина насмешек и недоверия со стороны жителей маленького городка? Трудно понять. Но еще больше удивляют колебания официальных властей. Хоть государство никогда и ничего не финансировало, даже во времена набожного Франко. Что же касается епископа, так он натянул митру аж на глаза. Будучи не злопамятным человеком, Фернандо намеревается завещать свой необычный труд епархии Алькала де Энарес. Если будущее ему это позволит… Вот уже две недели, как доступ к зданию закрыт. Такое решение приняла мэрия Мехорада, которая ссылается на принимаемые меры безопасности. Кроме того, она требует от этого старого человека оплаты астрономических налоговых задолженностей. Так что они хотят заполучить: руины? Или собор? Граждане Мехорада должны задать вопрос: кто же на самом деле идиот в этом городе?

И т. д.

Смелость статьи меня ошеломила. И оба завсегдатая бара, что сидели рядом со мной, не сводили глаз с заключения: «В любом шедевре есть доля безумия. Но желание убить мечту, которую он создал, — это еще большее безумие».

— Потрясающе, — возобновил разговор Лорел, — он не умеет даже читать. Работает без чертежей, по наитию…

— Скажи мне, как ты думаешь, это правда, что говорят о нем и его сестре?

— А что говорят?

— Ну… что они кое-что делают вместе.

— Что делают?

— Ну, кое-что! Я не собираюсь тебе все разжевывать!

— В его-то возрасте?.. Ну-ну, давай разузнай!

— Честно говоря, я думаю, что все это сплетни. Возможно, его несправедливо осудили…

Эйнштейн считал, что на свете есть две бесконечные вещи: Вселенная и человеческая глупость. Правда, относительно Вселенной он не был полностью уверен.

Резонанс статьи «Эль Мундо» разрастался как снежный ком. За несколько дней в Мехорада побывали журналисты из других газет (в том числе из учредительной газеты «Эль Пэ»), настойчиво добиваясь взять интервью у Фернандо. Я был его пресс-секретарем, мое присутствие его успокаивало и помогало ему раскрыться, я направлял совершенно новое пристрастие того мира, который обычно не беспокоится о том, чтобы «продвинуть тех, у кого есть душа».

Впрочем, в одном из репортажей Фернандо метко ответил на вопрос журналиста о том, легко ли ему живется вне общества: «Современное общество проливает свет на тех, кто заставляет потреблять, а не на тех, у кого есть душа. Так, как вы думаете, что мне пришлось выдержать из-за того, что у меня есть только душа?»

Понемногу всем стало понятно, что было в голове у шута Господа Бога. Этот король строительного мусора, эксцентричный мусорщик поселка развил для себя основательную и логичную философию относительно счастья, взыскательного и скромного. Можно ли воспроизвести эту философию? В настоящее время его размышления красовались в газете, выходящей тиражом в сотни тысяч экземпляров. Из странного зверя он превратился в ярмарочного зверя. Хитрая обезьяна, которой уже не надо обучаться каким-либо ухищрениям и которая всех пленяет своим фокусом: умением быть самим собой. По-настоящему. «Моя маргинальность — это моя целостность», — заявил он в интервью для одной газеты Каталонии. Да, Мехорада превратился в зоопарк!

Городской голова вел себя как страус. Нигде не появлялся. Похоже, спрятался в малиновом кресле своего тесного кабинета. Отклоняя все запросы пристально следящей прессы. Муниципальная радиостанция Мехорада находилась рядом с мэрией, неподалеку от центральной площади. Частота 87,6 FM. И если прежде мэр неустанно полоскал горло на ревущих радиоволнах, то теперь его совсем не было слышно. В таком случае говорят: наступило радиомолчание.

Тем временем я собрал все статьи, опубликованные в прессе, отсканировал их и разместил в Интернете — для этого по моей просьбе наш австралийский друг Кадель создал официальный сайт. Разумеется, повторно публиковать выступления Фернандо, отражающие его душу, было несколько странно, но иначе я стал бы тем персонажем, которого посетителям сайта еще предстояло узнать, а на это могло уйти несколько дней. Я размышлял над словами Фернандо, напитывался ими, а теперь у всех есть возможность сделать то же самое. Чего-то я не замечал, что собственно никогда не принадлежало мне…

Я получил огромное удовлетворение, предоставив доступ всем на эту ступень действительности, в эту глубину. Мое ликование было сродни тому, что должен испытывать писатель, будучи проводником в далекие дали, которые приводят всех в восторг, или корсаром, что делится сокровищем, привезенным из длительного и мучительного кругосветного плавания. С той поры я уже знал, как буду писать книгу. Все, что предстояло написать, казалось, исходило из глубины моей души и жизнестойкости моего тела. Всего того, что побудило Фернандо создать свой храм. На вопрос, что он хотел этим доказать, старик говорил: «Люди моего поколения верили в такие утопии, как коммунизм, и когда утопии рухнули, это стало катастрофой, так как все лишились идеалов. И сегодня молодые люди пожинают последствия этой катастрофы, у них нет другого идеала, кроме денег. Но деньги — это ничто. Хочу им сказать, что каждый может создать свою собственную утопию. И вот тогда получится самое лучшее общество». Недоверчивый журналист изобразил гримасу недовольства: «Вы и вправду думаете, что такое возможно?» И Фернандо воспламенился: «Главное — не отрекаться от того, что хранится в глубине твоей души! И не надо подвергать опасности свою природу, иначе рискуешь стать несчастным. Но люди почему-то не спешат познать самих себя».

Но я познал, усвоил уроки наставника. Извлек пользу, ведь времени было с лихвой.

— Если ты не хочешь, чтобы я его надевал, так чего же молчал аж до самой этой дерьм…

— …дерьмовой? Можете произнести это слово вслух, Фернандо. Костюм подбирали для нашей встречи с мэром…

— Для встречи со свиньей?

— Я его представлял более открытым человеком.

— Теперь, когда я готов носить твой чертов костюм, ты возражаешь! Решительно ничего не понимаю!

— Ну, как вам объяснить… Я знаю, что любой неудаче вы противопоставляете свое доброе сердце, но, говоря современным языком, у вас уже есть имидж. Вы, так сказать, звезда…

— Я — звезда? Никогда в жизни! У меня нет ничего общего с этими пустыми звездами, что жаждут блестеть! И мне жаль тех молодых людей, которые тратят свое время на то, чтобы стать похожими на этих марионеток, этих никчемных существ… Богатство — в отличии, странник!

— Вы очень точно угадываете то, что я порой хочу вам объяснить. Вы — это только вы: неподражаемый, незаменимый. И в глазах средств массовой информации — большой оригинал. Вот почему телевидение хочет снять о вас кино: они ищут такую эксцентричную личность. И нам наплевать, что они появятся здесь ради вашего красного колпака на голове, недостающих во рту зубов или дырявых башмаков: все, что нам надо, так это привлечь их внимание к собору. Согласны?

— Но я — не звезда.

— Согласен: для этого вас еще недостаточно раскрутили средства массовой информации.

— Но я совсем не хочу этого! У меня очень много работы! Надо сделать витражи, закончить ризницу, приступить к фрескам…

— Даже при всем желании мы ничего не можем предпринять сейчас, Фернандо: городской голова все блокирует. И чтобы ему противостоять, необходимо привлечь средства массовой информации, заинтересовать общественность и перетянуть ее на нашу сторону. Это единственное, что может заставить его пойти на уступки. Это наша праща. Понятно?

Предложение телевидения Мадрида было кстати, так как два дня назад член муниципалитета, вероятно, рассерженный всей этой суетой, очень быстро отреагировал. Джильда получила заказное письмо для своего брата, в котором требовали немедленно заплатить все до копейки в течение пятнадцати дней, а в случае неуплаты мэрия приступит к сносу собора — что было незаконно, так как разрешение на строительство не требует оплаты. Поэтому нам срочно понадобилось самое мощное посредническое вмешательство — телевидение. (Будь мой динозавр французом, я бы непременно подчеркнул, чтобы заинтересовать телевизионщиков, родственность слов католический и катодный).[19]

Пользователи Интернета уже могли внести свой вклад на нашем сайте для того, чтобы помочь Фернандо рассчитаться с долгами. Меж тем первые денежные взносы заставили себя ждать. Сайт «La Toile» свободно распространял идеи маэстро в своем особенном стиле, очень искренне. К сожалению, многие не обратили внимания на содержание, на его суть: текст утратил привлекательность, и заложенные в нем идеи были сведены к рекламным объявлениям. Большая часть населения не могла увидеть движущиеся картинки, которые вызывают конкретные эмоции. На домашней странице сайта вскоре должно было появиться предисловие к этим событиям, отснятое с помощью портативной видеокамеры, где вначале появляется влюбленная парочка — ее играем мы с Надей, затем — молодая мать, которая держит за руку своего ребенка, и дед с внуком. И после этого наконец появляется Фернандо — он грустно смотрит (съемка идет снизу) на собор, оказавшийся под запретом. И тут на весь экран — врезающаяся в память фраза: «Жить без любви невозможно». Эту фразу мне сказал Фернандо в первые дни нашего знакомства, еще не зная, что она принадлежит одному из персонажей романа (Ларуэлль, если не ошибаюсь) Малькома Лори «Под вулканом»: No puede vivir sin amar.

Свинцовое небо. Тяжелые облака, туман. Через окно автобуса номер 282 ничего невозможно увидеть или услышать. Ни ярко-синего купола между деревьями, ни криков птиц. Слышны только выкрики шофера в микрофон. В Бильбао демонстрация за независимость страны басков вылилась в море крови. В столице предотвратили террористический акт, подозревают Алькаиду. Считают, что удалось избежать худшего; всегда есть что-то еще хуже.

Остановка. Все выходят, я остаюсь один. Ресторан «Асадор» закрыт. Металлической шторой. И хлещет гнетущая тишь, безмолвие гагата обдувает лицо, метет пыль по земле, ибо все есть пыль, и все снова превращается в пыль, и никак иначе. На огромном небе вдруг появляется красное зарево в форме слезы, Творец готовится оплакивать. Подымается ветер, льет дождь, я бегу вниз к собору, но там больше ничего нет, одна только бетонная плита, усыпанная обломками, и маленькие здания вокруг, которые напоминают квадратные павильоны культурного центра. А еще там Лорел и Харди, они стали гигантских размеров, хохочут, и от их смеха дрожит земля, и лысый неистово бьет по земле трясущейся от смеха ногой. Рядом с этой гигантской подошвой, которая чуть не раздавила его, съежился гном-шалун в красном колпаке с глазами вылинявшего фиалкового цвета, он плачет, изливая свою душу, и его теплые, быстро испаряющиеся слезы рисуют сердца среди железных обломков неба. Он склонился над молитвенником, и его голова свисает, точно как у безжизненного тела Христа на деревянном распятии. Он умеет читать, и он читает Откровение Иоанна Богослова…

В этот миг я проснулся и, о чудо, «пальцы потянулись к перу». Я начал писать книгу, которую предполагал посвятить отцу.

Пятиминутное выступление Фернандо воодушевило весь Мадрид. Короткое интервью в вечерних новостях ради того, чтобы спасти результат тяжелого сорокапятилетнего труда и завоевать на долгие годы посмертное признание (я бы сказал на вечность, если бы только был уверен в том, что человечество не истребит себя).

Пять минут мой отшельник блистал как звезда, хоть это сравнение ему не нравилось. С божественным огнем страсти в глазах.

Его искренность произвела впечатление. Это было очевидно, как гортанно клокочущая буква «хота» в испанских словах «rojo» (красный) или «viajero» (странник) — характерный говор жителей Мадрида.

Репортаж телевидения Мадрида, который снимали перед собором во второй половине дня и пустили в эфир в самое популярное время, взволновал нас и обрадовал. Мы сидели одной компанией — Надя, Кадель, близнецы Марта и Мария — вместе с Фернандо и его сестрой в заброшенной на этой голубой планете, что катится в пустоту, таверне «Сад», где так много вибрировало чувств. Мне хотелось увидеть широко открытые глаза посетителей, настроенных против телевидения. Я надеялся прочитать в них неловкость или стыд, возможно, сожаление, хотел проверить, смогут ли они наконец искренне проявить свои чувства к Фернандо или навсегда решили избегать друг друга, погрузившись в кружку с пивом и изучая стеклянное дно. О, как мне понятны эти изнуренные взгляды, отягощенные привычкой и моралью, общественной нормой, установленной другими людьми. И если эти люди так и не поняли, что можно отказаться от соблазнов общества ради того, чтобы построить собор и проторить свой собственный путь, тогда как же им понять мой поступок в конце жизни моей матери? Два или три века назад они отправили бы меня на гильотину или виселицу, сопровождая плевками в лицо. Меня выставили бы демоном. Чудовищем, извергом. Козлом отпущения, который ощущает на себе ненависть, злобу, трудности повседневной жизни.

И вот мы вошли в непрочный двадцать первый век, где пошатнулось великое равновесие. Его взорвал этот отшельник с видом бродяги, появившийся сейчас на экране. В голосе журналиста слышна ирония, что может вызвать бурю негодования среди людей старшего поколения, которые сейчас остро чувствуют большой разрыв со своим временем. Привыкший наклеивать ярлыки, репортер задал вопрос разгоряченному Фернандо:

— Трудно определить вашу политическую принадлежность: вы капиталист или коммунист?

— Ни то, ни другое, — возразил Фернандо, — так как капитализм процветает на дурных привычках человека, а коммунизм наивно верит в добродетель человека. И потом… обе системы рассматривают существование человека как гонки: коммунизм создает иллюзию того, что все приходят к финишу наравне, а капитализм — иллюзию о том, что победу можно заработать. На самом деле жизнь — не гонки, в этом я уверен.

Такой ответ смутил журналиста, точнее, показался ему непонятным, и тогда он продолжил в том же духе:

— Стало быть, вы избрали третий путь, мистический, который состоит в том, чтобы оставаться вне игры.

Фернандо воскликнул:

— Я — вне игры? Дружище, да неужели ты не разглядел мой собор!

Старик взял журналиста за мочку уха и развернул лицом к башенкам.

— Видишь купол наверху? Его поддерживают бутылки из-под пива! А кирпичи вон там, видишь? Я их подобрал на стройке. В книге Бытие Господь сказал: «Наполняйте землю и обладайте ею и владычествуйте… над всяким животным…»[20] Знаешь, что это означает?

— ?..

— Это означает, что Бог вручил планету в руки человека, и с этого момента человек за нее в ответе. В отличие от наших политиков, я не освобождаю себя от этой ответственности, и мой собор — доказательство того, что я полностью исполняю свои обязанности: забочусь о людях, не граблю и не разрушаю их богатства, наоборот, я их преумножаю. Стало быть, я — в игре, в самой сердцевине, понятно?

К счастью, эти слова не вырезали при монтаже. Фернандо предоставил средствам массовой информации то, что они искали, — сенсацию. Но то, что для других было сенсационным, для него — обыденным. Или точнее: он доказал, что повседневная жизнь может быть исключительной.

Глупо, конечно, но я впервые в жизни гордился своей смекалкой, слушая бахвальство моего друга по телевидению. Буквально утром я прочел ему тот пассаж из книги Бытие, который он только что процитировал.

Фернандо не питал отвращения к современности, он даже признавал в ней три основных достижения: развитие медицины (он пережил смерть своего малолетнего брата), видимость демократии (бланк, который бросают в урну в знак общественного компромисса) и победу над голодом — только для половины человечества. В остальном, думал он, человечество не прогрессирует и современность создает ему одни лишь помехи. Разве не на современность ссылался городской голова, желая оправдать свои действия и противостоять анахронической мечте своего согражданина?

Мы с Фернандо ликовали, выставив против мэра довод современности. После того как о нем заговорили в средствах массовой информации, Фернандо внезапно стал современным, модным, а его собор, так сказать, — актуальной темой. Мы успешно осуществили путч при диктатуре средств коммуникации.

Фернандо ничего не делал преднамеренно, во время выхода передач в эфир обнажались его искренность и целостность. Радио, национальное телевидение переезжали с места на место. Они уже более настойчиво просили об интервью, и Фернандо продолжал вести игру. Однажды ему предложили надеть футболку с надписью сайта www.save-the-cathedral.com. Впрочем, это нельзя назвать ошибкой средств массовой информации, просто в этом уже не было надобности. На протяжении нескольких дней мы наблюдали взрыв обращений на этот сайт в Интернете, посыпались пожертвования — сотни, даже тысячи евро. Нас представляли несколько ассоциаций, в итоге удалось собрать очень много денег. На сайте «La Toile» появилась петиция о защите собора и возобновлении стройки. Жители Мадрида прошли по улицам города с плакатами в руках. Группа студентов самовольно вселилась в пустующий дом напротив здания муниципалитета. И Фернандо уже опасался навсегда лишиться спокойствия.

Фернандо предстояло согласиться с тем, что собор будут посещать туристы, если его признают памятником архитектуры. Туристы, которые не умеют читать по глазам! Они будут фотографировать собор, снимать его на камеру. И Фернандо тоже появится на фотографиях. От такой перспективы старик хмурил брови и все чаще молчал. Я его убеждал держаться стойко, так как нашествие средств массовой информации еще продлится какое-то время, а потом он снова будет наслаждаться тишиной. И я тоже. Мне предстоит написать книгу. Да и пора возвращаться домой, повидаться с отцом. Я чувствовал, что уже готов к этому.

Ночью, когда не шел сон, я перелистывал Библию Фернандо и нашел там нечто совершенно новое для меня: четыре Евангелия, которые залпом прочитал. Меня смутила их простота, даже наивность, впрочем, не стоит забывать об эпохе их написания, когда повсюду бродила смерть и непросвещенные люди жаждали покоя. Вот откуда появилась эта потрясающая история о пророке, который раздает чудеса, как драже, проповедует любовь и пожинает ненависть. И очевидные противоречия между текстами этих Евангелий, могут ли они быть залогом достоверности? Непонятно только, почему надо было ждать двадцать лет, чтобы о фантастическом воскрешении Христа — если оно доказано — сообщил первый автор Евангелия. Если я горел желанием поделиться историей Фернандо, то сразу же о ней был готов рассказать. Затем я вспомнил об отце и эвтаназии матери, распятой на белой постели. Вернулось ощущение той ужасной боли, что как горячий воск капает на сердце. Да, бывает такая боль, которую очень долго нельзя заглушить, поэтому ее невозможно сразу выразить, даже когда приходит хорошая весть, способная эту боль смягчить.

Но вот настает тот день, подходящая минута — то время, когда надо говорить, повествовать. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и слово было Бог. Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть… В нем была Жизнь, и Жизнь была Свет человеков».[21] Рассказывать, писать, дабы просвещать людей и освещать им путь.

VI

Главное — писать

Солнце еще не спряталось за пустынным плоскогорьем и золотым перстом подчеркивало фасад собора. Вокруг купола пенилось алое облако, и получилось удивительное успение из розового и ярко-синего цветов! Как принято говорить: от Мадрида до неба рукой подать…

Через три дня самолет унесет меня в Париж, а спустя неделю скоростным поездом в Мец, где меня ждет отец. В конце концов, я ему позвонил, и он сказал: «Знаешь, я тебя очень сильно люблю». Именно этих слов я ждал, надеялся услышать. Ответ на вопрос Мориса Карема.

Вместе с друзьями мы собрались на церковном клире за столом из формайка,[22] чтобы отпраздновать благоприятный исход нашего дела. Накануне городской голова сдался. Слишком сильным оказалось давление прессы на члена муниципального совета в тесных плавках. Бедный, как же ему тяжело было дышать, как ему не хватало свежего воздуха! В печати опубликовали лаконичное коммюнике, о котором неугомонно вещали на региональных радиоволнах Мехорада и неоднократно повторяли в информационных выпусках национального телевидения. Первый судья аннулировал долг дона Фернандо Алиага, более того, он представил на рассмотрение ближайшего заседания муниципального совета специальное предложение об обращении к Сообществу Мадрида и Министерству культуры, а также епископской Конференции в связи с необходимостью оказания совместной помощи. Речь шла о возобновлении строительства собора и финансовой помощи. Заканчивалось коммюнике сообщением о том, что мэр уехал на две недели в отпуск на остров Майорка, который (как всем известно) колонизирован немцами, и тем самым отстранился от этого дела.

Мы воспользовались анонимной помощью, что хлынула лавиной, благодаря чему удалось собрать более двадцати пяти тысяч евро. Меня мало интересовала причина такой поддержки: то ли мы взволновали людей, то ли они сумели понять значимость нашего поступка. Фернандо мог распорядиться этими деньгами по-своему и вновь отправиться на завоевание своей мечты, которая стала уже и нашей. Теперь можно нанять одного или двух помощников, хотя при этом предложении старик воскликнул:

— Если руки у всех этих помощников такие же ловкие, как у пингвинов, тогда лучше не надо, спасибо!

— Что значит у всех? — возразил я. — Вы намекаете на меня?

— Ах, ты! Да ты настоящий хвастун…

Он не хотел, чтобы я уезжал, и в то же время радовался моему отъезду, так как меня ожидали важные дела: поговорить с отцом и написать книгу о его храме.

Фернандо радовался тому, что мы праздновали победу в соборе, с которого наконец-то сняли запрет. На собранные двадцать пять тысяч евро можно было угостить всех желающих. Я заказал несколько изысканных блюд и шампанское. Желая показать, что вполне освоился в европейской среде, Кадель взялся открывать шампанское. Джильда позволила себе отведать одну каплю, зато Надя и ее подруги мигом опустошили первую бутылку. Вторая бутылка «взорвалась» в опытной руке австралийца, который выбивал пробку из бутылки в сторону образа Девы Пилар.

— Ах ты ж, ёшкин кот! — сердился Фернандо.

Мы хохотали во всю глотку, а старик хмурился. Он даже не попробовал шампанское, оставаясь верным своему неповторимому вину «Тоскар Монастрелль». Изощренным тостам и блюдам с гвоздикой он предпочел салат из помидоров и базилика, собранного с ростков проросшего лука, которые покрошил складным ножиком и приправил оливковым маслом. В нем и вправду ничего не было от звезды. Джильда потешалась над его внезапной известностью, как над шуткой, которую учудил ее озорной брат на склоне лет.

Пока Кадель строил далекоидущие планы, как «схватить за хвост комету», а точнее, забраться на крышу собора вместе с девушкой, которую хотел соблазнить, Фернандо отвел меня в сторону.

— Хочешь подняться на купол?

— Сейчас?

— Нет, завтра утром. Ну конечно же сейчас!

— А можно Надю возьмем с собой?

— Давай.

Когда мы поднимались по винтовой лестнице, в глаза бросались все конструктивные недостатки. Классический архитектор назвал бы их по меньшей мере дефектами. А здесь все это было диковинкой, маленькими чудесами, достоинствами: установленные против правил шлакоблоки красного цвета, казалось, насмехаются над законами земного притяжения. И вдруг — нас словно уносит в небо. Погружаемся в голубую феерическую высь с широко раскрытыми глазами. На крыше гуляет ошеломительный ветер, и повсюду плещется поразительный свет, забрызгав всю панораму блестками фуксии. Слова здесь бессильны. Ощущаешь себя на вершине восхищенного мира или на гребне мечтаний.

— Там колокольня? — осмелела Надя. — Пойду туда!

Пока она поднималась на дополнительный этаж до самой колокольни, мы оставались наедине. Самолеты пролетали так низко, что растрепали нам волосы.

— Через три дня буду на борту одной из этих птичек, — сказал я.

— На пути к своей судьбе…

— Пусть будет так, как вы говорите. Кстати, вылет самолета в девятнадцать тридцать пять. Помашете мне отсюда рукой?

— Ты же знаешь, что в это время я возвращаюсь домой к Джильде.

— Да, вы отрегулированы, как метроном, это точно.

— Ты забываешь, что я был монахом, а это неискоренимо.

— Досадно, что у вас нет телефона: не смогу вам даже позвонить из Франции.

— Приезжай ко мне, когда захочешь. Если Бог даст еще жизни взаймы, я буду здесь. Приму тебя с распростертыми объятиями. Ты всегда будешь дорогим гостем в моем соборе.

— Я вам пришлю небольшой подарок на Рождество.

Фернандо напрягся.

— О нет! Ни в коем случае! Подарки, которые люди покупают, поддерживают в человеке духовную нищету. Сегодня все предпочитают верить в Деда Мороза, нежели молиться.

— Но я же вам подарил Библию…

— Еще раз за это благодарю тебя, но я не могу… ее читать.

— Как жаль… А если я все-таки напишу книгу, можно будет вам ее прислать?

— Да, присылай, для нее я сделаю исключение. Наперекор тому, что упорно считаю книги…

— …Бесполезными, знаю. Во всяком случае, книгу еще надо написать, потом найти хорошего издателя. Того, кто поверит в меня, проявит терпение, пока я не стану известным…

В его глазах появился блеск.

— Терпение, странник, терпение! Все великое надо делать…

— …Терпеливо и без спешки, знаю.

— Я, определенно, повторяюсь!

— Вы — великолепный педагог, это уж точно: все подтверждаете своим примером и при необходимости находите другую формулировку, как мой школьный учитель господин Фостини.

Фернандо захохотал. Смех у него хриплый и в то же время светлый, как неослабевающее сияние его души.

— Спасибо тебе от всего сердца, странник.

— Вы не должны меня благодарить, Фернандо.

— Должен, ведь ты научил меня кое-чему очень важному.

— Это чему же? Как использовать средства массовой информации?

— Гораздо большему: основная причина возникающих перед нами преград кроется в нас самих.

— Это уж точно, вы правы. Но этому вы меня научили, а не наоборот.

Его взгляд взлетел в высокое небо агонизирующей голубизны.

— Да… Именно в нас сокрыта основная причина всех наших бед, — повторил Фернандо.

— И во всем этом присутствует Господь Бог?

— Бог?

— Посмотрите на это пространство перед нами!.. Такое впечатление, будто Земля необъятна, хоть на Млечном Пути она выглядит как крошечный шарик, да и вся наша галактика — не более, чем песчинка в космосе. Тогда для чего все это космическое пространство? В чем его назначение? Если только в том, чтобы принять наши бедные души, так этого в миллиард раз больше, чем надо… Но если и вправду Бог создал мир, так почему Он его задумал таким огромным?

— Ах, странник!.. У меня есть ответ. Пустота — вот что тревожит, именно она заставляет нас искать близость с себе подобными. Прижимаемся друг к другу, чтобы не чувствовать себя одинокими, крошечными. Строим соборы, чтобы заполнить свою жизнь. Некоторые сумасшедшие пишут книги, чтобы прийти почти к тому же… Говоря по правде, желая пробудить в нас любовь, Бог не нашел ничего лучше бесконечного пространства.

Я тогда не попрощался с Фернандо и утром следующего дня пришел в дом Джильды. Джильда мыла лестницу перед входом рядом с мимозой, согнувшейся под тяжестью созвездия цветов.

— Где ваш брат? — спросил я после того, как поприветствовал ее.

— Ну, как ты думаешь, где еще он может быть? В соборе, черт возьми!

Жизнь вернулась в привычное русло. «Все встало на свои места», — подумал я в ту минуту. Ну, вот и хорошо, и этого вполне достаточно. Я остался доволен.

— До свидания, Джильда! Удачного вам дня!

Этим утром я так и не навестил Фернандо. Возможно, не увижу его больше никогда. Но для себя решил, что буду вспоминать о нем так, как он просил: «Улыбаясь и смеясь, ведь именно так я буду вспоминать о тебе».

Автобус номер 282, в последний раз. Направление — столица и офис Нади, куда я ворвался как смерч во время обеденного перерыва. Она — в кругу коллег — приготовилась впиться зубами в бутерброд.

— Я ее похищаю! — воскликнул я.

Все пристально смотрели на меня. Я быстро все уладил.

— Во второй половине дня Нади не будет! И на завтра она берет отгул. Вы не могли бы сообщить об этом начальству?

— Негодник, ты хочешь убедить заинтересованное лицо…

— Пошли! — прервал я ее, схватив за руку. — Не будем терять времени!

И я поднял ее на руки, как ангела.

Два дня безумия в вихре богемной жизни в кафе и всепоглощающих вздохов в алькове. Долгая ночь в отеле «Ритц», что украшен темными пятнами «морской пенки», и во всех тех «высоких местах», которые я посетил когда-то, блуждая как тень, и тех, которые избегал. Лa Чуэка, вотчина Педро Альмодовара, где во время обеда ноги покоятся в теплом песке; квартал писателей, где Лопе де Вега произвел на свет тысячу пятьсот произведений и пятнадцать душ детей; та же лихорадка охватила и меня. Испив осевший пар роскошных гостиниц, в хрустальном баре отеля «Урбан» под огромной чарующей итальянской люстрой я чуть было не сказал Наде, что хочу жить с ней вместе. Такое вот сверкающее сиюминутное ощущение молодости! Затем мы кочевали по мрачным тавернам, позволяли китаянкам на Главной площади массировать нам ноги, танцевали в темных сырых катакомбах «Театро де Лас Акуас» под музыку рок-группы «Чамбао» или что-то в этом роде, певшей о трагедии иммигрантов, которые тонут во время плавания на воображаемый иберийский остров Аркадия. Мы переходили из одного бара в другой, снова и снова. От шумного веселья с музыкой и танцами до потешного шоу любопытных дам в «Гула-Гула». Наши бодрые тела и горящие взгляды сплетались в стремительном порыве под аккомпанемент известных припевов, которые возвращали нас в студенческие времена на Мальте или задолго до них, когда все слушали Шанайю Твейн, Бон Джови, «Уайт Таун», Даруда и его «Торнадо»… Надина юбка цвета сапфира слегка приподнималась, и у этой юбки была короткая как дрожь, как электрический разряд, история. I could never be your woman.[23] Ночь запомнилась вплоть до перламутровых блесков, что делают ее вечной.

На следующий день мы обедали в одном из заведений под вывеской «Музео-дель-Жамон», где с потолка свисают окорока. Стоя съели окорок-дыню. Солнце снаружи лизало наши тарелки, наши руки, которые находили друг друга на стойке бара. Ногти Надиных пальцев были лилового цвета.

— Останься хотя бы на День Сан Исидро, — предложила она.

Это грандиозный праздник в честь святого покровителя Мадрида: целую неделю идут концерты и спектакли, фейерверки, всевозможные развлечения, ночные балы на открытом воздухе и народные гуляния на лужайке Сан Исидро. Еще один мимолетный порыв — ведь мне так нравилось быть вместе с Надей, — от которого я поспешил избавиться, чтобы раствориться в благотворной для писателя тишине.

— Будет множество коррид! — снова воодушевилась она. — Надо, чтобы ты хоть раз в жизни увидел корриду.

— Коррида меня мало интересует…

— Но ты же пропустишь потрясающую книжную ярмарку в парке Ретиро.

— Ты никогда не угомонишься!

— Да, это точно. Ну, что ж, увидимся через восемь лет, как обычно?

— Как только закончу книгу, вернусь к тебе. А может, ты приедешь ко мне в Париж?

— Или в Барселону…

— Прекрасная идея.

— Поедем смаковать леденцы из киви в том магазинчике, где их варят, Папабуббль.

— Или залепим зубы нугой в парке Гуэль!

— Зачем?

— Но сосать леденцы из киви ничуть не легче. Так где же лучше встретиться, в Париже или в Барселоне?

— Иногда мне хочется узнать, на какой планете ты живешь. Похоже, вы с Фернандо прибыли с одной и той же планеты.

С влажными глазами она обняла меня и пожелала удачи при встрече с отцом. Я стремглав помчался на посадку — с болью в сердце и отягощенный (уже!) чемоданами воспоминаний.

Странные чувства возникают при возвращении в свою страну — как будто после велогонки «Тур де Франс», что длилась не три недели, а четыре месяца, когда после взрыва эмоций снова погружаешься в банальную повседневную жизнь, где уже нет ни того ежедневного возбуждения от пробега, ни напряженности от подстерегающих неожиданностей. Закончилось важное событие, далекое и фантастическое, как будто его и не было никогда. Меня постигло смешанное чувство, сродни похмелью или возвращению солдата домой, но, несмотря на меланхолию, я все же ощутил прилив силы и целостность — мое приключение поднялось в цене.

Еще более странным оказалось снова видеть отца — он сбрил усы. Мы пошли на могилу мамы. Я не мог поверить в то, что она была там, внизу, под этим квадратом из белого мрамора, на котором начертаны две даты: 1953–2007. Видеть там выгравированным ее имя было выше моих сил, и я навис над ним, как призрак без руля и ветрил. Ее прах развеяли в саду возле дома, так что под этой холодной плитой, ослепительно блестевшей в лучах майского солнца, ничего не было.

Я хотел извиниться перед отцом за то, что оставил его одного. Отныне он жил, ел, спал в одиночестве… Я никогда не понимал, никогда не знал человека, связавшего жизнь с моей матерью. В этой картине, на которую меня отговаривали смотреть, недоставало чего-то важного.

Я опасался его одиночества, поскольку впоследствии оно могло нас сблизить, тесно связать; наше обоюдное молчание тайно создавало эти узы. Прошло пять дней, я вернулся обратно в Париж, смирился с мыслью, что отец все понимает, и наше расставание больше не казалось долгим. Я ни в чем не покаялся, ни в чем не признался, оставив за собой право сделать это письменно.

Сразу же по возвращении в Париж, лишь только войдя в квартиру, я схватил знаменитую коробку из-под чая, которую подарила мать. Одна из гейш будто подмигивала мне из-за веера; ее шелковое кимоно напоминало платье Джильды, а от карминно-серебристого мага исходила мудрость Фернандо. На темном основании коробки был четвертый персонаж — нарисованный со спины маленький мальчик, несущий хозяину миску, из которой торчат две палочки и несколько суши. Кем он был: слугой мага? Или его сыном? Я отправился закупать чай «Свет Востока», в большом количестве, чтобы хватило на все лето, пока буду работать за столом в своем кабинете. Больше ничего не оставалось, как писать. Обо всем. Главное — писать.

Постепенно крепло убеждение посвятить роман отцу. Дело продвигалось хорошо, я писал по два-три часа в день. Ближе к вечеру начиналась светская жизнь, с другом или подругой мы отправлялись пить горячий шоколад, и я с восторгом рассказывал о моем тайном бегстве в Мадрид. Этот шоколад был никудышным по сравнению с тем, что я пил в «Сан-Гинес». В разговоре порой проскакивала, как удар молнии, блистательная фраза, которую я запоминал и затем реинвестировал в книге. Никакого особенного метода сочинительства, кроме этого, у меня не было. Я действовал интуитивно, рискуя зайти туда, куда ведут неизвестность и желание, и в каждой новой главе мне хотелось удивить себя. Я не задумывал никакого плана, никакой предварительно разработанной архитектуры: мне подходила только педагогика Фернандо, его органический метод.

Наконец работа заполнила все мое время, и это воздалось сторицей. Склонившись над белым прямоугольником листа, я оказался поглощенным этим пространством, как строитель своим собором, и уходил далеко за пределы видимого мира по направлению к лунному морю или неизведанной земле наших душ. Это доставляло нескончаемое наслаждение, наполовину плотское, наполовину религиозное. В минуты творчества я полностью растворялся и жаждал писать всю жизнь. Стало быть, мне предстоит пожизненно вращаться вокруг солнца, имя которому Господь Бог.

Регулярно приходили новости из Мадрида, они меня подбадривали. Сообщения по электронной почте, мобильному телефону. Надя ни разу не упомянула о каком-нибудь другом мужчине, впрочем, зачем ей это делать, если даже… Я скучал по ней. Тем не менее вряд ли смогу выдержать ее повседневное присутствие в моей жизни. Я сформулировал одно странное правило, думая также и о своей матери: не сумев привыкнуть к присутствию рядом любимого человека, никогда не сможешь смириться с его отсутствием. Может, эта общеизвестная истина годится только для меня? Или она впору всякому художнику? Или каждому из нас? Я соглашался со многими парадоксами, как и с тем, что доставляло мне наслаждение в рутине писательского труда. Возбуждающая рутина, полная неожиданности, как вкус вишни. Она создавала четкие очертания моей жизни, задавала ритм… И основной парадокс приобретал ясность: пусть живем мы единожды, но вся наша жизнь проходит повторяющимся образом. Поэтому вполне естественно, что нам очень трудно согласиться с мыслью о конце своей жизни и жизни близких родственников…

По вечерам, когда шар солнца катился по цементной гальке парижского пляжа, я предавался высоким мечтам: мысленно возвращался к своей книге, воспоминаниям, глазам Фернандо. С пером в руке я поднимался над всем, едва касаясь голубого океана. И воскресали в памяти некоторые забавные истории во всех подробностях. Как в то утро, когда прямо перед собором пятидесятилетний продавец помидоров предложил Наде прокатиться с ним верхом на лошади. «Я тебе приготовлю омлет!» — горланил он. Ну, прямо-таки двойник сержанта Гарсиа из «Зорро», тот же дородный ухажер и та же трогательная добродушная неловкость. Наслаждаясь вкусом свежих помидоров, мы шли по улице; сержант бежал за нами вдогонку, неся что-то в руках. «На, держи, — сказал он Наде, — это тебе». Он вручил ей нечто вроде бутылочной тыквы, оранжево-зеленая горькая тыква — странный подарок. Надя расхохоталась, так как по-испански «подарить бутылочную тыкву» означает… «насадить на грабли»!

Ночное небо столицы часто напоминало чернильницу, опрокинутую на светлое пятно моих идей. Может, это внушал образ матери, который чудился мне? Мое сердце округлялось, не в силах в это поверить. Затем опротивело описывать жестокую реальность: ее атрофический боковой склероз, и застоявшуюся тяжелую воду, и то, что каждый год во Франции совершается десять-пятнадцать тысяч тайных эвтаназий. Шизофрения великой страны, которая по каким-то моральным причинам не признает законной смерть из сострадания, но запросто может послать своих сыновей, находящихся в полном здравии, погибать в Афганистане или в другой горячей точке… ни за что! Сколько лишенных свободы людей — заложников своего немощного тела, осужденных на муки до решающего момента избавления — обращалось к президенту Республики с просьбой разрешить эвтаназию! И все получили отрицательный ответ, некоторые покончили с собой до того, как получили ответ, не в силах терпеть мучения. А если я отошлю свою книгу президенту, что же тогда — бежать в Венесуэлу? Неужели меня признают преступником? Бывали минуты, когда я чувствовал, как меня истязает, мучает демон за то, что вынашиваю ангела в себе.

Почему же то, что разрешено при зачатии человека, запрещается совершать в конце его жизни? Как может одно и то же общество соглашаться с абортом и одновременно отвергать эвтаназию? Разве оба эти принципа не находятся на одной и той же этической прямой? Ибо мораль (как крайняя необходимость) — это общественная конструкция, что вводит в заблуждение. На основании этой морали французский закон требует не прекращать медицинский уход за тяжелобольными людьми, любыми средствами продлевать им жизнь. Стало быть, закон оправдывает агонию. А она может длиться днями, неделями, и на протяжении всего этого времени больной трясется в ужасных конвульсиях на глазах своей семьи, которая дежурит у его постели. И это считается нравственным? Или более духовным? Власти называют это «прогрессом». Но если разрешить агонию более нравственно, нежели ее прекратить, то очень скоро появится телевизионная передача, в которой вы увидите отснятую на пленку агонию. О, это будет спектакль, достойный своего имени! Кстати, в прогрессивной Швейцарии, где власти все еще ставят запрет на ходатайстве о применении смертельной микстуры, один врач как-то отснял на кинопленку агонию четырех самых терпеливых кандидатов на самоубийство: видно, как они задыхаются с заполненным гелием пластмассовым пакетом на голове. Доктор отослал ролики прокурору Цюриха — единственное средство, которое он нашел, чтобы заставить того осознать проблему. «Смотреть эти записи было невыносимо, — заявил прокурор. — Прежде чем умереть, люди очень долгое время мучаются в судорогах».

В подобном случае ни о какой морали не может быть и речи — только о благе. Совершить это благо довольно просто: достаточно прочитать то, что говорят глаза, и протянуть руку.

Фернандо с грехом пополам приспосабливался к расплате за славу — наплыву туристов летом. Один-два раза в неделю его навещала Надя, а также Кадель: «Собор — это как раз то, что надо для девушек!» — писал он мне. Благодаря религиозному произведению Фернандо, которое восхищало девушек, Каделю удавалось завоевать симпатию своих избранниц.

В июле этого же года еще один Кадель из Австралии заставил всех говорить о себе: велогонщик Кадель Эванс приехал на «Тур де Франс» с намерением победить. Но своим неудачным падением и выжидательной тактикой, провозвестницей ограниченных возможностей на высокогорье, он избавил болельщиков от расходов на прогнозы. Трофей завоевал никому не известный молодой мадридец Хуан Гонзалес, прозванный Speedy Gonzales в честь прыткой мышки из мультипликационного фильма. Об этом без стеснения сплетничали в среде журналистов, увлеченных полемикой о допинге… Гонзалес нанес фатальный удар на этапе Альпы — Дуэз, доказывая теорему сопровождающего велогонку Жан-Поля Веспини, согласно которой Тур выигрывают на Альпийском лугу. Устремив взгляд игуаны в асфальт, с гримасой боли Эванс преодолел двадцать один зигзаг, прижавшись к своей «машине», чтобы в конечном счете признать себя побежденным в Париже.

В Мадриде, куда Гонзалес вернулся осыпанным золотом героем, Надя и Кадель с дрожью от волнения устроили настоящую дуэль. Впервые за долгое время я не перемещался по маршруту велогонки. Прибытие участников в Париж и подиум на Елисейских полях в этот раз меня не взволновал. Разумеется, я всегда с увлечением следил за велогонкой «Тур де Франс» и восхищался гонщиками, но сейчас я уже сомневался в том, что требует больше мужества: проехать на велосипеде четыре тысячи километров за три недели или строить в одиночку собор на протяжении сорока лет? И почему первый подвиг сразу же получает всеобщее одобрение, а второй воспринимают как эксцентричность, буффонаду? Почему первый привлекает к себе спонсоров со всего мира, а второй — нет? Почему на протяжении столетий власти готовы тратить сотни тысяч евро, чтобы заполучить городской этап велогонки, что выливается в затраты на очень дорогую рекламу, и не признают альтернативных подвигов, которые, как мы это уже доказали, им ничего не будут стоить и тоже могут увлечь толпу? И разве все те успехи и увлечения, что генерируют такие современные достижения, как Олимпийские игры или финал Чемпионата мира по футболу, не кажутся мелкими и странными рядом со столь великим произведением искусства, как Нотр-Дам-дю-Пилар?

Меня пронизывал холод при мысли о том, что я — один из немногих, кто знает правду: великие герои, великие лидеры — это те, кто идет, а не бежит. Иисус, Ганди, тот же де Голль, если хотите… они всегда шли. Великие дела совершаются не спеша, терпеливо! Почему же этого никак не могут понять все те президенты, что в погоне за современным имиджем — полон молодости и динамики — бегут напоказ трусцой в шортах и кедах? Но у бега трусцой есть только одно значение — трястись, семенить. Неужели им невдомек, что они смешны?

И потом пришло это письмо.

На календаре середина сентября, прохладно, уже зашелестела осень. Возобновление литературной деятельности достигло апогея, хотя лежащие неподвижно на прилавках романы вызывали у меня досаду — кризис не свирепствовал разве только в мировых финансах… Я преодолел точку равновесия рукописного рычага, после чего, как известно, книга близится к завершению и работа над ней вот-вот закончится. Тогда я намеренно замедлил темп написания книги, желая насладиться каждым мгновением, каждым испытанным чувством, оттягивая минуту проведения — как это делал Фернандо в своем соборе — прямой последней линии, наименее вдохновенной. Я резвился, выводя пером слова на бумаге.

И все-таки я был счастлив оттого, что заканчиваю эту историю. Скоро узнает о ней отец, правда, я еще не решил, что лучше: предложить ему прочесть рукопись романа или подождать, пока роман выйдет в свет. И еще я принял очень важное решение: если до декабря смогу договориться с хорошим издателем с бульвара Сен-Жермен, тогда продолжу заниматься писательским делом и никогда не вернусь к работе в студии звукозаписи. Я отослал рукопись по почте, полагаясь только на весомость текста: издание по дружбе меня не интересовало, хотелось узнать правду о своих писательских способностях. Или сила моего слова — или ничего.

Уже вертелась в голове мысль о Барселоне, встрече с Надей и жизни в вихре фламенко. Да, меня такая жизнь прельщала. И я все чаще думал о ней, когда вдруг пришло письмо. Усыпанный почтовыми штампами белый квадратный конверт. Из Мехорада. Ну, конечно, это мэрия направила мне письмо, так как внутри — брошюра с фотографией собора на обложке! Боже милостивый! Глаза сощурились от недоверия. Затем удивление исчезло, и взгляд задержался на качестве иллюстрации и цветных клише внутри. Ярко-синий купол, мозаичная облицовка крипты, махровый вид красных шлакоблоков, установленных наоборот. В конце — короткая биографическая справка об архитекторе и его фотография — та самая, которую напечатали в «Эль Мундо». Невероятно… Потрясающий подарок, тайну которого Надя тщательно хранила.

Похоже, мэрия совсем недавно выпустила эту брошюру для туристов и любопытных. Текст напечатан на трех языках — английском, испанском и французском. Неужели в честь моего активного участия? Мне было приятно это сознавать. С колотящимся в груди сердцем я погрузился в чтение, дрожащими руками переворачивая страницы (волнение охватило аж до самых кончиков пальцев). Я был потрясен этим официальным признанием и в то же время говорил про себя: «Ну, надо же, как неумело люди пишут!» О соборе и впрямь рассказано холодным, ученым языком. Ох уж эти специалисты! Они не поняли, что драгоценный минерал кроется в манере изложения.

Они рассуждали о том, что очевиден «компромисс между двумя стилями: центральная часть строения и та, что относится к классическому базилику романских сооружений — при этом главная идея выражена во внутренней части посредством пересечения цилиндрических сводов в продольном и поперечном направлении…» От таких фраз хочется рвать на себе волосы. И ведь никакой связи с сюжетом! По поводу дверей не намного лучше: «У дверной коробки мелкая глубина. Прямоугольный паз, который используется для крепления створок дверей, скошен до уровня каменного выступа, довольно толстого относительно дверных косяков и плиты перекрытия. Кроме того, в ригеле и на дверном косяке видны насечки в виде ступеньки, что позволяет устанавливать ригель раструбным соединением. Этот способ известен еще со времен каролингской эпохи, но в XII веке он исчез…» И конечно же незабываемое: «Маленькая колонна второго окна на южной стене представляет собой астрагал при соприкосновении обеих капителей…»

О, как меня уморила глупость этих эрудитов, которые добивались излишнего правдоподобия и полностью упустили искусство импровизации Фернандо. Мне было интересно, как старик отреагировал на всю эту чушь, впрочем, он ведь не умеет читать. В эту минуту произошло нечто очень странное, сродни волшебству. Небо в окне на кухне внезапно приобрело глубокомысленный вид. Облака заблестели, словно растрепанные волосы ангела в слиянии лазурной синевы и охры. Засверкала старая облицовочная плитка ванильного цвета, как будто на нее опустился сверху золотой листок нежно-розового оттенка. Я нагнулся, чтобы поднять его; это был сложенный лист бумаги, который выскользнул, когда я открывал конверт. Я развернул его…

Странник,

Это и вправду я, церковный шут. Все эти дворяне, что меня презирали, мешали с грязью, теперь мне поклоняются. Их глупость меня тешит. Как видишь, я выучил алфавит. Я очень старался, чтобы заткнуть последний фонтан их насмешек… После твоего отъезда никто мне не читал вслух Библию. Без этой музыки тоскливо, как в те времена, когда мне так не хватало моего храма. Я обратился к Наде с просьбой, чтобы она обучила меня грамоте. Она согласилась, стала приходить сначала один раз в неделю, а потом и два и три раза в неделю и во все свои свободные дни. Я делал успехи. Я был счастлив, старательно выписывая гласные, согласные, затем слоги и наконец — мое имя и имя Бога. Твое имя я так и не вспомнил, потому что всегда называл тебя «странником». Но это прозвище тебе уже не подходит, так как ты должен был остановиться, найти себе приют. Даже если ты уже обрел свой дом, знай, что здесь, в Мехорада, у тебя есть второй дом. Я тебя приму как отец родного сына.

Надеюсь, что вы с отцом наконец доверили друг другу все то, о чем пытаются сказать глаза и сердце. Я до сих пор сожалею, что не поговорил по душам со своим отцом. В глубине меня навсегда останется горечь, словно проглотил маленькую книжку Откровение Иоанна Богослова. Ах, как мне хочется ее прочесть! Помню, стоило услышать эти великие слова из уст Джильды или из твоих уст, как начинала звучать музыка. Не в силах больше сожалеть об упущенном времени и страдать, я решил обучиться грамоте. И должен заметить, твоя Надя — прекрасная девушка. Будь мне столько лет, сколько тебе, и если бы не любовь к Деве Марии, непременно женился бы на Наде. Она достойна самого лучшего.

Хочу тебе напомнить, что главная причина всех наших неурядиц кроется в нас самих. Каждый день на протяжении прошедших четырех месяцев я напоминал себе об этом, пока перо не перенесло на бумагу мои мысли, чего не мог раньше даже представить. Наконец я читаю и пишу! Я — шут, тупица! Я добился успеха, все мое существо трепетало от радости и гордости. Сегодня я читаю и пишу так же, как строю из камня и закручиваю винты: интуитивно. Я понял, что есть настоящее счастье, — это когда слово находит свою дорогу между камнями. Тогда ты вправе браться за книгу. Когда закончишь писать книгу, пришли мне ее, пожалуйста. Я прочту. Потом ты напишешь другие книги, и каждый твой следующий труд накроет предыдущий, как кирпичная кладка, ибо ты непременно захочешь, как и я, неутомимо продолжать свое дело. До конца. До тех пор, пока серые души, которые кишат и топчутся на нашей земле, не поймут, до какой степени ты расширяешь их мир. Писатель — тот же строитель, только он работает со словами, а не с камнями, обрабатывая их смазкой или краской, и делает это для того, чтобы строить и расширять мир других людей.

И последнее. Несмотря на все усилия, я так и не понял, что говорится в этой брошюре о моем соборе. Ты можешь мне растолковать? Надя также в этом ничего не понимает. И вполне возможно, что это нельзя понять, потому что они нас не полностью поняли. Надеюсь, твоя книга их пробудит, надеюсь, они в конце концов поймут. Тебя и меня. Мы с тобой как светлячки в ночную мглу, и заря еще не скоро наступит…

Береги себя и думай о своем будущем.

Твой друг, твой духовный отец,

Фернандо

Руки дрожали, ладони стали влажными. Промок лист бумаги — светлое письмо, от которого все во мне застыло. Небо вдруг окрасилось багрянцем, омыло кухню расплавленным рубиновым светом или соком черники, и от этой потрясающей мощи наворачивались слезы, но я не позволил им пролиться, ибо комната впитала столько счастья, что мне не хотелось беспокоить этот расплывающийся свет, столь прекрасный, нежный и такой горячий… где все еще блуждает душа моей матери… Пришли на ум последние строки книги, которые могли бы завершить эту эпопею в миниатюре:

Посвящается моему отцу,

чтобы он понял.

В окне сверкнула голубая молния, словно подмигнула, и я подумал, что должен к этому добавить:

Посвящается всему миру,

чтобы он тоже понял.

Дань уважения Хусто Гальего

Есть жизнь. И есть нечто такое, что эту жизнь порой окружает, выражая ее разнообразие и изумление, силу радости и горечь поражений; это называется искусством, в данном случае литературой. Я убежден, что вымысел об отшельнике, который собственными руками выстроил собор, признают неправдоподобным. И все-таки он существует — этот человек из кости и плоти. Его зовут Хусто Гальего Мартинес, и он совершает богослужение в Мехорада-дель-Кампо, как тот герой, что меня вдохновил.

Окрещенный им в честь Девы Пилар собор Nuestra-Senora-del-Pilar вот уже почти полвека упрямо продолжает расти на бывшем пшеничном поле, доставшемся ему в наследство от родительского очага. Хусто Гальего родился в 1925 году (по его словам), у него мозолистая и все еще крепкая рука и карие искрящиеся глаза. Я повстречался с ним 28 июля 2008 года, будто открыл книгу легенд, магическая сила которой околдовывает навсегда.

До этой встречи я испытывал почтение к образу Хусто и его собору. Современные средства информации изобразили другое время (время вне времени). Речь идет о телевизионном документальном фильме Ксавье Бодуэна, который был показан на телеканале ARTE, о статьях в международных газетах (кое-что до сих пор можно найти в Интернете), любительских фотографиях и комментариях на сайте «La Toile», видеозаписях на сайте «You Tube». Из Хусто Гальего создали нечто вроде иконы, преувеличивая некоторые черты и деформируя иногда реальность ради того, чтобы создать сенсацию. Хусто даже играет роль в рекламном ролике для «Кока-Колы», где восхваляется газированный напиток «Аквариус». Эту рекламу снимали возле его собора и транслировали по телевидению Испании в 2005 году. Вокруг этого персонажа был создан иронический ореол, который мне захотелось развенчать.

В то время я жил в Страсбурге, когда меня вдруг захватила история человека, изгнанного из его монашеского рая (монастырь Санта-Мария-де-ла-Хуэра в Сориа), отчего он стал таким же несчастным как тот камень, который задумал обуздать. По крайней мере, так утверждали все источники информации. Хусто был болен туберкулезом, и чудо своего выздоровления он приписывал Мадонне. Закладывая первую плиту того, что станет его произведением искусства — его шедевром — 12 октября, в день Девы Пилар, он хотел таким образом выразить ей свою благодарность. «Вначале, — рассказывал он мне, — я хотел взять за образец церковь Санта-Франциско-эль-Грандэ в Мадриде, куда люблю приходить по сей день. Но затем решил сделать нечто более грандиозное. Как замок».

Он размышлял о соборе Святой Софии в Константинополе. Жители Мехорада то насмехались над ним, то возмущались. Мэрия, как и епископ, скептически за ним наблюдала. Его прозвали «шутом Господа Бога». А ему все нипочем, он упорно продолжал начатое. Будучи крестьянином, Хусто продает часть своей земли, чтобы оплачивать налоги и финансировать строительство. Использует все, что попадается под руку: в одной колонне на месте капители установлена заштукатуренная покрышка от колеса, в другом месте ободок от белых пластиковых ведер украшает башню. Я это видел! И здесь заканчивается граница между мифом и реальностью, между тем, что претендует быть правдой, и тем, что безусловно является таковым: конструкция размером восемь тысяч квадратных метров с куполом высотой тридцать семь метров и диаметром одиннадцать метров, с двумя башнями на западном фасаде и пятью боковыми башенками чуть пониже, включая четыре дома священников, два монастыря, зал капитула, ризницу, будущую библиотеку, крипту с вымощенными плиткой ступеньками, религиозные фрески, бюсты статуй в человеческий рост, витражи ручной работы… Я уже не говорю обо всем другом, так как, и вы теперь это знаете, у камня есть свой язык, который не передать словами, об этом храме невозможно рассказать. Его надо видеть, рассматривать. Этот храм вдохновляет и заставляет сосредоточиться. Прикасаемся к нему. И, как Святой Томас, жаждем прикоснуться к таланту, который все это создал.

В то утро, 28 июля 2008 года, все было залито голубым цветом. Безмерно голубое небо сияло над Мадридом. И очень горячее. Выхлопные газы наполнили подземный автовокзал, что расположен на станции метро «Аменида Америка». Автобус номер 282.

— В собор? — спрашивает шофер.

«Деревня улучшенной планировки» привлекает к себе очень много туристов.

— Да, — отвечает Пилар Моралес, наша испанская подруга — гид и переводчик.

— Вам выходить на конечной остановке.

Вдоль автострады, что ведет к Мехорада, раскинулись высушенные солнцем земли и поля желтого цвета. Кризис в строительстве оставил заметные следы, некоторые строения так и не сдвинулись с мертвой точки. Во время поездки пытаюсь представить, насколько реальный Хусто отличается от вымышленного персонажа, которого я создал, услышав эхо его истории. Даже не знаю, как все получится, вдруг не будет возможности с ним познакомиться.

Не прошло и получаса, как мы уже ехали по поселку, и неожиданно в лобовом окне автобуса поверх деревьев показались стальные ребра громадного купола. Ярко-синего цвета, более глубокого, чем та лазурь, которую они сжимали. Конечная остановка. Спускаемся по узкой улочке, и перед нами вырастает Нотр-Дам-дю-Пилар. Грандиозный собор похож на те изображения, что я видел в Интернете. Словно строительство вот уже два или три года как остановилось, но это ложное впечатление. Собор расположен возле круглой площади на перекрестке улиц Санта Роса и… Антонио Гауди!

Редкие прохожие оставляют собор без внимания, ведь он является частью местного пейзажа. Впрочем, если не считать высокие кругообразные ступени паперти песочного цвета, голубой каркас различных сводов и основание из серого бетона, то благодаря господствующему в нем кирпичному цвету собор сливается с жилыми домами, теснящимися рядом. И только необычайный размер и круглые формы или торчащие предметы — арматура и железные конструкции — отличают его от них. С левой стороны собор прикрывают зеленые сосны, верхушками взлетевшие к самому небу. Эти сосны, как и те деревья, которыми огорожен детский сад на другой стороне круглой площади, посадил Хусто.

Собор растянулся на пятьдесят метров вдоль улицы Антонио Гауди, достаточно покатой.[24] Портал и паперть расположены на наклонных лестницах, которые их высоко поднимают, придавая западному фасаду больше величия. Светлые ступени великолепно отражают солнечные лучи. Голубые перекладины — все тот же голубой цвет! — перекрывают доступ в главный вход, где беспорядочно валяются коробки и доски.

И вдруг на этих просторных светящихся волнах появляется маленький человек. Это он — местный мастер. Его узнаешь с первого взгляда по коротким седым волосам и шерстяной шапочке томатного цвета. На нем синяя спецовка, холщовые штаны и башмаки на веревочной подошве; из кармана спецовки торчит красная ручка резака. Вновь красный и голубой. Основные цвета церкви и ее отделки, как в тех фильмах, где он запечатлен за работой. Будто сам создавал свой персонаж, искусно владея законами рекламы. И этот образ кажется в высшей степени правдивым, подлинным.

Поначалу он не обращал на меня внимания, пока вдруг не пронзил мимолетным суровым взглядом. Буквально замораживающим — это в такой-то зной! Зачем вторгся на мою территорию? Что здесь делаешь со своим фотоаппаратом и блокнотом в руке? Хусто что-то бурчит себе под нос и скатывается вниз по лестнице, не скрывая недовольства. Его опережает один тип лет пятидесяти, с черными вьющимися волосами, немного крупнее его. Внизу, возле ступеней, — продавец овощей на грузовике, полном товаров. Хусто спрыгивает на куски металлолома, которые валяются там. Затем эти трое мужчин довольно энергично беседуют, пока мы огибаем собор, желая проникнуть внутрь через боковой неф.

Меня разочаровал холодный прием, хоть я и предвидел грубость Хусто. Ну, разве может крестьянин-ханжа, целиком поглощенный своим увлечением и брошенным вызовом, да еще живущий нелюдимом, быть иным, нежели грубым и жестким? Утешаю себя возможностью посетить по собственной воле это головокружительное здание, которое производит впечатление равно как алтаря, так и пещеры Али-Бабы, где рядом с распятием валяются всякие безделушки, что свидетельствует о разуме скорее шутливом, нежели суровом. Первым, на что мы наткнулись при входе, был прикованный к полу огромный железный ящик голубого цвета, предназначенный для сбора… пожертвований! А Хусто не теряет времени даром. Это нас развеселило. К тому же на противоположной стене мы увидели объявление ярко-желтого цвета, на котором он дерзко написал заглавными буквами свои банковские реквизиты. Я их переписал с оригинала один к одному:

PARA DONATIVOS POR INGRESO

EN BANCO; BANCO POPULAR EN

C/CORRIENTE № 70/10731–09 AGENCIA: 540

A NOMBRE DE: JUSTO GALLEGO MARTINEZ

MUCHAS GRACIAS

Сквозь верхние витражи и незавершенный купол проникает прекрасный свет, полирующий пыльные леса в поперечном нефе. Шла работа с окрашенными фресками. Этим тяжелым трудом занимались трое или четверо рабочих. Одному из них Хусто (вернувшийся во внутреннюю часть) поднимает с помощью каната радио. Мы все время перемещаемся. Вот репродукция савана Христа, план строительства в масштабе сотой доли, поэма во славу маэстро… Поэма вывешена на большой пластиковой доске для объявлений, там же висят фотокопии посвященных ему статей. Рядом с этими удивительными вырезками из прессы старательно выведено мелом изречение: «Господь — пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться».[25] Уж нет ли тектонического разногласия между показной рекламой и этой духовной фразой, восхваляющей умеренность? Так кто же он, этот Хусто, живой парадокс или просто беспокоящийся, как и всякий другой, человек, который желает признания, который не смирился с жизнью вне своей эпохи и не упустил окончательно поезд порой циничной современности? И между тем всё в его соборе — плод человеческой силы. Никакого подъемного крана, никаких механизмов. Единственная механика — ликующее сердце.

Старший мастер с волнистыми волосами опередил Хусто, и именно с ним мы беседуем вот уже несколько минут. Его зовут Анжел Лопес Санчес. Я оказался в окружении людей с небесным звучанием имен, он — ангел, согласно его имени Анжел, а моя подруга Пилар — «Непорочное зачатие» (даже ее имя по отцу — Моралес означает «хороший», «могучий»). А Хусто Гальего — «праведник из Галисии». Интересно, он чувствителен к ономастике? Когда Хусто к нам присоединился, мы уже симпатизировали приветливому и спокойному, легко воспринимающему шутку Анжелу. Будучи ремесленником и живя в разных местах, где идет строительство, Анжел помогает старику уже восемнадцать лет. Сегодня он намерен сделать циркулярный витраж с изображением ягненка — на всех витражах представлен либо ягненок, либо голубь, либо глаз. Навязывается некоторая экономия, простота очертаний, то, что называется кустарным производством или спонтанным (инстинктивным) искусством. Анжел обмазал циркулярный стакан специальным клеем и затем на нем распределял, чередуя, красные и желтые стеклянные кристаллы. Все радиусы должны быть в точности одной и той же ширины. Анжел старается, но Хусто все равно недоволен:

— Ты — мастак все сделать кое-как!

В этом выговоре чувствуется нежность и есть также немного показного. Мы обходим вокруг стола, на котором установлен витраж (в том месте, где будет галерея, окружающая хоры), и наблюдаем за всем происходящим. Хусто скрупулезно рассматривает стеклянный стакан и с помощью пачки сигарет своего статиста осторожно выравнивает небрежно выложенные кристаллы. Он гримасничает в тот миг, когда приближается к совершенству. Глядя на комическое выражение его лица, мы улыбаемся. Он трогателен в этом нелепом одеянии и с движениями аккуратного школьника, в нем есть что-то от Луи де Фюнеса и великого Штраумпфа, только без бороды. При таком ритме работы ему понадобится два или три дня, чтобы закончить витраж… В прохладе священного места время остановилось.

Наконец Хусто поднимает глаза, и тогда Пилар спешит нас ему представить. Разумеется, Анжел предупредил о том, что старик не доверяет туристам — он не любит, когда его беспокоят во время работы, — и особенно журналистам, которые обещали ему целые состояния и не заплатили ни копейки. Телевидение оказалось наиболее скупым. В финансовом отношении он может положиться только на самого себя.

И когда Пилар сообщила ему, что я пишу книгу, Хусто взорвался:

— Книга? Ради чего? Чтобы продавать?

Но Пилар все равно улыбается, поддерживает диалог. Впрочем, в тот момент мне наплевать на книгу. Переполняет желание выразить свое восхищение этому человеку и тому, что он создал, сказать, какой восторг вызывает у нас его необыкновенное творение. Extraordinario! Понемногу старик расслабляется.

— А вы верующие люди? — спрашивает он.

Для моего душевного спокойствия это не столь важно.

— Да, конечно, — отвечаем мы.

Тогда он проявляет к нам больше доверия. И когда Пилар сравнивает Анжела с верным слугой Санчо Панса, старик ликующе восклицает:

— А я — настоящий Дон-Кихот!

И тут он улыбнулся во всю ширь. Словно зубцы феодального замка, обнажилось чередование зубов и дыр во рту.

Затем он снова взялся за работу. Скрупулезно стал обсыпать поверхность стеклянными кристаллами. Мне захотелось помочь. И я наклонился с его стороны.

— Нужна сноровка пальцев! — ворчит он.

С понимающим видом Анжел передает мне баночку клея, делая знак, каким образом его наносить. Едва я приступил к делу, Хусто нетерпеливо вырвал у меня из рук кисточку.

— Как картина! — говорит он, рисуя круги. — Как картина!

Понемногу он начинает нас воспринимать почти как своих коллег. В моем сопровождении есть еще одна молодая женщина, Летисия, — привлекательная блондинка, к которой, кажется, неравнодушен Анжел. Неоднократно отвлекаемый звонками мобильного телефона, он приглашает Летисию подменить его при проведении радиальных лучей.

— Великолепно! Великолепно! — восклицает Хусто.

Он предупреждает о существовании только одного горизонта — совершенство.

— Здесь желтый, здесь красный цвет! Rojo, amarillo! Красный, желтый!

Amarillo — цвет знаменитой майки, которую велосипедист Карлос Састре завоевал в Париже, но из этих двоих великий чемпион вовсе не тот, о ком все думают.

Согласившись, что «нельзя быть полностью нормальным, чтобы построить нечто подобное», Хусто разговорился. Он вспомнил о своей молодости, более легкомысленной, чем можно себе представить. «Я знал многих девушек, но чистая любовь Девы Марии — самая большая любовь!» Эта невинная любовь его воспламеняет, и он повторяет эти слова наперегонки: чистая любовь. Приводит цитаты из своей настольной книги, нечто вроде Евангелия от Девы Марии: Las Misticas Dios escrita par Maria Jesus de Agreda. Настаивает, чтобы мы купили по одному экземпляру.

— На каждого по одному экземпляру, понятно? Ни на всех один экземпляр, а один — на человека!

— К сожалению, я не владею испанским языком… — возразил я.

— Почему? Ты обозлен на Испанию?

Он намерен подарить нам обсуждаемый опус. Приблизительно сорок экземпляров он уже приобрел и раздал. «Когда находишь в книге свет, им надо поделиться», — поясняет он.

Хусто нельзя назвать неграмотным человеком, как писали в газетах и в Интернете. Он каждый день читает Библию, часто находит что-то ценное в книжных магазинах столицы, где продается религиозная литература, и сам пишет — я видел, как он торопливо что-то записывал на внутренней стороне пачки сигарет — несмотря на свой не столь уж совершенный литературный язык, как в том другом изречении, написанном на стенах: «Все сделаю для того, кто мне дает силу». Хусто также нельзя назвать отшельником, и он никогда не избегал городского сообщества Мадрида: регулярно ездит в Толедо, желая полюбоваться там собором, и в Сарагосу (два часа езды на автомобиле из Мехорада), дабы повидаться с другом — епископом доном Мануэлем Урена. Уж если говорить об одиночестве и обособленности Хусто, то они состоят в том, чтобы не прилагать никаких усилий для понимания тех, кто его не понимает. Это нам надо пытаться проникнуть в его мир. И дверь его собора, даже загроможденная, всегда открыта нараспашку.

Какой смысл ему жить как все? Почему, например, он не читает свою почту? Его почтой, помимо материального обеспечения, занимается Анжел. И вполне возможно, что идея доски для объявлений родилась по необходимости, и совсем не в голове хозяина. Впрочем, у Хусто нет собственности, все свои динарии он вкладывает в базилику. Все, чем он обладает, — это его храм и небо над головой. Вместе с шурином он живет в доме недавно скончавшейся сестры — эти крестьяне создали маленькую семью, ничего другого им не оставалось. Опираясь на трость, шурин появился ближе к полудню, на нем была рубашка в красно-белую полоску и голубая каскетка с эмблемой «Nokia». Обе девушки, что приехали вместе со мной, ему нравятся намного больше, чем чистая любовь! Он смягчает, насколько может, свой хриплый и зычный, как у ломовой телеги, голос. У него плутовские глаза сине-зеленого цвета, раскатистый смех, характерный для стариков-южан, и ни одного зуба во рту. Точь-в-точь персонаж из фильма «Дети дона Камилло».

Пришло время обеда. Обычно обед готовит маэстро. Но в этот раз один из рабочих принес целый поднос изысканных яств. Хусто от угощения отказался и принялся грызть местные земляные орехи, которые ему подарил кто-то из сельских жителей, аж целую корзину, она возвышалась на верстаке. Я сразу вспомнил моего прадеда-итальянца, который всегда довольствовался малым, самым необходимым, так как рос и жил в строгости. Когда ему предлагали что-то необычное, к примеру, устриц, он отказывался, заявляя: «Без этого можно прожить».

Анжел предлагает нам перекусить и показывает Хусто на пирожные с кокосом. Тот решается их попробовать.

— Обожаю кокосовый орех, — приговаривает он.

Мы ему рассказываем о кокосовых орехах на Мартинике — зеленые в маслянистом креме.

— Когда приедете ко мне в следующий раз, привезите оттуда один орех.

Он не доел свой десерт, предпочел «клевать» земляные орехи. Щуплый как зяблик, Хусто обладает невероятной силой! В восемьдесят три года! Неужели именно калорийное ограничение позволило ему сохранить эту силу?

— Мое любимое блюдо, — уточняет он, — помидоры с жаренным в масле картофелем. Очень люблю треску и никогда не ем мясо. Надо сохранить животным жизнь. Свиньи — это совсем иное, они произошли от людей!

Разразился хохот. Он даже не подозревает, что такой юмор подчеркивает его особенность, маргинальность, оригинальный способ видеть вещи. В эту минуту мне захотелось выучить испанский язык в совершенстве лишь для того, чтобы понимать смысл каждой его фразы, в том числе самой тривиальной, что похожи на жемчужины, которые не мечут перед свиньями, пусть даже те произошли от людей. И все-таки, какая великая фраза!

Итак, Хусто нам поверил. Можно сказать, что мы его приручили в том смысле, как говорит Лис в «Маленьком принце». Чего не скажешь о десятке туристов, рискнувших войти в храм на протяжении тех четырех часов, пока мы там находились. Старик бросил на них однажды пренебрежительный или подозрительный взгляд, потому что они не осмелились или не пожелали проявить интерес к нему, его произведению, и умудрились еще погнуть портал, защищенный от внешнего воздействия и людской бестактности.

Анжел пошел чуть дальше. «Вы благородные люди», — сказал он нам. Он имел в виду благородство сердца. И пригласил нас подняться под купол, куда по указанию мэрии в целях безопасности запрещено ходить. При восхождении винтовыми лестницами Анжел нам показывал просветы, строительные хитрости. Интересно, как эта конструкция вообще держится. Красные шлакоблоки не встроены, а сложены один на другой, бросая вызов основному правилу строительства. Они даже размещены неправильно, дырками к внешней стороне — в то время как туда должны заливать бетон, чтобы укрепить ансамбль, — и это придает стенам странный вид губки. Очень скоро все рациональное кажется здесь излишним. Ибо наверху открывается грандиозный, потрясающий вид. Когда идешь по крыше, кажется, что обнимаешь все небо. Аэропорт Бахарас расположен всего лишь в нескольких километрах отсюда, и каждые полчаса над нашими головами, едва не задевая, пролетает самолет. Плывем в голубом цвете. Ветер треплет наши волосы, виден весь Мадрид, гребни сьерры Гуадаррама, высушенные гребни плоскогорья, бассейн по соседству или вывеска Центра культуры перед западным фасадом. Какой поэтической фантазией надо обладать, чтобы задумать храм в этом месте! Живи я здесь, каждый день поднимался бы под купол собора. Я был опьянен этим великолепным сумасшествием и убедился в том, что третье изречение, написанное карандашом на стенах, не является химерой: «Исполнение мечты требует силы и мужества».

Мы спускаемся вниз. Не знаю, как благодарить Хусто и Анжела. Анжел полушутя предлагает переманить к себе Летисию, чтобы та сделала три сектора витража. Улыбка, теплое рукопожатие. Девушкам Хусто также пожимает руку, он не целует их на прощанье, желая остаться верным чистой любви Девы Марии. Прежде чем попрощаться, я не преминул сказать пару слов о соборе Страсбурга и его единственной башне.

— Какая у нее высота? — интересуется старик.

— Уже не помню…

Он настаивает с горящим взглядом.

— Ну, с чем она соизмерима?

— Много лет назад она считалась самой высокой в мире.

— Высота моих башен составит шестьдесят метров!

И он кинулся к рабочему, который раскрашивал фрески.

Вот так я расстался с Хусто. Или точнее — он со мной. Исполненный гордости от высоты, которой достиг.

Перед выходом я опустил денежную банкноту в голубую железную копилку под насмешливым взглядом шурина, который сидел на стуле в роли сторожа. При появлении молодых женщин он тут же поднялся с места, чтобы сладострастно их поприветствовать. Засыпал комплиментами. Уже в дверном проеме вдруг замечаем колокольню маленькой поселковой церкви. Той самой, куда Хусто ходит на мессу по воскресеньям. Эта церковь нам кажется слишком простой.

— После встречи с таким человеком начинаешь верить в существование Бога, — тихо говорит мне Летисия по дороге назад.

Мы покорены, очарованы. На очень долгое время. Я не раз оглядывался на западный фасад собора. На лестницы незаконченных башен, которые взлетели высоко в лазурное небо. Так кто же истинный властелин неба? Не знаю. Правда ли, что благодаря вере человек способен сдвинуть горы? Тоже не знаю. Но то, что в Испании вера помогает возводить храмы, это я знаю наверняка.

Оливье Ларицца

Примечания

1

«Мадлены» — сорт очень мягкого печенья, которое чаще всего покупали пожилые люди. (Здесь и далее прим. перев.).

2

Храм Святого Семейства — знаменитый проект Антонио Гауди, один из самых известных долгостроев мира.

3

Игра слов barbarie — варварство.

4

Цистерцианцы — католический монашеский орден, ответвившийся в ХI веке от бенедиктинского ордена.

5

Лук., 2:29, 30.

6

Ora et labora (молись и трудись) — девиз святого Бенедикта Нурсийского, который в 529 году основал монашеский орден бенедиктинцев, самый старый монашеский орден в Римско-Католической Церкви.

7

Иез., 3:9.

8

Et caetera, et caetera (etc.) — и так далее, и тому подобное (лат.).

9

Матф., 5:40.

10

Матф., 5:41.

11

Быт., 11:1–9.

12

Чуррос — крендельки, поджариваемые в масле.

13

Герои мультфильма Уолта Диснея «Пиноккио» по знаменитой сказке Карло Коллоди.

14

Матф., 7:7; Лук., 11:9.

15

Матф., 13:57.

16

Игра слов «гвозди» и пряности из «гвоздики».

17

Боб Дилан. «На крыльях ветра».

Сколько веков могут скалы стоять,

Пока не обнаружатся вдруг?

Сколько мы в силах терпеть и молчать,

Пока не свободны мы, друг?

(Перевод с англ. Т. Болягина и Т. Сикорской.)

18

Лорел и Харди — Стэн Лорел и Оливер Харди — американские комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, а Оливер — полным. Рождением их творческого дуэта считается 1927 год.

19

Игра слов: катодный или электронно-лучевой, что лежит в основе телевидения.

20

Быт., 1:28.

21

Иоанн, 1:1–4.

22

Формайк — фирменное название прочного жаростойкого пластика одноименной компании; часто используется для покрытия кухонной мебели.

23

Я никогда не стану твоей (англ.).

24

Принимая во внимание его местонахождение, скажет мне потом Хусто, невозможно было выстроить собор в направлении к Иерусалиму, вопреки тому, что утверждали некоторые источники. (Прим. автора).

25

Пс., 22:1.

Content

Оливье Ларицца
Храм

От автора

I Бесцветное Рождество

II И я повстречал другие глаза

III Наше восхождение

IV Уничтоженный Вавилон

V Упорство мечты

VI Главное — писать

Дань уважения Хусто Гальего

Примечания