Роман Трахтенберг

Алексей Богомолов

Рома едет в Кремль

По большому счету, задача писателя очень проста. За небольшим исключением, все слова давно придуманы. Важно лишь правильно расставить их…

Предисловие

Я даже не думал о том, что предисловие к этой книге придется писать мне. Наверное, мало кому из друзей, близких и многомиллионной армии поклонников Романа Львовича Трахтенберга могла прийти в голову мысль о том, что его яркая жизнь и блестящая карьера так неожиданно и страшно оборвутся осенним вечером 20 ноября 2009 года. А предисловие к нашему совместному творению собирался написать именно он. И это была единственная часть, которую мы не обсуждали. «Предисловие к книге пишется в последнюю очередь, тогда, когда весь текст уже готов» — так говорил мне Рома. Но написать его так и не успел.

Интересно, но за более чем десять лет нашего знакомства книга, которую вы держите в руках, стала первым и последним из наших совместных проектов. Правда, странно было бы для госслужащего в должности вице-губернатора Орловской области, которую я тогда занимал, публиковать под своей фамилией совместные с Ромой опусы.

А весной 2009 года ко мне наконец пришла Свобода в виде прекращения многолетней государственной деятельности и возможности нормально общаться с друзьями. Тут и случилась наша очередная встреча с Романом, ставшая судьбоносной. Я приехал к нему обсудить один из сюжетов с его участием для совершенно другой книги. Он прочитал текст, поднял на меня глаза, поправил очки и изрек следующее: «Предлагаю тебе написать роман. Две наши фамилии на обложке, все дивиденды пополам, я даю основные идеи и редактирую, ты придумываешь героев, сюжетные линии и собственно пишешь. Договорились? Думаю, в любом случае эта книга станет бестселлером…»

Почему я согласился? Во-первых, потому что по-настоящему любил и уважал Рому как друга, очень талантливого и честного человека. Во-вторых, мне была интересна подобная работа. И в конце концов, мы с Ромой понимали друг друга с полуслова: оба Весы по гороскопу (я родился 27 сентября, он — 28-го), оба Обезьяны по году рождения (только я на 12 лет старше). Оказалось к тому же, что у нас довольно близкие художественные вкусы, полно общих знакомых и много общего в отношении к жизни в целом.

Все вышесказанное не значит, что у нас не было споров по содержанию книги. Трахтенберг был в курсе всех литературных новинок, читал в день по новой книге, поэтому пытался просчитать идеальную формулу привлечения читателя к нашему новаторскому произведению. «Знаешь, — говорил он мне, — это должно быть как у Димы Глуховского в „Метро 2032“, но более динамично. Или как у Виктора Пелевина, только лучше. А может быть, как у Сергея Минаева? У него обложки красивые и раскрутка книг отличная. А может быть, пойти по пути Бориса Акунина?» На это я отвечал ему, что если мы будем писать в стиле кого-то из названных авторов, то у нас выйдет копия, которая всегда хуже оригинала. «А что делать?» — вопрошал Роман Львович, глядя мне в глаза. «Писать в стиле Трахтенберга и Богомолова!» — «А это как?» — «Не знаю, давай писать, как получится. Думаю, это будет ни на кого не похоже. Но так, как никто, кроме нас, написать не сможет!» На этой мажорной и оптимистичной ноте мы решили прекратить творческую дискуссию и начали работать.

Рома, правда, пытался заставить меня пристально изучить книги Владимира Глуховского, Михаила Елизарова, а также других модных авторов. Я честно купил некоторые из них, кое-что даже прочитал, но понял, что если начну читать книгу про метро дальше десятой страницы, то там в этом «метро» и останусь. Пришлось искать другое метро и других людей. Я решил, что надо делать что-то совсем необычное.

Работа у нас кипела. Мы каждый день созванивались по телефону, а раза два-три в неделю встречались и обсуждали написанное. Ромка фонтанировал идеями, иногда абсолютно бредовыми, иногда технически неисполнимыми, иногда гениальными, а я направлял его фантазии в русло уже начавшего складываться сюжета. Строгая реальность, историй, которые происходили на самом деле, переплеталась с самой изощренной выдумкой, к которой у нас с Ромой прорезались основательные способности. И случилось так, что мы сами уже потеряли грань между реальностью происходивших в книге событий и действительностью. А действительность начинала догонять нас. Только я придумал для наших героев замечательный гаджет — мобильник с радиоизотопным источником питания, как рассказ о такой перспективной разработке появился в Интернете. Не успел получить высокохудожественно исполненную схему линий так называемого «Метро-2», как «Экспресс-газета» опубликовала относительно близкую ее копию. А как только мы вспомнили про известный тоннель от сталинского бункера под стадионом у Черкизовского рынка, про него тут же появились новые публикации. Затем я назвал (дело было еще в июле 2009 года) Владимира Колокольцева главным московским милиционером — президент вскоре подписал указ о его назначении на этот пост. Правда, сейчас он уже стал министром… Так что приходилось вносить корректировки. Кстати, истории о реально существующих людях, которых пытливый читатель найдет в книге множество, за исключением оговоренных случаев, являются просто удивительными совпадениями. Как любил говорить по этому поводу Роман Львович: «Ни слова лжи! Разве могут Трахтенберг и Богомолов лгать? Только художественный вымысел!» Вот и получилось, что те немногие счастливцы, которые смогли прочитать книгу, или ее фрагменты еще до выхода нашего романа в свет, спрашивали: «А вот это что, действительно было? А это вы не придумали?» И в большинстве случаев то, о чем они говорили, как ни странно, имело под собой совершенно реальную основу. А вот наши совершенно фантастические выдумки часто принимались читателями за вполне реальные сюжеты…

За время работы над книгой мы с Романом посетили закрывающееся казино «Империя», одну из заброшенных станций метро, полазили по подвалам главного здания МГУ, осмотрели садик около бывшего особняка Лаврентия Берии, в котором расположено посольство ныне революционного Туниса, ознакомились с кучей исторических документов, съездили в Питер. Я связался со своими эстонскими друзьями, чтобы разобраться в тонкостях местной пенитенциарной системы, а затем в подробностях изучил биографию Линь Бяо и суть его конфликта с руководством китайской компартии. Мы специально интересовались различными видами холодного и огнестрельного оружия и даже постреляли из пистолетов, автоматов и более тяжелого вооружения. Я посидел в студии на паре Ромкиных радиопрограмм и ознакомился с технологией их производства. Мы говорили с антикварами и ювелирами, священниками и сатанистами, общались с футбольными фанатами, бывшими членами Политбюро ЦК КПСС и милицейскими начальниками. В результате и получилась такая книга, что даже жанр ее определить трудно. Для кого-то это мистический триллер, для кого-то — фэнтези, а для других — классический боевик.

Главный герой книги, конечно, Роман Львович Трахтенберг собственной персоной. В нем очень много реального. Некоторые истории, например о его борцовско-боксерском поединке с актером Моховым, имели место в реальной жизни, а вот рассказы о ночной беседе Романа с Ксюшей Собчак — ведущей программы «Спокойной полночи» или о купании корреспондентов «Пресс-газеты» в яме с фекалиями — почти вымышлены. Впрочем, чего в жизни не бывает? Может быть, все это и произойдет. Жаль только Рома таких замечательных картин уже не увидит.

Многое в романе — это мечты. Конечно же Трахтенбергу хотелось почувствовать себя не только состоявшимся человеком, талантливым артистом и популярной личностью, но и супергероем в полном смысле этого слова. Сильным, смелым, воинственным, без промаха стреляющим из маузера, объединяющим людей, которых и собрать-то вместе сложно, почти всемогущим и выполняющим важнейшую миссию государственной важности. Он и получился таким: с одной стороны, близким и понятным для тех, кто его видел и знал, с другой — немного странным и загадочным, удивляющим сочетанием глубокого интеллекта и кажущейся простоты, доброты и жестокости к врагам, искреннего веселья и удивительной для его образа серьезности…

Ромы сегодня нет с нами, и многим казалось, что он уже не сможет сказать ничего нового. К счастью, они ошибались. «Семь сорок» — это продолжение творческого процесса в исполнении любимца миллионов наших сограждан, это книга, в которой явственно ощущается биение его мысли. В ней мы слышим его слова, чувствуем его иронию и, прочитав ее, вопреки всему, начинаем надеяться на то, что это еще не конец…

Ну а мне, как соавтору и человеку, в течение полугода имевшему счастье работать с Ромой, общаться с ним в любое время дня и ночи, вместе с ним думать, переживать и мечтать, больше всего жаль, что он не сможет взять в руки эту книгу, открыть ее и улыбнуться своей чистой и солнечной улыбкой…

Эта книга, что называется, «лежала на полке» ровно три года. И виной тому были исключительно правовые вопросы, поскольку наследственные дела Романа Трахтенберга долгое время были не отрегулированы. Вся страна следила за телевизионными разборками вокруг его наследства, а желтая пресса захлебывалась в перемывании косточек всех участников процесса. Мне пришлось познакомиться и пообщаться со всеми его наследниками, поговорить с ними в Москве и Питере, убеждать их, рассказывать о том, как их любимый человек работал над книгой и как хотел того, чтобы она вышла в свет. И вот наконец осенью 2012 года мне удалось встретиться со всеми наследниками и заручиться их разрешением на публикацию. Огромное спасибо Льву Давиду Горбунову, сыну Ромы, его отцу Льву Глебовичу, маме Татьяне Липовне и супруге Елене Романовой, с которой он прожил много лет. Я искренне надеюсь не только на то, что выход в свет этой книги станет не только памятным знаком для тех, кто знал и любил Рому, но и на то, что разум и толерантность возобладают и они смогут достичь настоящего примирения. Во всяком случае, я твердо уверен, что Ромка этого хотел…

Алексей Богомолов,

сентябрь 2012 года

Глава 1

О господи! Какие только мысли не приходят в голову человеку, который всего каких-то пару часов назад был вполне успешным, по современным меркам, мужчиной, а стал в одну минуту близок к состоянию последнего бомжа. Нет, костюм «Бриони», почти новый, кстати, относительно свежая рубашка и английские туфли, кое-где еще сохранившие блеск, как и чудом не доставшиеся казино часы «Ролекс», которые можно было быстро перевести в денежный эквивалент, могли ввести в заблуждение кого угодно. Но не меня самого. Я потерял практически все, что у меня было, а сейчас стоял у дверей злосчастного заведения и тупо смотрел, как охранники нового владельца открывают мою машину, чтобы отогнать ее туда, где теперь будет жить мой «Лексус». Гипотетически я, конечно, мог бы его выкупить за полтинник, к которому приравнял машину в последний момент, но где его взять, если вокруг кризис, а у меня самого такой минус, что любой здравомыслящий человек, будь он трижды моим другом и соратником, раз десять подумает, прежде чем дать мне хотя бы сотню долларов.

А я ведь чувствовал, что вот-вот удача повернется ко мне лицом, что еще один круг рулетки, еще одна ставка, и все вернется, да еще с прибылью. Эта уверенность не покидала меня весь день, и когда я спускал одну тысячу долларов за другой, то вместо раздражения и сожаления по поводу потерянных денег чувствовал лишь бешеное желание играть дальше и почти осязаемую возможность гигантского выигрыша. Тем более что за соседним столом, гневно посверкивая глазами из-под очков, раз за разом проигрывал в блэк джек местный завсегдатай Лева Новоженов. Обе пепельницы перед ним были полны окурков, пепел уже вываливался на стол, но Лева упорно не давал никому убирать его. Всякие суеверия бывают у игроков. А я вот заметил такую закономерность: когда Лева проигрывает, всем остальным по большей части везет. И это наблюдение еще раз укрепило меня в уверенности, что враг будет разбит и победа будет за нами. Я играл так, как подсказывали мне ощущения: без всякой системы, ставил то на первую и третью дюжину, то на черное, то на какие-то отдельные цифры. Время от времени мне казалось, что моей рукой при словах крупье «Делайте ваши ставки!» водит кто-то другой, но что-то другое внутри подсказывало мне, что я поступаю правильно. До тех пор пока я, проиграв все наличные и отдав для снятия денег свою золотую «Визу», не поставил на кон свой любимый, переливающийся хамелеоном автомобиль. Вот как раз в тот момент, когда я сделал ставку на зеро, у меня в груди закололо и мне вспомнилась идиотская фраза из сериала «Санта-Барбара», от которого лет двадцать назад нельзя было оторвать мою тогдашнюю подружку Ленку. Фраза звучала в каждой серии. Герои, видимо в силу врожденной умственной неполноценности или благоприобретенной глупости, постоянно спрашивали друг у друга: «А правильно ли мы делаем?»

«А правильно ли мы делаем, уважаемый Роман Львович, что, проиграв полмиллиона долларов за несколько часов, ставим на кон единственную оставшуюся у нас материальную ценность, а именно: новенький „Лексус“, да еще приравняв его к половине реальной стоимости?» И отдаем его первому попавшемуся банкиру, который и зашел-то в казино, чтобы сыграть по мелочи, одалживая у него, таким образом, наличные для игры ва-банк. С другой стороны, для меня было странным, что казино согласилось изменить правила и дать мне шанс нанести ему серьезный материальный ущерб, а точнее, выйти с такой крупной ставкой. Все-таки 50 тысяч долларов при игре в рулетку могут превратиться в очень большие деньги. Особенно если ставить на число. Перед последней игрой крупье долго вызывал администратора, тот звонил директору и спрашивал совета, а знакомый официант шептал мне на ухо: «Роман Львович, я вас очень уважаю, но сегодня день не ваш…» Я сделал вид, что не услышал его, но слова «а правильно ли…» уже стучались ко мне в голову, заполняли ее изнутри, оседали слоями сомнений и шевелились волнами неуверенности. Я понял все, когда, расположившись в VIP-зале, увидел, как администратор махнул крупье рукой, тот запустил шарик против часовой стрелки и я услышал магические слова: «Спасибо. Ставки сделаны, ставок больше нет. Ставок больше нет, Роман Львович!» Если бы не последняя его фраза, обращенная ко мне лично, я думал бы, что у меня есть хоть один шанс из тридцати семи. Услышав ее, я понял, что шансов больше нет. Именно это сказал мне блондинистый крупье, которого я никогда прежде здесь не видел. Он, наверное, знал, кто я и как меня зовут, но вот мое отчество… Да и вообще, человек, раскручивающий рулетку, никогда не называет игрока по имени-отчеству. Таков неписаный закон казино. И бесполезно было гипнотизировать взглядом костяную черепушку, сначала прижатую центробежной силой к деревянному краю, а потом начинавшую с мертвым стуком прыгать по разноцветным ячейкам с цифрами. Я отвернулся и пошел к выходу, не допуская и мысли, что мне может повезти. За мной ринулся официант с бокалом виски. «Выпейте, Роман Львович! Вам это нужно!» Я махнул полтинник, на минуту задержался у входа, чтобы отдать своему кредитору ключи и документы на машину, не слушая его слова о том, что машина будет стоять во дворе его банка, что еще завтра я могу за ней приехать… Я знал, что ни завтра, ни когда-нибудь еще не получу обратно своего красавца. И это по непонятной причине расстраивало меня больше всего. Ведь, проигрывая, я поначалу всего лишь расставался с фишками, за которые заплатил — обыкновенными разноцветными пластиковыми кружками, отдавал в чужие руки кредитную карточку, — золотистый кусок пластика, и его тоже было, как-то не жаль. А вот когда охранник забрался в мою машину и завел двигатель, сердце у меня сжалось: я как будто расставался с дорогим мне человеком, с любимой женщиной, с другом, в общем, с кем-то очень мне близким, почти родным. А ведь мы были вместе всего пару тысяч километров…

Так вот, пребывая в таком отвратительно-мерзком расположении духа, я присел на облицованную гранитом завалинку. Блин! Только в нашей стране могут придумать облицовывать завалинки гранитом и мрамором, а потом называть их труднопроизносимыми зарубежными словами типа пандусов. Вытянул предпоследнюю сигарету из помятой пачки «Данхилла» и стал искать зажигалку. «Черт!» — не очень злобно ругнулся я. Скорее всего, забыл ее где-то в казино. И тут я услышал незнакомый мне, немного глуховатый голос: «Вы совершенно правы, Роман Львович!» — и увидел поднесенную к моей сигарете зажженную спичку. Подняв глаза, я увидел обладателя голоса и спички — мужика лет пятидесяти, по виду похожего на бывшего борца-тяжеловеса или штангиста. Отметил про себя необычную золотую печатку у него на пальце. Такие штуки были в моде у бандитов лет двадцать назад и вместе с килограммовыми цепями, красными пиджаками и (на сменку) костюмами «Адидас» составляли обязательный набор для тех людей, которые сейчас стали называться нашей бизнес-элитой. В этой печатке, явно не дутой и по весу соответствовавшей солидной комплекции владельца, присутствовали три немаленьких камушка, похоже натуральных бриллианта хорошей чистоты и огранки, вместе с изумрудом в центре явно что-то символизировавших.

— Именно черт, он же дьявол, он же Мефистофель, он же хвостатокопытное, покрытое шерстью существо, забрал у вас почти все, что было ему нужно от вас. И вы ему отдали это совершенно добровольно! Во всяком случае, вы сами в этом сейчас совершенно уверены.

— Слушайте, гражданин хороший, за огонек вам, конечно, спасибо, но уж лучше бы шли вы своей дорогой, не до ваших мне рассуждений и не до чертей тем более!

— А вы, Роман Львович, не кипятитесь, я вас уже тут часа три-четыре, наверное, жду. Думаю про себя: «На чем он, болезный, остановится…» А зажигалочка ваша, кстати, до сих пор в туалетной кабинке лежит, где вы, извиняюсь, полчаса назад малую нужду справляли. Аккурат за унитазом. Лежит и скучает по вас, ждет, когда вернетесь за ней. Сходили бы, все-таки подарок, а вы так небрежно к ней относитесь. Вещи, они ведь тоже прощают нам не всегда и не все. Вот не уронили бы зажигалочку, глядишь, и машинка у вас осталась…

— Слушай, да кто ты такой, чтобы мне указывать и советы давать? А подсматривать в сортире — это вообще занятие для онаниста-пятиклассника, тем более в мужском!

Сказал я это и понял, что говорю глупость: в казиношном туалете никто и ничего подсмотреть не мог. Разве что камеру поставили местные охранники. Ведь на входе висит табличка с предупреждением: «Видеонаблюдение ведется для вашей безопасности». Но не за унитазом же наблюдать, хотя хрен их знает, этих мудаков. Один мой приятель, повернутый на подозрительности, установил на своей даче сложнейшую систему наблюдения, которая в его отсутствие срабатывала при любом движении внутри объема помещения. Потратил кучу евриков, заказывая всю эту фигню в Швейцарии и Японии и даже монтажников приглашая оттуда, чтобы никто ни о чем не догадался. А всем интересующимся говорил, что ему новую систему освещения, кондиционирования и звука ставят. Кстати, ее тоже поставили. Получился в итоге «суперумный дом», который записывал в гигантский цифровой накопитель все, что происходило внутри в отсутствие хозяина. Сам аппарат, который управлял этим делом, был заперт в бронированной комнате в подвале, и один только владелец мог взглянуть на результаты съемки. Сначала он выявил и выгнал с позором двух горничных, которые подворовывали по мелочи, затем гувернантку, давшую подзатыльник его дочке, хотя я бы за курение травки дома вообще бы разбил морду этой четырнадцатилетней оторве. Впрочем, папа и дочке сделал внушение, а затем вообще отправил ее учиться в Англию, думая, что в английских частных школах уж точно не курят анашу. Через год, правда, девочка, которой папа не отказывал в финансах, плотно сидела на кокаине…

Шло время, никто даже и думать не мог о том, что каждый шаг гостей дома находится под контролем, причем в случае необходимости с инфракрасными подсветками, дающими вполне приличное качество при съемке в темноте. Гости болтали о том о сем, заключали союзы и соглашения, в том числе и против хозяина дома, а маленькие объективчики, величиной со спичечную головку, и микрофончики — с булавочную, делали свое дело, передавая информацию в напичканный электроникой подвал. Часть людей, приходивших в гости и считавшихся друзьями, получила вежливый и аккуратный отказ от дома, а информационное преимущество, обретенное хозяином, помогло его обладателю избежать целого ряда ошибочных ходов в ведении бизнеса. Со временем, правда, количество разочарований все более и более перевешивало пользу от нововведения, но владелец «большого брата» настолько увлекся доведением обслуживающего персонала до состояния кристальной честности, а процесса фильтрации друзей и знакомых до самой тонкой очистки, что вообще перестал выключать оборудование. И гигабайт за гигабайтом записывались в огромную цифровую емкость, становясь источником компромата, самым правдивым учебником новейшей истории одной отдельно взятой семьи и ее окружения, а иногда и мощным орудием для успешных боевых действий в бизнес-среде. А единственный обладатель всего этого богатства все больше и больше времени проводил за монитором, просматривая и прослушивая все происходящее вне его поля зрения и слуха. Монитор с компьютером, находившиеся в рабочем кабинете и профессионально запароленные, конечно, привлекали внимание жены Татьяны, тем более что супруг иногда по нескольку часов в день не отрывался от своего «Макинтоша». Его отговорки относительно того, что он занимается работой или сидит в «Одноклассниках», на жену действовали лишь до определенного времени. И ей, как женщине молодой, неглупой и обладающей пытливым умом, до дрожи внутри хотелось проникнуть в тайну, которую она теперь совершенно явственно чувствовала и жаждала открыть. Сама она, кстати, ни разу не давала мужу повода не только для ревности, но и для упрека вообще. Как он ни контролировал ее телефонные переговоры, даже с близкими подругами, которые, насколько она была уверена, никто не может услышать, никаких оснований для волнения у него не возникало. И вот это беспокоило его в отношениях с молодой женой больше всего. Не то чтобы он ей не доверял, нет, просто постоянное ощущение того, что тебя в любую минуту может предать даже лучший друг, а самый преданный слуга при возможности обязательно тебя обворует, не давало возможности чувствовать спокойствия и в семейных отношениях. Вот так они и жили до поры до времени, сначала в любви и согласии, а потом в засасывающей трясине взаимных подозрений. Копилка информационного монстра пополнялась записями все чаще и чаще случавшихся домашних ссор, которые хозяин дома просматривал, стараясь выяснить, в чем же их причина. Это более всего напоминало просмотр футбольного матча в записи, когда игроки уже постфактум смотрят, где они сыграли хорошо, а где ошиблись. Иногда он, чтобы в очередной раз удостовериться, насколько правильны его ощущения, смотрел записи из собственной спальни. Нет, жена явно не играла, исполняя свой супружеский долг с надлежащим усердием и нежностью, а он сам, к своей гордости, был на высоте. Еще бы, регулярные занятия фитнесом, консультации профессионального врача-андролога и квалифицированный подбор различных стимуляторов давали ему возможность чувствовать себя, почти шестидесятилетнего, вполне способным удовлетворить свою молодую (ей было лет двадцать пять) уже третью по счету, но самую красивую и любимую, законную супругу. И монитор с великолепным качеством демонстрировал его подвиги: то сверху, то снизу, то сзади… Ну и другие тоже: он был такой затейник…

Самой любимой забавой, конечно, была игра в школьницу и строгого учителя. Татьяна, девушка хрупкая, с почти мальчишечьей (несмотря на то, что все у нее было на месте) фигурой, идеально подходила для роли нимфетки. Школьное платье с белым фартуком, белые гольфы, целомудренные трусики и аккуратно заплетенные косички. Все это приводило супруга в состояние неистового возбуждения, и он с трудом сдерживал себя, чтобы сразу не накинуться на ученицу, строившую ему глазки, а прочитать ей нотацию относительно неправильного поведения и плохой успеваемости. Таня опускала глазки, краснела, а потом присаживалась рядом с «учителем». Дальше все развивалось по отработанному сценарию: сначала объятия и поцелуи, потом первые попытки снять трусики и игривое сопротивление. Ну а затем происходило то, за что по статьям 131 или 132 Уголовного кодекса РФ предлагалось на выбор суда от 8 до 15 лет лишения свободы.

К решительным действиям по отношению к взаимным тайнам и непоняткам супруги приступили практически одновременно. Он нанял частного детектива из авторитетного агентства, чтобы тот проследил контакты супруги вне дома: массаж, спорт, салоны красоты, шопинг и, главное, время от времени случавшиеся визиты к подругам, которые он не одобрял (можно и дома посидеть), но и не запрещал, поскольку пытался дать молодой жене иллюзию свободы. Она же в свою очередь через институтскую сокурсницу Ирку, встреченную в магазине, нашла ее младшего брата, выдающегося юного хакера, только-только вышедшего из тюрьмы, где он отбывал два года за взлом компьютерной сети Пентагона.

И за что его посадили? Какое дело было до этого нашим? Ну взломали сеть, но не нашего же Минобороны, в котором ее в общем-то и нет, а ведь чужую, да еще и главного вероятного противника. Так нет, по американской наводке и в строгом соответствии с «международными обязательствами» отыскали двадцатилетнего гения и впаяли ему срок. Судья, правда, все время путался, не понимая, где биты, где байты, что такое аськи, ники и всякие там браузеры. Зато такие словосочетания, как «секретная информация», «ущерб национальной безопасности» и «статья Уголовного кодекса», давались ему очень легко. Поскольку судила хакера военная коллегия и в закрытом режиме, информации, за что его все-таки посадили, было немного. Сам же он после полугода, проведенного во время следствия в «Матросской Тишине», был чуть ли не счастлив, что так легко отделался, и дал себе слово впредь с государственными организациями не связываться.

Срок свой он отбыл не полностью, поскольку в Штатах выяснилось, что местные генералы подняли тревогу лишь из-за того, что парень, путешествуя по компьютерной сети Пентагона, набрел на спрятанную от посторонних глаз информацию о финансовом обеспечении общей с нашими программы «Партнерство во имя будущего». «Во имя будущего» совместным российско-американским предприятием, состоявшим из нашего и ненашего генералитета, было своровано и отправлено на Каймановы острова двадцать с лишком миллионов баксов. В результате количество военных руководителей в наших странах сократилось пропорционально исчезнувшим деньгам, списанным на программу, а парень, не досидев пару месяцев, был выпущен на свободу. И пока его не нашли какая-нибудь из бандитских группировок, чтобы привлечь на свою сторону «типа поработать», или отечественные спецслужбы (с той же целью, но за гораздо меньшие деньги), подсуетилась родная сестрица и рассказала о возможности легкого заработка. «Комп распаролить? Да это как два пальца обоссать! — гордо заявил хакер. — А за полтонны баксов я с ним вообще что угодно сделаю…»

На следующий же день, пользуясь отсутствием мужа, улетевшего на несколько дней по делам в Лондон, подруги завели недавнего заключенного в святая святых огромного особняка на Новой Риге. На столе в кабинете стоял выключенный двадцатидюймовый монитор. В его объемистом основании скрывалась вся навороченная начинка «Макинтоша». Клавиатура же, тоненькая, как обычный коврик для мышки, но с сенсорными клавишами, лежала прямо перед рабочим местом. «Ни фига себе! — восхитился парень. — Таких я еще не ломал!» Правда, когда хозяйка заволновалась относительно успеха предприятия, он успокоил ее тем, что машины эти вышли лишь несколько месяцев назад, когда он еще был в своей привилегированной тюрьме в подмосковном Серпухове. Ему даже прислали с воли журнал, в котором описывались чудесные возможности таких аппаратов. Вот только «живьем» он их не видел…

Хакер достал диски, флешки, на случай взятые взаймы у приятеля (собственные изъяли при аресте), небольшой ноутбук и, соединив его через USB-порт с «Маком», начал щелкать клавишами, время от времени поглядывая на экраны. Большой монитор оживился, и на нем появилось изображение отгрызенного яблока и строчка запроса пароля. Щелканье продолжилось с новой силой, время от времени прерываемое азартными возгласами: «Сейчас мы тебя, гада, вскроем!» и «Ну, милый, не упрямься, открой личико!» По экрану маленького ноутбука пошли ряды цифр и букв. «Еще полчасика и все, — гордо сказал народный умелец. — А кофе в этом доме есть?» Попили кофе, поболтали о тюремном житье-бытье, а затем вернулись в кабинет. «Ну вот, красавец! А ты вскрываться не хотел! — с этими словами хакер нажал клавишу ввода. — Что искать-то будем?»

Дамы в первую очередь хотели посмотреть, с какими — такими «одноклассниками» и «одноклассницами» общается любимый супруг. Задача была поставлена, и соскучившиеся по клавиатуре пальцы хакера заскользили по сенсорным кнопочкам. Через пару минут молодой человек повернулся и внимательно посмотрел на подружек. «Никаких „одноклассников“ и прочей такой байды тут нет. Комп вообще к инету не подключен!» Услышанное повергло девиц в шок, но они решили идти до конца. «А можно посмотреть, что там есть?» Еще через минуту-другую шелеста клавиш на экране показалось видеоизображение. Какая-то комната, где женщина аккуратно вытирала тряпкой пыль со стола. «Танька! — завопила подруга! — Это же у вас в верхней гостиной! И горничная ваша!» А парень переключал каналы. В одном месте был просто темный экран, в другом ходила собака, и камера работала, а в спальне ветер через открытое окно развевал занавески, и камера демонстрировала великолепные возможности разрешения: кровать выглядела как операционный стол в ожидании больного: великолепно освещенная и с максимумом деталей. Можно было рассмотреть каждую ниточку вышивки на покрывале…

«Ну ни фига себе у вас тут картинка! — восхитился хакер. — И файлов полно всяких! Какая-то дополнительная память подключена…» В общем, не нужно рассказывать, что ближайшие сутки заговорщицы вместе с бойцом компьютерного фронта лазили по бескрайним просторам накопителя. Потом отыскивали глазки камер. Потом перегоняли на внешний жесткий диск самую нужную для себя информацию. Особое внимание привлекли записи из спальни, которые хакеру смотреть не дали, а также последняя беседа мужа с частным детективом, просмотр которой время от времени прерывался скрипом зубов и шипением возмущенной Татьяны. Но самое важное было впереди. Незадолго до отъезда мужа она на сутки уехала к родителям. И, просматривая записи того дня, вдруг натолкнулась на знакомую сцену: супруг сидит на диване, а рядом с ним — девочка в школьном платье и белых гольфах. Вот только девочка эта не имела к Татьяне никакого отношения. При ближайшем рассмотрении в ней можно было узнать тринадцатилетнюю дочку соседей по городской квартире. Девочка не особо стеснялась — похоже было, что «играет» она не в первый раз. Но состав преступления был налицо, и никакой адвокат мужу не помог бы…

Остальное время мужниной поездки было потрачено на то, чтобы разыскать и стереть всю информацию о пребывании в доме юного специалиста по компьютерам, а также скомпоновать DVD из избранных материалов, «гвоздем» которого были записи забав супруга-педофила. Теперь находившаяся в бешенстве женщина была готова ко всему. Даже к результатам расследования, которое ко времени приезда мужа должен был завершить детектив.

Двухнедельный труд частного охранного предприятия «Эй секьюрити» и лично детектива — лучшего специалиста по «грязному белью» Игната Гармаша, который, правда, утверждал, что его фамилия не слоняется, тоже дал свои плоды. Конечно, качество аудиовидеоматериалов и фотографий было не такое, как в домашнем компьютере, но они вполне определенно демонстрировали мужу, что вне дома Татьяна — совершенно другая женщина. Вернее, женщина-то она та же самая, молодая, красивая, сексуальная и страстная. Вот только страсти эти принадлежали в «недомашнее» время по крайней мере трем разным мужчинам: массажисту Игорю, тренеру по фигурному катанию Вовчику (им персонально, как и тренировками, девушка увлеклась, посмотрев «Ледниковый период»), а также старому пердуну Константину Соломоновичу Шпицу, который вообще неизвестно что делал в молодежной компании, но аж целых три раза за отчетный период пользовался благосклонностью дамы в квартире ее подруги Аннушки. Впрочем, Аннушка-то знала, почему Татьяна столь близко и охотно общалась со Шпицем. Тот, встретившись с последней на вручении премии «Тэффи», которую частично спонсировал муж Татьяны, пообещал ей не только головокружительную карьеру телеведущей, но, что было самым главным, взял на себя задачу убедить в ее талантливости и необходимости для отечественного ТВ родного супруга.

Понятное дело, после просмотра мужем подготовленного детективом фильма о невинных развлечениях с Константином Соломоновичем, которого, кстати, любили обвинять в гомосексуализме, все вопросы о ТВ автоматически снимались с повестки дня. Сам генеральный продюсер, между прочим, активно поддерживал «голубую» версию, что, с одной стороны, худо-бедно, наравне с положением и деньгами, привлекало к нему особ женского пола, а с другой — оставляло его практически вне подозрений ревнивых супругов и бойфрендов. Правда, один криминальный авторитет, обнаруживший у своей не совсем трезвой и поэтому утерявшей бдительность подружки, только-только приехавшей с кастинга на ТВ и сразу затянутой им в койку, использованный презерватив внутри известного детородного органа, устроил ей допрос с пристрастием. Выяснив правду о Соломоныче, как его ласково называли друзья, он поклялся застрелить блядуна, но не успел. Продюсер, которому испуганная «теледива» с выбитым зубом, обширными кровоподтеками и синяками по всему телу рассказала о планах мести, среагировал быстрее, чем можно было бы от него ожидать. Несостоявшийся мститель, как говорилось в сводке столичного ГУВД, «был на выходе из дома застрелен из неустановленного огнестрельного оружия неустановленными лицами». Лиц этих потом удалось установить и даже найти, вот только рассказать ничего путного они уже не могли, поскольку получили по пуле в затылок и были прикопаны прямо рядом с Кольцевой автодорогой в леске близ Теплого Стана. А подлечившаяся и вставившая стараниями Соломоныча красивый зубной имплантат девушка теперь рассказывает телезрителям одного популярного телеканала о погоде и время от времени пользуется вниманием своего благодетеля, который, как высококвалифицированный управленец и мудрый руководитель, никогда не бросал на произвол судьбы взращенные им кадры.

Закончилась поучительная история следующим образом. Прямо из аэропорта возбужденный муж отправился в детективное агентство, где получил шокирующую информацию о похождениях супруги в его отсутствие. Всю дорогу до дома он строил планы мести, один страшнее другого, но там вместо Татьяны его встречали известные всей стране адвокаты Гарри и Генри, которые предложили ему ознакомиться с исковым заявлением жены, требовавшей, вопреки брачному контракту, половину всего имущества. После чего он получил «для информации» копию записанного его благоверной диска с избранными местами из домашнего архива. Посмотрев минут десять, как он лично закладывает одних своих знакомых другим, а также сюжеты, где соседская девочка в парадной школьной форме играет со своим «учителем» в совсем недетские игры, супруг решил, что требования жены юридически вполне обоснованы. Дом, правда, ему удалось отстоять, но потом примерно месяц швейцарские мастера аккуратно демонтировали камеры, провода, микрофоны, системы освещения и передачи данных, а потом отключали гигантский накопитель. Его все-таки было решено оставить на память, но хранить в швейцарском же банке, может, пригодится когда-нибудь…

Так что подсмотреть, где валяется мое утерянное имущество, странный гражданин никак не мог. И мне с ним стало как-то не совсем уютно, как бывает с врачом или, скажем, следователем, который знает о тебе такое, чего ты сам не знаешь. Но идти в казино, отыскивать за унитазом зажигалку, хоть и дорогую, не хотелось. Чувствовать на себе сочувственные либо презрительные взгляды окружающих и излишнюю предупредительность персонала было для меня сомнительным и по этой причине не особо желанным удовольствием.

— Не хотите возвращаться, Роман Львович, а придется. Не за зажигалкой, правда, — ее, скорее всего, вы опять где-нибудь забудете или потеряете. Если вы заметили, это происходит у вас с пугающей регулярностью. А вернетесь вы за тем, чтобы снова поиграть с дьяволом, только уже игрой управлять будет не казино, а вы лично. Надо только хорошенько подумать, как вы это будете делать и для чего вы используете плоды победы, которая, как вы изволили отметить про себя, когда начинали сегодняшнюю игровую сессию, «будет за нами»…

Мысль вернуться в казино, чтобы отыгрываться, мне была более интересна, чем просто пойти в сортир за зажигалкой. Но для этого ведь нужны какие-то деньги, хотя бы первоначальный капитал. Интересная мысль начала ездить по мозгам, пытаясь их расшевелить, но ничего более умного, чем доехать до ближайшего ломбарда и заложить свой «Ролекс», неожиданно остановившийся на цифрах 7.40, внутренности моей головы придумать почему-то не могли.

— А зачем в ломбард-то? Люди, они ведь по природе своей ленивы и ненаблюдательны. Они часто не видят того, что происходит рядом с ними. Вам давно не случалось находить денег? Просто так, на улице?

— Какая улица, слушайте? Сейчас во время кризиса любую копейку подберут, желающих предостаточно. И где они, ваши деньги?

Я на всякий случай осмотрел абсолютно пустые, чисто выметенные шустрыми среднеазиатскими дворниками окрестности казино. Ничего похожего на доллары, евро или хотя бы рубли в пределах прямой видимости не было. Да и людей, которые могли бы потерять хотя бы сотню долларов, я тоже не видел. Лишь два узбека в спортивных костюмах и оранжевых жилетах, закончившие свою уборочную страду, шли мимо нас по направлению к соседнему магазину.

— А вот теперь смотрите, Роман Львович, смотрите очень внимательно. Сейчас у ближайшего к нам гастарбайтера из кармана вывалится бумажка в сто долларов. И эта сотня станет вашей…

При этих словах моего странного собеседника узбек полез в карман и достал пачку дешевых сигарет. А в процессе этого доставания на асфальт, мягко планируя, полетело что-то зеленоватое. И у меня, к моему удивлению, даже мысли не возникло, что это не стодолларовая купюра. Бумажка упала и осталась лежать, причем по какой-то неведомой мне причине внезапно подувший довольно заметный ветерок никак не мог поднять ее снова в воздух.

Мне вспомнилась история из старых времен, которую рассказывал однажды Андрей Макаревич. «Машина времени», находившаяся на пике популярности, гастролировала тогда в одной упряжке с ансамблем эстрадного танца «Сувенир». Дело было в Питере, который в те годы еще именовался Ленинградом, во дворце спорта «Юбилейный». Перед сценой специально для танцоров был уложен паркет, где они, собственно, и работали почти все первое отделение. Надо сказать, артистов тогда не особенно баловали, суточные были маленькие, а до зарплаты оставался ровно день. И вот жестокий Макаревич, у которого всегда была заначка, с помощью техников «Машины» самой что ни на есть крепчайшей и быстросохнущей эпоксидной смолой (клея «Момент», а тем более суперклея тогда еще не было) приклеил к паркету трехрублевую купюру.

А потом, во время концерта, началось необыкновенное шоу, замешанное на стремлении артистов хоть как-то обогатиться. Стройные ряды танцоров вдруг неожиданно, даже для худрука «Сувенира» Тамары Головановой, меняли конфигурацию, причем все время в одном и том же месте. Артисты во время зажигательного танца вдруг более или менее мотивированно наклонялись или приседали и проводили рукой по паркету. Затем уносились, влекомые общим ритмом действа, куда-то в сторону, чтобы затем вернуться и повторить попытку. А посвященные в тайну трешки «машинисты» дружно ржали за кулисами.

Так вот, стодолларовая купюра лежала на асфальте как приклеенная. Я уж было собрался встать и поднять ее, но был остановлен жестом моего соседа.

— Вы не волнуйтесь, никто ее не возьмет. Люди, как я вам говорил, крайне ленивы и ненаблюдательны.

При этих словах проходившая мимо нас девица наступила шпилькой прямо на заветную бумажку. Шедшая за ней сгорбленная старушка с палочкой, казалось, смотрела прямо на купюру, но не видела ее! Еще человек пять прошли мимо очень заметной на асфальте сотки. Тогда я не выдержал, встал, прошел несколько шагов и поднял листок бумаги с изображением Авраама Линкольна. Как я начинал догадываться, он не был приклеен, а просто лежал себе один-одинешенек и как будто ждал меня…

— А вот теперь, уважаемый Роман Львович, возвращайтесь в казино и обыгрывайте Сатану, благо сейчас ему не до вас, — у него в Боливии и Колумбии неприятности. Только вот возьмите одну маленькую вещицу, которая вам сильно поможет.

С этими словами он дал мне довольно увесистую монету. По виду это был обычный советский рубль с огромной стилизованной лысой головой, выпущенный к юбилею Ленина в 1970 году. Правда, показался он мне уж слишком тяжелым.

— Свинец, что ли?

— Да разве я могу предложить благородному дону свинец? Чистая платина!

При этих словах на меня повеяло чем-то из Булгакова, но я по непонятной для себя причине заострять внимание на этом не стал.

— И правильно делаете, это всего лишь слова. Людям свойственно искать в них аналогии, совпадения, похожести разные. И это часто вводит их в заблуждение. Самые страстные и истинные признания в любви были изложены в наибанальнейшей форме. И оттого, что они повторялись миллионы раз, суть и эффективность их не изменилась. Так что вы сейчас смело войдете в казино, прикупите чуть-чуть фишек, сядете за игровой стол, положите на него ваш новый талисман, а на рубль — левую ладонь, разведя пальцы так, чтобы они смотрели в направлении крупье. И играйте смело. Часа два у вас есть, пока хвостатый будет разбираться со своими латиноамериканскими наркобаронами. А вот потом, когда вы вернетесь, мы с вами побеседуем, но уже более предметно. Кстати, знаком к тому, что вам пора на выход, будет печально известный вам блондин-крупье, которого вы до сегодняшнего дня ни разу не видели. Он, кстати, вообще не работает ни в этом казино, ни в каком-либо другом. Но как увидите его, сразу на выход!

С сотней долларов и ленинским рублем в кармане я решительно двинулся в казино. «Забыли что-нибудь, Роман Львович? — участливо, но с определенной долей язвительности приветствовал меня охранник на входе. — Кстати, у гардеробщика зажигалка лежит, — уборщица в туалете нашла. Не ваша ли?» Не удостоив мастера охранных дел ответом, я прошел к гардеробу, по-хозяйски протянул руку, недобро посмотрев на переговаривавшихся о чем-то служителей заведения. Зажигалка приятной золотой тяжестью легла в мою ладонь. «И это они будут мне рассказывать, что добросердечная уборщица нашла золотую зажигалку и не заныкала ее! Таких дур уже давно и на свете нет!»

Поменяв свою сотку на фишки, я решительно двинулся к рулетке. Довольный Лева Новоженов приветствовал меня приподнятым бокалом коньяка. Судя по его игривой физиономии, похожей на черепаху из детского мультфильма советских времен, он был в приличном выигрыше и не менее приличном подпитии. Махнув ему в ответ, я сел за стол, взглянул в глаза крупье, лысеющему шатену с непроницаемым лицом, и поставил свою сотку на число 13. Про себя отметил, что, когда я вытащил платиновую голову Ильича, положил на стол и накрыл растопыренной пятерней, крупье едва заметно передернуло. Лицо, правда, осталось абсолютно бесстрастным. Не убирая ладони с рубля, я спокойно смотрел за вращением шарика. И даже стук кости об дерево был для меня теперь прелюдией к победному маршу. 13!!! Кто бы сомневался?

Крупье подвинул лопаточкой ко мне горку фишек. Я аккуратно сложил их в столбики и снова поставил, но уже двести долларов, на ту же цифру! Заинтересовавшиеся процессом немногочисленные игроки и девушки не самого тяжелого поведения, всегда готовые разделить успех, деньги, койку и все что угодно с везунчиком, стали постепенно подтягиваться ближе. Я спокойно упорядочил новую порцию фишек, придвинутых ко мне крупье, и попросил привилегию в правилах: возможность ставить по 1500 долларов на число. С таким же непроницаемым лицом он сухо извинился и пошел в сторону администратора, а ему на смену спешил уже другой человек в белой рубашке и бабочке. Поздоровавшись со мной наклоном головы, он сообщил, что мою просьбу казино удовлетворяет, и крупье сказал дежурную фразу: «Спасибо. Ставки сделаны, ставок больше нет» — и кинул шарик в раскрученное нутро рулетки. Надо ли добавлять, что стопка фишек, символизировавшая ставку в штуку «зеленых», уже стояла на той же цифре 13? Через минуту я услышал: «Поздравляю вас!» — и увидел придвигаемую ко мне солидную батарею фишек, составлявшую пятьдесят пять тысяч баксов. Двинул одну двадцатипятидолларовую в сторону крупье «на чай», а затем решил взять небольшой тайм-аут. Стакан моего любимого односолодового виски, который друзья именуют «Фэймос Трахтенберг», уже был на подносе у стоявшего за моей спиной официанта.

Потягивая ледяной напиток, я снова, теперь более внимательно, осмотрелся. Казалось бы, ничего нового. Вот только около входа в административную зону наблюдалась какая-то суета. Крамольную мысль зафиксировать выигрыш, выкупить машину у банкира, который еще не отбыл восвояси, а потом снова начать играть на оставшиеся деньги я отогнал сразу. Если уж играть, то каждый раз или на все, или, во всяком случае, на приличную сумму. Располовинив на глазок свои фишки, я поднял глаза на крупье. «Ваши ставки, господа», — произнес он. Я двинул тысячный столбик в его сторону и снова сказал: «Тринадцать!» Взял сигарету, отхлебнул вискарика, и… шарик остановился в одном шаге от очередной победы — в соседней ячейке с номером 36! Крупье забрал мою ставку, и только тут я осознал, что мой талисман лежит себе бесхозный слева от меня на столе. «Идиот! — подумал я. — Забыл про рублик-то!» Быстро положил руку на монету, ощутив ее странную теплоту, а затем уверенно поставил на число шесть. Через минуту мой баланс был серьезно пополнен! Не задумываясь, сыграл на шестерке еще трижды, потом вернулся к тринадцати. Выиграл опять. В любой другой стране меня бы уже привлекли к судебному разбирательству, — ведь даже два раза подряд одна и та же цифра выпадает крайне редко. А я выигрываю себе, то на шестерке, то на тринадцати. Более того, я попросил закрыть для меня рулетку и перейти в VIP-зал, где можно было поставить до 10 тысяч долларов на число. Каких-то две игры по максимуму, и я не только восполнил свои потери, но и оказался в серьезном плюсе. Тут очередной крупье покинул свое место, и я увидел, что в зал ему навстречу входит уже знакомый мне блондин. Напрочь забыв о совете, полученном от моего нового знакомого, я решил сыграть последний раз. Поставил снова на тринадцать. Блондин вопросительно взглянул на меня. «Тысячу долларов. На тринадцать», — сказал я. Сунул платиновый рубль в карман и стал спокойно наблюдать за манипуляциями крупье. Вот шарик вброшен, вот он раскручивается, начинает прыгать по канавкам с цифрами и вдруг по какой-то немыслимой траектории вылетает и попадает блондину в левый глаз!

И только тут мне вспомнились слова моего уличного знакомого о том, что появление блондина ничего хорошего мне не сулит. Продолжать шоу я не стал. Попросил собрать, подсчитать и обналичить мои фишки и пошел к бару. Щедро раздавая чаевые официантам и заслуженные гонорары симпатичным болельщицам, явно жаждавшим продолжения банкета, я таки добрался до бара, чтобы выпить еще глоток «Фэймос Трахтенберга». Там меня и нашел заранее предупрежденный мной администратор, который очень оперативно расплатился из моих выигранных денег с кредитором-банкиром. Тот лично и с неожиданной теплотой поздравил меня с успехом и даже (что было для него редкостью) записал на своей визитке номер мобильника. Я взглянул на изящный картонный прямоугольник. «Александр Чертков — президент». И самый обычный эмтээсовский номер. Никаких тебе трех шестерок или прочей символики. Впрочем, нет. В номере после кода +7 ни одна цифра не повторялась. Странноватый номерок. Но еще более странным было то, что я мгновенно заметил его особенность, хотя раньше никогда не обращал внимания на цифры. Все-таки есть тут какая-то чертовщина!

В сопровождении казиношных охранников с сине-желтой сумкой «Икеа» (другой у казино не нашлось), частично заполненной деньгами в купюрах разного достоинства, я вышел на улицу. Первое, что я увидел, — это мой родной и, казалось бы, уже безвозвратно утерянный «Лексус». Несколько натянуто улыбавшийся администратор вручил мне ключи и документы и пригласил «захаживать». «Хрен вам, — подумал я, — второй раз в такую авантюру, как игра с дьяволом, меня не заманишь». Стал искать глазами своего благодетеля, но увидел лишь спешившего к входу в казино Володю Соловьева. Он тоже, казалось, искал кого-то. Равнодушно кивнув мне, он поспешил к какому-то гражданину с чистым продолговатым лицом и тонко очерченным носом, похожему на евроамериканца, кто не понял — американца еврейского происхождения. «Вот, — подумал я, — сейчас он назовет товарища Даниилом и поедет с ним куда-нибудь в Лондон, Париж или, на худой конец, в Кремль — вершить судьбы человечества…»

— Здравствуйте, Ицек Натанович! Как вы добрались? Как Софья Моисеевна, как дети? — раскрывая объятия, воскликнул Соловьев.

— Спасибо, Владимир Рудольфович! А деньги-то вы не забыли привезти?

При этих словах Соловьев, у которого в руках я заметил объемистый сверток, был увлечен своим хитро уклонившимся от объятий знакомцем в сторону от игорного заведения. Моего же нового приятеля в поле зрения так и не возникло. «Ну что, — думаю, — сначала в банк, деньги на счет, новую карточку завести, а может, на старую положить, просто сменив пин-код. Нет, лучше новую, кто их, чертей, знает? Наличных с собой взять тысяч пятьсот, а остальное — в ячейку…» С этими мыслями я последний раз осмотрелся, завел мотор и отбыл восвояси. Уже выехав на Тверскую и зайдя в банк, я понял, что, кроме отсутствия гражданина с бриллиантовым перстнем, подсознательно беспокоило меня. Зажигалка! Я так и забыл ее на рулеточном столе. «Ну и бог с ней», — подумал я и тут же чуть ли не впервые в жизни устыдился своих мыслей, — оставить кусочек золота на Божью волю в обители дьявола было бы неправильно. Пришлось, нарушая известную народную примету, вернуться и попросить администратора разыскать зажигалку.

— Ну, Роман Львович, — как бы в шутку начал он, — с таким выигрышем и думать о каких-то забытых мелочах!

— Мухой!

Несколько опущенный моим повелительным взглядом (у меня бывает такой, когда я выигрываю), администратор ринулся в недра казино и через несколько минут притащил зажигалку.

— Вот, у официантки была, думала, что никто не заметит, как она ее стащила, но у нас же, понимаете, камеры везде. Служба безопасности ее и вычислила. Только вы знаете, мы не можем ее просто так вам отдать. Нужно еще составить акт, вызвать милицию, понятых обеспечить. Так что подождите с полчасика, или завтра заезжайте, мы все для вас приготовим.

Я буркнул им что-то насчет бюрократии и, пообещав заехать завтра, сел в машину и завел двигатель. «А жизнь-то в принципе налаживается», — вслух сказал я, великий и ужасный Роман Львович Трахтенберг, и нажал на газ. Жизнь определенно начинала налаживаться!

На выходе из банка я увидел-таки знакомую фигуру своего благодетеля. Мне показалось странным, что он не встретил меня ни у казино, ни на входе в финансовое учреждение. По моему пониманию, советы его стоили достаточно дорого, и я готов был, при всей своей рачительности, серьезно поделиться с ним выигранными деньгами. Вот только думал, сколько же ему предложить: десять процентов, тридцать, половину? Про себя решил, что отдам половину, и это будет справедливо. Почему? По дороге в банк я уже задавался этим вопросом. Интересно бывает принять решение, а потом начать анализировать, почему ты это сделал. Раньше мне в голову такого не приходило: решил и решил… А тут я как бы сверху смотрю на себя и сам же отвечаю: за найденные и сданные государству ценности сознательному гражданину выплачивается сумма, равная половине стоимости этих ценностей в рублевом эквиваленте. Значит, все правильно!

Мой новый знакомец приветствовал меня улыбкой и фразой: — А имя мое, между прочим, Алексей!

— Божий человек, что ли? А по отчеству как?

— Алексеевич, естественно. А не слишком ли много вопросов относительно моей скромной персоны? Как игра прошла? Не очень они там, в казино, расстроились-то?

— Игра была что надо! Вот, кстати, ваш гонорар за консалтинговые услуги — в сверточке этом ровно четыреста двадцать тысяч американских долларов.

С этими словами я скрепя сердце (все-таки жадность человеческая неистребима) протянул Алексею пересчитанную и перетянутую банковской резинкой пачку. Расставаться с ней было жалко, но в последнее время я со стольким расставался, что это уже вошло в привычку.

— Роман Львович, вам они, я думаю, будут нужнее, более того, я в этом просто уверен. А что до меня, то есть у меня к вам одна просьба…

— Как говорил старина дон Корлеоне — предложение, от которого нельзя отказаться?

— Да отказаться-то можно. Но вот нужно ли это? Попробуйте вспомнить все, что с вами творилось в последние пару недель, подумайте хорошенько, почему все это происходило именно с вами и именно сейчас. Вы же человек умный, опять же учитесь быстро. Вот даже свои решения анализируете. Прогресс налицо! Так что давайте вы сейчас отправитесь домой, примете душ, кофейку выпьете, а потом, часика через два, мы с вами встретимся. Ну, скажем, у входа на Ваганьковское кладбище. Договорились? А денежки спрячьте. Понадобятся они вам…

Я охотно бросил пачку в похудевшую было сумку с надписями цвета серы, выданную мне в казино, и протянул Алексею руку:

— Давайте знакомиться. Трахтенберг Роман Львович — ваш должник.

Он крепко пожал протянутую ладонь и сказал:

— А сумочку-то вы лучше выкинули бы в ближайшую помойку. Неправильная она какая-то. Нет, деньги оставьте, в конце концов, вы вернули свое, честно заработанное. А вот сумочка — чужая, не нужна она вам.

Хотя перспектива через пару часов оказаться на кладбище меня не особо привлекала, я согласно кивнул, аккуратно вытащил свою руку из мощной длани Алексеича (так я его решил про себя называть) и стал загружаться в свой родной «Лексус». Вняв совету, переложил деньги в пластиковый пакет из «Седьмого континента», валявшийся у меня на заднем сиденье, а сине-желтую сумку выбросил в мусорный ящик во дворе своего дома. Поднявшись наверх, зайдя в квартиру и не успев еще зажечь свет, я увидел в окне какие-то отблески. Кинул пакет на пол, подошел к окну и выглянул наружу. Помойка горела ярким пламенем…

Глава 2

Говорят, у главного редактора газеты «Московский комсомолец», а в просторечии «МК», Павла Гусева есть любимая шутка. Когда человек, который звонит ему по телефону, произносит приветственные слова и спрашивает: «Как дела?», тот отвечает ему: «Да пока ты не позвонил, все было неплохо…» Именно такой фразой хотелось бы мне ответить неделю назад программному директору радиостанции, на которой в то такое близкое и одновременно далекое время я имел честь вести суперпопулярное вечернее шоу. От беседы с ним я точно не ожидал ничего хорошего. Тем более что накануне допустил во время передачи нарушение формата, хоть и не по своей воле: очередной идиот, узнав, что он в прямом эфире, прямым текстом послал меня на три буквы. И казалось бы, что тут такого, сказал запретное слово лишний раз, да еще не в адрес радиостанции или программного директора, а меня, Романа Львовича Трахтенберга лично. И именно я должен был переживать по этому поводу, хотя, признаюсь честно, абсолютно не переживал.

На самом деле, я думаю, что все эти трюки с форматами придумали сами владельцы и директора радиостанций, чтобы платить своим ведущим как можно меньше денег. Поставил неформатную песню — штраф, упомянул в позитивном контексте конкурента — снова штраф, пожурил политика, который, по несчастью, оказался другом кого-то из начальников, то же самое. А уж если поднял руку на святое — рекламодателей и спонсоров, то вообще можно вылететь с радиостанции в одну минуту без выходного пособия. В моем случае употребление кем-либо лишнего слова, однозначно относившегося к матерщине, могло привести к непредсказуемым последствиям.

Мою работу на радио трудно назвать безгрешной, но я лично, сколь удивительным это ни казалось бы интересующимся гражданам, ни разу не выдал в эфир матерного слова. Но все почему-то абсолютно уверены в том, что это было, вот только они случайно прослушали. А подняться повыше и понять, что такое имидж, эпатаж и тонкая интеллектуальная игра «на грани», умственное развитие им не позволяет. К примеру, если юная особа накрасится поярче, наденет юбчонку покороче, а блузку потеснее, да еще с декольте, взгромоздится на высокие каблуки, завиляет попой, так кто же не скажет, что она шалава прожженная? А ей-то всего четырнадцать лет, и она еще и мужского-то полового, извиняюсь, члена живьем не видела! Но никому до этого нет дела — шалава, и все тут. Ну а я соответственно — шалавей!

Однажды я попал в очень забавный коллектив французской радиостанции «Опа плюс». В этой «Опе» было совсем немного ведущих, практиковавших традиционную сексуальную ориентацию, кроме меня человека два, наверное. И сама система отношений там была, я не побоюсь этого слова, педерастической.

Кстати, несколько отвлекаясь от темы, расскажу короткую историю о том, как выступал недавно перед студентами факультета журналистики. Один из них, уж очень активный, клялся, что слышал от меня лично в эфире матерное слово, а на мою просьбу напомнить, какое именно, сказал, покраснев, что это слово «педераст». «Чему же вас тут, друзья мои, учат? — спросил я возмущенно. — Да какой же это мат-то? Вы русского языка не знаете, что ли? Откройте энциклопедию, медицинскую или простую. Вот у меня по случаю с собой оказался шестой том Малой советской энциклопедии 1931 года издания. Страница 370: „Педерастия, мужеложство, извращенные гомосексуальные половые отношения среди мужчин“. Это научное и медицинское понятие, а не ругательство даже!»

Так вот, отношения на «Опе» были самые что ни на есть извращенные. Любимый прием, который ежегодно использует администрация «Опы», — это увольнение ведущих таким образом, чтобы они не смогли найти себе работу нигде и не достались конкурентам. Подлость, коварство и точный расчет — вот основные боевые качества, которые демонстрируют французскоподданные, точнее, те, кто под их началом работает. Скажем, отбомбил ведущий сезон, который заканчивается 1 июля. Ничего не подозревая, идет через пару недель в отпуск на месяц, а потом, когда возвращается на работу, его встречают следующей фразой: «Извините, но в ваших услугах мы больше не нуждаемся!» И все! Коварство заключается в том, что на всех радиостанциях эфирная сетка составляется начиная с июня, а в августе ее изменить не может уже никто, поскольку до начала нового сезона (1 сентября) времени не остается. И ведущий, которого выдавили из «Опы», остается в любом случае без работы до следующего года. Если он звезда, как ваш покорный слуга, например, то еще может рассчитывать на что-то, хотя бы в будущем. Но если это обычный рядовой работник… До свиданья! За год его имя забудут все. Вот поэтому на этом радио и работают обычно не больше двух лет, а потом исчезают быстро и в никуда.

Я же ушел из «Опы» по собственной инициативе. Ставший единственным ее владельцем месье Жорж, француз убогий, устроил общее собрание коллектива. Я летел на него из Питера, где снимался в каком-то сериале, а затем (дело было днем) медленно тащился из Шереметьева по забитой машинами Ленинградке. В результате, когда я с опозданием на три минуты прибыл в «Опу», двери кабинета нового владельца были закрыты. Через пару минут подошла еще одна ведущая, также ставшая жертвой московских пробок. А еще через четверть часа двери открылись, и нас, как провинившихся школьников, вызвали на ковер. Тут и выяснилось, что месье Жорж штрафует нас за опоздание на 10 процентов зарплаты. Не то чтобы меня сильно душила жаба, но терять 500 долларов из-за трехминутного опоздания я не собирался. В ответ на мое замечание о несоответствии масштаба наказания характеру преступления я услышал заявление, что месье Ж. считает, что на радиостанции есть только одна звезда — это «Опа», и мнение тех, кто считает себя звездами на его станции, никого не интересует. Тогда я просто взял и уволился, причем выбрался из «Опы» с наименее возможными потерями.

А потом было «Русское радио», где я в принципе чувствовал себя легко и комфортно. К ведущим там относились как к людям, причем некоторые из них работали там со дня основания, а не по два года, как в «Опе». Управлял этой станцией холдинг под названием «Русская медиагруппа», который основали два Сергея: Архипов и Кожевников. Первый — седой и кучерявый, второй — блестяще-лысый. Первый ведал креативной политикой, то есть всем, что связано с наполнением эфира. Второй же работал с финансами, рекламой и занимался администраторской работой. Станция развивалась и расширялась, получала новые частоты, открывала своих «дочек»… Естественно, они не могли пройти мимо освободившегося из «Опы» выдающегося радиоведущего Романа Львовича Трахтенберга, и я получил достойное место в сетке вещания этой весьма популярной в то время станции.

А потом случился конфликт, объяснить который иначе как дьявольскими кознями невозможно. В результате через две недели Архипов продал свои ценные бумаги оставшимся акционерам за 47,5 миллиона долларов и ушел. Заметим в скобках, что вскоре он стал заместителем генерального директора ВГТРК.

Первым и самым разрушительным мероприятием (несомненно, без бесовской помощи тут не обошлось) было решение ставшего президентом Кожевникова назначить программным директором Рому Емельянова, который был до этого обычным ведущим на «Ретро FM». Человек, в креативе не смысливший вообще, равно как не отягощенный и особым образованием, он стал устанавливать на «Русском радио» свои порядки. Борьба добра со злом продолжалась недолго. Не выдержав поползновений нечистой силы, станцию покинула лучшая часть творческого коллектива: Бачинский со Стилавиным, Андрей Малахов, Сергей Зверев, Александр Карлов и Катя Новикова, Алла Довлатова, Андрей Чижов, Павел Паньков и другие. У меня же до конца контракта оставалось два месяца, и я тоже подумывал об уходе…

Понятное дело, от звонка программного директора на следующее утро после моего «грубого однократного нарушения контракта» я ничего хорошего не ждал. И оказался прав. В довольно сдержанных терминах, что было ему не очень свойственно, он сообщил мне о том, что моя работа на радиостанции заканчивается, что я могу использовать возможность уволиться по собственному желанию либо буду уволен в связи с нарушением контракта в полном соответствии с Трудовым кодексом Российской Федерации. Хоть и обезлюдевшее, но еще барахтающееся «Русское радио» я все-таки любил, а скорее всего, любил его слушателей. Но лишний раз упомянутое, причем не мной, вульгарное простонародное либо ругательное наименование мужского полового органа в один момент перечеркнуло всю любовь и дружбу, равно как и серьезную прибыль, которую станция получала от рекламодателей, дававших рекламу в моем шоу и тянувшихся ко мне спонсоров. Вот так и закончилась славная история «Самого популярного и рейтингового вечернего шоу Романа Трахтенберга», которое заставляло миллионы людей слушать ту чушь, которую мы вместе с ними несли в эфир, и радоваться глотку свободы, оказавшемуся на деле таким коротким.

Когда я ушел с радиостанции, корпоративные мероприятия в свете мирового экономического кризиса практически не проводились, а мой клуб «Трахтенберг-кафе», задавленный гигантской арендной платой за помещение в центре Москвы и прекращением лицензии на продажу алкоголя, законсервировался до лучших времен. Впервые за многие годы я неожиданно остался практически без работы. И это было хуже всего, поскольку у меня была привычка работать много и плодотворно. А тут вдруг образовался своего рода вакуум. Плодов не предвиделось, а реальной возможности вложить куда-либо оставшиеся у меня средства, чуть меньше миллиона долларов, практически не было.

Жизнь в нашей стране во многом напоминает мне игру в футбол. Вот только правила, которые устанавливаются обычно столетиями, могут у нас поменять прямо во время игры. Сыграл защитник рукой, судья назначил штрафной, а противник схватил мяч в руки, побежал к воротам и — ничего. И судья на голубом глазу объясняет, что постановлением правительства с этой минуты разрешено играть руками, но только нападающим и только в течение девяти месяцев. А потом вдруг устанавливаются налоги на бутсы и экологическая норма, запрещающая иметь на них более шести шипов. А затем вводятся запретительные пошлины на иностранных игроков, чтобы своих растили… В общем, вкладывать куда-то деньги значило просто подарить их, причем неизвестным мне гражданам или компетентным организациям. Более того, невложенные либо неосмотрительно вложенные средства упомянутые лица и организации могли без особых формальностей отнять…

Несколько дней я провалялся на любимом диване, читая книжки и лениво думая о том, что надо бы мне все-таки заняться чем-нибудь полезным, интересным и, главное, прибыльным. В голову, однако, лезли всякие идиотские мысли относительно книг, песен, киносценариев, открытия нового клуба или создания искрометного шоу. Останавливала эти мысли только суровая реальность, которая диктовала свои не менее суровые условия: сериалы на ТВ снимали только про любовь, проституток, цыган и борьбу ментов и спецслужб с бандитами, книги выпускались только в жанре фэнтези, а также про любовь, проституток, ментов и бандитов, а клубы и шоу работали лишь под контролем ментов или бандитов (при участии проституток).

Когда я закончил «великое лежание», была глубокая ночь. Хотелось бы для красоты сказать, что было полнолуние, но я, как человек кристально честный и говорящий одну лишь только правду, отмечу, что луны на небе не было вообще. То есть, может быть, она и была где-то, но из моих окон ее видно не было. Ну, так вот, поднявшись с дивана по-серьезному, я стал перебирать различные пластиковые карточки, которые в изобилии лежали у меня в ящике стола. Нашел дисконтную, полученную в хорошем ресторане (правильно, поесть надо), две кредитки, одна из которых — золотая — была, если мне не изменяла память, хранилищем для заначки в двести тысяч долларов. И вдруг напоролся на очень красивую, переливающуюся всеми цветами радуги карту с надписью «платинум». Откуда она у меня взялась, я вспомнить не мог, но на ней были выдавлены мои имя и фамилия, а также стояла моя, Романа Трахтенберга, личная подпись. Под надписью «платинум» был небольшой список того, что полагалось владельцу: бесплатные напитки, бесплатная еда в любое время суток, бесплатные эскорт-услуги, бесплатные апартаменты на ночь или бесплатное же такси до дома. «Что-то слишком много бесплатного, — подумал я, — а ведь бесплатный газ бывает только на Украине…» Но, перевернув карточку, я увидел на ней знакомый логотип казино «Мефисто», в котором время от времени оставлял приличные суммы, за что и удостоился золотой карточки, которая давала некоторые привилегии в этом заведении. Но платиновой у меня точно не было! Тогда я, еще не наученный горьким опытом, не обратил внимания ни на серийный номер — 000666, ни на забавную рожицу черта, которая появлялась на голограмме, если карту чуть повернуть влево.

Подержал карточку в руках, и тут у меня вдруг возникла замечательная, как мне казалось, идея: прошвырнуться до «Мефисто», поесть там хорошенько, благо халява, выпить чего-нибудь, а потом сыграть по маленькой. Правда, есть мне почему-то уже не хотелось, да и выбираться из дома посреди ночи тоже. Я решил вздремнуть еще чуть-чуть, а потом уже подумать об игре и удовлетворить свои, несомненно, сформированные к тому времени чревоугоднические запросы.

Мне казалось, что я проспал всего минут пятнадцать, но, когда я открыл глаза, был уже день. И проснулся я от голода! Подойдя к холодильнику и открыв дверцу, я обнаружил, что за пять дней лежачего образа жизни успел сожрать все, кроме замороженных продуктов. А мне так захотелось чего-то вкусного! Тут взгляд мой упал на знакомую пластиковую карточку, лежавшую, по непонятной причине, уже на кухонном столе. Взял ее в руки и вспомнил: это же не карточка, а куча бесплатных приложений! Еще раз перечитал список и запнулся на пункте, обещавшем эскорт-услуги. Это что же было нужно сделать такое, чтобы вам бесплатно девчонок поставляли? Чем, скажите мне, господа хорошие, я это заслужил? В общем, желание поесть, выпить в компании незнакомых мне доселе дам, а также получить свою толику азарта подвигло меня на то, чтобы необычно быстро собраться, взять с собой все наличные и отправиться в казино. И не было у меня на пути никаких девушек с пустыми ведрами, никаких черных кошек, перебегавших дорогу… Разве что банк, куда я собрался положить основную часть своих денег, оказался закрыт на технический перерыв, но я, всегда знавший меру в игре, не придал этому никакого значения.

Только вернувшись почти через сутки после описанных событий домой, я стал осознавать, что все это было неспроста: и платиновая карточка, невесть как появившаяся у меня (кстати, обещанный эскорт, они, черти, мне так и не предоставили), всякие заманухи в виде бесплатных удовольствий, даже дикий голод и желание выпить не дома, а на публике всего лишь потихоньку подталкивали меня к тому, чтобы ломануться в казино. А упомянутые мной наличные и закрытый среди бела дня банк только укрепили мою уверенность в том, что без рогатого и хвостатого (не путать с коровами, оленями, лосями и прочими благородными, полезными и вкусными животными) тут точно не обошлось.

Блаженствуя в теплой ванне, я потихоньку воссоздавал картину прошедших суток, причем она обрастала все большим количеством деталей, которые я раньше и не заметил бы. И детали эти, складываясь как мозаика, показывали мне картину не очень утешительную: я почему-то уже твердо, твердее некуда, знал, что если дьявол нацелился отнять у меня что-либо, не важно, что: деньги, славу, душу, — он это сделает. Это все равно как бороться с угоном автомобилей здесь в Москве: приглянулась кому-то твоя тачка — ее закажут и угонят. И не поможет ни гараж, ни охрана, ни всякие там спутниковые сигнализации… Значит, надо было что-то придумывать. Ведь опыт успешной борьбы с дьяволом ограничивался у меня лишь одной победой в казино, да и то достигнутой с помощью Алексеича.

Дорога до Ваганькова заняла у меня минут десять. Самое удивительное, что и пробок не было, и я сам, несмотря на то, что не спал уже вторые сутки, чувствовал какой-то эмоциональный подъем. Отметив про себя, что такого при визитах на кладбище ранее за собой не замечал, я высадился, чуть не доезжая главного входа напротив служебных ворот. Они, обычно приоткрытые, сейчас были заперты на тяжелый замок. А за решеткой дюжий молодец в телогрейке не очень бережно перекантовывал почти готовый памятник в виде гранитной плиты, на которой было выбито что-то, по своим контурам напоминавшее задницу. В тот момент, когда он остановился на секунду, чтобы передохнуть, мне удалось рассмотреть под изображением свежевыбитую надпись: «Роман Трахтенберг».

— Эй, любезный, — крикнул я рабочему, пойди-ка сюда!

Но тот даже головы не повернул и продолжал перемещать памятник к небольшому светлому строению, по виду — помещению для прощания с усопшими. Я резко ускорил шаг, а потом двинулся почти бегом. Влетел внутрь через главные ворота, побежал направо мимо памятника Высоцкому, затем мимо новенького колумбария и, наконец, оказался на площадке перед траурным залом. Ни молодца в телогрейке, ни памятника! Дверь в помещение оказалась заперта, а напротив нее, прямо на газоне, я, к своему удивлению, увидел две свежие могилы. Думая о том, правильно ли хоронить людей на газонах, я для верности все же обошел окрестности. Обнаружил пару полуготовых плит, но моей фамилии на них не было. Поплелся потихоньку к месту назначенной встречи, но встретил Алексеича уже на главной аллее. Он задумчиво смотрел на памятник Александру Абдулову.

— Ну что, Роман Львович, поняли вы, кто заинтересовался вами всерьез и надолго? Вижу, что догадываетесь. А ведь я вас сюда специально пригласил. Видели памятник-то свой? Если видели, значит, жить долго будете…

— Да проживешь тут с вашими шуточками! То сумочка гореть синим пламенем начинает, то фамилию мою на камне выбивают. Мистика какая-то! А я в сказки не верю.

— Да полноте, какая тут мистика? Это все натуральные дьявольские козни. Вы отыграли денежки свои, а он, Сатана то есть, постреляв своих непослушных наркобаронов в Латинской Америке, вернулся и вас решил попугать. Если не убил, значит, вы ему живым нужны. Или охраняет вас кто…

При этой фразе Алексеич хитро прищурился и продолжил свой монолог:

— А живым, здоровым и богатым вы нужны не ему, а скорее всему человечеству и нашей многострадальной родине в особенности. И моя задача — оберегать вас, лелеять и холить, а кроме того, рассказать вам о возложенной на вас миссии и обеспечить ее выполнение, если мы с вами, как говаривал один бывший президент, придем к консенсусу. Ну а поскольку человек вы умный и, когда не выпивши, можете мыслить относительно здраво, то надежда моя на благополучный исход затеваемого нами благого предприятия все более крепнет. Впрочем, бывало, что и в вашей ситуации люди действовали совсем не так, как можно было от них ожидать. Продавали свою душу дьяволу, и все тут! В последний, между прочим, момент. Вот пообещал он, рогатый, одному гражданину грузинско-осетинской национальности тринадцать лет жизни, в то время, когда врачи говорили, что в лучшем случае ему осталось три месяца, и решил он договариваться с Гитлером. А ведь врачи-то неправы были… Их, кстати, и расстреляли всех лет через десять — двенадцать. Но договор с дьяволом состоялся, и положили люди в войне общими усилиями несколько десятков миллионов. А не было бы договоров, все сложилось бы по-другому. Правда, возможно, если бы начали мировую войну не в тридцать девятом, а в сорок восьмом, пятьюдесятью миллионами тут не обошлось бы. Договор все равно бы был, но другой. Тогда ведь захваченная в 1943–1946 годах СССР и Германией Европа вела бы ядерную войну против Северной Америки, Соединенного Королевства и Австралии. А победителем становился Китай, под шумок захвативший Японию с Кореей, а затем и всю Юго-Восточную Азию…

Выслушав довольно длинную речь, которую мой покровитель — так его теперь называть, что ли? — произнес напротив могилы великого баскетбольного тренера Александра Гомельского, я попытался усвоить весь объем вываленной на меня информации. Кстати, менее всего меня удивил рассказ о договоре Сталина с Гитлером. Еще во время учебы в школе я предполагал, что тут без нечистого не обошлось и что если бы они не договорились тогда, то все равно через несколько лет совместными усилиями раздербанили бы всю Европу. А так замкнулись друг на друга, но все равно почти весь мир втянули. Вот только насчет грустной перспективы ядерной войны в конце сороковых я точно не догадывался.

Слова о моей миссии меня несколько обеспокоили. Нельзя сказать, что я человек ленивый, работать я люблю и умею. Даже миссию нести в народ не совсем разумное, но всегда доброе, скорее всего не вечное, но смешное и поднимающее настроение я довольно долго выполнял с честью. Не постесняюсь сказать даже, достиг при этом больших творческих успехов. А вот о других миссиях не думал. Посмотрел как-то фильм «Миссия невыполнима». Не понравилось. Предпочитаю что-нибудь реальное и желательно такое, что придумал сам.

— Интересный вы человек, Роман Львович! Любите себя безмерно, всегда похвалить готовы, а потом вдруг в себе же и сомневаться начинаете… Не вам решать-то, выполнима миссия или невыполнима. Вы ее осуществить можете и, скорее всего, сделаете это. У вас и выхода-то другого нет. Домашнее задание мое выполнили? Чувствую — выполнили. Понимаете, что если за десять дней человека вышибают с работы, лишают всех сбережений и почти всей собственности, устраивают ему неприятности в личной жизни… Ведь жена ваша, Вера, к родителям уехала, да не просто так, а поссорившись с вами насмерть, так? Ничего, вернется она, правда, не очень скоро. Но уже сегодня даст о себе знать. У нее есть свои причины не звонить вам.

— А вот в личную жизнь… — начал я.

— Знаю, знаю этот анекдот, Роман Львович. Это о том, как дитя гор с усами и в папахе тащит в самолет барана, а стюардесса возмущается: «Куда вы в самолет с бараном?» — «Это не баран, это мой эрдельтерьер!» — «С такими-то рогами?» — «А вот в личную жизнь моей собаки попрошу не вмешиваться!» В вашу личную жизнь никто кроме дьявола и не вмешивался. А вот выполните свою задачу, жена ваша к вам вернется и будет вас радовать каждый день хорошим настроением и красотой своей несказанной!

Не потеряли ли вы тот талисманчик, который я вам перед игрой в казино дал? Вижу, что не потеряли. А вот заезжать к знакомому ювелиру и проверять, настоящая ли это платина или нет, было не обязательно. Талисманы они тоже не любят, когда их химикатами-то на прочность пробуют! Могли бы мне и на слово поверить, кстати, ведь выиграли же… И ювелирам я не очень-то доверяю. Берегитесь их… А рубликов этих есть еще как минимум шесть штук, причем все они из разных металлов. Золото, бронза, титан, серебро, алюминий и медь. Вот вам и предстоит познакомиться в ближайшем будущем с их обладателями, такими же разными, как их рубли, объединить их общей идеей (об этом позже) и выполнить важнейшую эпохальную задачу. Бывает такая возможность примерно раз в сто лет, а человека для ее выполнения найти удается еще реже. Тридцать пять лет назад моему отцу Наставником было доверено Знание, с помощью которого можно было уничтожить земное воплощение дьявола. Он получил специальную серию юбилейных рублей, каждый из которых обладал необычными свойствами. Ваш — платиновый — главный талисман, который не только защищает владельца, но и может компенсировать причиненное ему зло. И реально воспользоваться его силой может только один человек — вы. Точно так же золотой рубль может притягивать к себе этот металл, а кроме того, коррелируется (на досуге почитайте, что значит это слово) с главным — платиновым. Титановая монета при необходимости может стать страшным оружием, но только в руках того человека, которому она предназначена. А по жизни она — лучшая защита от сотрудников правоохранительных органов. К ее обладателю ни один милиционер либо полицейский не будет иметь претензий. Бронзовый рубль способствует деторождению, останавливает пули и предупреждает своего настоящего владельца об опасности. Медный — лечит раны, а алюминиевый — всего-то похмелье снимает. Но вот вместе с серебряным рублем он может преодолеть любой дефект психики: от шизофрении до маниакально-депрессивного психоза. А сам по себе серебряный талисман служит для своего владельца универсальным индикатором, подсказывая ему, как поступить в том или ином случае.

Мой отец нашел людей для выполнения миссии и раздал им талисманы. Но в ночь перед началом битвы со злом он при загадочных обстоятельствах умер. Платиновый рубль, который должен был его защищать, я нашел уже значительно позже. Скорее всего, отец опрометчиво расстался с ним накануне решающего дня. А следы остальных талисманов потерялись. Единственное, что я знаю, в ближайшее время все они будут или в Москве, или в Питере. И вы, как единственный человек, который в этом веке способен организовать выполнение великой миссии, обязательно встретитесь с их новыми владельцами! Так вот, многоуважаемый Роман Львович! Когда казино чуть вас не разорило, вам в голову пришла шальная, но совершенно справедливая мысль о том, что это заведение — храм дьявола. Храмов таких понастроили много и сейчас, говорят, решили разместить их в четырех специальных зонах. Думаете, это случайно? Посмотрите на карту, соедините все зоны вместе. Что получится? Получится новая государственная граница. Все, что ниже черты, отойдет другим странам, а выше — нам. И получим мы часть Белоруссии, Прибалтики, Китая и Северный Казахстан. Зато отдадим Грузии Краснодарский край с выходом к морю, Ставрополье и Северный Кавказ, а Поднебесной — половину Приморья… Нужны нашей Родине такие границы? Обратите внимание на линию. Не напоминает она вам полосу странгуляционную на шее повешенного? И ведь это на нашей общей шее полосочка… А остановить процесс только вы и можете. Пока они там не обжились, не построились, не заключили договоров разных, нужно будет вам найти своих шестерых соисполнителей, а потом вместе с ними добраться до земного воплощения дьявола и разложить талисманы вокруг него. Вот тогда и исчезнет и он, черт земной, и храмы его. И территориальная целостность государства нашего не пострадает… Да, забыл предупредить: люди, которые обладают талисманами, совершенно разные и знают лишь столько, сколько им отпущено знать. А вы и их послушаете, и им все остальное расскажете…

— И какого хрена, извиняюсь, мне, Роману Львовичу Трахтенбергу, соревноваться с дьяволом, да еще в компании сомнительных, как вы метко выразились, соисполнителей? Если я просто сейчас повернусь и уйду вместе со всеми своими деньгами, с «Лексусом» и головой, набитой идеями. Кризис ведь кончится когда-то?

— Вот не успели бы мы с вами вовремя встретиться и утереть нос нечистому, пожалуй, вы при всем вашем таланте и нигилизме уже подумывали бы о том, чтобы петельку подвесить да шейку вашу трахтенберговскую в нее вставить… Видели памятничек-то? Но вот смогли мы с вами плодотворно пообщаться и сейчас вот планы общие обсуждаем…

Алексеич небольно, но достаточно крепко взял меня под локоток и направил туда, где я уже побывал сегодня. Мы снова прошли мимо могилы Гомельского, памятника Абдулову, повернули к Высоцкому и через пару минут были у траурного зала. На маленькой скамеечке сидел знакомый мне молодец и вручную полировал не менее знакомую каменную плиту. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что на ее поверхности было мое изображение, правда, со щеками, раздутыми до размера среднестатистических ягодиц. Было оно выполнено в стилистике художников-анусиалистов. Кстати, о существовании такого направления в живописи я не знал, пока не попал на нашумевшую выставку в Манеже с громким латинским названием: «Per anus ad astra», что переводится примерно как «Через жопу к звездам». Вдохновителем и путеводной звездой школы, как говорят, был известный эротист Сева Селищев, которому в Интернете даже был посвящен следующий лимерик (это такой стишок из пяти строк):

Сева Селищев, мастер эротики,

Член имел чрезвычайно коротенький,

Но зато живописный

Зад имел рукописный.

До добра не доводят наркотики!

Несколько десятков мастеров этого необычного жанра выставили свою живопись, графику, а также различные скульптуры и инсталляции. Особенно впечатлила меня закрытая в стеклянном кубе (наверное, чтобы не было запаха) огромная куча дерьма, над которой парили две нежные, по виду резиновые, ягодички со свисавшей из их центральной точки говняшечкой. Называлось все это безобразие «Выдавливаем из себя раба».

— Какие все-таки у вас друзья заботливые, Роман Львович, — обратился ко мне мастер кладбищенских дел. — Вы еще на этом свете, а они думают, как бы вам с почетом на тот уйти. Даже памятничек вот заказали. Скромный, но со вкусом. А потом над ним нужно еще птичку какую-то поставить, но это уж не к нам, а на цветмет, они там классных орлов льют.

— Пусть попугая отольют, уроды! — вспылил я. — Каким таким друзьям пришло в голову мне памятник заказывать?

— А вы не волнуйтесь так, Роман Львович, человек надежный заказывал. Как закажет — можно и делать сразу, у него ни разу проколов не было, клиенты всегда вовремя прибывали.

Тут, поняв, что сказал лишнее, работяга замолчал. Я достал из кармана зеленую сотку и коротко спросил:

— Кто?

Молодец сунул бумажку в карман и неуловимым движением как бы из воздуха выдернул желтоватый листок бумаги с жирной надписью «ЗАКАЗ-НАРЯД». В непреодолимом стремлении узнать, кто же все-таки меня заказал, я схватил листок и стал искать фамилию злодея. И совершенно не удивился, увидев там надпись: «Александр Чертков-президент» и телефон без повторяющихся цифр в качестве контактного номера. Наряд был оформлен чуть больше суток назад, примерно в то время, когда я переступил порог казино «Мефисто», чтобы начать проигрывать свои кровные. Я повернулся к Алексеичу, все еще поддерживавшему меня под локоток, и, поглядев ему в глаза, сказал:

— Да! Я согласен!

— Ну вот и ладушки, — сказал Алексеич и, отпустив меня, положил свою огромную ладонь на черный гранит.

По верху памятника пробежало какое-то зеленое свечение, а через секунду раздался треск как будто бы разрываемого изнутри монолита. Блестящий кусок камня с моей фамилией пошел трещинами, и еще через несколько секунд все было кончено. У ног оторопевшего парня в телогрейке лежала груда гранитного щебня. На самом крупном кусочке еще можно было рассмотреть букву «б», но тут и он раскололся. Почему-то на этот раз совершенно бесшумно.

— Эх, — горестно воскликнул молодец, — такую красоту загубили! А что я заказчику скажу?

— Скажешь, что клиенту памятник не понравился и он его в порошок разнес. И вот, отдай ему эту записку!

Быстро нацарапав на заказ-наряде емкую фразу: «А пошел ты, Чертков, в жопу!», я подписался и, присовокупив к записке еще пару сотенных «за моральный ущерб», отдал ее кладбищенскому служащему, который к тому времени уже начал улыбаться и благодарить нас за проявленное к нему внимание и выданную индульгенцию.

А памятник мне действительно не понравился, не таким я видел свое надгробие, хотя выбор кладбища меня впечатлил. «Надо же, черти, а все-таки меня уважают». Но несмотря на это, памятника мне пока не хотелось. Хотя бы лет тридцать я думал еще протянуть.

— Выполните миссию — проживете сорок два, а то и больше. Курить только бросайте, — прервал мои размышления Алексеич.

— Ну что, будем план слушать или глазки строить?

Легко ему сказать — бросить курить! Я всегда придерживался в жизни такого принципа: можно есть, пить, нюхать, употреблять иными способами только то, что растет на земле, а не производится в каких-то лабораториях. А табак — это в принципе обычные листья растения, причем не какого-то там ядовитого болиголова или белены. И растет он не в джунглях, где уж действительно нужно думать, что съесть и куда сесть (ишь, стихами заговорил!), а на солнечных равнинах и в красивых предгорьях. И я, наверное, лет с пятнадцати покуривал, сначала папироски, потом сигареты, потом сигары, а дальше снова вернулся к сигаретам, которые до сих пор являются частью моего образа жизни. А еще я заметил, что как только у человека отнимают часть привычного ему окружающего пространства, он определенно становится ненормальным. Вот кодируют гражданина от пьянства. И что, думаете вы, это решение вопроса? Да, он не напивается как скотина, не тратит деньги на водку или портвейн. Но в его душевном состоянии, годами формировавшемся при участии алкоголя как антидепрессанта либо как стимулятора, начинаются различные сдвиги. Если раньше была алкогольная депрессия, то она становится безалкогольной и ее надо давить таблетками, которые будут посильнее «Фауста» Гёте. Это полезно для организма? Сомневаюсь. А позитивное влияние алкоголя на процессы взаимного общения? Как только крепкие напитки исчезают из жизни человека (я имею в виду человека ранее прилично выпивавшего), он становится злым, часто нелюдимым и остро осознающим чувство собственной неполноценности. От него отворачиваются прежние друзья, причем не только собутыльники. Новые же знакомые относятся к такому мужчине с подозрительностью: не пьет — значит, что? Или болеет какой-то дурной болезнью, или, что еще хуже, не выпивает, чтобы сохранять контроль и фиксировать тонкие нюансы беседы. А это уже признак враждебности.

Есть, правда, люди, которые по каким-то причинам временно не выпивают, но при этом умеют вписаться в любую компанию. Лет двадцать назад мне пришлось столкнуться в одной компании с кинорежиссером и бывшим мужем Аллы Пугачевой Александром Стефановичем. Он был единственным, кто не выпивал в тесном коллективе музыкантов, актеров и моделей. Зато яростно чокался со всеми апельсиновым соком, громко рассказывал всякие истории и, казалось, пьянел наравне с остальными. Язык его чуть заплетался, глаза блестели, движения становились неверными. Он абсолютно органично вписывался в компанию и воспринимался как в доску свой. Через какое-то время он забрал самую красивую актрису и отбыл с ней часа на три, а по возвращении все так же весело глотал свой апельсиновый сок. Но такие люди — большая редкость, тем более что время от времени Стефанович позволял себе напиваться до поросячьего визга. А потом снова был трезвенником…

Все это я рассказываю не к тому, что курить и выпивать — это очень хорошие привычки. Говорят, что они мешают людям жить долго. Но мне всегда приходила в голову мысль: а кирпич, упавший с крыши, он ведь тоже может помешать вам прожить долгую и счастливую жизнь… Так что же, ходить по улицам, глядя исключительно вверх и стараясь от этого кирпича увернуться? Так можно в какой-нибудь открытый колодец вступить, где потом костей не соберешь, а то и под машину забрести — тоже вариант не лучший… В общем, предложение бросить курить сейчас, когда тебе чуть за сорок и ты полон сил, в обмен на пару-тройку лет жизни потом, после семидесяти, когда и без курения болезни начинают одолевать всех… Это надо серьезно взвесить и обдумать…

— А план, значится, у нас будет такой. Про людей я вам сказал. Кто они, мне самому неведомо, как талисманы свои получили — тоже. Кто-то на улице нашел, а другой в наследство от папы-нумизмата получил, к примеру. В течение ближайших тридцати дней либо они вас найдут сами, либо вы их отыщете. Одного — в Питере (вам ведь хочется, Роман Львович, на малой родине побывать?), а остальных в Москве. И каждый из них, будь он самым последним уродом или подонком, педиком или ботаником, проституткой или девой непорочной, является частью плана и в определенный момент будет лучше вас знать, что и как ему делать. Ваша задача найти их всех и начать операцию ровно через месяц в полночь в помещении № 313 подвальном уровне здания Московского государственного университета на Воробьевых горах. К этому времени вы уже будете знать почти весь план действий. Смотрите телевизор, радио слушайте, Интернет не забывайте, вот и все, собственно. Ну и книжечки почитайте по поводу сатанизма всякого, как говорил один из его представителей, с которым вы, скорее всего, и встретитесь, «чтобы врага победить, нужно его оружие изучать». Вот и изучайте. И про казино не забывайте, ведь с этого все началось.

И еще. Каждый ваш новый соратник кроме талисмана должен иметь еще одну отличительную особенность: ему либо родным его черти причинили жуткую неприятность: кого разорили, кого близких лишили, кому карьеру на корню загубили. В общем, то, что чуть не произошло с вами, с ними уже случилось. Правда, они не все и не всегда понимают, кто за всем этим стоял. И тут уж ваша задача — выслушать их истории и аргументированно объяснить, что стали они жертвами потусторонних сил, а проще говоря, наших с вами оппонентов, чертей, чертовок, чертенят и главного Сатаны, который сейчас сильно переживает, уж поверьте мне, по поводу разрушенного памятника. Первый раз с ним такой конфуз-то случается…

Я поначалу возгордился тем, что с помощью своего нового приятеля сумел дважды в течение суток уесть самого дьявола, но потом в душу мою проникло некоторое беспокойство. Из художественной литературы и не менее художественных фильмов я в свое время почерпнул информацию о том, что черти — существа крайне злопамятные. И при случае они могут своим обидчикам ответить более чем адекватно. Правда, насчет конкретики мнения у писателей и режиссеров были разные, но общая канва в описании адских мук была малопривлекательной. Это и надоумило меня задать вопрос Алексеичу о том, что делать, если главный противник вздумает нанести упреждающий удар.

— Я же говорю вам, Роман Львович, можете работать спокойно, накапливать силы. Вас никто пальцем, точнее, копытом тронуть не сможет. Хотя осмотрительность, особенно в отношении всяких бандитов, вам не помешает. Убить вас не убьют, но вот потрепать основательно могут. А потом мы с вами что-нибудь придумаем. У вас ведь свое собственное спецподразделение будет, хоть не совсем военное, но именно из тех людей, которые одни во всем мире могут выполнить нашу миссию. А с семью талисманами и шестью помощниками гораздо легче, чем с одним рублем, пусть даже платиновым, но одному…

Мы вышли с территории кладбища и потихоньку пошли к оставленной мной машине. Мысль о том, что мне сейчас гораздо больше подошел бы бронированный «Хаммер», чем мой красивый, но беззащитный «Лексус», не давала мне покоя.

— А может быть, машину мне сменить, как вы думаете? Взять что-то потяжелее? Все-таки спокойнее будет…

— Да нет же, вас не то что черти, вас даже гаишники с этого дня трогать не будут.

— Как, и обнюхивать не будут, и за выезд на встречку не тронут? И что, теперь мне можно будет все что угодно на дороге вытворять?

— Ну с такими номерами, как у вас, конечно…

Мы подошли к машине, и я увидел, что на месте моего, как мне казалось, солидного и фартового номера с тремя семерками красовался новехонький регистрационный знак А 007 МР. А вместо номера региона стояли крупные буквы RUS. На всякий случай я достал бумажник с документами. В них тоже был обозначен новый номер, а сам документ был с трех сторон обрезан таким образом, что стал представлять собой небольшую книжечку. Внутри под надписью «Особые отметки» красовались два штампа: «Разрешено использование звуковых и световых спецсигналов синего и красного цветов и стробоскопов» и «Сотрудникам ГИБДД РФ оказывать содействие в беспрепятственном передвижении». Обе надписи были снабжены необходимыми печатями и подписью, сильно напоминавшей фамилию министра внутренних дел.

— Новая серия, — сказал Алексеич, — в ней только нечетные номера. Сегодня утром премьеру на собственную «Волгу» поставили 001, на новую «Ниву» ему же — 003, президенту достался 005, а вот следующий — ваш. Так что не волнуйтесь насчет содействия властей, ближайший месяц все будут вам только помогать. Главное, на секретные объекты постарайтесь не забираться, зачем вам лишние хлопоты… Если же по случаю или недомыслию кто из силовиков спросит документы, покажите ему это.

С этими словами он протянул мне небольшую коричневую книжечку с двуглавым золотым орлом на обложке и золотой же надписью «Удостоверение». Она сильно напоминала мне подделки, которые в изобилии продаются на станциях метро и рынках, но внутренности документа сразу показывали серьезность его обладателя. На левой стороне в гознаковских переливах угадывался силуэт Спасской башни, а сверху красовалась надпись «Кремль-26». В приятной близости от башни располагалась моя красивая цветная фотография с печатью и голограммой. А правая сторона документа была посвящена в основном письменной информации. Наряду с моей фамилией, а также именем и отчеством, напечатанными жирно, причем в самом верху, там были еще две фамилии, набранные петитом в нижней части. Известные всем фамилии тандема — президента и премьера, причем перед ними стояли две подписи, закрепленные небольшими печатями с орлом в середине, и в одном случае надписью по кругу «Президент Российской Федерации», а в другом «Председатель Правительства РФ». А в середине была жирно впечатана строчка: «Всем органам государственной власти РФ оказывать содействие предъявителю данного удостоверения». Ну и все это было, вполне естественно, заламинировано. С таким документом, пожалуй, действительно можно было забраться куда угодно и выйти оттуда живым и здоровым. Но вот как отнесутся к документу черти?

— А вот им показывать книжечку совсем не обязательно. Она, так сказать, для нашего внутреннего пользования. И в очереди в сберкассу тоже не обязательно ее демонстрировать, тем более что денег у вас для начала достаточно, а при нужде можете воспользоваться кредитной карточкой, которую я вам торжественно вручаю. Она не то чтобы безлимитная, но близко к этому. Подходить к затратам попрошу ответственно, тем более что купить на нее можно лишь то, что нужно для выполнения миссии. А законы физики и экономики никто не отменял. И если что-то вдруг в каком-то месте появляется, то в другом оно будет исчезать. По секрету скажу, будет исчезать у вашего тезки — Романа Аркадьевича Абрамовича. Так что он, сам того не зная, является вашим, как бы это поточнее выразиться, спонсором, что ли? Но, во-первых, он этого не заметит, для него такие, как у вас, траты — мелочи, а во-вторых, неужто пожалел бы Роман Аркадьевич денег на благое дело?

— А можно мне на эти деньги мой клуб открыть, аренду заплатить, лицензию на алкоголь продлить?

— А зачем вам клуб этот? Вы его давно уже переросли. Лучше бы поработали снова на радио, только где-нибудь в солидном, серьезном месте. Вы ведь то в логово гомосексуалистов попадете, прямо в «Опу», то в центре конфликта с чертями всякими окажетесь… Вот «Маяк», чем не замечательная радиостанция? Не слушали вы ее, а зря: там ведь почти каждый час подаются сигналы нам всем. Если уметь их читать — никакие черти, на бытовом уровне во всяком случае, людям не страшны. Поэтому ее и любят так в народе. И ведь сколько лет уже… Там как раз сегодня на совете директоров говорили о том, что вечерний эфир по будням проваливается. Вот вы бы и выручили всеми любимую станцию. Подумайте, и аудитория-то огромная, и миссию вашу выполнять будет сподручнее. Думаю, что вам сегодня к вечеру позвонит программный директор «Маяка». Вы уж не отказывайте ему, не надо… И поезжайте домой, отдохните, вы это заслужили…

Да, когда я про себя говорил о том, что жизнь начинает налаживаться, то никоим образом не думал, что все произойдет именно таким образом. Попрощался, сел в машину, краем глаза заметив валявшиеся на заднем сиденье мигалки. Затем обнаружил врезанную справа от руля кнопку с загадочной русской надписью «СГУ». Нажал и услышал громкий металлопердучий звук, нажал еще раз, он превратился в сирену, а третье нажатие, как выяснилось позже, включало микрофон, чтобы можно было согнать кого-нибудь с дороги или вежливо, но достаточно громко, чтобы она услышала, попросить переходящую дорогу глуховатую бабульку двигаться быстрее.

Дорога домой прошла без всяких приключений, только вот все гаишники при виде моей машины вытягивались в струнку и отдавали честь. Приятно все-таки побыть почти настоящей VIP-персоной. Конечно, я, бывало, из всяких залов официальных делегаций и уезжал, и улетал, даже за дополнительную плату машину на их стоянках оставлял, но тут чувствовалась такая крутизна, что дальше уж некуда.

Чувство собственной значимости росло у меня внутри не по дням, не по часам, а, похоже, по минутам. Я взглянул на часы. Секундная стрелка на циферблате моего «Ролекса» описывала круг за кругом, но время часы показывали все то же — семь часов сорок минут. Часы часами, а все же как немного все-таки нужно человеку для того, чтобы получить уверенность в себе и в своей правоте, равно как и в правильности того, чем он занимается! Да такие мелочи не требуют даже указа президента или премьерского распоряжения. Подписали удостоверение, повесили номера и — вперед! Только вот я почему-то был совершенно уверен, что отнюдь не все обладатели спецномеров и мигалок могли бы потягаться с дьяволом. Думаю, что многие из них предпочли бы договориться. А чем такие договоры заканчиваются, известно теперь уже всем. Ну что, приехали! В душ и отдыхать! Да, главное о миссии своей не забыть на радостях…

Глава 3

На следующее утро я проснулся ровно в 7.40 от телефонного звонка. Кто-то с поразительным упорством пытался заставить меня взять трубку. Я знал, что так долго и упорно может звонить только один человек — моя жена Вера. Но поскольку мы с ней были в ссоре, причем впервые в жизни закончившейся ее скоропостижным отъездом к родителям, я и не подумал о том, чтобы брать трубку. Накрыл голову подушкой, но помогло это мало: звонки были слышны и через нее. Кончилось все тем, что я заставил себя встать и дойти до стола, где буквально разрывался телефон. «Рома, Ромочка, — услышал я в трубке голос жены, — ты меня, милый, прости за то, что я так рано тебя подняла. Просто голос твой хотела услышать. Чувствую, как тебе тяжело, каким важным делом ты сейчас занимаешься! А я-то тебя бросила, дура этакая! Ты меня только выслушай, не клади трубку. Я обязательно приеду, обязательно вернусь. И маминых пирожков, которые ты так любишь, привезу. Вот только выполнишь ты свою миссию, я сразу и прилечу…» После этого в трубке раздались короткие гудки.

«Интересно, откуда она знает про миссию? — подумал я. — А насчет пирожков — идея хорошая. Правда, вот поесть их придется еще неизвестно когда». Тем не менее еще одна проблема — установить мир и согласие в семье — была, похоже, успешно решена. Алексеич свое слово держал.

А накануне вечером мне позвонил программный директор радиостанции «Маяк». И был немало удивлен, когда на его приветствие получил от меня лаконичный ответ: «Здравствуйте, я ждал вашего звонка. Когда приступаем к работе?» В разговоре повисла довольно длительная пауза — скорее всего, директор лихорадочно обдумывал сказанное. Он, видимо, представлял себе процесс иначе: для начала надо сделать предложение о работе, потом долго согласовывать время, людей, которые будут мне помогать, заработную плату, а тут… на тебе: «Когда приступаем?» Как будто все уже было решено без него.

— Роман Львович, а с кем бы вы хотели работать? Кого предложить вам в качестве соведущей?

— А мне как-то все равно, теперь мне сам черт не страшен.

— Ну тогда давайте Аллу Довлатову…

Тут я подумал, что, пожалуй, проявил излишнюю самоуверенность. С Аллой, во всяком случае по моему опыту, работать было сложнее, чем с подручными дьявола. Но слово, как говорится, не воробей, с Довлатовой так с Довлатовой. Правда, я выговорил себе для работы с ней месячный испытательный срок, все-таки я в этот период буду под покровительством земных властей и моего приятеля Алексеича. Уж как-нибудь общими усилиями мы с ней должны были справиться…

Кстати, уже гораздо позже программный директор все же спросил меня, каким образом я узнал, что мне будет предложена работа на «Маяке». Он честно признался, что подумал о том, что меня заранее предупредил кто-то из высшего начальства: либо заместитель генерального директора компании, либо сам директор. Я, как человек гуманный, не стал его разочаровывать и, чуть надув щеки, проронил загадочную фразу: «Ну ты же понимаешь, надеюсь, что я тебе этого сказать не могу…» И сделал при этом не менее загадочное лицо, чем поднял свои акции в его глазах пунктов на двадцать, не меньше.

Готовиться к работе мне особой нужды не было, поскольку настоящий профессионал должен уметь работать в любых условиях. Главное, чтобы Довлатова не очень возникала, и все должно пройти нормально. Слушатели меня еще прекрасно помнили, тему первого и второго часов мне прислали по электронной почте, а побеседовать с Пашей Паскалем по поводу его хобби и послушать пару его новых песен вообще было для меня удовольствием. Единственное, что меня озадачило, — это название темы второго часа «Встречи с потусторонними силами и личный опыт борьбы с ними». Свои версии на эту тему должны были озвучивать слушатели, а нам с Аллой предстояло как бы комментировать и подводить итоги. Эх, дали бы мне волю, я бы порассказывал о своих приключениях… Правда, думаю, никто из слушателей мне не поверил бы. В отличие от вас, читателей, которые прекрасно понимают, что Трахтенберг просто физически не сможет написать ни слова неправды… Или вы тоже не во все верите? Зря…

Неподалеку от моего дома с незапамятных времен существует антикварный салон «Екатерина», в который я время от времени захожу, чтобы присмотреть себе какой-нибудь предмет интерьера или просто интересную, с моей точки зрения, вещицу. Иногда мне попадались настоящие «сокровища». Конечно, не яйца Фаберже — ими владеть дело хлопотное и до определенной степени опасное, но кое-что симпатичное мне обнаружить удалось. Например, вполне приличный самурайский меч, серебряный американский доллар XIX века выпуска, хрустальный шар, как говорят, сделанный в Великобритании, кое-какие немецкие миниатюры. А вот яйца Фаберже, хотя я политикой и не увлекаюсь, теперь ассоциируются у меня исключительно с ответом бывшего секретаря ЦК КПСС и председателя верхней палаты российского парламента Егора Строева на вопрос журналиста о том, как он расценивает патриотический поступок Виктора Вексельберга. Имелось в виду, естественно, возвращение России тех самых образцов ювелирного искусства. «Мудрый человек, — сказал Строев, — всегда лучше отдать государству яйца Фаберже, а не свои собственные…»

В общем, заходить в этот не очень большой и уютный салон стало для меня своего рода традицией. Сегодня, отоспавшись хорошенько, я решил пойти позавтракать в ближайший к моему дому ресторан. Ну а по пути, конечно, зайти в «лавку чудес», как я про себя называл «Екатерину». Уже с порога я услышал внутри довольно громкие голоса, что было необычным для антикварного заведения. Старые вещи, как и деньги, любят тишину. А тут была настоящая перепалка. Скандалила с продавцом с незапамятных времен обосновавшаяся в нашем дворе бомжиха, которая была всем известна как Рогалик. Прозвище свое она получила за свое пристрастие к этому виду хлебопродуктов. Самое интересное, что во дворе ее никто никогда не обижал, даже участковый время от времени задавал ей один и тот же вопрос: «Ну когда регистрироваться-то будем?» — и почему-то больше не приставал. Жила она в бывшей трансформаторной будке, переделанной под помещение для охранников, которые, по мысли вселившегося к нам несколько лет назад олигарха средней руки, должны были «осуществлять контроль доступа на придомовую территорию». Олигарха застрелили на второй день после переезда, а бесхозное помещение осталось и было облюбовано Рогаликом. А вот сегодня я практически впервые услышал, что она умеет разговаривать, причем громко и уверенно: «Да ты посмотри, мягкопенис двуухий, что это за рубль! Ты, слаще морковки не сосавший, такого не увидишь никогда. Ты на вес-то его попробуй!» Продавец лениво и не столь эмоционально предлагал ей за монету тридцать российских рублей и ни копейкой больше. Да и то потому, что монета была явно фальшивая, а так бы и тридцатки не стоила…

Я подошел к прилавку и увидел на стеклянной витрине до боли знакомую мне голову Ленина на монете сероватого цвета. Машинально взял ее в руку, и весьма странным показалось мне то, что весила она раза в полтора меньше обычной. «Похоже, титан, — подумал я, — не алюминий же…» И сразу вспомнил о том, что одним из талисманов, которые мне придется увидеть и нужно будет найти, будет именно титановый рубль 1970 года выпуска. Поэтому без лишних слов забрал рубль, вывел не особо сопротивлявшуюся бомжиху на улицу и, усадив рядом с собой на скамейке, учинил ей допрос пристрастием. Первое, что меня интересовало, это то, откуда взялась у Рогалика эта странная монета.

— Да не воровала я ее, не воровала. Я вообще воровством не занимаюсь, мне это архипердично!

— Как-как?

— Ну это типа когда очень сильно, извиняюсь, пукнет кто, да так, что аж глаза режет. В общем, не нравится мне воровать, неправильно это.

— А рубль этот где взяла? Скажи еще, что на сдачу в магазине дали!

— И дали. Только не мне, а бабушке моей покойной. Перед Московской Олимпиадой, как мне мама рассказывала, дали бабушке этот рубль в качестве сдачи с трешки в молочной нашей. А потом его у нее никто не брал, фальшивый, говорят. И мама тоже пробовала монету куда-нибудь пристроить, но ничего не получалось. Я, когда из дома уходила, почему-то только эту монету и взяла. И он, этот целковый, ко мне как привязался, гнуть его некому! И теряла его, он находился, и забывала, всегда возвращали. Вчера, думала, уж выкинуть его. Бросила в сторону нашей горевшей помойки и пошла. Так девочка маленькая за мной полквартала бежала: «Тетя, вы монетку уронили!» Я ей говорю, себе, мол, чтобы взяла. А она: «Ваша монетка, вам нужна она будет!» Нужна так нужна, а вот продать хотела, и то не берут! Может, вы его, этот целковенький, у меня купите, а то я вам его и так отдам, вижу, интересен он вам. Я-то думала, счастливым будет, а он пока одни несчастья мне в жизни приносил.

Я еще раз тщательно осмотрел рубль, обратив внимание на то, что на боковой части монеты (специалисты называют ее гуртом) вместо обычных десяти звездочек выбиты православные крестики.

— Вот что, Рогал! Монета эта к тебе прилипла потому, что она должна жизнь твою в корне изменить. Кстати, ты задумывалась, почему тебя ни участковый, ни другие менты не трогают? Не в твоем ли рубле тут дело? Давай ты мне сначала расскажешь, как до жизни такой дошла, а потом я тебе расскажу, как из этого дерьма выбраться…

— Из клоаки, я бы сказала. А пивка вы мне не купите ли? А то на сухаричек-то и рассказ сухеньким будет, как в памперсах…

Уже минут через пять Рогалик сидела, потягивая пиво, естественно, прямо из горлышка. И рассказывала мне о том, как последние несколько лет полностью изменили ее жизнь, до определенного момента спокойную и обеспеченную…

— А началось все с того, что я развелась с мужем. И муж-то был ничего себе, на двадцать лет старше, денег зарабатывал прилично, по девкам не бегал, вот только два его качества меня смущали. Первое — прижимистый он очень, пока получишь от него хоть копейку, с ума сойти можно. А второе — своих обещаний часто не выполнял. Пообещает, например, часы «Вашерон Константин» купить, а отделается в лучшем случае «Радо», а то и вовсе забудет. Или сделает вид, что забыл. И вот жадность и необязательность его меня больше всего обламывали. Ну и развелась с ним, причем на развод-то он сам заявление подал. Хотя пять лет мы с ним все-таки прожили, и даже наследника я ему родила.

А девушкой я была интеллигентной: между прочим, на романо-германском отделении филфака преподавала. Только вот как развелась, начались у меня всякие проблемы: за что ни возьмусь, всюду как тупик. Машина была — красивая такая, серебристая. Сначала какие-то ублюдки сняли с нее номера, а на замену мне выдали в ГАИ номер О 666 МУ. Через три дня я на ровном месте разбила машину, причем сама не понимаю, как это произошло. Будто направил меня кто-то прямо в столб. Хорошо еще, сама жива-здорова осталась. А то ведь дорога сухая, сама тверезая, видела все абсолютно… Еду, руль прямо держу, а он как потянет вправо. Стараюсь держать — бесполезно, он прямо из рук вырывается. И тормоза: давлю на педаль, а машина, гадина, еще быстрее едет. Потом мне говорили, что это я на газ так давила…

В общем, разбила я машину. Денег на ремонт не было, поставила я ее под домом, стала на работу автобусом и метро ездить. Мелкого своего отдала в детский сад, а сама стала снова нести всякое доброе-вечное… Ну и несла бы себе до сих пор, если бы зуб у меня не заболел. И зуб-то был вроде здоровый, а как задергал, пришлось к стоматологу бегом бежать. И попала я в кресло к молодому доктору. Смутило меня только одно: уж очень в нем черненького много было: волосы черные, глаза черные, водолазка под белым халатом черная, брюки, ботинки, часы — все черное. И разговаривал как бы по-русски, но с акцентом, в некоторых горноюжных местах так говорят. Но какой обходительный был! И зубик обезболил, и шуршал вокруг меня так, что я чуть не заснула, и касался мягенько, как дуновение ветерка. Знала бы я, с каких гор этот ветерок дует, бежала бы без оглядки. А так расслабилась. Раньше-то я таких граждан к себе близко не подпускала, знала, что хорошего ждать от них не приходится. Как начнут шустрить, я им: «Не по сезону шелестишь, кулёк!» Сразу отваливали. А тут сижу с открытым ртом и сказать ничего не могу, в общем, как затмение нашло. А он глазами своими черными посмотрит, так прямо как в душу глядит. И под эти взгляды вдруг вытаскивает у меня щипцами изо рта зуб. На вид совершенно целый. «Это у вас зуб мудрости был. Лишний», — сказал и начал над этим зубом губами шевелить, как будто читать что-то. А затем завернул его в черную тряпочку и в карман положил. «На память», — говорит. Вот с этого момента я совсем отупела. Через полчаса я и его акцент мерзкий уже не замечала, и даже мысли не допускала, что он внутри может быть таким же черным, как и снаружи… Оказалось к тому же, что зовут его Джамшуд. Все подруги издевались, мама с сестрой с ума сходили. А мне нравилось. Правда, вот когда к нему еще брат Равшан приехал… Но все равно, почему-то терпела… Джамшуду, правда, удалось все-таки за большие бабки сменить имя на Никодим, но в моей жизни это мало что изменило. Увидев меня с эти мигрантом, знакомые старались перейти на другую сторону дороги, а я все больше и больше втягивалась в непонятную мне жизнь. Неожиданно для себя выкинула все короткие юбки и обтягивающие джинсы, стала по совету Джамшуда-Никодима покупать какие-то мешковатые черные балахоны и носить платок. У нас, конечно, не Франция, где хиджабы запрещено в вузах носить, но меня вызвал ректор и сделал замечание по поводу неформального внешнего вида. Тогда я почему-то вспылила, заявила, что выбираю свободу, и уволилась.

Во время поездок с Джамшудом я заметила, что он останавливается у каждого зала игровых автоматов, заходит и кидает монету или жетон в аппарат, даже не дергая ручку. «Долги отдаю», — отвечал он мне на вопрос, почему он это делает. И в казино он никогда не выигрывал. Просто приходил раз в неделю, делал на рулетке одну-две ставки в сто долларов и уходил, не глядя, куда упал шарик. И ни разу его не остановил голос крупье: «Вы выиграли!» Один раз просто зашел в казино, проиграл раз, другой, а затем молча снял с моей руки кольцо, которое муж бывший подарил, и оставил барыге местному в залог. А выкупать-то и не подумал… Долгими вечерами и ночами в своей квартире на девятом этаже хрущевки эти братья Зверзаевы мне рассказывали о том, как мне повезло, что я с ними, какой я буду счастливой и как буду преуспевать. Сначала мы продавали какие-то товары фирмы «Эвэй». После того как я впарила пять комплектов своим еще оставшимся подругам и заработала бонусные баллы, выяснилось, что мыло ни хрена не мылится, шампунь не пенится и лишь зубная паста чистит зубы, но очень плохо. Да еще отдает каким-то говном, от запаха которого целый день избавиться невозможно… Но красивые картинки и никодимовские рассказы заставляли меня целыми днями звонить знакомым и полузнакомым людям и пытаться продать им это фуфло. И самое интересное, что многие-то попадались на это и втягивались сами, а потом и других втягивали. А потом еще пылесосы «Кирби» были. Дал мне мой хозяин список телефонов, чтобы обзванивать людей и предлагать им пылесосы за 5000 долларов с бесплатной презентацией. Кто соглашался, к ним приезжали, пылесосили комнату, а потом просили дать телефоны пяти своих знакомых. После этого доставали звонками уже их. А счастье было — если из сотни один идиот повелся и купил этот аппарат. Но процесс затягивал. Это как в казино, наверное, играешь, продаешь всякие там «Гербалайфы», «Орифлэймы» и прочее. И никто тебя не заставляет туда свои деньги отдавать, но уж если ты отдал, то хочешь их непременно обратно вернуть. А потом получать еще и еще. Мне говорили умные люди, что это коммерческая секта, причем секта-то бесовская. Да где там! Я даже разговаривать ни о чем другом не могла. Как будто кто-то закрыл мне рот, глаза, уши, а оставил только дырку между ног и мерзкого Джамшуда, который делал со мной все, что хотел.

А потом я воочию увидела настоящий ад. Мы на разваленных «Жигулях» с тонированными стеклами, принадлежавших Равшану, проехали пол-Москвы в северо-восточном направлении, а потом медленно пробирались через толпу людей. Наконец, дернувшись, наша «шестерка» остановилась. Мы вышли, и я увидела перед собой ворота, а над ними светящуюся даже днем, причем каким-то зеленоватым светом надпись «Черкизовский рынок». «Теперь ты будешь жить здесь, — сказал Никодим, — а твоя квартира, вещи и все остальное тебе нужны не будут. Никогда». И дал мне подписать бумагу, по которой он получал возможность распоряжаться всем моим имуществом и совершать за меня любые другие действия. Невесть откуда взявшийся старичок-нотариус тут же поставил необходимые печати и штампы и мгновенно растворился в недрах рынка.

Наверное, единственное, что могло меня удержать от все более глубокого падения в сторону дна, это общение с моим сыном. Но мой бывший супруг, человек хотя и жадноватый, но умный, при первых признаках моего помешательства сумел отправить малыша воспитываться в Англию, и я не видела его, наверное, почти два года. Странно, но меня все это время почему-то больше волновали отношения с Никодимом-Джамшудом, вернее, его отношение ко мне. Меня уже не интересовали ни цветы, ни подарки, тем более что их мне никто давно и не дарил. Всепоглощающее желание выполнить свою работу как можно лучше и заслужить похвалу хозяина — вот что владело мной. Даже секс, который меня поначалу привлекал в нем, как вас, мужиков, привлекает общение, к примеру, с негритянками, и казался чем-то экзотическим и волнующим, теперь стал обыденностью и не вызывал ничего, кроме минутного животного ощущения вначале и мрачного опустошения в конце. Из меня как будто потихоньку высасывали душу.

Жизнь на рынке текла своим чередом, если это можно назвать жизнью. Новые подруги: Зарина, Хафиза, Лейла, одетые точно так же, как и я, в черные хитоны, помогли мне научиться обманывать покупателей, обсчитывать и завышать цены. Я стала питаться одним рисом, а на ночь запиралась вместе с ними в железном контейнере, чтобы не сдохнуть, как убитая за пару дней до моего появления на рынке Гюльчатай, место которой я и заняла. Ей стало душно, и, поскольку контейнер запирался тогда лишь изнутри, она открыла его и вышла. Нашли ее утром под прилавком, изнасилованной и задушенной. Как обычно в таких случаях, шума никто поднимать не стал, ее просто погрузили в багажник автомобиля, а затем отвезли на ближайшую к городу свалку. Паспорт, миграционную карту и имевшееся у нее разрешение на работу отдали хозяевам, чтобы потом по этим документам жила и работала какая-то другая гражданка из ближнего зарубежья. Вообще-то, скажу я, по крайней мере половина вьетнамцев, таджиков и китайцев, работающих на рынке, живут по чужим документам. Реальные их владельцы давно уже умерли, а подобрать похожего человека там не проблема, тем более что для ментов они все на одно лицо…

Каждую ночь, когда ворота рынка со скрежетом закрывались, он как будто переходил во власть потусторонних сил. Через щели в контейнере мы время от времени видели странные огоньки, слышали непонятные человеческому уху верещание, рев и скрежет, которые, я думаю, были бы обычными в где-то первобытном лесу. Они чередовались с уже знакомыми нам звуками выстрелов, криками раненых и умирающих. Вьетнамская группировка на ножах билась с китайской, таджики со стрельбой делили торговые места с азербайджанцами. Но еще до рассвета кровь с асфальта и стен смывалась, трупы увозились в мусорных машинах, которые, понятно, никто не досматривал, а места убитых и покалеченных занимали свежеприбывшие гости. Иногда на рынке появлялись странные люди с очень темной, почти черной кожей. Они ходили крайне медленно и вообще все делали не спеша. Использовали их, как правило, для уборки мусора. Никто не понимал, о чем они говорят, хотя их язык чем-то на слух напоминал таджикский. Я даже как-то спросила продавщицу Лейлу о том, на каком языке они говорят, — на минуту проснулся во мне бывший филолог. Она ответила, что на своем, на зомбийском. И рассказала, что иногда убитые, которых вывозят на свалку, отлежавшись там месяц-другой, становятся такими черными и возвращаются. Кормить их не надо, платить им тоже не обязательно. Работают, правда, медленно, но аккуратно. А живут они все вместе в подземелье бывшего стадиона имени Сталина или имени народов СССР, который, так и не достроенный до конца, стоял и ветшал рядом с рынком. Этот стадион начали строить еще до войны, но так и не закончили. Возвели одну трибуну в виде эллипса, парадный вход и все. Завершить строительство так и не смогли: на него явно было наложено проклятье. Пробовали играть в футбол — поле в день игры становилось твердым, как асфальт. Положили беговые дорожки, тартановое покрытие растеклось, как будто расплавилось. Студенты института физкультуры, иногда тренировавшиеся на нем, стадион ненавидели, — больше, чем там, серьезных травм они не получали нигде. И вообще за все это время его всерьез использовали только один раз для закрытого концерта Сантаны и других американских звезд в 1987 году при Горбачеве. А потом стадион стал частью рынка и местом обитания зомби. Под стадионом находятся гигантские помещения, среди которых есть, между прочим, и бункер Сталина с тоннелем до станции метро «Партизанская».

А закончилась вся моя звериная жизнь в зале игровых автоматов прямо на рынке. Бывший стоматолог и искусный любовник, так красиво ухаживавший за мной каких-то два года назад, решил, похоже, просто избавиться от меня. Вытащив меня из-за прилавка, он молча двинулся в сторону грязного павильона с «однорукими». Он был единственным на всем рынке, который по непонятной причине никому не удавалось закрыть. Приезжали ребята в масках и камуфляже, забирали документы — на следующий день павильон, как обычно, открывался, закрывала точку санэпидстанция, утром на почетном месте красовалось новое, еще пахнущее типографской краской разрешение, приходили опечатывать здание пожарники — их начальник получал свеженькую БМВ.

Джамшуд я уже давно стала называть его про себя старым именем поставил меня рядом с собой у грязного стола, на котором лежала довольно пухлая пачка долларов, и коротко сказал: «Ноги покажи!» Жизнь с ним и его братом давно отучила меня от каких-то комплексов, тем более возражений. Приподняла подол своего черного хитона. «Выше!» Продемонстрировала все, что требовалось, по самое «покорнейше благодарю». Сидевший напротив вьетнамец бросил: «Худовата», но все же кивнул, принимая ставку. А потом они оба пошли к игровым автоматам. Джамшуд по левому ряду, вьетнамец — по правому. Дергали ручки, раздавались звуки мелодий, иногда звон жетонов. А на последнем рывке вьетнамец взял джекпот. И я поняла, что жадность братьев погубила меня. Вьетнамец спокойно собрал кучу жетонов и поднял глаза на моего бывшего уже хозяина и возлюбленного. Тот лениво толкнул меня вперед: «Иди. Ты теперь его женщина. Он будет тебя кормить и защищать. Он хороший человек». Повернулся и вышел из павильона. Больше я его не видела. Найду — убью, наверное.

Той же ночью, собрав скопленные за год работы деньги (долларов триста, наверное) и переодевшись во взятые из мешков с товаром джинсы, ботинки и куртку, я сбежала. Жить в рабстве у вьетнамцев — это хуже всего. Отрезать ухо или выколоть глаз могут за любую провинность. Не поймали меня только по счастливой случайности — вьетнамец на радостях выпил бутылку хошиминовки, так они звали свою рисовую водку, и упал спать. Охрана же, привыкшая к нашим мешковатым одеяниям, сочла меня за припозднившуюся покупательницу-оптовичку, тем более что одежда на мне была новой, а в руках у меня были два пакета с барахлом. Из своих вещей я взяла почему-то только вот этот самый рубль. А потом скиталась по Москве, боясь показываться домой, тем более что и дома-то уже не было — мать с сестрой выселили в Ивановскую область, а в квартире обитал Равшан Зверзаев. И вот, проходя по Ленинградскому проспекту, увидела вдруг симпатичную будочку и подумала: «Вот здесь я буду жить и ждать». Чего ждать, не знаю, но, похоже, на этот раз я дождалась…

— Да уж, Рогалик, покружило тебя по жизни… И ведь неспроста это все. Сама ведь ты понимала, что кто-то двигает всеми твоими желаниями, заставляет тебя совершать самые идиотские поступки. Спроси любую девочку, девушку, женщину после «Нашей Раши»: будет она жить с человеком по имени Джамшуд? Это примерно как за Гитлера замуж выйти, хотя… Мой друг, бывший преподаватель, почти твой коллега, кстати, рассказывал, что у него был студент (дело было лет тридцать назад), которого звали Коля, а точнее — Николай Адольфович. Ради интереса посмотрел мой приятель в анкету мальчика и чуть не спятил: его папа — Адольф появился на свет летом 1943 года! Кто во время войны мог мальчика именем Гитлера — злейшего врага СССР — назвать? У чертей, как и у людей, много имен. И у каждого свой черт, свой искуситель. У СССР — Гитлер (тут я вспомнил рассказ Алексеича о его договоре со Сталиным), у тебя — Джамшуд. А у кого-то и симпатичная чертовка появится, которая элементарно до цугундера доведет… Обличие чертей многообразно. Он может хоть негром, хоть евреем быть. И распознать его сразу еще никому не удавалось. Почувствовала бесовское влияние?

— Да чувствовала я, что все не так. Но ведь как только Джамшуд у меня зуб мудрости вырвал, все мои ощущения стали как бы отстраненными. Я же по гороскопу Близнецы и раньше всегда сомневалась, даже часто разговор начинала со слов: «Мне кажется…» А тут понимала остатками ума, что неспроста он в автоматы и казино деньги относит, неспроста в черном ходит, неспроста его мои родные на дух не переносят. И рогалики эти… Я их ведь терпеть не могла, а как связалась с гастарбайтерами, так они для меня прямо наркотиком стали. А вообще-то меня Рогаликом прозвали еще в детстве и совсем не за дьявольские булки. Романтичная мама нарекла меня от рождения Роганеттой. Представляете, как девочке тяжело было быть Роганеттой Петровной! А поделать с Джамшудом ничего не могла. Как будто кто-то мысли мои глушил. «Мы семья, и здесь так нужно!» — он все время говорил так, и это заставляло меня загонять свои собственные соображения в самый далекий уголок мозга. А потом они, собственные, вообще куда-то исчезли…

Сказав это, Рогалик посмотрела на меня, и я впервые за все время, что она у нас во дворе проживала, увидел ее глаза. Они каждую секунду меняли цвет. Нет, они не были разными, но в зависимости от освещения становились то карими, то зеленоватыми, то цвета чая или виски, какое сравнение кому больше нравится… Вообще-то, говорят, что глаза сами по себе могут указать на чертовщину, как какой-то признак, выделяющий посланца дьявола из общности людей. Например, пятно на лбу у политика или ярко-рыжие волосы… Поговорку «Бог шельму метит» еще никто не отменял. Но глаза у нее были хоть и необычные, но какие-то уж очень озорные и веселые, без черноты и мрака, которые иногда так привлекают и так пугают нас — мужчин…

— Успокойся, Рогалик, твое имя не самое идиотское изобретение российских родителей. Вот есть такой Борис Гребенщиков, слышала? Так вот, когда лет двадцать назад у него сын родился, он решил назвать его сказочным русским именем — Гвидон. В честь царя Гвидона из сказки о золотом петушке. Приехал Б. Г. к Макаревичу, который выпивал со своим другом Богомоловым, и они втроем на кухне стали отмечать рождение наследника. А когда молодой отец объявил об имени, которое уготовил младенцу, друзья просто впали в ступор. Богомолов вежливо осведомился, как он видит уменьшительный вариант имени своего малыша. Тот ответил: «Ну, Гвидя, Гвидончик, наконец!» Тут уж и Макаревич не выдержал и язвительно спросил: «А не кажется ли вам, уважаемый Борис Борисович, что ваш мальчик будет с детства несчастным и приобретет множество комплексов?» И все по одной причине: его, начиная с яслей, все будут дразнить Гондончиком! Гребенщиков, как-то не думавший о таком варианте развития событий, долго благодарил собутыльников, а потом быстро решил назвать сынка Глебом. Так что имя Рогалик — это сейчас для тебя не худший вариант. А потом посмотрим, может, и к Роганетте вернемся…

Честно говоря, со всеми этими событиями я забыл рассказать про своего водителя Алексея, который долгое время был моим ангелом-хранителем. Думаю, что будь он рядом, некоторые события, которые изложены в этой книге, не произошли бы вообще или пошли бы по совершенно иной сюжетной линии. За три месяца до описываемых событий мы с ним временно расстались. У нас в стране грянул кризис, работы и, соответственно, выездов стало гораздо меньше, и я решил дать парню заработать, хотя и сам в общем-то платил ему немало. Однажды приехал к нам Эрос Рамазотти и попросил найти ему водителя не из агентства, не из спецслужб, а просто хорошего профессионала, умеющего держать язык за зубами. Мой большой «Лексус-460» находился на профилактике, и я «одолжил» Алексея Эросу. Не знаю уж, чем они там вдвоем занимались, но через неделю чуть ли не силой ворвались ко мне и стали упрашивать меня дать им «поработать вместе в Италии и по всему миру». Я ломался недолго и дал разрешение заключить очень приличный контракт на полгода, но с обязательным условием: вернуть мне Алексея в целости и сохранности. А сам пересел на свой кабриолет, который теперь очень грозно смотрелся с мигалками, стробоскопами и прочими атрибутами власти, теми, что так помогают на дороге. Кстати, один раз я оставил крышу своего SC-430 открытой, а мигалки сунул в багажник. Минут через пять раздался звонок Алексеича: «Роман, друг мой, а вам ничего не говорит фамилия Удохин? Так вот, был такой в прошлом известный желтый журналист. Тот самый, который во время первого приезда Наоми Кэмпбелл в Россию рухнул перед ней на колени и предложил руку и сердце. Она, правда, отказала ему, сказав, что девушка она скромная, стеснительная, и ей еще рано думать не только о браке, но и о мужчинах вообще. После чего, правда, ломанулась в „Найт Флайт“ и выпила там в компании тех самых мужиков, с которыми ей рано общаться, не меньше литра водки. Удохин грустил недолго и решил на гонорар от рассказа о своей попытке охмурить Наоми, который он впарил какому-то западному журналу, приукрасив несуществующими подробностями, купить себе автомобиль. И купил „Фольксваген-жук“ коричневого цвета, пятнадцатилетнего возраста и с кузовом типа кабриолет. Крыша у него не открывалась и не закрывалась, ее просто уже не было, а обе двери были заклинены. Если нужно было усадить в машину девушку, то Удохин, говорят, галантно брал ее на руки и закидывал в машину. А сам навострился лихо запрыгивать на сиденье с другой стороны.

Иметь кабриолет в нашей стране, Роман Львович, дело непростое, сами ведь знаете. А кабриолет без крыши — тем более. Однажды около пустующего „жука“ остановился мусоровоз. Конечно, все содержимое кузова в маленьком салоне не уместилось, но водитель мусорки нагрузил Удохина по максимуму. Потом у него резали сиденья, отламывали разные ручечки и кнопочки, но владелец раритета был тверд и никак не хотел расставаться с таким понтовым авто. А еще он, почти как Остап Бендер, любил белые штаны. И охотно носил таковые, невзирая на сезон.

Закончилась эпопея, как рассказывают люди сведущие, печально. Удохин спешил на важную встречу. Выбежал из здания редакции и помчался к своему коричневому другу. В белых штанах, конечно… На глазах у восхищенной публики, среди которой он наметанным глазом приметил пару симпатичных девиц, он взмыл над асфальтом и лихо приземлился прямо на водительское сиденье. Приземление было на диво мягким. Более того! Оно было скользким и очень вонючим! Какой-то недоброжелатель Удохина, то ли обиженный им артист или политик, то ли ревнивый поклонник Наоми Кэмпбелл, аккуратно уложил на сиденье огромную кучу дерьма. Сидя в ней, редактор стал звонить своим подчиненным, которые принесли ему ворох старых газет. Обернувшись ими, пристыженный прыгун отправился в редакционный сортир, где долго и без особого успеха мылся. Затем звонил жене, чтобы она привезла ему новые белые штаны. На встречу, конечно, уже опоздал, а обгаженный „Фольксваген“ потом, уже без особых сожалений, продал какому-то южному гражданину. Так что, Ромочка, не идите проторенным, но неверным путем некоторых неосмотрительных и не в меру понтовитых граждан. Крышу закрывайте!» Алексеич отключился, а я, впечатленный рассказом, внял его совету, поплелся к машине и закрыл-таки крышу. Секунд через тридцать с практически ясного неба хлынул необычный для Москвы тропический ливень и вымочил меня до нитки. «Все-таки вредный он, Алексеич, — буркнул я про себя, — не мог прямо предупредить, сказал бы просто, что ливень пойдет, а он целую историю насчет какого-то сраного Удохина выложил!» Стоя абсолютно мокрый посреди собственного двора, я осознал две вещи: первое — это то, что я в почти прозрачных белых штанах и второе — что и моя первая жена Лена очень мудра: именно она отучила меня надевать под белые штаны черные трусы…

Но вернемся к нашей подруге — Рогалику, которая хоть и поблескивала явно красивыми глазами, но одета была по самой современной столичной бомжовой моде осеннего сезона: не первой свежести спортивные штаны, войлочные ботинки «прощай молодость» и мужская куртка «Аляска» со сломанной молнией. Голову украшала спортивная шапочка тоже не особо гламурного вида. С моей новой соратницей надо было что-то делать. Основную задачу я ей вкратце объяснил. Восприняла она ее довольно спокойно и точно так же спокойно согласилась помочь мне в благом деле освобождения одной шестнадцатой части света от как можно большего количества земных чертей и их обитателей. А в конце разговора поглядела на меня очень внимательно, я бы даже сказал оценивающе, и тихо сказала: «У меня только одна просьба есть, но очень важная для меня: встретите Джамшуда, не убивайте его. Джамшуд — мой!» Тут мне пришло в голову, что мне очень повезло с именем. Будь я Джамшудом, мог бы за компанию попасть под раздачу от этой с виду спокойной, но явно решительной дамы.

Впрочем, дамой ее нужно было еще сделать. И я сразу же сообразил, кто и как сможет провести такое мероприятие в самом лучшем виде. Взял Рогалика за руку и повел на другую сторону Ленинградского проспекта, где в отдельной квартире в одиночестве, без любимого сыночка, пропадавшего уже три месяца в далекой Италии, коротала время мама моего водителя Алексея. Я трезво рассудил, что она будет рада интеллигентной компании (за час разговора я не слышал от Рогалика ни одного матерного слова по-русски, а латыни мама, скорее всего, не знала). К тому же если гостью привести в нормальный вид, то из нее получится вполне приличная квартирантка. Мама Алексея, Вера Григорьевна, конечно, несколько удивилась, увидев меня в столь странной компании, но довольно быстро уловила суть того, что было нужно сделать. Первое — отмыть не очень чистое, но уже значительно повеселевшее существо, второе — накормить (а не напоить), третье — купить ей нормальную одежду. Последний пункт был самым сложным: в приличный магазин Рогалика в ее прикиде не пустили бы, а голой ходить по улицам у нас в стране как-то не принято, да и прохладно уже… Сошлись на том, что я заеду в ближайший магазин и куплю ей джинсы сорокового размера и соответствующую рубашку. А остальное они с Верой Григорьевной пойдут приобретать вместе. Оставив на расходы пару тысяч долларов и кредитку для закупки одежды, а также определив новым местом жительства моей «соисполнительницы» свободную комнату, в которой были свалены вещи, вывезенные из «Трахтенберг-кафе» при его закрытии (там стоял и замечательный кожаный диван), я с чувством выполненного долга отправился восвояси…

На «Маяке» меня встретили как родного. А с большинством творческих персонажей мне в разное время приходилось сталкиваться либо по работе, либо в каких-то тусовках, а то они и просто заглядывали в мой клуб, чтобы отвлечься и прочистить свои мозги от радиотелевизионных проблем. Усевшись в кресло перед микрофоном и внимательно следя за тем, чтобы моя соведущая Алла Довлатова не выкинула бы какой-нибудь трюк (например, не назвала нашу с ней программу аутсайдером рейтинга), я поглядывал и в подготовленный редактором текст. В основном я придумываю все сценарии и основные сюжетные ходы шоу сам, но есть ведь и реклама, которую должен читать именно я, причем очень точно и выразительно. Есть «пожелания руководства» упомянуть того или иного человека либо событие. Есть «поминальник», в котором указано, что было в этот день, кто родился, кто умер. В общем, всю эту байду редакторы мне и готовят. И вот я, вертя в руках свой талисман, случайно роняю его. А мне надо завершать рекламу. С очень важным и торжественным видом я неожиданно для себя повторяю заключительную фразу: «Нет жука на даче!» не один, а три раза. В перерыве редакторша моя, Рената, спрашивает: «А что это вы рекламный слоган три раза повторили?» Я-то, конечно, выразился в том смысле, что не ее это собачье дело, сколько раз надо, столько и повторяю. Но сам задумался. Начался второй час эфира. Стали мы с Аллой и слушателями тему обсуждать «Можно ли алкоголь пить в общественных местах, а если можно, то кому?». Она кричит: «Нет! Нельзя!» И тут звонок в студию переводят, и знакомый голос Алексеича говорит: «А что, в ресторане тоже нельзя выпивать? Место-то общественное». А потом, пока Алла думала, что ему на это возразить и на какие категории общественные места разделить, сказал еще одну фразу: «Да не берите вы в голову, Роман, повторения всякие. Надо же было сигнал дать, внимание привлечь…» И отключился. А Довлатова потом меня весь перерыв допрашивала насчет того, какие сигналы имеются в виду и почему меня про них спрашивают. Так я ей и не ответил, а она, бедная, наверное, до сих пор мучается…

Меня все-таки уже начинало интересовать, каким образом в осуществлении возложенной на меня исторической миссии мне может помочь интеллигентная бомжиха с титановым рублем? Ну ладно, положит она его куда нужно и когда нужно, а еще что? По первому впечатлению женщиной она мне показалась весьма решительной, но мой здоровый скептицизм заставлял меня терзаться смутными сомнениями. Многолетний опыт подсказывал мне, что женщинам, девушкам, бабам, телкам и теткам, а также сударыням, леди, сэрихам и прочим особам женского пола доверять полностью никогда нельзя. Вот пошла же Рогалик за первым попавшимся ей посланцем дьявола? И кто знает, насколько укрепилось ее сознание теперь? Да, у нее появилось желание любым способом извести ненавистного ей Зверзаева-старшего. А если появится другой подобный гражданин, снова в мягком, но на этот раз еще и пушистом обличии? Женщины ведь точно так же любят удовольствия, как и мужчины, они точно так же стремятся получить от жизни максимум. И если найдется кто-то, кто перед ними приоткроет занавес, покажет новый мир и будущие возможности, они могут сразу бросить все: работу, родных, даже детей, чтобы прилепиться к своему возможному «благодетелю». И какая тогда на хрен миссия? До нее ли будет Рогалику? В общем, нужно было выяснять, что она за человек, что знает о будущем деле и как, во всяком случае на настоящий момент, к этому всему относится…

Когда после эфира я заехал к Вере Григорьевне, обстановка в ее квартире напоминала приближенную к боевой. На диване, креслах, а то и просто на полу были развешаны и разложены различные предметы одежды и аксессуары стиля, который сейчас называют милитари или нэйви. Камуфляжные штаны, куртки, ботинки, разгрузочный жилет, рюкзак, американский фонарь «Маглит» гигантского размера, который можно использовать и как дубинку, нож десантника и бог весть что еще. Мама сидела за швейной машинкой, одним глазом смотрела хоккей по телевизору и с явным азартом подгоняла какой-то предмет военного туалета под мелкий размер Рогалика. Сухощавая, но крепкая, она что-то мне напоминала. И тут я услышал из телевизора: «Го-о-ол!» — и понял, что она явно ассоциируется у меня с хоккейной клюшкой. А что: Рогалик и Клюшка — сладкая парочка! А бывшая бомжиха, в защитного цвета футболке и купленных мной джинсах, возилась с какой-то штукой, сильно напомнившей мне фильм «Молчание ягнят». Уже позднее я узнал, что это новейший прибор ночного видения.

— И какого, извиняюсь, стратопениса, я всю это хреновню купила, спрашиваю я вас, Рома? Зачем мне эти штуковины, в которые надо какие-то аккумуляторы вставлять, я что, с вами в пейнтбол играть собираюсь? И откуда я знаю, что куда вставляется-то? Ни разу в жизни даже в руках не держала этих штук, а знаю…

— Ну, во-первых, отвечая на твой вопрос, скажу, к примеру, что любая девушка, ни разу не бравшая члена в руки, сразу знает, что с ним делать и куда его вставлять. А во-вторых, кто тебя заставлял все это приобретать? Я же сказал, одежду купить нормальную, а не военную форму! И куда ты во всем этом собираешься-то?

Тут Клюшка на секунду отвлеклась от швейной машинки: «Ромочка, я ей хотела платьев красивых купить, костюмчик, туфельки, сапожки. Пришли мы в универмаг, я протягиваю кредитку и говорю: „Надо красиво одеть девочку“ А они тащат все эти жуткие вещи. Я говорю: „Не то!“, а они: „Извините, типа, ошиблись, вот только сегодня новый натовский камуфляж привезли…“ — и выдают нам еще больше всякого пятнистого! Даже и слушать ничего не хотели. А размеры-то все большие и крой мужской, вот сижу, перешиваю».

Уж кому-кому, а мне-то стало ясно, что, получив от меня импульс в виде рассказа о нашей совместной миссии, Рогалик как бы расконсервировалась. Если каких-то несколько часов назад она была нормальной московской бомжихой, разве что щеголявшей знанием латыни, то сейчас она постепенно превращалась в человека и начинала готовиться к тому, чтобы выполнить свои собственные, пока еще не совсем понятные ей, но уже определявшие ее действия — задачи. Что в первую очередь купит нормальная женщина — туфли на шпильках или боевой нож? Она же, благодаря волшебной кредитке Абрамовича, успев всего лишь отмыться от многолетней грязи, уже довольно охотно возится с камуфляжем, фонарем и рациями. И это доказывает, что путь уже намечен свыше, а Рогалик начинает постепенно входить в курс дела. А вот незнание того, зачем ей все это нужно, меня несколько смущало.

Без своего помоечного одеяния Рогалик выглядела совсем по-другому. Оказывается, у нее были красивые иссиня-черные волосы, правда еще неухоженные, но уже начинавшие по концам съеживаться в игривые завитки. Фигура скорее юношеская, чем женская, но натягивающиеся в нужных местах джинсы обрисовывали некоторые довольно правильной формы округлости, которые весьма привлекательны для мужчин, особенно в сочетании с порывистыми и резкими движениями, которые, как я заметил, были ей свойственны. Очень худое лицо, возможно, и не было бы интересным, если бы не глаза, которые, как я уже упоминал, меняли и цвет и форму. Глаза и улыбка у нее были по-настоящему красивы. Конечно, такая женщина — не для каждого, она, что называется, «на любителя», но сколько этих «любителей» ходит по нашей грешной земле, не подозревая о ее существовании…

Рассматривая уже натянувшую на себя камуфляжные штаны и примеривавшую пятнистую куртку Рогалика, я поймал себя на мысли, что смотрю на нее не как на своего бойца в небольшом отряде из двух человек, а как на женщину со всеми ее женскими прелестями и недостатками. Смотрю и оцениваю, примеряя не то к себе, не то к тому, как она сможет использовать свои специфические возможности в будущем.

Вообще при взгляде на женщин в голову приходят иногда самые необычные и несвоевременные мысли. Мне надо думать о спасении от лукавого, а размышляю я почему-то о несовершенстве нашего мира. Я вспоминаю, как мы с приятелем вдвоем сидели в его питерской квартире и звонили знакомым девчонкам, чтобы пригласить их в гости. Но никого, как назло, вытащить не удавалось. Было это еще в допроституточную эпоху, так что о продажной любви и речи не могло быть. У нас было все для замечательного по тогдашним стандартам вечера: свободная квартира, водка, вино, закуска и даже видеомагнитофон с «Греческой смоковницей». И тут я подумал, что в огромном Питере есть тысячи девчонок, которые точно так же, как и мы, маются от безделья, не могут дозвониться своим дружкам или дождаться желанного звонка. И знай они о том, что есть мы, два красавца, которые их примут, накормят, напоят, развлекут, обласкают, а потом еще и трахнут со всеми соответствующими случаю прелюдиями, они немедленно рванули бы к нам, сметая все на своем пути. Или позвали бы нас с приятелем, видиком и водкой к себе. Но мы не знали ничего о них, а они — о нас. И от этой несправедливости, оттого, что не одна, не две, а сотни и тысячи девчонок думают примерно то же самое, что и мы, становилось как-то муторно и даже обидно. А еще обиднее было, когда девчонки звонили сами, напрашивались в гости, а у нас не было свободной хаты (родители вернулись), либо денег, либо еще чего-нибудь. Диалектика, блин, закон природы!

Глядя на Рогалика, все так же увлеченно разбиравшую и примерявшую предметы воинского обихода, я теперь находился в полной уверенности, что уже завтра ее возможности будут ей известны, а ее желания полностью подчинены этим возможностям и ее предназначению в исполнении возложенной на нас миссии. И это успокаивало. Почему-то вспомнился известный киноперсонаж с его исторической фразой: «Эх, кабы в моей работе бабы не нужны были!»

Глава 4

Первое, что я увидел перед собой, очнувшись с жуткой головной болью, была алюминиевая миска с водой. Я лежал на полу в позе эмбриона лицом к стене, оклеенной дешевыми выцветшими обоями, а руки мои были скованы наручниками. Никелированные браслеты, в свою очередь, были довольно массивной цепью прикреплены к стояку отопления. Я с трудом перевернулся на живот и начал пить невкусную, отдававшую металлом, но такую желанную для меня сейчас воду. Стоя практически в позе «пьющего оленя», говоря русским языком — рачком, я задумался о том, что же такое со мной приключилось. Каким-то образом я из уверенного в себе и практически здорового человека превратился в этакое ракообразное существо в браслетах и с больной головой. Впрочем, болела не только голова, ныли ребра, наручники больно впивались в кисти, а вся левая часть тела, затекшая от долгого лежания в одной позиции, как будто прокалывалась изнутри тысячами иголок.

А так хорошо заканчивался вчерашний вечер… От Веры Григорьевны я отправился поужинать. Улитки, фуа-гра, изрядная доза виски «Фэймос Трахтенберг» в любимом ресторане — все это настраивало меня на самые положительные эмоции. Вообще-то когда я выпиваю, то становлюсь, в отличие от многих других людей, не агрессивным, а очень добрым. Могу дать денег, с удовольствием фотографируюсь с кем ни попадя, готов накормить и напоить совершенно случайного человека. Вот и вчера я весь вечер раздавал автографы, рассказывал анекдоты и даже (о ужас!) спел со сцены песню на стихи Сергея Есенина «Ты еще жива, моя старушка…». Последнее случается со мной крайне редко и свидетельствует о том, что, во-первых, я основательно выпил, во-вторых, у меня отличное настроение и, в-третьих — я хочу видеть в таком же настроении тех, кто меня окружает. Но, по всей видимости, мои позитивные флюиды передались отнюдь не всем… Кому именно так не понравилось мое пение накануне, я вспомнить никак не мог. Не очень трезвый, но и не пьяный в стельку, я вышел из ресторана и двинулся в сторону дома, благо до него было минут десять неторопливой ходьбы. Пройти успел метров сто. Остановился, чтобы закурить. А потом почувствовал сильный удар по голове. Вот, собственно, и все…

— Похоже, клиент наш очнулся, — услышал я голос сверху, — пора бы и тряхнуть его малька. А то даже странно, что он с таким счастьем и на свободе бегает, в кабаке наши бабки просаживает…

Меня отцепили от трубы и подняли на ноги. Двое совершенно незнакомых мне людей, внешне более чем заурядных — встретишь на улице и моментально забудешь — усадили меня на стул. Почти одинаковые невыразительные лица делали их похожими на близнецов. Еще больше делала их взаимно похожими подмеченная мной позже деталь: как у того, так и у другого недоставало мизинца левой руки. А отличались они тем, что один был чуть побольше и брюнетистый, а у другого на голове было нечто неопределенного цвета (я бы охарактеризовал его как светло-пегий шатен), причем волосы украшали меньшую часть черепа. Осмотревшись, я понял, что нахожусь в какой-то полуразваленной халупе, в которой, однако, еще было электричество. Единственным источником света была лампочка под потолком, не обремененная какими-либо абажурами или плафонами. Окно же, единственное в комнате, занавесили плотной тканью, так что о времени суток можно было только догадываться. «Ролекс» с моей руки вместе с содержимым карманов и массивной цепочкой с Могендоидом, которая еще недавно украшала мою шею, куда-то исчез, и посмотреть, сколько сейчас времени, не было никакой возможности.

— Который час? — спросил я у неприятных граждан, которые явно не замышляли в отношении меня ничего хорошего.

И услышал в ответ: «Усохни, гнида!», из чего понял, что вопрос времени в данный конкретный момент меня волновать не должен. Тем более что я почему-то был уверен в том, что сейчас примерно 7.40. Но стилистика и тон ответа указывали мне на две вещи: первое — повторять вопрос не имеет смысла и второе — я нахожусь в руках представителей организованной преступности, по-латыни именуемых бандитус натуралис. Хорошего настроения мне эти факты не добавили, но какую-то ясность внесли.

— Слушай, ты, жидовская морда, — начал брюнет, — быстро рассказываешь нам, где деньги, которые ты в казино ломанул, мы их принимаем, и тогда ты еще поживешь. Если не будешь колоться, то тоже поживешь какое-то время, но не так комфортно. Без пальца, например, потом без двух. Мы даже дадим тебе возможность выбрать тот пальчик, который тебе меньше всего нужен… Давненько я что-то по свежему мясу не работал…

Заявление мастера ножа и топора было достаточно решительным и многое объясняло. Казино с помощью бандитов решило возвратить деньги, которые я относительно честно у него выиграл. Дело обычное и случалось не один раз. Со мной, однако, это произошло впервые. Казино отнюдь не всегда выгодно отнимать выигрыши у людей известных — так и всю клиентуру можно растерять. Но сейчас, накануне скорого закрытия игорного бизнеса в столице этот вопрос, похоже, никого уже не волновал. Поэтому я понял, что с деньгами мне, скорее всего, придется расстаться. И тут мне пришла в голову замечательная, на мой взгляд, мысль: а не подставить ли мне в качестве терпилы, выражаясь криминальным языком, своего спонсора — Романа Аркадьевича Абрамовича? Пусть заберут пацаны с его кредитки свои восемьсот тысяч, а меня отпустят! Правда, смутные сомнения в том, что меня отпустят вообще, стали закрадываться мне в душу, более того, терзать ее с самого начала разговора. Поэтому я напряг свои мыслительные способности и, не желая лишаться какой-либо части своего драгоценного тела, равно как его целиком, стал думать о возможных вариантах спасения. После того как брюнет достал здоровенный нож и стал задумчиво оттачивать его с помощью оселка, время от времени пробуя остроту лезвия собственным ногтем, моя мысль заработала быстрее, но ощутимого результата это не приносило.

— Ну так что, будем признаваться или будем запираться? — С этими словами лысоватый с силой прижал мои ладони в наручниках к столу, а его коллега по преступному бизнесу стал тыкать кончиком ножа в мои пальцы, вежливо интересуясь, какой из них отрезать первым.

— Вот что, я вижу, что вы пацаны конкретные, поэтому и разговаривать с вами буду конкретно. Деньги в банке, снять можно, но я должен наверняка знать, что вы меня отпустите, иначе для меня смысла говорить вам что-либо нет никакого. Сказать-то я вам могу, но только когда гарантии будут, а иначе все равно убьете меня. А будете пальцы резать, так у меня сердце слабое, я даже на учете в кардиоцентре имени Бакулева состою (тут я соврал, конечно, но ложь во спасение лишь приветствуется), сдохну ведь у вас на глазах, что заказчикам говорить будете? Что типа недоглядели и бабок нет? Так что договариваться давайте. И говорить я не с вами буду, а с хозяевами. Вы-то гарантий дать не можете никаких, правда?

Перспектива так быстро потерять сладкого, как им казалось, клиента явно не входила в планы бандюков, так что руки мои были отпущены, а все пальцы еще на некоторое время остались при мне. Чтобы еще раз удостовериться в этом, я даже пошевелил ими. Правда, через пару минут мне пришлось занять первоначальную позицию, то есть прилечь на пол рядом с трубой отопления, к которой крепилась цепь. Один из моих оппонентов остался со мной, а другой куда-то ушел, судя по тому, что металлическая входная дверь громко хлопнула.

Хотя неудобная позиция и жесткий пол, когда-то гордо называвшийся паркетным, не располагали к полноценному отдыху, я, к своему удивлению, мгновенно заснул. Как правило, мои сны бывают яркими и цветными, что, по утверждению врачей-сомнологов, свидетельствует о моей творческой и впечатлительной натуре. Но в этот раз выразительные средства моего подсознания оказались гораздо скромнее. Черно-белый Алексеич, почему-то здорово смахивавший на Демиса Руссоса времен его максимальной популярности и максимальных объемов, одетый в ниспадающий складками балахон, спокойно вещал, обращаясь, похоже, ко мне: «И будут тебе ниспосланы испытания, которые, не ослабив твоего тела, да укрепят твой дух. И безмерным умом своим, и ясностью сознания своего сможешь ты не только обмануть супостатов своих, но и привлечь на свою сторону самого страшного из них, того, который словом, а не орудиями пыточными ломает волю людскую. И станет он верным соратником твоим на веки вечные, ловить будет не только звук голоса твоего, но и движение мысли твоей, и исполнять будет все поручения твои… — Алексеич хитро улыбнулся: — Ну ладно, потерпи чуток, главное — про рубль не забывай», после чего куда-то исчез. Я между тем почувствовал удар в бок.

— Ишь, козел, разоспался! Черноволосый бандюк еще раз не особо сильно, но чувствительно ударил меня ногой под ребра. — Вот тебе «представитель заказчика».

Последним оказался хорошо знакомый мне администратор казино «Мефисто», которое я так удачно выставил совсем недавно. Его имя Ангел, правда, не совсем соответствовало профессии, зато фамилия Сукин все ставила на свои места. Он сообщил мне, что мой выигрыш принадлежит казино — так решили учредители, — поэтому я и оказался здесь. С оплатой накладных расходов, также отнесенных на мой счет, я оказывался должен миллион долларов без какой-то мелочи. А что касается моего заявления относительно слабого сердца, то он лично считает, что столь больные люди не могут хлестать виски в таком количестве и вести подобный моему антиобщественный образ жизни. Поэтому большинством голосов было принято решение вывезти меня «в офис» и приступить к постепенному и не совсем приятному для меня уменьшению объемов моего тела. Для нормализации моего образа жизни, по общему мнению, больше подошла бы, конечно, строгая диета в течение пяти-семи дней и постепенное снижение веса путем отрезания различных частей тела, но времени на такие изыски сейчас нет. Поэтому работа будет идти по сокращенной программе. Для увеличения моей мотивации в смысле более тесного сотрудничества с «представителями фирмы» (если отрезание пальцев не поможет) решено пригласить специалиста, который хоть и теоретик пыточного дела, а не практик, но знает его очень профессионально. Поэтому лучше мне сразу сказать, каким образом можно без проблем забрать деньги, способствовать процессу их получения, а уж затем думать о собственной судьбе.

Как будто того и ждавшие бандиты подняли меня на ноги, в профилактических целях завязали глаза, заткнули рот настоящим кляпом (я такой видел только в фильме «Криминальное чтиво»), загрузили в машину и вывезли из города. Кляп, кстати, мне очень не понравился, но, говорят, когда рот заматывают несколькими слоями скотча — это еще более неприятно. Судя по всему, «офис» был не очень далеко, где-то в ближнем Подмосковье, поскольку ехали мы около часа. А потом меня по лестнице отвели в подвальное помещение, которое здорово напоминало пыточную камеру. Окон в нем не было, лишь одно вентиляционное отверстие под потолком, в бетонные стены были вмурованы какие-то кольца, крюки, металлические перекладины, причем все это явно предназначалось не для занятий спортом. В углу лежала куча каких-то незнакомых мне приспособлений, а рядом с ними стоял столик, кокетливо прикрытый белой салфеткой. «Ну, — думаю, — под тряпочкой разложены всякие щипчики-ножички из арсенала палачей…» Однако я ошибался. На мраморном столике лежала пара гамбургеров из «Макдоналдса» и стоял картонный стакан кока-колы. Освободив мне одну руку, меня посадили к столу на привинченный к полу железный стул, на ножке которого закрепили цепь, и дали возможность поесть настоящей американской еды. В другое время я и не подумал бы есть такую гадость, но голод, как говорится, не тетка, улитки и фуа-гра уже покинули мой организм естественным путем, благо в туалет меня все-таки пустили еще в предыдущем месте заточения, так что я впился зубами в холодную сою.

Вообще-то отношение к «Макдоналдсам» у меня двойственное. С одной стороны, там все профессионально организовано, с другой — меня все время что-то в них обламывало. Задумался я над этим, когда взорвали одно такое заведение в Москве, потом другое в Питере… Что-то на какие-нибудь «Елки-палки» или «Ростиксы» никто не покушался! Потом я подумал о том, что они, как казино, охватили практически весь мир и, более того, есть даже там, где игорный бизнес запрещен. А еще обратил внимание на то, что большинство из этих пунктов быстрого питания хотя и не имеют никакого отношения к восточной кухне, выполнены в стиле азиатских храмов. И что самое главное, воздействие на взрослых, в смысле их подсаживания на фастфуд, происходит в первую очередь через детей. Сначала дети требуют колу, пирожки и игрушки, потом и взрослые «заодно с ними» едят всякие гамбургеры-чизбургеры, запивая это все кокой. И становятся своего рода наркоманами. Кстати, вспомнилось еще, что в течение года после открытия первого Макдоналдса в Москве страна наша постепенно скатывалась к тому, чтобы вообще прекратить свое существование в качестве супердержавы… А желтая, цвета серы буква «М», которая, если ее перевернуть, является не чем иным, как стилизованными чертовыми вилами? Предупреждали ведь наших правителей только появлявшиеся тогда у нас антиглобалисты насчет Макдоналдсов, кричали вовсю, что даже само название — это инициалы сатаны: Мак — начинается с буквы «М», то есть «Мефистофель», Доналд — с буквы «Д» — «дьявол»! А правители и сами совсем осатанели! Если рассказать кому-нибудь, что аренда метра площади стоит Макдоналдсу, расположенному в самом центре Москвы на Арбате, и центру подготовки Мак-персонала в Николопесковском переулке всего один рубль в год и действует до 2041 года, то никто и не поверит. Тем не менее это так!

Несмотря на все эти мысли о чертовской природе Макдоналдсов, я все же доел холодные гамбургеры и даже хлебнул выдохшейся коричневой жидкости с картонным привкусом. Удовольствия это мне не принесло никакого, но желудок забило довольно основательно.

— Граждане мазурики! — начал я свою речь классической фразой. — Что я вам такого сделал, что вы меня не только на куски резать собрались, но еще и едой из Макдоналдса травите? Давайте смотреть на вещи реально: я вам нужен, чтобы получить деньги. Но система так работает, что без меня, живого и здорового, вы их хрен получите. У вас моя карточка. Во всяком случае, она у меня была с собой, когда я ужинал в ресторане. Требуемая сумма на ней есть, но снять много денег в банкомате вам никак не удастся. И забрать такие большие деньги в банке без моего присутствия вам тоже не светит. Банк, который выдает по этой карте наличные, только один, и как это сделать, чтобы не спалиться, известно лишь мне. Так что продумывайте процедуру обмена моей свободы на деньги… И нормальной еды принесите, а то сдохну раньше времени от ваших гамбургеров…

Администратор Сукин покопался в моих вещах, принесенных бандитами и уже разложенных на столе, нашел карточку, повертел, положил обратно и, глядя на меня не очень хорошим взглядом, сказал, что «они подумают до утра». Все равно ночью банки не работают. Если что не так с утречка пойдет — минус мизинец. А пока со мной посидит мальчик, который мне все-все расскажет о том, какие бывают пытки и как их применяют к таким, как я, хитрожопым евреям. Сказав мне все это, он забрал своих церберов и ушел, а вместо них появился молодой человек в очочках совсем нестрашной наружности, которого я время от времени видел в «Мефисто», где он следил за порядком в зале.

— Я тебя, Роман Львович, очень уважаю, но, видишь ли, работа есть работа, — сказал он, доставая из принесенного рюкзачка несколько книг. На обложке одной из них, самой толстой, было вытеснено золотом название «Энциклопедия пыточного дела». — Для начала расскажу тебе про человека-свинью. Слышал, может быть, о такой древнекитайской забаве? Вот, изобретательные наши восточные соседи еще давным-давно придумали такую фишку: аккуратно отрезали человеку кисти рук, а затем с помощью своей замечательной медицины подлечивали их, чтобы култышки зажили. Человек довольно быстро привыкал жить без рук, и вроде бы ему уже было нормально. Но вот затем ему отрубали стопы ног. И тоже тщательно лечили. Наказание-то не в этом состояло, а в том, что в абсолютную свинью человека превращали постепенно. Только привыкнет он без рук, без ног, ему выкалывали глаза, причем стерильным инструментом, чтобы, не дай бог, инфекция не попала и человек не умер раньше времени, затем протыкали уши, вырывали ноздри и отрезали язык. И каждый раз сажали в яму, время от времени подкармливая рисом и давая воду. И в таком виде человек-свинья, о котором заботились, чтобы он какую-нибудь хворь не подхватил, мог жить лет десять. А сейчас-то высоты медицины ух какие! Глядишь, вы и все пятнадцать протянете, при должной заботе-то! А все операции нынче под наркозом делаются, с бригадой реанимации рядом, если что не так пойдет. Жаль вот времени у нас мало, приходится все оперативные вмешательства в один день проводить. Забываем традиции… Правда, наши говорят, что тут недалеко два шулера уже третий год так живут. Не знаю только, нравится ли им это, нет? А ты-то сам как думаешь?

Я, честно говоря, был впечатлен неторопливым рассказом молодого садиста и довольно явственно представил себя без ручек-ножек и других важных аксессуаров. Но все же нашел в себе силы пошутить:

— А ты, как специалист, можешь мне сказать, кастрировали их или нет? Все-таки интересно.

— Приятно, что ты деталями интересуешься. Это в зависимости от характера преступления. Если дело с женщинами было связано, то кастрировали обязательно, а нет, так могли и оставить. Считалось, что если яйца не резать, то человек-свинья проживет подольше. А цель-то именно такая была — тяжесть наказания определялась его неотвратимостью, ступенчатостью и длительностью. По-моему, очень справедливый и профессиональный подход.

А известно ли тебе, что только во времена инквизиции придумано было более двух тысяч новых орудий пыток? И их по-настоящему ни один историк не изучал. Вот читаешь труды исследователей этой проблемы и удивляешься, как поверхностно они к своей работе подходили! Ни тебе списка источников, ни историографии, а в самих трудах даже исторических корней не прослеживается, не говоря уж об аналогах и усовершенствованиях последователей. Так, перечисляются орудия, порядок работы, в общем, что-то типа сборника сокращенных инструкций по применению. А ведь каждая пытка — это продуманный до мелочей церемониал, который имеет свою динамику, постепенно идущую к апогею, когда страдание подопытного возрастает до максимума! А нашим идиотам пальцы бы только резать! Варвары!

При этом парень погрозил кому-то неведомому кулаком, в котором, как я успел заметить, не хватало мизинца.

— А ты-то тоже от этих ребятишек пострадал, что тут передо мной ножичком размахивали? Что же они своих-то не жалеют?

— Жалеют не жалеют, отрезали — значит, заслужил. Экзамен на первом курсе завалил, вот и наказали.

— Ни хрена у вас стимулирование учебного процесса идет! Это что же за институт-то такой?

— Бери выше, Роман Львович, не институт, а лучший вуз страны — Московский государственный университет имени Ломоносова. Исторический факультет, между прочим…

— И что, не сдал экзамен, идешь в деканат, и тебе там сразу палец отрезают? Что-то я не слышал о таком даже… Тогда, я думаю, успеваемость у будущих историков достигла бы рекордно положительного уровня. А за всю заваленную сессию что? Голову отрежут или кастрацией ограничатся?

— Да нет, не понимаешь ты, это не в деканате, это у нас в казино такие порядки. Типа мой брат — директор, он за мое обучение платит, а я отрабатываю охранником и все время зачетку ему приношу на проверку. Вот на первом курсе не сдал зачет по количественным методам анализа в исторических исследованиях — на ноге пальца лишился, а этнографию завалил (это уже экзамен) — мизинца. Зато с тех пор ни одной тройки! Очень дисциплинирует, я бы сказал. Мне брат так и сказал: «Шурик, не сдашь чего — палец отрежу, без троек закончишь сессию — премию выпишу…»

— А что, товарищ Шурик, за брат-то у тебя такой кровожадный, все-таки родная кровь, а он тебя частей тела лишает?

— Ну он не совсем чтобы брат мне, но как бы шефствует надо мной. Я ведь ему обязан сильно, так что не напрягаюсь по поводу строгостей. Главное сейчас, чтобы мой диплом «Динамика развития пыточного дела в европейских странах в XIV–XVII веках» не ниже четверки получил. Тогда я и специальность буду иметь, и высшее образование, и все долги мне спишут… А что мы все обо мне да обо мне? Давай я тебе что-нибудь из более современного и интересного расскажу. Вот у вьетнамцев, например, было очень неприязненное отношение к американским летчикам, которых они хоть изредка, но все же брали в плен. Их, болезных-то, без всяких там сложных технических средств могли так помучить, что мало никому не казалось. Привяжут, к примеру, пойманного воздушного аса к колышкам, вбитым в землю. А на животе у него укрепляют горшок с дыркой в донышке. А в горшке — крыска голодная. Ей-то на свободу хочется не меньше, чем тому американцу, а возможности — неизмеримо шире. Вот она и начинает потихонечку ему в животе дырку прогрызать. А там как уж повезет ему: полезет вправо — печень кушать начнет, влево — селезенку с поджелудочной, вверх — до желудка доберется, а вниз — сам представляешь. А делает-то она все это небыстро. Наестся, поспит, отдохнет и дальше давай грызть… Или вот еще эксперименты с растительностью. Уложат точно так же американца, привяжут, а под ним в нужных местах росточки бамбука посадят. Ты небось их только в виде еды представляешь или как удочки, да? А бамбук, он растет быстро и прорастает сквозь что угодно, хоть через асфальт. Так вот, если его правильно посадить и поливать, то он в самых неприятных местах начинает дырки делать и медленно, постепенно… Жаль только бамбук у нас не растет, но вот крыс тут предостаточно…

— А как ты в казино-то попал? Я вроде там студентов истфака никогда не видел. Во всяком случае, среди завсегдатаев.

— Да случайно я там оказался. Мой дед всегда мечтал быть историком, но стал военным, отец бредил истфаком, но тоже пришлось ему на заводе в городе Белгороде инженером пахать. Ну вот, они с дедом меня в Москву и отправили. Поступил я без проблем, поскольку и учителя были хорошие, и дома историю, что называется, боготворили. А вот перед первой сессией решили мы с ребятами отпраздновать окончание занятий. Купили водки и отправились в общежитие на проспекте Вернадского… А там рейд какой-то антиалкогольный. В общем, охранники у нас всю водку отобрали, и начальник смены закрыл ее в небольшой сейф в караулке и ключ с собой унес. Ну мы пришли, сидели-сидели насухую, а потом пошли вниз, связали охранника и забрали сейф. А ключа-то нет! И тут самый умный у нас, Костян, предложил сейфик трясти до тех пор, пока бутылки в нем не разобьются, а потом водку аккуратно слить через замочную скважину. Так и сделали. Взяли тазик у девчонок, растрясли сейф, так что там ни одной целой бутылки не осталось, и стали сливать. Понятное дело, через полотенце, чтобы частички стекла не попали. А когда сливали, заметили, что водка, какая-то сиреневая. Но нам в принципе все равно было, что пить. Выпили мы, погуляли, даже сейф на место поставили и охранника развязали, правда, влив ему стакан, чтобы не обижался. А в шесть утра нас поднимают с милицией и тащат в ректорат. Оказалось, что в сейфе этом, кроме бутылок, лежали какие-то эвакуационные планы МЧС, инструкции насчет действий при начале ядерной войны и прочая хрень. Поэтому и водка была сиреневая, и печати-подписи все размокли… Но поступили с нами относительно гуманно. Одного Костяна, как инициатора затеи, отчислили, а остальных, то есть меня и еще двух пацанов, перевели на платное отделение. Меня это, правда, утешало мало, поскольку денег, чтобы платить за обучение, не было, а заработать студенту, сам знаешь, трудно.

Пришлось срочно ехать домой, падать в ноги к родителям. Картину «Возвращение блудного сына» видел? Вот с голыми пятками — это я был. Сначала, конечно, досталось мне по полной программе, а потом отец мой говорит: «Ты, Шура, надежда наша и опора в будущем. Берем кредит под залог квартиры и платим за твое обучение. А там, глядишь, и ты на ноги встанешь. А выплачивать будем потихоньку, так он, кредит, незаметно и пройдет…»

— Так это университет, а все-таки как ты в казино попал?

— А приехал я в Москву с деньгами, аккурат чтобы за всю учебу сразу заплатить. Иду себе по улице и вижу: из казино парень вылетает, а у него в каждой руке по пачке долларов. Счастливый такой! А с ним друзья, девчонки какие-то, все поздравляют его. И так мне стало обидно за себя, за родителей своих, квартиру заложивших, за истфак этот, которому столько бабок платить надо, что я со всеми своими деньгами в это «Мефисто» и пошел. Сыграю, думаю, чтобы мне сумму удвоить, и уйду. А ты ведь сам знаешь, как с рулеткой-то бывает. Просадил я все, что у меня было, даже цепь свою золотую отдал. И еще больше мне обидно стало. До слез прямо. Тут меня вдруг к директору пригласили. «Анимал Гитамыч лично, — говорят — вас ждет…» То ли пожалел он меня, то ли просто настроение поговорить было, но выслушал мою историю и говорит: «Нравишься ты мне, Шурик, есть в тебе стремление к знаниям. Я ведь тоже об истории мечтал, даже в археологическую экспедицию ездил, в Новгород, берестяные грамоты искать, а вот окончил школу, и пришлось мне в кооперативе вкалывать. Может, слышал про такого Березовского? Так вот мы с ним это дело и мутили. А потом пути у нас разошлись: он сначала в автомобили, потом в политику пошел и в итоге в Лондон попал, а я первый зал игровых автоматов в Москве открыл. Но историей интересуюсь до сих пор. Знаешь, бывает детская мечта такая. Уже, кажется, и не нужно ничего этого, а пока не исполнишь ее, не успокоишься. Я вот что тебе предлагаю. Ты, сокол мой ясный, будешь получать деньги за обучение у меня. Днем учиться, а вечером работать тут в казино охранником. Жить будешь тут, питаться тоже. Зарплату тебе положу небольшую, но при полном пансионе нормальную. Но спрашивать буду строго: во-первых, рассказывать мне будешь обо всем, что изучаешь, во-вторых, не сдашь экзамен или зачет — накажу. За учебу ведь мною заплачено будет, так что провалил экзамен — значит, своровал у меня. А у нас с этим строго. Ну, руку, конечно, рубить не будем, зачем ты нам безрукий нужен-то, а вот пальца ты лишиться можешь элементарно. Согласен?»

Пришлось мне согласиться. Стал снова учиться, работать, сначала на улице у казино стоял охранником, потом на входе, а сейчас уже в зале за порядком слежу. Ну и отдельные поручения выполняю, типа вот как тебя просветить насчет твоего ближайшего будущего. Я больше по теории все рассказываю, но почему-то бывает, что после моих рассказов люди сразу делают то, что от них просят.

— А что тебя, Шурик, вообще на эту пыточную тему подвигло? Ты садист, что ли? С детства там всяких птичек-червячков мучил?

— Да нет, я сам этим делом не увлекаюсь, просто Гитамычу интересно все это, и для работы, говорит, нужно, так что выбрал я изучение пыток. Пришлось замдекана денег дать, а то на заседании кафедры никак тему курсовой, а потом и диплома мне утверждать не хотели: «У нас, — говорят, — тут учебное заведение, а не притон садомазохистов». Ну а потом приняли решение «в порядке научного эксперимента» разрешить подготовку дипломной работы по такой тематике. «Пытки — это тоже часть всемирной истории, — говорят, — а историю надо не переделывать и фильтровать, а изучать…» А сейчас специальная комиссия мою работу рассматривает, — очень я за ее судьбу беспокоюсь, — ведь придет в голову кому-то ее завернуть, одним пальцем-то я не отделаюсь, а у меня их и так всего восемь осталось…

При этих словах Шурик грустно посмотрел на меня. Скажу честно, мне в один прекрасный момент стало его жалко больше, чем самого себя, хотя, как ни крути, мое положение было почти безвыходным. Да и перспективы встретиться с практиками пыточного дела тоже были не особо приятными. Но из того, что мне рассказал будущий молодой специалист-историк, я сделал вывод, что ему самому надоела жизнь в постоянном страхе перед своим «братом» и его бандой. Поэтому и решил сосредоточить свое внимание на его персоне, тем более что мне вспомнился мой недавний сон, и в голову пришла интересная мысль: ведь мой покровитель Алексеич обещал, что черти меня не тронут. Даже с Довлатовой удалось при его помощи справиться, ее после первой же программы заменили на Лену Батинову. Может быть, и с этим парнишкой он тоже поможет? Тут меня и озарило…

— А знаешь, у тебя ведь с дипломной работой все нормально уже. Комиссия приняла решение поставить отличную оценку и в связи с высокой научной ценностью издать ее отдельной книгой, зачесть как диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук, а тебе досрочно выдать диплом об окончании вуза. Так что досдашь кандидатский минимум и будешь не просто дипломированным специалистом, а еще и кандидатом наук!

— Врешь! Да такого у нас на истфаке не было никогда, чтобы диплом как кандидатскую зачитывали. И вообще, комиссия еще, наверное, работу не закончила…

Тут нашу беседу прервал телефонный звонок.

— Папа? С чем поздравляешь? Что, сам декан тебе звонил? И про диссертацию тоже он сказал? Ну спасибо, я сам не ожидал, что так получится. Маме привет передавай…

Шурик задумчиво посмотрел на меня. «Но ты-то, Роман Львович, откуда это знать можешь?»

— А я не только это знаю (Алексеич уже вовсю орудовал у меня в голове), знаю еще, что у тебя в левом кармане брюк лежит золотой рубль. И еще то, что никто и никогда не мог угадать, какой стороной, орлом или решкой, он упадет, если его подбросить. А вот я могу. И вообще, тебе суждено вместе со мной долгий и славный путь пройти, а я тебе и денег дам, и карьеру сделаю такую, какую пожелаешь. Так что давай-ка мы с тобой соберемся и двинем отсюда, пока братки твои не вернулись.

Немного растерянный Шурик, посверкивая очками, достал из кармана золотую монету с головой Ленина. Повертел ее в руках и сказал:

— Угадаешь три раза подряд, как упадет, уйду с тобой, не угадаешь, тут ты и останешься… Начнем, что ли?

Свободной рукой я взял со стола свой платиновый рубль. Как смог подкинул его, он упал лысиной вверх. «Решка!» Шурик со словами: «Ну-ка, Лысачок!» — подбросил свой золотой, тот тоже упал Лениным вверх. Затем все повторилось, только я угадал «орла». Потом снова голову. Шурик посмотрел на меня, как кролик на удава:

— А что с собой брать, Роман Львович? Я книги оставлять не хочу, все равно эти ублюдки их не читают, им лишь бы ножи да паяльники…

— Так, Шурик, берешь книжки свои, а вот там, в углу, где, как я понял, всякие преступно-пыточные аксессуары свалены, выбери себе что-нибудь не особо тяжелое и объемное, но действенное. Вот кистенек, например. Умеешь пользоваться?

— Хороший у тебя вкус, Роман Львович, это ведь настоящий раритет сейчас. А он полезнее всяких дубинок и бейсбольных бит будет. И размахнешься вроде несильно, а кости все переломаны…

С этими словами Шурик вытащил из кучи железок кистень, размахнулся и с оттягом ударил спецсредством по столу, с которого я уже предусмотрительно убрал свои часы, кредитку, ключи и прочие мелочи, которые нехорошие люди пытались у меня отбандитить. От удара край мраморной столешницы отлетел, а по оставшейся части ее пошли трещины.

— Вижу, ты парень серьезный и решительный. Такие нам нужны. Давай выбираться отсюда, а по дороге я тебе расскажу, чем мы с тобой заниматься будем. Главное — лысенького своего не потеряй, понадобится он тебе в скором времени, ох как понадобится…

Шурик уже сложил в свой рюкзак книги, кистень, сунул туда еще пару каких-то железок, а затем притащил огромные щипцы, напоминающие те, которыми разрезают разбитые автомобили, чтобы вытащить из них пострадавших.

— Вот щипчики тоже произведение искусства! Никакой тебе гидравлики, только система пружин и рычагов. А действуют не хуже современных. Любую конечность отрезают в секунду, даже охнуть не успеешь. Давай-ка ручку твою.

Я, несколько растерявшись, почти обреченно протянул ему левую, свободную руку.

— Ну что ты, Роман Львович, — укоризненно сказал Шурик, — правую, правую давай, ведь ключа от наручников у меня нет. Даже жалко такую вещь тут оставлять, может, с собой возьмем?

С этими словами он быстро и очень аккуратно перекусил браслет на моей правой руке. Ощущение, правда, все равно было не из приятных: как будто рядом с твоей кистью щелкнула пасть крокодила.

— Да забирай ты их, пригодятся, только завернуть во что-нибудь надо.

— Ничего, там наверху служебная машина стоит, в багажник суну. Давай-ка бери щипчики, а я рюкзачок, и вперед!

Встав со стула, я чуть не рухнул — от долгого сидения на жестком стуле в одной позе ноги у меня затекли. «Прямо какой-то „синдром экономического класса“», — подумал я, но, потоптавшись минутку-другую, почувствовал, что еще не утерял способности к самостоятельному передвижению. Мы с Шуриком поднялись по крутой лестнице в помещение, сильно напоминавшее подпольный цех по производству контрафактной алкогольной продукции. Везде: на полу, на полках вдоль стен, на столах — стояли пустые и полные бутылки с этикетками серьезных мировых брендов. Краем глаза я заметил небольшую стайку «Фэймос Трахтенберга».

— А что, Шурик, они тут еще и разбодяживанием занимаются?

— Да кто же, Роман Львович, будет при такой таможне бутылочные коньяки да виски сейчас покупать? Эдак любой ресторан или бар прогореть может! То есть напитки все настоящие, вот только привозят их в бочках, а разливают уже тут. Ну и запаковывают тоже. Триста процентов прибыли. Вот только с вашим «Фэймосом» трудности: никак не могли наши его в бочках купить, поэтому пришлось партию реального товара взять. А то, что стоит на полке, это остатки.

Еще на той неделе тут узбеки трудились, разливали все, паковали… А потом им кто-то из своих свистнул, что есть маза на родной стороне по маку поработать, они в один день собрались и свалили. Что примечательно, ни одной бутылки с собой не взяли. Очень порядочный народ. Я узбеков люблю…

Мы с Шуриком подошли к выходу, он открыл стальную дверь, и вот она, долгожданная свобода! На улице было еще темно. Около здания, из которого мы вышли, стоял казиношный «Ситроен» С-5. Не знаю, кто у них там был консультантом при выборе автомобилей для развоза клиентов по домам и служебных поездок, но у него с головой было явно не все в порядке. Французские автомобили вообще редкое сочетание уродливости, дороговизны, неремонтопригодности и абсолютной неприспособленности к нашим дорогам. Если еще добавить к этому полное отсутствие комфорта, то становится понятным, почему наш отечественный автопром так долго стремился к «офранцуживанию». Чего стоила одна идея: устанавливать на и без того жутко страшные «Москвичи» двигатели «Рено»! Даже анекдот про эти машины появился о том, как папа с сыном купили новый «Москвич». Только выехали из автосалона, как машина остановилась, из радиатора повалил пар, снизу выпала пара лишних деталей, а сам автомобиль перекосило влево. Папа лезет в багажник, достает оттуда руководство по ремонту в двух томах и говорит: «Вот, сынок, теперь это будет наша Библия!» На что продвинутый сын отвечает: «Нет, папа, похоже, что это будет наша Камасутра!» Да и вообще нормальному человеку, изучавшему нормальные языки, невозможно даже и названия этих машин прочитать. К примеру, Peugeot — читается как? «Пеугеот», а Renault — «Ренаулт». А скажешь какому-нибудь французу у них в Париже, в автосалоне, что «Ренаулт» хочешь купить, добавив что-нибудь, например, по-английски, так он сделает вид, что тебя и не понимает вовсе. Да что с них взять, если даже вышеупомянутая Камасутра произносится у них с ударением на последнем слоге! Прямо что-то сибирское: Кама да еще с утра… Странная нация! Кстати, французы, во всяком случае по двум позициям, очень похожи на нас: почему-то они, как и мы, считают, что все во всем мире должны знать их язык, и аналогично нашим автостроителям думают, что сами умеют делать автомобили.

Итак, забрались мы в «Ситроен», который снаружи выглядел большим, а внутри оказался крайне тесным, выехали на грунтовую дорогу, а уже через пятнадцать минут ехали по Ленинградскому шоссе.

— А давай-ка, Шурик, мы с тобой развернемся и поедем не в Москву, а в Питер. Там, думаю, нас твои соратники искать не будут. А город этот для меня родной, нас и встретят и обласкают. Опять же на работе у меня два выходных…

Развернувшись в районе Солнечногорска, мы взяли курс на «колыбель революции». Вновь обретенный «Ролекс» золотой тяжестью ласкал мое оставшееся невредимым левое запястье, платиновый рубль в кармане брюк напоминал о себе необычным теплом, Могендоид при каждом движении шевелил волоски на груди, а карточка Абрамовича, не обесчещенная бандитами, спокойно лежала в недрах моего бумажника. На заднем сиденье позвякивали две бутылки «Фэймос Трахтенберга», которые в последний момент запасливый Шурик забрал из подпольного цеха. Звяканье раздражало меня, поэтому я, с трудом перемещаясь в тесном пространстве французского салона, развернулся и достал одну из них. Вернувшись в первоначальную позицию, открыл пробку, вдохнул знакомый запах и изрядно отхлебнул прямо из горлышка.

— Вот что, друг мой Шурик! Как ты, наверное, уже заметил, в последние годы в жизни твоей происходило достаточно много труднообъяснимых явлений. А началось все с чего, не скажешь ли ты мне?

Шурик задумался, и вдруг из включенного в машине радио раздался голос: «И еще о вреде алкоголизма. В последние годы в России все более увеличивается потребление суррогатных напитков. Низкокачественные денатураты, политуры, клей БФ, даже одеколон „Тройной“, столь распространенные ранее, уступили место новые лидерам: настойка боярышника — 100 миллилитров, цена 18 рублей 80 копеек, настойка перца стручкового — 100 миллилитров, цена 19 рублей 20 копеек, универсальный растворитель спиртовой — 5 литров, цена 400 рублей…» Мне не очень хотелось слушать лекцию, и я нажал на кнопку переключения частот. Вот она знакомая частота «Маяка» — 103,4 FM. Но из динамиков, к моему удивлению, продолжал вещать тот же голос: «Мы остановились на качественных характеристиках универсального растворителя спиртового…» Мне вдруг стало ясно, что это явно проделки Алексеича и послушать что-то другое нам не удастся. «Ну так вот, — продолжал голос, — сейчас некоторые несознательные граждане принимают внутрь так называемую сиреневую водку. Производят ее путем настаивания официальных документов на водке ординарной. А действие ее, согласно известным народным поверьям, очень негативно сказывается не только на здоровье лиц, ее употребляющих. В некоторых аномальных районах (например, на юго-западе Москвы) она может способствовать тому, что указанные лица начинают совершать нелогичные, с точки зрения обычных людей, поступки и постепенно попадают под власть различных темных сил. Некоторые исследователи в этой связи упоминают бесов, другие чертей, а третьи — самого дьявола. А теперь для Шурика из Белгорода мы передаем песню Димы Билана „Я — ночной хулиган“».

— Слышал, Шурик, что умные люди по радио говорят? Вот выпил ты водки сиреневого цвета, все и началось… Оказался ты у дьявола на прицеле. И он постепенно тебя прижимал, направлял, а потом стал подтаскивать к себе. Кто-то ему душу продавал, а других, как тебя, например, он использовал втемную. Вроде бы и не знаешь ты о том, что на чертей трудишься, а на самом деле уже кандидат в чертенята. У каждого человека в жизни бывает свой змей-искуситель. У тебя это — директор казино, который предложил тебе разом решить все твои проблемы. И ты ведь до определенного момента не задумывался, почему он вдруг выбрал именно тебя. И вроде бы все его побуждения были позитивными — дать тебе образование, работу, сделать так, чтобы перед родителями не стыдно было. Вот только ты забыл, что перед этим именно его казино поставило тебя в такую ситуацию, что ты и отказаться-то не мог. На этом и строится весь их сатанинский расчет. Самое трудное в жизни — это отказаться от искушения. Не каждому это дано. Но бывает, что появляется просвет, знак, который становится для тебя путеводным. Главное — не пропустить его. Вот откуда у тебя, скажем, золотой рубль?

— Неделю назад на выходные поехал я к родителям в Белгород. А поскольку у меня высшее образование уже почти в кармане, папа мой и говорит: «Есть, сын мой, у нас одна ценность, которую уже можно назвать фамильной. Когда твой покойный дед в семьдесят четвертом был на переподготовке в Военной академии имени Фрунзе в Москве, ему был вручен необычный талисман — золотой рубль. Он не рассказывал подробно о том, что там у них в столице произошло, но упоминал о том, что когда эта монета достанется тому, кому она предназначена, то она и защитит его, и карьеру поможет сделать, да и золота притянет немерено. Наверное, дед не погиб бы в Афганистане, если бы взял монету с собой, а так — только она в память о нем и осталась».

Ну и вручил мне папа этот рубль. Приехал я в Москву, пошел на работу, а рубль в карман положил. А он какой-то теплый все время, так и хочется его потрогать. Ну я вытащил монету из кармана, стал из одной руки в другую перекидывать. И вдруг смотрю, рядом со мной на пол золотое кольцо падает. Перекинул еще раз — две сережки прилетели, потом зажигалка, тоже золотая, а затем вдруг ручка «Монблан». Ее-то я сразу узнал, ею мой брат обычно зарплатные ведомости подписывал. А в игровом зале уже кипеж начался, у какой-то бабы сережки, оказывается, из ушей вылетели так, что мочки порвали. Она кричит: «Ограбили!» Тут я подхожу с сережками, спрашиваю, не ее ли… Кольцо и зажигалку я, правда, заныкал, а вот ручку брату вернул, сказал, что в комнате отдыха нашел.

Ну а дальше я снова стал с рублем возиться, бросаю его, а про себя пытаюсь угадать: орел или решка. И проигрываю. Ну и решил этот трюк с лысым сам попробовать. Не играл, конечно. Играть в казино мне брат запретил. «Ты, — говорит, — шпилевой, однозначно просадишь все». Так что я поспорил с начальником охраны на «орел-решку», выиграл пять раз подряд по двадцать баксов и понял, что монета эта не просто золотая, она — бесценная. И решил, что вот окончу университет и с этой монетой зарабатывать буду. А еще именно тогда я вдруг задумался: а почему именно меня директор выбрал? Ведь каждый день казино разоряет кого-то. И почему только сейчас мне эту монету отец отдал? А тут еще ты появился…

Пришлось мне рассказать Шурику всю историю с самого начала. Про себя, про Алексеича, про Рогалика, про то, что у нас у всех одна и та же миссия и что ему в ее исполнении будет отведена своя уникальная роль. Через три часа, когда уже вторая бутылка «Фэймос Трахтенберга» подходила к концу, я решил все-таки вздремнуть. Проснулся я от яркого солнечного света. Мы неторопливо ехали по Московскому проспекту в сторону центра…

Глава 5

В тот день, казалось, весь центр Питера дышал только футболом. Нет, на улицах и во дворах не проводились матчи дворовых команд, а на стадионах не бились за переходящие кубки коллективы физкультуры. Просто десятки, а то и сотни тысяч людей, которых именуют футбольными болельщиками, прогуливались по Невскому, толпились на Дворцовой площади, болтались по прилегающим магистралям, улицам и переулкам, пили пиво и готовились к главному событию дня. А событием оным был отборочный матч чемпионата Европы Россия — Эстония. Впервые сборная России проводила отборочный матч квалификационного раунда европейского первенства не в Москве, не на юге, а в Питере. Любой нормальный болельщик «Зенита» (а других в городе на Неве практически нет) считал перенос матча в Северную столицу исключительно заслугой двух великих питерцев: Андрея Аршавина и Владимира Путина. Почему судьбоносное решение связывали именно с Путиным, а не с президентом Медведевым, непонятно, но в разговорах на футбольную тему звучали исключительно фамилии Андрея и Владимира.

Наш с Шуриком приезд пришелся как раз на утро перед матчем. Мы со вкусом пообедали, отогнали казиношный «Ситроен» на ближайшую автопомойку, взяв у моего приятеля «Мерседес» S 500, более соответствующий моему высокому статусу, и поехали смотреть город. Я включил радио. По «Маяку» всегда узнаваемый питерский футбольный комментатор Геннадий Орлов рассказывал о подготовке команд и болельщиков к игре: «Эстонские болельщики, как считает большинство, самые спокойные и неторопливые болельщики в мире. Поэтому правоохранительные органы особых волнений по поводу их прибытия в Питер не испытывают. Но, сами знаете, северные народы — потомки викингов, так что ожидать от эстонцев можно всего, чего угодно».

Шурик, как настоящий естествоиспытатель, жаждал посетить, правда, не футбол, а Кунсткамеру, Петропавловку и закрытый для широкой публики музей пыточного искусства при следственном изоляторе «Кресты».

Вообще-то говорят, что попасть в «Кресты» легко, а вот выйти оттуда — трудно. Тем не менее мне пришлось подключить довольно серьезные связи для того, чтобы мой новый соратник зашел внутрь и смог удовлетворить свой профессиональный интерес. Я оставил его на пару часиков, дабы он совершил поучительную экскурсию по камерам и спецпомещениям главной питерской тюрьмы, а сам отправился на встречу с моим другом Алексеичем на Каменный остров. Кстати, он сообщил мне о планирующемся общении весьма необычным образом. Когда мы с Шуриком обедали в ресторане «Летучий голландец» и уже готовились уходить, из-за соседнего стола поднялась симпатичная, хотя и не очень трезвая молодая особа, которая подошла ко мне со стаканом виски в одной руке и картонным прямоугольником, напоминавшим визитную карточку, в другой. Поставив виски на наш стол и даже расплескав его, она протянула мне карточку и попросила автограф. На карточке, к моему удивлению, был портрет Алексеича. Я, как правило, расписываюсь только на своих фотографиях, книгах, программках, компакт-дисках, но тут, глядя в прелестные голубые глаза, не мог отказать. Расписался, отдал карточку ей и спрашиваю: «А вы знаете, чей это портрет?» — «Конечно ваш, Рома!» Затем забрала свой стакан, снова расплескав виски, и удалилась. Я глядел на лужицу янтарного напитка, который почему-то не впитывался в скатерть. И вдруг лужица стала вести себя подобно жидкому металлу, принимая то форму кляксы, то правильного круга. А потом из нее стала вытягиваться тонкая желтая нить, которая постепенно, как будто кто-то писал невидимым пером, превращалась в надпись: «Каменный остров, резиденция К-2, через час. Алексеич».

Я толкнул Шурика в бок:

— Смотри, видишь, что на столе написано?

— Львович! Ты перегрелся, что ли? Хотя вроде и не жарко. Ну, разлила пьяная девка виски, — со всеми может случиться.

Я еще раз посмотрел на скатерть перед собой. Надпись исчезла! А лужица потихоньку впиталась в скатерть, оставив на ней чуть заметное пятно. Прошло секунд десять, и пятно тоже исчезло.

— Ну что, видел теперь-то, а, Шурик?

— Странные у них тут скатерти какие-то. Следов не остается. Надо у халдея спросить насчет этого. Эй, милый, подойди-ка сюда!

К нашему столу поспешил официант, который все это время стоял неподалеку и наблюдал весь процесс разливания-высыхания с начала и до конца.

— А что, молодой человек, — спросил его я, — какие-то у вас скатерти волшебные: следов на них не остается, да и на ощупь они сухие через минуту…

— Заметили, Роман Львович? У нас нынче они первый день, только вчера из Голландии привезли. Говорят, эти скатерти вообще стирать-гладить не надо. Все впитывается и высыхает мгновенно. Наши пробовали их и маслом, и соусом — бесполезняк! Через минуту снова белая, аж противно. И никто не знает, куда вся грязь девается. В инструкции сказано только, что их на ночь нужно на свежем воздухе вывешивать.

Ответ официанта полностью удовлетворил мое любопытство. Но именно трюк с надписью на скатерти уверил меня в том, что на встречу меня приглашает именно Алексеич, а не какой-нибудь Вася Пупкин. А в том, что надпись была, я не сомневался. Иначе откуда я знал бы адрес?

Проехав по улице с названием Березовая аллея, я остановился у закрытых ворот, рядом с которыми висела табличка с номером. Посигналил, ворота открылись, и я въехал на территорию. Подъезд к двухэтажному, но довольно массивному и высокому строению был выполнен в виде круга с клумбой в середине, чтобы водители приезжающих машин могли высадить своих явно непростых пассажиров и уехать. Поскольку я был один, то бросил «Мерседес» прямо напротив входа и поднялся по ступенькам к стеклянным дверям, которые вели в здание. Скорее всего, оно было построено в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов и служило гостевой резиденцией для приезжавших в Питер руководителей братских компартий, министров или партийных деятелей уровня секретарей ЦК. Я вошел внутрь и оказался в огромном холле. Планировка меня несколько удивила. Над центральной частью холла, метрах в десяти был потолок, а на уровне примерно метров шести его окружали внутренние балконы, на которые выходили помещения второго этажа. Наверх вели две лестницы. Внизу же, по всей видимости, были столовая, что-то типа кинозала и несколько помещений, неведомого мне назначения.

Исследовать архитектуру времен застоя мне пришлось недолго. Одна из неприметных дверец открылась, и оттуда показалась могучая фигура Алексеича. Мы поздоровались с ним, как старые друзья, и уселись в удобных креслах.

— Не желаете ли, Роман Львович, выпить чего-нибудь? — Алексеич взглянул на меня и дважды щелкнул пальцами.

Из-за стеклянных дверей столовой появился официант в черном смокинге, который как будто стоял и ждал команды. На подносе, который он нес, красовалась бутылка «Фэймос Трахтенберга», хрустальная ваза со льдом и хрустальный же стакан. В не менее хрустальной селедочнице подрагивало что-то заливное. Официант открыл бутылку, налил мне граммов семьдесят и спросил:

— Как всегда, четыре кубика льда? Так, Роман Львович?

— Нет, пять! — Мне хоть чем-то хотелось уязвить этих всезнаек, которых использовал Алексеич. Хотя на самом деле я предпочел бы, как обычно, четыре кубика…

— Да вы не волнуйтесь, Роман Львович, — сказал Алексеич, — чудес тут никаких нет, просто этот официант дважды обслуживал вас, один раз на приеме у питерского мэра Валентины Матвиенко, а другой — во время приезда Пола Маккартни, когда вы выпивали с ним после закрытого концерта в первый день визита. А привычки уважаемых людей он запоминает очень хорошо, такая вот у него профессиональная особенность. Так что можете не изменять себе и выложить пятый кубик. Вот тут около вазочки специально для этого ложечка есть и блюдечко, куда его можно положить.

Я нагло достал из стакана кубик и, взяв его в рот, в знак протеста против произвола Алексеича решил выплюнуть прямо на ковер (хотя обычно так не делаю). Но выплюнутый кубик, не долетев до пола, растворился в воздухе. Впечатленный таким фокусом, я попробовал еще раз. И опять кубик исчез в воздухе.

— А вы можете хоть всю вазу со льдом переплевать, но портить казенное имущество я вам не дам, — сказал мой друг, — и вообще не комплексуйте по этому поводу: если что необычное и делается, то лишь для вашего блага. Лучше вспомните, как и в каких антисанитарных условиях вы сегодня ночью надрались…

И действительно, мои принципы в отношении количества кубиков льда в стакане были накануне грубо нарушены. За время пути от Солнечногорска до Питера я выпил почти два литра «Фэймоса», причем равно как безо льда, так и без закуски. И что интересно, по приезде чувствовал себя изумительно!

— Вот и отлично! Главное — это согласие с самим собой, а у вас уже кое-что в этом плане начинает получаться. Например, эта идея выиграть время за счет вашего якобы больного сердца — просто гениальный ход. А как вы их с карточкой-то провели! И нового соратника на свою сторону привлечь сумели. Нашли ведь правильные слова. А они, слова-то, становятся правильными, когда от души идут…

А еще, уважаемый Роман Львович, хотел бы я вас спросить: по какому такому поводу вы третьего дня изволили в ресторации маленький банкет устраивать?

— Так праздник же был, Рош-Ха-Шана — еврейский Новый год. Между прочим, 5769-й. Я обычно в это время здесь, в Питере бываю, а вот позавчера не удалось, ну и решил, как добропорядочный еврей, отметить это дело, покушать яблок с медом и напиться…

— А известно ли вам, друг мой, что в праздники всякая нечисть активизируется и нужно быть крайне осторожным, чтобы не вступить с ней в прямой контакт? Вы вот попробуйте вспомнить, что с вами в праздники происходило…

— Ну, вот восьмого марта…

— Вы бы еще седьмое ноября вспомнили! Новый год, Рождество, Пейсах, Пурим, наконец… Вот в прошлом году во время Пурима вы подрались с актером Моховым…

— Каким еще таким Лоховым? Не знаю такого актера. Видел я по телевизору однажды программу о цирке, он там клоуном был. Этот, что ли? Ну да, дрался я с фашистом каким-то, коротко стриженным таким. Я его еще утром потом видел: в черной кожаной куртке, высоких ботинках на шнуровке, штанах таких зауженных. Какая гадость!

— Какая гадость эта ваша заливная рыба! — последние слова были обращены мной к официанту. — Немедленно уберите это!

— Так вот, дорогой мой, как вы метко выразились, клоун Мохов хоть и родился 22 июня и ровно через 22 года после нападения Германии на СССР, но, видимо, все же не настоящий фашист. Но вы припомните все обстоятельства вашего с ним невооруженного конфликта и подумайте…

— Ну и что? Отправился я в Питер, чтобы принять участие в еврейском народном празднике Пурим. Это самый веселый праздник в иудаизме, и главной его заповедью является то, что каждый еврей должен в этот день напиться. Меня по этому поводу пригласили в питерскую синагогу провести праздничное шоу. Выступил я бесплатно да еще пожертвовал десять тысяч евро, полученных мной на аукционе за проданную жилетку, на благотворительность. Понятное дело, напился я после всего этого в ноль.

В поезде на Москву моим соседом по купе оказался молодой человек, который, как выяснилось, тоже был в синагоге. Настроение у меня было прекрасное, и я предложил ему пойти через шесть вагонов в ресторан поужинать. Я был веселый, пьяный и добрый, в кипе к тому же, и меня, естественно, узнавали, приветствовали, просили рассказать анекдот, что я с удовольствием и делал. Единственное, что осталось у меня лично в памяти, — это то, что я встретил Стаса Пьеху, которому я напомнил о совместном участии в телевизионной программе «Жизнь прекрасна». Мы немного поспорили по поводу стульев, причем он, как выдающийся мастер вокала, довольно громко стал отстаивать свою правоту. Как утверждал мой попутчик, значительно более трезвый, чем я, на шум в коридоре вышел какой-то почти наголо стриженный гражданин и в достаточно грубой форме потребовал нас прекратить шуметь.

— Видите, упомянутый вами гражданин не вызвал милицию, не обратился к проводнице, а, увидев вас в добром и праздничном настроении, сделал что?

— Что он сделал? После того как трусливый Пьеха куда-то сбежал, я стал рассказывать этому типу о том, что у нас сегодня праздник. И когда я уже перешел к рассказу о героях Пурима Амане и Мордехае, блюститель тишины не выдержал и послал меня на три буквы. Понятное дело, я ответил. И немедленно получил от него резкий удар в челюсть, в результате чего лишился одного из своих самых любимых зубов. Я, конечно, не мастер боевых искусств, но тут же кинулся на обидчика и толкнул его. В результате он, не ожидавший от меня, абсолютно пьяного и еле стоящего на ногах, такой прыти, отлетел метра на три. Да, забыл сказать, что гражданином этим и оказался, как вы говорите, Лохов-Мохов. Он схватил меня и попытался провести прием из арсенала греко-римской борьбы, успех которого в условиях тесного коридора был весьма сомнительным. В результате мы оба все же упали, и он оказался сверху. Не знаю, есть ли у него нетрадиционные наклонности, но позиция мне не понравилась, поскольку в мои планы не входило быть обесчещенным. Я решил сопротивляться до последнего. На беду Мохова, одна из его рук оказалась в непосредственной близости от моего рта. Поскольку рот, хотя и без одного зуба, был моим единственным на тот момент средством самозащиты, я что было сил, по-бультерьерски вцепился ему в палец и не отпускал его до прихода сотрудников правоохранительных органов. Очнулся я в тамбуре, весь в крови, с больной головой и в наручниках. Вот так для меня и закончился этот праздник.

— И последние сутки, которые тоже начались с праздника, чуть не кончились для вас плачевно. Так что вам, Роман Львович, вооружаться надо, чтобы противостоять различной нечисти.

— А как вооружаться-то? Говорят, серебряные пули помогают, осиновые колья…

— Нет, осиновые колья — это больше от вампиров, а вам, как человеку, преследующему благородные рыцарские цели, пошел бы меч, на худой конец, шпага…

Обсудив проблемы необходимой самообороны, защиты от нечистой силы, а также последние события, происшедшие в моей жизни, мы перешли к проработке практических действий, которые необходимо было бы осуществить в ближайшее время. Для оперативной связи нужно было приобрести несколько мобильных телефонов и доработать их у специалиста по современным компьютерным технологиям. Алексеич сообщил мне, что в Москве необходимо будет добыть некоторые приборы из арсенала спецслужб, а в Питере — начать закупать кое-какое оружие. Вопрос о том, где и как я все это буду покупать, он тактично обошел стороной, заверив меня, что в данном вопросе вполне достаточно будет моих личных связей. Точно так же, без особых подробностей, он развеял мои сомнения по поводу моих недоброжелателей из казино «Мефисто». «Вам, в порядке информации, Роман Львович, нужно бы прочитать вот это», — сказал он и дал мне газету «Московский комсомолец». На первой странице в рубрике «Срочно в номер» была небольшая заметка под названием «Бандитские разборки на западе Москвы». Приведу ее полностью: «Вчера в 6 часов 30 минут утра в дежурную часть ОВД „Фили-Давыдково“ позвонил неизвестный и сообщил, что прямо напротив здания ситуационного центра МЧС РФ в кустах у дома № 4 по улице Ватутина находятся трупы двух мужчин с огнестрельными ранениями. Выехавшая для проверки сообщения группа сотрудников ОВД обнаружила два тела, в которых были опознаны находившиеся в федеральном розыске члены так называемой „Многогранной“ организованной преступной группировки, специализировавшейся на мошенничестве, рэкете и похищении людей. Оба были убиты выстрелами в затылок, а на груди у каждого лежали членские карточки казино „Мефисто“. Что удивительно, оба трупа имели одну и ту же особую примету: у них отсутствовали мизинцы на левой руке. Оперативники связывают это двойное убийство с самоубийством администратора этого же казино, которое произошло той же ночью. Попытки допросить директора или кого-либо из учредителей этого игорного заведения успеха не принесли. По словам работников казино, директор первым утренним рейсом вылетел в Швейцарию, а фамилии учредителей были известны лишь ему и главному бухгалтеру, разыскать которого также не удалось. По факту убийства возбуждено уголовное дело. Наши источники в органах внутренних дел считают, что, скорее всего, эти криминальные события являются следствием обострившейся борьбы между преступными группировками, „крышевавшими“ игорный бизнес в столице». Под этой заметкой был еще один материал, который привлек мое внимание не меньше первого. Он назывался «80 % женщин-носителей СПИДа в Москве носят фамилию Иванова». Увидев этот заголовок, я стал чувствовать себя несколько неуютно, поскольку у меня в разное время были определенные отношения с некоторыми дамами, носившими упомянутую фамилию. Дошло даже до того, что я стал вспоминать все случаи незащищенного секса с этими самыми Ивановыми и подумывать о том, чтобы сдать анализ крови соответствующего профиля. Размышления мои прервал Алексеич, посоветовавший более внимательно читать «МК» и другие газеты и обративший мое внимание на то, что эти данные были получены в результате анализа анкет тех, кто проходил анонимное обследование на наличие у него вируса иммунодефицита.

— Вот вы, Роман Львович, сдавая анализ, какой фамилией предпочли бы назваться, если бы такой анализ сдавали? Уж не Трахтенберг ли? И вообще, насколько мне известно, в данный момент вы не страдаете ни одним из недугов, передающихся половым путем…

Слова моего друга несколько успокоили мое разыгравшееся воображение, и я уже было собрался отдать газету обратно, как вдруг заметил, что «Московский комсомолец» был датирован завтрашним числом. Когда я обратил на это внимание Алексеича, он коротко бросил:

— Опечатка, наверное, — забрал газету и, крепко пожав мне руку, поспешил откланяться…

А подготовка к историческому противостоянию российских и эстонских футболистов и, соответственно, футбольных болельщиков шла полным ходом. Граждан с черно-бело-синими флагами и другой эстонской символикой в городе было немного. Они почти растворились в массе «зенитчиков» и приехавших поддержать россиян болельщиков из других городов. Только одна группа молодых эстонцев из пятидесяти-шестидесяти человек, приехавших в индивидуальном порядке и собравшихся в пивном баре на Малой Охте, выглядела способной противостоять бойцам «Невского фронта» — самой радикальной питерской группировки. Эти ребята, одетые в одинаковые черные куртки и джинсы, потягивали пиво, неторопливо обменивались фразами на эстонском, изредка звонили куда-то и получали ответные звонки. Конечно, у всех были какие-то предметы болельщицкого обихода: шарфы национальных цветов, бейсболки, флажки, значки и пр. Но серьезность молодых людей наводила пытливого наблюдателя на размышления об истинном характере этого необычного собрания. И не зря: с каждой минутой пополнявшаяся группа была боевым отрядом «Память „Эрны“» имени Альфонса Ребене — штандартенфюрера СС, в годы Второй мировой войны командовавшего дивизией, состоявшей из эстонских легионеров. Кандидатов на поездку в Питер отбирали тщательно. Каждый из них должен был владеть тем или иным видом боевого искусства либо быть спортсменом — боксером, борцом или просто физически крепким и решительным гражданином эстонской национальности. Финансовая сторона путешествия обеспечивалась фондом «Эсти легион», учрежденным для «сохранения боевых традиций эстонских легионеров» рядом бизнесменов, близких к правому крылу местного парламента. Но формально «Память „Эрны“» не была связана ни с упомянутым фондом, ни с какой-либо правительственной либо неправительственной организацией. Название отряда происходило от разгромленного в 1941 году Красной армией и загнанного в болото десантно-диверсионного отряда «Эрна». Тем не менее, как оставшихся в живых членов «Эрны», так и упомянутого выше Альфонса в Эстонии считают национальными героями, ставят им памятники и ежегодно проводят вместе с войсками НАТО в их честь военную игру «Память „Эрны“», совершая марш-бросок и купаясь в болоте.

Планом, подробности которого как раз обсуждались в баре на Малой Охте, было предусмотрено создание во время футбольного матча мощного «кулака», способного не только прорвать милицейский кордон между «эстонским» сектором и местом дислокации «Невского фронта», но и нанести не ожидающим от «горячих эстонских парней» профессиональной драки «невским» как можно больший урон. Сигналом к началу «битвы» должен был стать первый забитый мяч. При этом неважно, в чьи ворота он влетит.

К этому времени вернулся и Шурик, которого Алексеич посоветовал мне держать при себе в качестве охранника-водителя. Он был очень впечатлен посещением музея пыточного искусства в «Крестах».

— Надо же, — говорил он, — какая изобретательность при минимуме доступных сил и средств! Современная криминальная молодежь, как выяснилось, может использовать для пыток любой бытовой прибор: от пылесоса до парогенератора. Тут тебе и кофемолки, и измельчители, и кофеварки капельного типа, и мясорубки. Единственное, что смущает, это отсутствие собственного ноу-хау. Я вот упоминал, Роман Львович, что во время инквизиции было огромное разнообразие пыток и различных орудий, специально разработанных для их исполнения. А вот наши специалисты почему-то ленятся и предпочитают, хотя с выдумкой, но использовать уже готовые аппараты. Все-таки это вторичность — минимум настоящего творчества!

К семи часам вечера Питер как будто вымер. Тридцать тысяч самых преданных и удачливых болельщиков заполнили стадион «Петровский», а остальные либо смотрели игру против эстонской сборной в спортивных барах, либо просто сидели дома у телевизоров. А на футбольном поле пока было все спокойно. Ушедшие в глухую защиту эстонцы неторопливо катали мяч на своей половине поля, пытаясь как можно позже пропустить мяч от россиян. Лишь полузащитники сборной Эстонии Александр Дмитриев и Сергей Терехов передвигались по полю значительно быстрее своих товарищей по команде, но мяча почему-то не получали. Более того, при каждом удобном случае игроки в сине-черно-белой форме предпочитали выбить мяч подальше, желательно за пределы поля. Так продолжалось почти до конца первого тайма. А потом, когда часы на табло стадиона показывали семь часов сорок минут, Владимир Быстров отобрал мяч у замешкавшегося эстонского стоппера, набрал скорость, проскочил в штрафную площадку и сделал великолепную передачу на набегавшего слева Аршавина. Тот легким движением протолкнул мяч вперед, сделал шаг и резко ударил. Мяч затрепыхался в сетке эстонских ворот, и Андрей начал свой знаменитый победный забег с пальцем, приложенным к губам…

Трибуны как будто обвалились. В фанатских секторах загорелись тайком пронесенные на стадион файеры, заревели дудки, барабанный бой и звуки трещоток дополняли крики болельщиков российской сборной. И в этот момент торжества россиян полторы сотни бойцов отряда «Память „Эрны“», сидевшие кучками в 16-м секторе, встали, построились в боевой порядок и плотной группой пошли на не ожидавшую ничего подобного жиденькую цепь милиционеров. В одну минуту она была смята, и эстонцы стали перелезать через барьеры, отделявшие их от 15-го сектора «Невского фронта». Увлеченные отмечанием забитого гола, питерцы заметили опасность слишком поздно, когда первые болельщики, сидевшие ближе всего к противнику, стали один за другим падать под нокаутирующими ударами боксеров, которые составляли авангард «Эрны». Отряд северных соседей шел почти классической «свиньей»: самые сильные и крепкие бойцы были на острие и по краям клина, врезавшегося в «невских», а те, кто был послабее, толпились в середине. У эстонской «свиньи», в отличие от практиковавшейся псами-рыцарями, даже были своего рода «уши»: справа и слева от «рыла» шли по паре почти двухметровых блондинов, — они били кулаками, как молотами.

Лишь в центре сектора свинячье движение, которое, казалось, невозможно остановить, несколько замедлилось. Перегруппировавшиеся «невские», чувствуя, что проигрывают профессионалам в драке голыми руками, стали отрывать пластиковые сиденья и использовать их одновременно как щиты и как ударное оружие. Через их головы в толпу эстонцев полетели сиденья и сверху. Опомнившиеся сотрудники милиции, постепенно приходившие в себя после нокаутов и нокдаунов, тоже сгруппировались и взялись за дубинки с явным намерением напасть на «свинью» с тыла. А из-под трибун уже выбегали омоновцы в камуфляже, бронежилетах и с металлическими щитами. Не разобравшиеся в сути происходящего радикальные болельщики из соседнего 14-го сектора стали забрасывать сиденьями и их. Сдвинув щиты, бойцы спецподразделений медленно пошли к центру драки.

В это время прозвучала короткая команда по-эстонски, и парни в черных куртках стали организованно отходить к выходу в подтрибунные помещения. Сначала там скрылась средняя часть «свиньи», а потом постепенно стали отходить преследуемые «невскими» основные бойцы. Казалось бы, их вот-вот сметут и затопчут (численно аборигены превосходили «Эрну» раз в десять). Но тут случилось непредвиденное: ОМОН наконец добрался до дерущихся и врезался в толпу россиян, рассеяв ее буквально за несколько минут. Воспользовавшись этим, эстонцы «всосались» в подтрибунное пространство и побежали к выходу. За ними ринулась часть «невских», но преимущество во времени, имевшееся у эстонцев, не позволяло им войти в непосредственный боевой контакт.

План, разработанный руководством отряда имени Альфонса Ребене, был почти безупречен, но почему-то не учитывал того, что стадион «Петровский» расположен на одноименном острове. При первом же сообщении о массовых беспорядках милиция перекрыла мосты через Ждановку и Малую Неву, равно как и другие возможные пути отхода. Атаковать стражей порядка в полной боевой экипировке бойцы «Эрны» не решились и стали рассредоточиваться по территории стадиона. Но тут со стороны 12–15-го секторов повалила пробившая милицейский заслон толпа «невских» и примкнувших к ним фанатов из других групп. Эстонцев отлавливали и, несмотря на отчаянное сопротивление, избивали. Наконец их оттеснили к реке Ждановке, и парни в черных куртках и джинсах стали прыгать в воду, чтобы переплыть на другой берег. Но там их уже встречала милиция и прорвавшиеся через кордоны фанаты из «Невского фронта». Кого-то из гостей Северной столицы грузили в милицейские автобусы, других увозила «скорая».

Мы с Шуриком ехали на арендованном «мерседесе» по Большому проспекту Петроградской стороны, направляясь ужинать, и слушали по «Маяку» рассказ Геннадия Орлова о происходящем на стадионе. Вдруг глазам нашим предстала следующая картина: молодой белобрысый парень в эстонском шарфе и с окровавленным лицом, чуть припадая на левую ногу, но еще довольно быстро несся вдоль проезжей части. За ним бежала толпа молодых ребят, человек пятнадцать-двадцать. Шурик вопросительно взглянул на меня: «Возьмем гада? Убьют ведь…» Я согласно кивнул. Мы притормозили, я опустил стекло и крикнул: «Садись!» Шурик в это время разблокировал двери, и побитый боец «Эрны» буквально упал на заднее сиденье. Тут же в багажник машины угодил здоровенный булыжник, так что мы не стали испытывать судьбу и рванули с места, доказав в очередной раз превосходство автомобильного транспорта перед гужевым, не говоря уж о пешеходах.

— Спассиипо! Фы мне очень помокли, — с неподражаемым эстонским акцентом сказал чуть повеселевший блондин. — Я фас снаю, фы Трахттеннперк. А я Тыну. Тыну Вилль из Вильянди. Я тут полел са наших, но неутачно. Мы потрались хорошо, но фаших мноко было. Спассиипо фам!

— Ты давай-ка кровь с лица вытри, а то выглядишь как-то не по-шенгенски.

Сказав это, я дал поверженному противнику упаковку салфеток. Через пару минут он смотрелся уже гораздо лучше, и раны оказались не столь уж и страшными — так, небольшой порез на скуле, синяк под глазом и разбитая бровь.

При более тщательном осмотре потерпевшего от моего внимания не ускользнула маленькая сережка в виде свастики, красовавшаяся в левом ухе у Тыну.

— А это еще что за гадость? Вытащи и выброси немедленно, а то обратно тебя отвезем!

Эстонец объяснил, что маленькая фашистская сережка — это отличительный знак «Памяти „Эрны“», который надевается во время той или иной акции. Но поскольку ему явно не хотелось общаться с представителями «Невского фронта», он охотно вытащил ее из уха и сунул в карман.

— Вот теперь ты на человека становишься похож. А то свастики всякие, так ведь и до настоящего фашизма недалеко…

— Этто не софсем так. Мы за национальное самососнание и восстановление исторической памяти. И мы не протиф фсех русских, только радикальных и тех, кто хочет поработить нашу Эстонию.

— А кто вас поработить-то хочет? Уж очень мне интересно…

— Мы, эстонцы, хоть и спокойный народ, но иногта нам тоже нужна, как это по-русски, разнарядка?

— Разрядка вам нужна, хотя на таких, как ты, я бы и разнарядку организовал: на песчаный карьер — два человека и так далее…

— Так фот, этим и пользуются нечистые на руку русские, сотержатт икорный бизнес, а эстонцы становятся азартными и все проигрывают. Мой отец фсе проикрал, таже потаренную мне золотую монету проикрал, потом украл еще и тоже проикрал. Сейчас в тюрьме сидит. Из-за русских.

— А не из-за своей глупости он сидит? Можно ведь было и не играть…

— А как разрядка? Не фсектта же только алкоколь, натто еще и культурное расвлеченние. А этто у нас в казино есть… А влательцы — русские. Вот я и пошел в «Эрну», чтобы отомстить за отца. Ему еще два гоота ситеть… Он перед арестом мне гофорил, что в России я встречу того, кто мне поможет. А, Трахттенперк, вы окасались етинственным, кто помок тут педному Тыну.

Бывший фашистский прихвостень достал из кармана довольно большую медную монету и приложил ее к синяку под левым глазом. Я сразу же узнал в ней «ленинский» рубль. И тут мне стало ясно, почему эстонец бежал именно по Большому проспекту, где двигался наш «Мерседес», и почему Шурику взбрело в голову остановиться. Все, похоже, было уже предопределено.

— А монета эта у тебя, Тыну, откуда? Хотя я и не специалист, но думаю, что оголтелые фашисты вряд ли таскают с собой советские юбилейные рубли с Лениным…

— Это етинственное, что от отца осталось ценного, остальное судепные чинофники сапрали. Отец гофорил, что ему эту монету один друг передал, сказал: русские монеты все белые, а наша — эстонская — одна метная. Мы ее «метяшка» зовем. Ее надо беречь для важной миссии и носить с сопой. Отец, правда, не носил ее никокта, она всегда в ящике стола лежала. А мне наказал брать метяшку с сопой. Вот я и взял…

— Ну, насчет того, что это эстонский рубль, друг твоего папы заблуждался, происхождение у него другое, но не менее солидное. Вот погляди-ка сюда. — С этими словами вытащил из кармана лежавшие у меня наши с Шуриком монеты и показал Тыну. — Ты понял теперь, что тут не случайно оказался и что должен подчиняться мне?

Тыну убрал монету с того места, на котором еще пару минут назад был здоровенный синячище, и приложил ее к разбитой брови.

— Мне эта монетта сильно в боксе помокала. Разобьют лицо, а в переыффе секунтант приложит ее к ране, и все затякивается. Вот как сейчас. — С этими словами эстонец продемонстрировал подсыхающую корочку на разбитой брови. — Та, мне отец гофорил, что мне кто-то поможет в России, но не гофорил кто. Сказал только насчет того, чтобы покасать метяшку и слушаться того, у кофо такая же будет…

Таким странным образом нашего полку прибыло. Я даже и не думал, что новым соратником еврея Трахтенберга, русской бомжихи Рогалика и полуукраинца Шурика будет горячий эстонский парень. Прямо интернационал какой-то!

Пришлось мне прочитать новому члену коллектива лекцию об основах национальной политики, лейтмотивом которой была фраза о том, что нашими врагами являются не русские, евреи, хохлы, кавказцы или чернокожие граждане во всем их негритянском разнообразии. Враг у нас один — дьявол, а обличие он может принять любое — хоть грузином будет выглядеть, хоть китайцем. Поэтому мы и должны, как говорят врачи, «лечить не болезнь, а ее причину».

Мы плавно переместились в ресторан «Лапша» на углу Литейного и улицы Белинского, но прежде я заставил Тыну выкинуть в ближайшую помойку сине-черно-белый шарф и свою форменную куртку. Взамен в магазине «Боско спорт» ему была куплена красно-белая ветровка с гордой надписью «Россия» на спине и двуглавым орлом на груди. Поморщившись, он все-таки надел ее.

— Вот теперь тебя никто тут за эстонца не примет, — вступил в разговор Шурик, — можешь быть спокоен за свою физиономию. Давай только, Роман Львович, ему еще и бейсболку купим, а то уж больно светленький он.

Надевать бейсболку с надписью «Россия» Тыну почему-то напрочь отказался, и мы купили для него в «Спорт-мастере» шапочку с надписью «Найк». Теперь он стал смахивать на спортсмена, который после тренировки решил отужинать в ресторане и поесть настоящего тайского супа в компании Трахтенберга и Шурика.

Из неторопливого рассказа нашего нового соратника я выяснил, что, несмотря на свою с виду не особо богатырскую комплекцию, он с юности занимается кикбоксингом и в одиночку способен справиться с тремя-четырьмя противниками. Советской власти в Эстонии он не помнит, да в провинциальном городке Вильянди ее, собственно, и не было. Но русский язык в школе он все-таки выучил, хотя и факультативно. К фашистам он примкнул по двум причинам: хотел отомстить владельцам казино за отца и поправить свое материальное положение. А действия их отряда по эстонским меркам оплачивались весьма неплохо (до 100 долларов на человека за участие в общих мероприятиях типа обливания краской памятников и до 500 за «боевые акции»). В Вильянди у него остались мать и младшая сестра, но он готов позвонить им и сообщить, что задерживается в России. Кроме кикбоксинга, он очень любит огнестрельное оружие: на родине в подвале у него спрятан настоящий, хотя и немного ржавый, немецкий автомат МР-40 времен Второй мировой войны. Вот только патронов осталось всего пять, а так машинка в полной исправности.

Относительно своих взаимоотношений с дьяволом Тыну не испытывал никаких иллюзий. Ему уже давно казалось, что со времени ареста и осуждения отца его действиями управляет какая-то неведомая сила. Взять хотя бы знакомство с районным фюрером, который и рекомендовал его в отряд «Память „Эрны“». Дом, в котором тот жил, всегда пользовался дурной славой, и даже пастор старался обходить его стороной. Приходили туда только те, кто принадлежал к радикально правым националистам, а таких в городке было немного, поскольку народ там спокойный и проблем не любит, тем более что население на 98 процентов состоит из эстонцев. Но после того как отца увезли на отсидку, Тыну стал замечать, что иногда обнаруживает себя рядом с «нехорошим домом». Идет, например, в спортзал, а оказывается у мрачного, довоенного еще строения из красного кирпича… Вот во время одного из таких визитов к дому его и приметил хозяин. Пригласил к себе, расспросил, посочувствовал, напоил пивом, а затем рассказал о том, что отец пострадал исключительно из-за русских, которые, если их не остановить, скупят не только казино, но и всю Эстонию в целом. Дал почитать специальную литературу, познакомил с другими «борцами» за честь нации. В общем, через пару недель Тыну уже ходил в черном и носил при случае маленькую сережку в виде свастики.

Разубеждать его в идеалах нацизма было занятием непростым. В первую очередь из-за того, что он довольно медленно воспринимал сказанное и столь же неторопливо высказывал свое мнение. И еще этот эстонский акцент! В воспитательных целях мы свозили его на Пискаревское кладбище, где он долго ходил, читал надписи на братских могилах и расспрашивал меня, кто все же виноват в смерти этих людей, Гитлер или Сталин. Узнав, что мы Сталина защищать не собираемся, Тыну сказал, что и Гитлер тоже редкий мерзавец, который втянул эстонцев в войну, а потом взял и бросил на произвол судьбы, а точнее, Красной армии.

Вспомнив слова основателя ленинизма о том, что каждая революция чего-то стоит, если умеет защищаться, и инструкции Алексеича относительно того, что нам в борьбе с чертями понадобится кое-какое оружие, я задумался о том, где и как это оружие добывать. Пока весь наш арсенал исчерпывался десантным ножом Рогалика и изъятым из преступного оборота кистенем, который все время находился под рукой у моего водителя — Шурика. Учитывая предпочтения нашего нового соратника, нужно было искать как минимум автомат. В Питере, конечно, нет свободной торговли оружием, но в любом случае есть оружейные магазины, в которых в основном продаются охотничьи ружьями и принадлежности к ним. Но в таких магазинах, по моим предположениям, должны работать люди компетентные и знающие, где бывает и такое оружие, которое нам было нужно. А если еще учесть, что в средствах, благодаря моему тезке Абрамовичу, мы стеснены не были…

Магазин «Суперщит» поражал разнообразием представленных в нем товаров. Винтовки, карабины, помповые ружья, куча различных боеприпасов, ножи, газовые и травматические пистолеты — все это лежало в витринах, было развешано на стенах или просто стояло в стеллажах, напоминая оружейную комнату какого-нибудь спецподразделения. Я было собрался обратиться с нетактичным вопросом насчет боевого оружия к кому-нибудь из продавцов, но краем глаза увидел нашего «новенького». Он, будто окаменев, стоял у витрины, в которой были представлены массогабаритные макеты боевого оружия. Там были и отечественные «стечкины», ТТ и наганы, автоматы ППШ, ППС и АК-47, винтовки от трехлинейки до СВД. Но взгляд Тыну был устремлен вправо, где было немецкое оружие времен Второй мировой войны: пистолеты парабеллум и вальтер Р-38, а также автоматы МР-38 и МР-40, которые люди несведущие называют «шмайссерами». Пистолет-пулемет системы Хуго Шмайссера, кстати, появился на вооружении у немцев только в конце войны и выглядел совсем не так, как МР-38. Он больше смахивал на наш «Калашников», в разработке которого упомянутый немецкий конструктор принимал участие, будучи «приглашенным» в Ижевск. Оторвать эстонца от любимых игрушек было определенно невозможно.

Все оружие выглядело абсолютно новым. Как пояснил нам подошедший продавец, оно в заводской упаковке лежало десятилетиями на армейских складах до тех пор, пока одному из чиновников Минобороны, сейчас отбывающему срок за нецелевое использование бюджетных средств, не пришла идея на этом оружии заработать. Десятки тысяч стволов, мертвым грузом лежавших в оружейных хранилищах, становились «живыми» деньгами. Нужно было всего лишь привести оружие в нерабочее состояние, как говорят специалисты — деактивировать. В нужных местах сверлились дырки, туда вставлялись каленые шпильки, бойки стачивались, зеркала затворов обрезались — вариантов, каким образом кастрировать пистолет, винтовку или автомат, было множество. Но внешне все искалеченное оружие выглядело по-настоящему, а сам процесс шел с пользой для всех. Минобороны теперь не нужно было тратить деньги на охрану и утилизацию разного старья. Для деактивации были учреждены специальные фирмы, которые, собственно, готовили оружие к продаже, упаковывали его в коробки и отправляли в магазины. Продававшийся им военными боевой автомат ППШ оценивался в 600 рублей, а продажная цена искалеченного экземпляра была минимум 5 тысяч. Вот это бизнес! Но самыми прибыльными были немецкие автоматы и пистолеты. Они при стоимости трофейного оригинала в 1–2 тысячи рублей продавались по 100 тысяч, а затраты на их «подготовку» обходились в пару сотен. Вот на такой новенький автомат МР-40 и глядел наш эстонский соратник, больше всего напоминая не бывшего фашиста, а маленького мальчика у витрины «Детского мира».

Чтобы не расстраивать Тыну и снять полученный им стресс, я решил сделать ему подарок и приобрести макет вожделенного автомата. Попросил продавца принести оружие, выписать чек, а сам пошел к кассе расплачиваться. Как только кассирша увидела кредитку Абрамовича, она позвала продавца и что-то шепнула ему на ухо. Тот отправился куда-то, по всей видимости на склад, и через несколько минут притащил картонную коробку без всяких надписей и наклеек. Открыл, показал автомат, уложил дополнительный магазин (1600 рублей) и передал все это хозяйство г-ну Виллю. Тот бережно, как ребенка, принял коробку и весело потащил ее в «мерседес».

Мы отъехали от магазина, и через несколько минут я услышал сзади восклицание: «Плятт!»

— Плятт давно уже умер, — сказал я эстонцу. — Такие вещи надо знать, а еще Европой называетесь.

— Плятт! Этто же поефой автомат! И тва магазина с патронами! Что, в России теперь своподно это протают? Почему же фы еще труг труга не перестреляли?

Я обернулся и увидел, что Тыну восхищенно щелкает затвором, а из прорези сбоку автомата на сиденье один за другим вылетают боевые патроны. Фраза Алексеича о том, что нам не надо заморочиваться по поводу приобретения оружия, начинала обретать зримые очертания. Я вытащил из кармана товарный чек, к которому была приколота какая-то бумажка. На ней было красиво напечатано следующее: «Данный товар является массогабаритным макетом боевого автомата „Mashinenpistole-40“, конструкции Бертольда Гаппеля и Генриха Фольмера. Произведен фирмой „Эрма“ из города Эрфурта в 1943 году. В 2008 году подвергнут конструктивной доработке. Не может служить оружием и является предметом хозяйственно-бытового назначения, предназначенного для использования в качестве сувенира». «Ничего себе сувенирчик», — подумал я…

Следующим моим действием, которое я совершил абсолютно спонтанно, было заехать в ближайшее отделение Сбербанка и купить килограммовый слиток серебра. Задуматься над тем, зачем я это сделал, мне удалось только тогда, когда мы проехали Пулково и взяли курс на Москву. «Сувенир» лежал в багажнике, Шурик сосредоточенно смотрел на ночную дорогу, настрадавшийся Тыну похрапывал на заднем сиденье, а я слушал раздававшуюся из динамиков песню группы «Белый орел». Впрочем, это даже была не песня, а раз за разом повторявшийся ее фрагмент, одна строчка: «Серебряной пулей, не зная конечной цели…»

— Наверное, диск дефектный попался, серебряные пули какие-то… Вот что нам нужно: серебряные пули! Пули! Серебряные!

А голос из магнитолы сообщил: «Вы прослушали песню группы „Белый орел“ „Когда ты вернешься“». Мы возвращались в Москву…

Глава 6

«Коля! Коленька! Давай вали его, гада!» — в один голос вопили Рогалик и Вера Григорьевна, вскочив со своих мест во Дворце спорта «Мегаспорт» на Ходынке. А внизу, там, где обычно располагалась хоккейная коробка, на свежевозведенном ринге «русский Кинг Конг» Николай Валуев уже восьмой раунд кряду пытался сломить упорное сопротивление Виталия Кличко. Но и украинский боксер тоже был не из простых. Стоило Николаю ослабить натиск, как он начинал доставать его своими знаменитыми джэбами, один из которых даже потряс любимца столичной публики. Судья на несколько десятков секунд остановил бой, чтобы Валуеву вставили в рот выбитую ударом капу, затем отрепетированным жестом сблизил руки и объявил: «Бокс!» Но точные попадания для украинца были редкостью, ведь разница в росте в 11 сантиметров заставляла его бить снизу вверх, что само по себе неудобно. Распалившаяся Вера Григорьевна выкрикнула политически некорректный призыв: «Коля! Отомсти им за Севастополь! Бей бандеровца!» — что вызвало бурную реакцию на трибунах. К дамам стал пробираться ближайший милиционер с явным намерением прекратить вакханалию, за что удостоился от них громкого предположения, что он является оборотнем в погонах, продавшимся хохлам. Но когда Рогалик и Клюшка увидели, что он настроен крайне решительно, то поняли, что им несдобровать. «Ваши билеты и ваши документы!» — откозыряв, потребовал милиционер.

Паспортов не оказалось ни у той, ни у другой. У Рогалика документы давно исчезли в недрах Черкизона, а Вера Григорьевна, как женщина демократически настроенная аж с 1991 года, ничего, кроме медицинской страховки и карты москвича, с собой не носила.

«Придется вам пройти для выяснения личности», — лейтенант явно не был расположен к тому, чтобы шутить. К тому же камуфляжная куртка Рогалика и ее иссиня-черные волосы совершенно явно навевали сотруднику правоохранительных органов мысли о возможном «террористическом следе». А задержание террористки и ее пособницы (мама моего водителя автоматом была занесена в эту категорию) это и почет, и уважение, и премия…

— Да ты дашь нам бокс досмотреть? Какие еще паспорта? Я — коренная москвичка, живу тут на Ленинградском проспекте! — Вера Григорьевна была крайне недовольна перспективой оказаться, вместо любимого ею бокса, в комнате милиции.

Рогалика, как женщину, вообще не имевшую никаких документов, даже карты москвича, общение с людьми в форме цвета маренго тоже не особо радовало, хотя титановый рубль, как выяснилось, давал ей определенный иммунитет. Кроме того, в отличие от своей старшей подруги, она знала, как общаться с ментами и что нужно делать для того, чтобы не попасть за решетку.

— А что, милый, — сказала она, обращаясь к милиционеру, — пойдем, да и действительно выясним, что мы за личности такие. Особенно Вера Григорьевна, которая является самым что ни на есть участником войны и героем труда со всеми вытекающими из этого льготами и привилегиями. А я, между прочим, ее родная внучка! И попробуй только задержать ветерана!

А в это время события на ринге переходили в решающую фазу. Неторопливо двигавшийся гигант Валуев раз за разом потрясал украинского чемпиона своими мощными хуками, теснил его к канатам, и, хотя лица в крови были у обоих боксеров, становилось ясно, что Кличко долго не протянет. Даже лейтенант, казалось бы, забыл о своем намерении вывести страстных болельщиц с трибуны и проверить у них московскую регистрацию. А Николай с упорством и мощью парового молота наносил один за другим свои страшные удары. Вот его противник оказался на полу, но нашел в себе силы встать, и судья продолжил бой. Через несколько секунд Валуев провел комбинацию: хук слева — кросс — хук справа — апперкот, и Кличко снова упал. Тяжело поднялся, но его повело в сторону, и он обессиленно повис на канатах. Судья пристально посмотрел ему в глаза и замахал руками, что обозначало победу Николая Валуева техническим нокаутом. Весь зал встал, приветствуя «победителя чемпионов», Вера Григорьевна завопила: «Бей хохлов, спасай Россию!», а Рогалик взвизгнула от восторга и повисла на шее у явно не готового к такому проявлению эмоций милиционера.

— Тебя зовут-то как? Рамиль? Вот, блин, везет мне! Хорошо, что не Джамшуд, а то я бы тебя на месте прикончила. «Мементо мори», так сказать. Вера Григорьевна, может быть, позовем Рамиля к нам — отметить победу российского бокса, если уж он раздумал нас к себе в ментовскую резиденцию приглашать?

Рогалик посмотрела прямо в глаза симпатичному милиционеру: «Ну что, куда идем, к тебе в обезьянник или к нам отмечать?» Рамилю уже явно не хотелось идти в комнату милиции и выяснять личность бабушки и внучки. А игривый взгляд Рогалика и перспектива не ехать в опостылевшее милицейское общежитие, а в неформальной обстановке расслабиться склоняли его к нарушению служебных обязанностей.

«С другой стороны, — подумал он, — а кто, кроме меня, слышал, что они там кричали, и кто знает, что у них документов с собой нет? И вообще, личность их я по-любому установлю, когда узнаю место жительства».

— Вот что, девчонки (Вера Григорьевна при этих словах широко улыбнулась), если есть у вас такая мысль, ждите меня на выходе, я сейчас дежурство сдам и подойду. Хотя вы, женщины, люди коварные, обманете ведь…

Предположения Рамиля не оправдались, и минут через двадцать небольшая компания уже двигалась в сторону автостоянки. К удивлению Рогалика и Клюшки, их новый знакомый, хотя и находившийся всего-навсего в лейтенантском звании, был обладателем свеженького джипа БМВ Х-5.

— Так ты натуральный оборотень в погонах, что ли? — спросила «внучка». — На лейтенантскую зарплату такой автомобиль не очень-то и купишь…

— Да это все осталось с былых времен, когда и другие звания были, и другие должности, и возможности тоже…

Видя, что Рамиль не особенно склонен обсуждать тему своего продвижения по службе, дамы на время замолкли и, погрузившись в машину, отправились в ближайший супермаркет, чтобы приобрести все необходимое для небольшого праздника. Их приятно удивило, что лейтенант взял инициативу на себя и закупил не только шампанское и водку, но и любимые Рогаликом в прошлой жизни суши, а также кучу всяких сладостей. В общем, вечер, похоже, обещал стать заметным событием в жизни всех троих участников застолья. После первых двух-трех тостов Рогалику и Клюшке удалось все-таки разговорить лейтенанта, носившего гордую фамилию Дугушев, и выяснить кое-какие интересные подробности его биографии.

Рамиль, как стало ясно из его рассказа, вообще-то был мужчиной серьезным и глубоко положительным. Еще полтора года назад он в звании подполковника милиции руководил достаточно крупным спецподразделением, пользовался авторитетом у начальства и уважением среди коллег. Еще больше поддерживал высокий статус подполковника орден Красной Звезды, который, как известно, в мирное время просто так никому не дают. И вообще, жизнь его, при всей довольно сложной работе, была относительно обеспеченной и стабильной. Переехав в Москву из Питера, он несколько месяцев жил в милицейской гостинице «Комета», но вот-вот должен был получить ордер на новую квартиру. С небольшой доплатой поменял свой огромный и имевший непомерный бензиновый аппетит «Ниссан Армада» на более экономичный БМВ, закончил выплату застаревшего кредита — в общем, динамика жизни и карьеры была исключительно позитивной. Даже сложные служебные взаимоотношения (а простых в милицейской среде не бывает) казались ему относительно нормальными. И ничто не предвещало беды. Преступные сообщества обнаруживались, фиксировались, после чего их деятельность пресекалась. Грузинские воры в законе один за другим задерживались и отправлялись на родину, что для них было гораздо хуже, чем оставаться в России. Как считал Рамиль, одним из немногих здравых решений грузинского руководства в отношении борьбы с профессиональной преступностью было принятие закона, в соответствии с которым человек, признававший воровской мир, разделявший его цели и публично выражавший свое отношение к нему, автоматически получал тюремный срок с конфискацией имущества. Перед телекамерой подозреваемому задавали один вопрос: «Вор ты в законе или нет?» А вор в законе, по воровским понятиям, не мог ответить отрицательно. Если же такое случалось, то его допрос показывали по национальному ТВ. Поэтому депортация означала для грузинских «законников» или тюрьму, или раскоронацию, что было не только позорно, но и опасно для жизни. Понятно, что деятельность Дугушева очень не нравилась бандитам. Особенно с тех пор, как его подразделение было выбрано для того, чтобы обеспечивать силовую поддержку мероприятий, направленных на борьбу с теневым игорным бизнесом. На воровской сходке было принято решение опустить несговорчивого и «сильно борзого» мента как можно ниже, для чего «консильори» преступных кланов разработали целую операцию.

Момент для ее исполнения был выбран самый благоприятный для преступников. Высокопоставленный покровитель Рамиля, по просьбе руководства страны, перешел в другое ведомство, практически не имеющее своих оперативных служб. Поэтому боевой опыт и хватка подполковника остались невостребованными. А на старом месте к руководству пришел генерал, решивший полностью «зачистить» свою «поляну». Выживал он неугодных лиц постепенно. Подполковнику для начала сменили служебный БМВ на «Волгу», затем аннулировали ордер на квартиру, а потом, не без участия криминальных авторитетов, поставили вопрос о необходимости существования его подразделения в системе МВД.

Как-то раз Рамилю позвонил его личный агент, работавший под кодовым именем Шпилевой, и назначил встречу в десять вечера в казино «Мефисто». Обычно подполковник избегал появляться в подобных местах, но встреча обещала быть весьма информативной, так что в назначенное время он сидел за столиком в казиношном баре и пил кофе. Агент появился в сопровождении красивой стильной блондинки, в походке которой явно угадывалось спортивное прошлое. «Или художественная гимнастика, или спортивная аэробика, — подумал Рамиль. — Но вот зачем он ее с собой притащил на встречу?» Дама, представленная Шпилевым как Марина, присела на высокий табурет у барной стойки, как бы невзначай демонстрируя свои красивые ноги, а агент стал рассказывать о том, что, кроме любимой им рулетки, привело его сегодня в казино. Из его рассказа следовало, что Марина — любовница, или, как говорят милиционеры, сожительница, одного из крупнейших преступных авторитетов, который является неформальным «куратором-кассиром» московских игорных заведений, то есть осуществляет прием денежных средств, направляемых ими в «общак». Об объеме этих поступлений можно только догадываться, но сумма была очень большой, ведь доля бралась не с задекларированной прибыли (этим, правда, хотя и очень лениво, занималась налоговая инспекция), а с фактической, причем как с профильной, так и с теневой. Марина, по словам Шпилевого, была в курсе всех дел любовника, но уже давно собиралась расстаться с ним. Понимая, что самостоятельно ей сделать это не удастся, она в обмен на информацию о местонахождении «общака» и динамике его пополнения хотела получить обеспечение личной безопасности по программе защиты свидетелей и возможность использовать личные средства, накопленные ею и лежавшие на счетах в зарубежных банках. Принимать решение и действовать было необходимо немедленно, поскольку «кассир» начинал что-то подозревать и установил за Мариной тотальный контроль, разрешая ей лишь иногда выбираться в казино.

В голове подполковника созрел план операции, которая, как ему в тот момент казалось, вполне могла окончиться успехом. Вывезти даму на подмосковную базу ОМОНа, допросить, пригласить прокурора, получить добро на программу защиты свидетелей, а потом быстро накрыть «общак» и всех связанных с его пополнением лиц.

— Марина, — спросил Рамиль подошедшую к столику красавицу, — вы на своей машине приехали, нет? — Получив утвердительный ответ, он продолжил: — План будет такой: вы выезжаете отсюда на вашем автомобиле, захватываете меня в переулке, мы быстро обговариваем детали, а затем пересаживаемся в мой джип, который стоит в километре отсюда, и двигаемся в безопасное место. Договорились?

Подполковник в одиночестве вышел из казино и, только пройдя полсотни метров, обнаружил, что правый рукав его рубашки свободно болтается вместо того, чтобы приятно обтягивать кисть руки. Золотая запонка куда-то исчезла, видимо, выскочила в баре. Но времени, чтобы возвращаться, уже не было, да и примета это не самая лучшая…

Красный «ягуар» ожидал свою хозяйку на стоянке около казино. Марина, сопровождаемая Шпилевым, спустилась по ступенькам, села в автомобиль, помахала агенту ручкой и выехала в переулок. Увидев Дугушева, на секунду приостановилась, давая возможность ему сесть в машину, и неторопливо поехала к выезду на Ленинградку. Уже первые слова Марины о том, что общемосковский «общак» находится в одном из подземных бункеров, входящих в некогда единую, а теперь полуразвалившуюся систему подземных путей сообщения «Метро-2», вызвали живой интерес подполковника, поскольку подтверждали имевшиеся у него данные. Но большего свидетельница рассказать не успела…

Через пару сотен метров дорогу «Ягуару» преградил гаишник, вышедший из стоявшей у обочины машины ДПС. «Не останавливайтесь!» — шепнул Рамиль, но Марина уже взяла вправо и притормозила у обочины. Покопавшись в своей сумочке, она нашла закатанную в пластик карточку с надписью «Предписание на проезд автотранспортного средства», которая в обычных условиях служила пропуском куда угодно и позволяла нарушать практически любые правила дорожного движения.

— Да вы не волнуйтесь, — сказала Марина, — они нам ничего сделать не могут. Против этой бумажки ни один гаишник слова не скажет.

Марина тем не менее ошибалась. Повертев предписание в руках, немолодой капитан сделал предположение, что оно фальшивое. Его напарник, светловолосый лейтенант, в это время подошел со стороны Рамиля и попросил предъявить документы. Светить свое удостоверение подполковнику крайне не хотелось, но делать было нечего, и он полез в карман брюк, где лежала его ксива. Последнее, что он запомнил, — гаишник резко вытянул правую руку, и раздалось шипение выпускаемого из баллончика газа. Рамиль мгновенно отключился, уронив голову на грудь. Марина, понимая, что происходит что-то непонятное, попыталась завести машину, но в этот момент краем глаза увидела, что в руках лейтенанта появился пистолет. Закричать она не успела…

Дальнейшее было уже делом техники. Вытереть пистолет и вложить его в руку бесчувственного Дугушева, вдунуть ему в нос по паре пшиков новинки — голландского кокаинового аэрозоля и сунуть начатый баллончик и пухлую пачку наличных в карманы подполковника, — все это заняло у лейтенанта не более тридцати секунд. В это время капитан, открыв водительскую дверь, завел двигатель и оставил селектор автоматической коробки передач в положение parking. После этого тщательно уложил тело Марина с простреленной головой на руль, поставив его в среднее положение, нажал на тормозную педаль, переключил рычаг коробки на drive и захлопнул дверь. Медленно сдвинувшись с места, «Ягуар» поехал к Ленинградскому шоссе, до которого оставалось каких-то двадцать метров, и выехал на проезжую часть прямо перед потоком машин, стартовавших за несколько секунд до этого со светофора.

Рамилю в некоторой степени повезло. Удар грузовика, шедшего в правом ряду, пришелся в двигательный отсек и лишь частично захватил салон. Несмотря на сработавшие подушки безопасности, тело Марины было сильно изуродовано. Но оно несколько смягчило последствия катастрофы для подполковника. Перелом левой руки, трех ребер, сотрясение мозга — вот, собственно, и все. А еще только что отстрелянный пистолет с его отпечатками пальцев, свежий труп с дыркой в голове, баллончик с коксом в кармане и фальшивые 50 тысяч евро… Набор был, что называется, джентльменский.

Пока убойный отдел и департамент собственной безопасности делили, кому же заниматься предварительным расследованием преступления, дело было передано в Следственный комитет. Но и его сотрудникам удалось узнать весьма немного. Неожиданно выяснилось, что из-за сбоя в работе оборудования все камеры слежения как внутри, так и снаружи казино «Мефисто» в этот вечер были отключены. Обычно фиксировавшая ситуацию камера в банке напротив заведения тоже почему-то не работала. Свидетелей убийства практически не было, лишь одна старушка утверждала, что видела, как один из милиционеров, остановивших «Ягуар», достал пистолет, после чего раздался выстрел, но верить ей особого смысла не было. Наблюдала она все из окна дома на другой стороне переулка, с расстояния в 70 метров, в сумерках, так что деталей различить не могла. К тому же выяснилось, что она состояла на учете в психоневрологическом диспансере, и, понятное дело, это обстоятельство доверия к ее словам не укрепляло.

А отягчающих вину Дугушева обстоятельств было много. Пистолет, из которого был произведен выстрел, оказался засвеченным. Бойцы подразделения, которым командовал подполковник, изъяли его во время ареста одного из преступных авторитетов. Оружие было отстреляно, зафиксировано в пулегильзотеке и передано на склад вещдоков, откуда потом, как выяснилось, исчезло. Выяснилось, что теоретически подполковник имел возможность бесконтрольно забрать этот пистолет и использовать по своему усмотрению. Фальшивые евро тоже имели преступное происхождение. Экспертиза показала, что точно такие же пачки, судя по качеству печати и бумаге, были изъяты во время проверки казино «Метла». И эта упаковка, даже по порядковым номерам купюр, должна была быть частью изъятого, вот только ее почему-то не сдали в качестве вещественного доказательства, что опять бросало тень на подполковника.

Несмотря на то что официальный представитель Следственного комитета Владимир Маркин, сделал заявление о том, что в деле о громком убийстве не все ясно и расследование будет длительным, было похоже, что подполковнику Дугушеву предъявят обвинения по совокупности статей от умышленного убийства до незаконного оборота наркотиков.

И все пошло бы так, как было задумано бандитами, если бы не молодой следователь из Питера по фамилии Сушкин, которому было поручено громкое дело. Его сразу насторожил тот факт, что уж слишком многое указывает на виновность подполковника. Тут и убийство, и наркотики, и хищение оружия, и фальшивые евро… И несмотря на давление с разных сторон (а предъявить обвинение очередному «предателю» требовали как можно скорее), он тщательно исследовал все обстоятельства дела.

С передачей дела Сушкину жизнь Рамиля стала немного легче. Его отпустили из больницы домой под подписку о невыезде, но от работы, естественно, отстранили. Тем же вечером он отправился к своему старшему сыну, который работал, как и подполковник, оперативником, но в УВД Юго-Западного округа. За столом собралась вся семья, кроме жены, которая сразу же после задержания Рамиля попала в больницу с сильнейшим нервным срывом и лечилась в Питере. В момент, когда Рамиль остался за столом наедине со своим отцом, тот достал из кармана необычную монету — юбилейный «ленинский» рубль, но желтоватого цвета. «Вот тебе, сынок, талисман, „бронзовый таньга“, который выручит тебя из беды… Я знаю, ты все это считаешь суевериями, но когда за девять месяцев до твоего рождения мать, да упокоит Аллах ее душу, принесла этот странный рубль, она сказала, что он поможет нам. Она ведь долго не могла родить, а тут стала класть себе на живот таньгу бронзовую, шептать что-то и через месяц забеременела. Так что твое появление на свет связано с этим бронзовым кругляшом».

— Ну и что, милый Дудушечка, было дальше? — Услышав про юбилейный рубль, Вера Григорьевна с Рогаликом, которые сочувственно смотрели на лейтенанта все время, пока он рассказывал о своей непростой судьбе, оживились. Поскольку женщины хранить никаких секретов не умеют в принципе, то все, что было известно Рогалику, в том числе и о рублях-талисманах, знала теперь и ее старшая подруга. И поэтому они, махнув еще по фужеру шампанского, превратились во внимание.

— Правильнее говорить не Дудушечка, а Дугушечка, а лучше — просто Рамиль. Фамилия у меня для русского уха непростая, но у нас, татар, уважаемая.

— Сказав это, бывший подполковник выпил водки за здоровье прекрасных дам и продолжил свой рассказ. Прекрасные дамы узнали, что за короткое время «бронзовый таньга» уже несколько раз спасал жизнь офицера. Для начала, неожиданно для всех, следователь Сушкин отвел все считавшиеся основными версии убийства. Баллистическая экспертиза показала, что выстрел в голову жертвы был произведен не снизу, не сбоку, а сверху, чего сидевший рядом с ней подполковник сделать никак не мог. Баллончик с кокаиновым аэрозолем, как оказалось, был частью новейшего оборудования, использовавшегося в совместной операции служб стран Евросоюза и России по борьбе с распространением наркотиков. В каждую емкость, выпущенную в Голландии, был вмонтирован микрочип, позволявший отследить ее местонахождение и составить маршрут перемещения. Упомянутые баллончики, столь удобные для употребления, были распространены по обычным наркодилерским каналам, в качестве образцов новой продукции. Потом же, причем с абсолютной точностью, отслеживался путь наркотика через посредников к потребителю, как правило, элитному, поскольку стоило это удовольствие весьма недешево. После анализа перемещений изъятого у Рамиля баллончика выяснилось, что тот довольно долго хранился по адресу активного участника ОПГ «Многогранная», а в день убийства был перемещен к месту убийства, где находился минут двадцать. Подполковник в это время, по показаниям свидетелей, еще был в казино. Сразу же после преступления было зафиксировано еще одно короткое перемещение объекта, судя по направлению, в «Ягуар». Что же касается денег, то с ними вопрос оставался частично открытым, но проверка видеозаписи изъятия показала, что утаить или стащить пачку евро во время операции было физически невозможно.

В конце концов было принято решение: уголовное дело отправить на доследование с целью выявления настоящих убийц, а все обвинения с подозреваемого снять. Тем не менее, несмотря на практически полное оправдание, департамент собственной безопасности вышел с ходатайством о строгом служебном взыскании. Поговаривали, что тут не обошлось и без вмешательства криминала. В результате были выявлены формальные нарушения при присвоении Дугушеву внеочередного звания старшего лейтенанта почти десять лет назад, и он был разжалован в лейтенанты. Для прохождения службы его отправили сначала в транспортную милицию, а потом в патрульно-постовую службу. После угрозы получить лет десять — пятнадцать лишения свободы, это было почти что торжеством справедливости. Но привыкший к другому уровню принятия решений и несколько иным доходам новоиспеченный летеха откровенно тосковал.

Расслабиться и спокойно потосковать ему, правда, не давали заклятые «друзья» из криминальных кругов. И тут «бронзовый таньга» по крайней мере дважды сыграл свою спасительную роль. Как-то утром, подходя к своему джипу, чтобы отправиться на службу, Рамиль уронил талисман. При этом он был уверен, что карман, в котором лежал рубль, был абсолютно целым и сама по себе монета выпасть не могла. А нагнувшись, чтобы поднять «бронзулетку», он увидел квалифицированно прилаженную под левым передним крылом оборонительную гранату Ф-1, которая при приведении автомобиля в движение, без сомнения, взорвалась бы и в любом случае, оставила его, как минимум, без ног. Второй случай был еще более интересным. Выходя из продовольственного магазина, Рамиль почувствовал в кармане брюк, где лежала монета, какое-то жжение. Машинально достал «таньгу» и переложил его в карман кителя. Буквально через тридцать секунд после этого в остановившейся напротив машине опустилось стекло, и показалась детская физиономия с духовой трубкой. В детстве многие ребята грешили тем, что плевались с помощью таких трубок пластилиновыми или бумажными шариками, так что это особого внимания Дугушева не привлекло. Но выстрел из трубки оказался неожиданно мощным. Машина рванула с места, а в ткани кителя в районе сердца застряла пятисантиметровая металлическая стрелка, остановленная талисманом. Уже позже, когда в токсикологической лаборатории эксперты исследовали стрелку, выяснилась, что зазубрины на ее острие были покрыты чрезвычайно сильным ядом, который при попадании в кровь немедленно вызывал паралич дыхания. Вот тебе и детские шалости!

— Вот что, товарищ лейтенант, — строго сказала Вера Григорьевна, — вы нам тут рассказываете про всякие чудеса, а где ваш рублик-то? А ну-ка предъявите его нам! — И налила ему еще рюмку водки. — Давайте-ка за встречу выпьем, она, по ходу, у нас не случайная.

Собутыльники выпили, после чего милиционер полез в карман и достал бронзового Ильича. Как только он положил его на стол, раздался звонок, и Вера Григорьевна с криком: «Наверное, Ромочка пришел!» — кинулась открывать дверь.

— Ромочка это муж, что ли? — спросил Рамиль. — А впрочем, нам, татарам, все равно. — И растянулся в кресле, устало прикрыв глаза.

— Что за бардак такой? — спросил я, увидев стол, уставленный водкой, шампанским и закусью, веселеньких Рогалика и Клюшку и дремлющего в кресле усатого милиционера в форме. — Вы кого сюда притащили и вообще, по какому такому поводу у нас сегодня празднование?

При этих словах Рогалик тихонько икнула в ладошку и заняла, как ей казалось, более приличную позу, а Вера Григорьевна со скоростью легендарного пулемета «максим» стала рассказывать мне всю историю с самого начала. В течение трех минут я узнал о том, как проходил и чем закончился исторический матч Валуева с Кличко-старшим, получил полную информацию о благородном поступке милиционера, решившего не запирать «участницу войны» с внучкой в «обезьянник», а также о том, как бедному татарину не повезло в жизни и карьере и во что это все в итоге вылилось.

— И самое главное, Ромочка, — тут Вера Григорьевна перешла на трагический шепот, — у него есть такой же, как у вас, рубль, только бронзовый.

Известие о бронзовом рубле несколько поколебало мою уверенность в том, что сидящего в кресле сотрудника органов охраны правопорядка следует вежливо, но твердо попросить покинуть помещение. Да и сам он к тому моменту уже проснулся и достаточно твердо заявил:

— Привет, я тебя знаю. Ты Трахтенберг. Помнишь, мы тебя на Ленинградском вокзале принимали, когда ты гражданина Мохова за палец укусил? Как ты это смог сделать с выбитым зубом-то? А еще, кстати, приглашал нас в кафе к себе, но у нас усиление было по городу, так что не удалось пойти твое шоу посмотреть.

— Что касается этого Лохова, то вы, гражданин лейтенант милиции, наверняка знакомы с такой теорией, что загнанная в угол мышь превращается во льва. А представляете, в какое чудовище может превратиться загнанный в угол Роман Трахтенберг? И вообще, я думал, что этот тип — педрила конченный и накинулся на меня, чтобы грязно надругаться. А вот посещение кафе придется нам до лучших времен отложить, хотя я подозреваю, что вы еще на меня насмотритесь вдоволь, причем в самое ближайшее время… Что, дамы правду говорят насчет бронзового рубля-то?

— Как есть чистая правда, Аллахом клянусь! А вот он и «бронзовый таньга» во всей красе, любуйся!

Я с первого взгляда на монету понял, что она настоящая, и, по всей видимости, мои дамы нашли еще одного участника нашей «банды» — так про себя я именовал формирующееся сообщество борцов с нечистой силой в одном отдельно взятом городе — столице Российской Федерации — Москве. А новый соратник показался мне весьма полезным приобретением: лет тридцати пяти — сорока, с военной выправкой, явно просматривавшейся спортивной подготовкой, решительным лицом, украшенным усами, и внимательным, как бы оценивающим взглядом.

— Вот что, мил человек, смотри-ка сюда. — С этими словами я положил рядом с бронзовым рублем свой платиновый. — А ты, Рогаличек, неси свой!

Через пару минут на столе уже лежали три монеты разного цвета и веса, но с абсолютно одинаковым рисунком.

— А есть еще два опездола, которых я сегодня, по прибытии из Питера, заселил в свою резервную квартиру, приобретенную мной еще в докризисные времена, чтобы принимать родственников. Один — садист-теоретик, а другой — эстонец-фашист. И у них тоже есть такие монеты, только золотая и медная. И каждая из них является своего рода талисманом, который, как и твой, помогает решать различные насущные проблемы. А вот когда мы соберем все семь рублей, то сможем уже тягаться не с какими-то твоими бандитиками мелкими, а с самим дьяволом, более того, мы должны этим заняться, такова наша миссия.

— И почему же это мы, гражданин Трахтенберг, должны вместе с вами заниматься войной с чертями, тем более что их существование еще никем не доказано? И в какое, извините, время мне это делать? Службу бросить, что ли?

Выслушав тираду Рамиля, я несколько смутился. Положил руку на свой рубль и задумался. Решение пришло почти сразу. И вот что любопытно, вся необходимая информация как-то очень правильно, системно расположилась у меня в голове. С одной стороны, без Алексеича тут, похоже, не обошлось, а с другой — я не чувствовал никакого насилия над своим сообразительно-мыслительным аппаратом. Последнее даже придало мне уверенности и гордости. Я основательно надул щеки и начал действовать. Для начала достал из бумажника выданное мне Алексеичем удостоверение, с адресом «Кремль-26» и предписанием всем органам государственной власти оказывать мне содействие. Зная милицейскую привычку все рассматривать очень внимательно, я дал его экс-подполковнику в руки, чтобы он подробно изучил документ. А пока он его исследовал, произнес краткую, но емкую речь:

— Уважаемый Рамиль Абдулахатович! (При упоминании своего отчества лейтенант удивленно поднял глаза на меня.) Сейчас вы со своего мобильного телефона должны позвонить в департамент кадрового обеспечения МВД по вот этому номеру (я написал на бумажке телефон, который откуда-то знал) и представиться. Вам сообщат, что пятнадцать минут назад министр подписал приказ о восстановлении вас в звании подполковника с выплатой компенсации в размере недополученной вами за время пребывания в звании лейтенанта заработной платы. Другим приказом вы будете прикомандированы к группе под моим командованием. А завтра не забудьте заехать в департамент тыла и получить на руки восстановленный ордер на жилплощадь. От себя же лично я скажу, что в случае успешного выполнения нашей миссии вам будет присвоено внеочередное звание полковника с переводом вас для прохождения службы в центральный аппарат МВД. Ваши пожелания по профилю работы будут, несомненно, учтены при подготовке соответствующего приказа. Достаточно?

Рамиль недоверчиво посмотрел на меня и стал набирать номер департамента кадрового обеспечения. Представился и минуты три внимательно слушал. Потом встал, надел фуражку, приложил к ней руку и громко отрапортовал:

— Уважаемый товарищ начальник! Лейтенант Дугушев прибыл в ваше распоряжение. Какие будут указания?

— Подполковник, а не лейтенант, запомни! Надеюсь, свою старую форму ты не выкинул?

— Никак нет! В общежитии в шкафу висит!

— Значится, так. Сейчас поедешь отдыхать, а завтра к восьми ноль-ноль, нет, лучше к семи сорока — в департамент кадрового обеспечения. Получишь удостоверение, деньги (бухгалтерия компенсацию тебе уже рассчитала), затем заберешь ордер на квартиру, осмотришься, а послезавтра, часам к двенадцати дня, тебе будет необходимо прибыть по моему адресу. Обсудим план действий. И еще. Тебя надо посерьезнее вооружить. Ты что предпочитаешь?

— Я-то? Товарищ начальник, Роман Львович, может быть, вы слышали про новый пистолет «Шквал»?

— Так, во-первых, хватит мне «выкать», мы теперь соратники, а во-вторых, думаю, найдем твой «Шквал». Это, как я понимаю, двадцатизарядный пистолет производства завода «Ижмаш» с усиленными патронами калибра 9 миллиметров, возможностью стрельбы очередями, инфракрасным прицелом, лазерным целеуказателем и прочими всякими штучками? Он хоть в серию еще не пошел, но штук пять на вашем складе на Житной имеется. Так что напиши рапорт на имя начальника департамента тыла о том, что ты будешь прикомандирован к моей группе и просишь на это время выдать тебе, для апробации в боевых условиях опытный экземпляр «Шквала». Думаю, тебе не откажут.

— Есть, товарищ начальник! Разрешите идти?

— Сказал же тебе, брось «выкать». Поезжай, проспись, а завтра с новыми силами в бой. И рубль свой не забудь!

Дугушев забрал со стола монету, лихо повернулся на каблуках и, печатая шаг, пошел к выходу из квартиры.

«Да, — подумал я, — с ним еще надо основательно работать. Но перспектива-то есть…»

Дамы, в особенности Рогалик, были несколько расстроены неожиданным уходом завидного кавалера, хоть и женатого, но, по их женским понятиям, уже весьма и весьма перспективного. Ведь не каждый день встречаешься с будущим полковником — ответственным сотрудником центрального аппарата МВД. А для того чтобы им стать, нужна вообще какая-то малость: всего-навсего разобраться с дьяволом и его приспешниками во всероссийском масштабе. Странные люди женщины, наши серьезные мужские дела они почему-то считают чем-то малозначительным, не в пример, скажем, выбору косметики или сумочки в тон туфлям. Хотя Рогалика с ее военно-камуфляжным имиджем туфли и сумочка, как мне казалось, не особенно и волновали…

И вдруг в этот момент мне почему-то пришла в голову странная мысль. Я ведь, вопреки инструкциям Алексеича, практически ничего не рассказал восстановленному в звании подполковнику о нашей миссии, о чертях и их земных воплощениях, не расспросил его, каким образом он от этих чертей пострадал, не убедил в правоте нашего дела. Но результат-то был достигнут! Оказывается, гражданам в милицейской форме совсем не обязательно объяснять необходимость и смысл проведения операции. Главное — показать, что ты тут начальник, обозначить цель, подкрепить все это решением служебных и бытовых проблем. И не нужно никакими мыслями по древу разливаться. Приказы должны быть четкими, ясными и не обсуждаться подчиненными, а беспрекословно выполняться.

Довольный собой, я обратился к приунывшим было Рогалику и Клюшке:

— Вот что, бабоньки! Вернется ваш красавец, никуда он от вас не денется! А вам необходимо будет завтра с утра произвести полную инвентаризацию того, что вы закупили из формы и амуниции. Будем готовить наш отряд к боевым действиям, а обеспечение, как вы понимаете, дело крайне важное. Важнее, между прочим, чем шампанское хлестать! — Сказав это, я налил себе рюмку водки и быстро выпил.

Вера Григорьевна укоризненно посмотрела на меня:

— Что же вы, Ромочка, извиняюсь, в одну харю-то водку дуете? Вот Дугушечка, даром что мент, а ведь ни разу без тоста не выпил. И такие слова нам красивые говорил… А вы вроде человек интеллигентный, воспитанный, образованный, кандидат наук даже, а пьете, как босяк какой-то!

Устыдившись, я налил дамам шампанского, себе еще рюмку водки, встал во весь свой богатырский (по сравнению с ними) рост и произнес следующее:

— Однажды в одном горном ущелье жил одинокий чабан. Он пас своих овец, сдавал шерсть и мясо государству, днем и ночью был готов как лев броситься на злейшего врага — волка и из своей верной винтовки метким выстрелом застрелить горного орла. Год шел за годом, он сдавал все больше шерсти и мяса, построил себе дом, купил вместо лошади джип «Лэнд Круизер», на котором разъезжал по своему горному ущелью. Его все любили и ставили маленьким мальчикам в пример. А он, хотя и постарел, поседел, но все пас и пас своих овец. Ну вот, собственно, и все.

Рогалик и Клюшка переглянулись и в один голос сказали:

— Что-то мы не догоняем, в чем, собственно, смысл тоста? И при чем тут чабан, овцы и джип?

— А… Так я забыл вам сказать, что этому старому идиоту родители в свое время не объяснили, что на свете есть такое чудо природы, как женщины. И что одними овцами довольствоваться не стоит. Поэтому мне и хотелось бы выпить за то, чтобы мы не забывали о чудесных женщинах и, таким образом, сами не превращались в старых баранов!

Дамы наградили меня бурными аплодисментами, и мы дружно выпили. Тут Вера Григорьевна, сделав многозначительное лицо (у нее это всегда здорово получалось), сообщила мне, что и у нее, оказывается, имеется такая же, как и у всех членов коллектива, монета. В подтверждение своих слов она достала из кармана фартука рубль со знакомой до боли лысой головой. Я прикинул, что монета эта, судя по цвету, не может быть ни серебряной, ни алюминиевой, а является самым обычным медно-никелевым рублем 1970 года выпуска. Расстраивать Клюшку мне не хотелось, и я спросил, не наблюдались ли за этой монетой какие-либо волшебные превращения или иные необъяснимые явления. Получив отрицательный ответ, я сообщил ей, что наши монеты весьма отличаются от традиционных материалом, из которого они изготовлены, а также необыкновенными свойствами. На всякий случай поручил ей следить за тем, не будет ли в существовании ее рубля чего-то незаурядного, и сообщил ей, что своим приказом зачисляю ее в действующий резерв нашего отряда, возлагая на нее организационно-штабную работу.

Матушка моего водителя тяжело вздохнула. Несомненно, она жаждала принимать более активное участие в боевых действиях против нечистой силы, но все же согласилась исполнять порученные ей задачи. Ну а я с чувством выполненного долга решил откланяться и отправиться на другую сторону Ленинградского проспекта к себе домой, чтобы наконец хоть раз по-настоящему выспаться.

Зайдя в подъезд, я проверил свой почтовый ящик и среди счетов и приглашений на различные презентации и прочие светские мероприятия обнаружил конверт с логотипом казино «Мефисто», адресованный мне лично. Уже дома я осторожно, надев резиновые перчатки (мало ли что от них, чертей, можно ожидать), открыл конверт и обнаружил там письмо следующего содержания:

Глубокоуважаемый Роман Львович!

Совет учредителей ООО «Казино „Мефисто“» свидетельствует Вам свое почтение и выражает свое глубочайшее сожаление по поводу неприятного инцидента, происшедшего три дня тому назад. Сообщаем Вам, что в связи с упомянутой ситуацией Советом учредителей было санкционировано проведение служебного расследования, в результате которого выяснилось, что бывший администратор казино «Мефисто» Сукин Ангел Митрофанович превысил свои полномочия и, используя свое служебное положение, некорректными методами попытался решить конфликтную ситуацию, связанную с Вами. Сотрудники частного охранного предприятия «Многогранный плюс» Факус Вадим Александрович и Факус Усман Александрович, привлеченные им для решения вопроса, также действовали вне рамок договора между ООО «Казино „Мефисто“» и ООО «ЧОП „Многогранный плюс“».

Решением Совета учредителей администратор Сукин А. М. уволен с занимаемой им должности. По имеющейся у нас информации, он полностью осознал происшедшее и принял единственное возможное в его положении решение, о котором Вы можете узнать из прилагаемого к данному письму материала.

По представлению Совета учредителей «ООО „Казино Мефисто“» генеральным директором ЧОП «Многогранный плюс» Гармашем И. А. было принято решение об увольнении с занимаемых должностей сотрудников ЧОП Факуса В. А. и Факуса У. А. О последствиях этого увольнения Вы можете также узнать из прилагаемой публикации в СМИ. Глубокоуважаемый Роман Львович! Совет учредителей ООО «Казино „Мефисто“» приносит Вам свои глубочайшие извинения за неподобающее поведение бывших сотрудников казино и работавших по договору с ним сотрудников ЧОП. Убедительно просим Вас оказать нам посильное содействие в поисках скрывшегося участника инцидента, сотрудника ООО «Казино „Мефисто“» Садько Александра Тарасовича, известного в определенных кругах под прозвищем Шурик. Приказом директора он также заочно уволен с занимаемой должности.

Сообщаем Вам, что Совет учредителей и дирекция ООО «Казино „Мефисто“» будут рады снова видеть Вас в числе наших самых уважаемых и привилегированных клиентов. Вам будет предложена бонусная программа по аналогии с той, которую казино «Шангри Ла» практикует в отношении Пугачевой А. Б. В случае проигрыша 50 % Ваших средств, затраченных на приобретение фишек, будут Вам немедленно возвращены, а при выигрыше Вы получите его полностью. Ждем Вас в нашем казино!

Под письмом стояли подписи учредителей казино, среди которых, к своему удивлению, я обнаружил и автограф уже знакомого мне и даже посланного мной в жопу банкира Черткова. А к документу была приложена не менее знакомая мне еще по питерской встрече с Алексеичем вырезка из «Московского комсомольца», свидетельствующая о том, что отрезание пальцев — не самое серьезное наказание, имеющееся в арсенале вышеупомянутых ООО и ЧОП.

«Так, — подумал я, — похоже, эти уроды поняли, с кем имеют дело, и засуетились. Шурика, конечно, надо беречь, хрен я его им отдам. Он хоть и садист в душе, но, во-первых, спас меня, а во-вторых, как ни крути, стал соратником. Опять же машину он водит неплохо, да и с холодным оружием обращаться умеет. А вот насчет посещения казино нужно серьезно подумать и посоветоваться с Алексеичем. Ну а сейчас — спать, спать и еще раз спать, как говорил великий… Блин, кто же из великих это говорил? Не я ли сам, случаем?»

Глава 7

Цан сидел в кожаном кресле в своей небольшой квартире на первом этаже не самой современной панельной шестнадцатиэтажки на Дмитровском шоссе. Все остальные помещения этого этажа были заняты под офисы, склады или использовались в качестве производственных мастерских его соотечественниками, поставлявшими компьютерную технику, мобильники и самый свежий софт на крупнейший в Москве Савеловский компьютерный рынок. Вообще-то он от рождения не был никаким Цаном, а носил некогда гордое и известное имя Линь Бяо. Правда, быть полным тезкой китайского министра обороны, официального наследника Председателя Мао, а потом — оппозиционера, при странных обстоятельствах погибшего в авиационной катастрофе в 1971 году, в Поднебесной было довольно хлопотно. Несмотря на достижения в демократизации общества и явно ослабевающее влияние коммунистов ортодоксального, маоистского толка, Линь Бяо-младшего время от времени, начиная с поступления в институт, вызывали в компетентные органы, допрашивали, интересуясь, не выходили ли на него люди, пытавшееся связать его имя с опальным однофамильцем. Иногда опека агентов госбезопасности становилась столь плотной, что несколько беспокоила молодого студента. Любой человек, контактировавший с ним, также попадал в сферу интересов PSB (Public security bureau), «Бюро общественной безопасности», то есть китайского КГБ. Тем не менее учиться ему не мешали, а иногда даже помогали в решении некоторых проблем. К примеру, уже на первом курсе его поселили в двухместную комнату в общежитии, такую, в которых жили только отличники-старшекурсники, дети высших чиновников или очень богатых родителей. Как-то председатель студенческого совета поставил на заседании, посвященном улучшению обеспечения студентов жильем, вопрос, почему товарищ Линь Бяо один живет в десятиметровой двухместной комнате. После бурной дискуссии, когда все уже склонялись к тому, чтобы подселить к Линю двух-трех сокурсников, слово взял комендант общежития, отставной полковник разведки товарищ Сун. Коротко остановившись на экономической и политической ситуации в стране, он сказал о том, что великий Мао еще в 1955 году говорил о том, что «у каждой лисы должна быть своя собственная нора». И этот лозунг никто с повестки дня еще не снимал. Поэтому студенческому совету нужно думать не о том, как стеснить талантливого студента, подселяя к нему соседей, а о том, как всем остальным учащимся, по мере построения коммунизма, выделить отдельные комнаты. На этом вопрос был исчерпан. Правда, через десять минут, когда встал вопрос о том, чтобы в четырехместную комнату подселить еще двух студентов, и раздались голоса, оспаривавшие проект такого решения, полковник Сун рассуждал уже несколько по-иному, приводя другую цитату из трудов Председателя Мао: «Во время строительства нового общества неважно, как чувствуют себя селедки в банке, главное, чтобы они туда помещались».

Однажды на экзамене профессор Во, разгневанный тем, что Линь слишком вольно толковал вопросы партийного строительства во времена китайской революции 1949 года, поставил ему неудовлетворительную оценку. На следующий день экзаменатора пригласили в ректорат, где его уже ждали двое гостей в одинаковых темно-серых френчах явно военного покроя, но без погон и иных знаков различия. В присутствии ректора профессору было сделано внушение, относительно того, что господину Линь Бяо виднее, как отвечать на задаваемые ему вопросы. Случись подобное несколькими годами раньше, профессор, несмотря на все его заслуги, быстро отправился бы на трудовое перевоспитание в деревню. А тогда, в восемьдесят пятом, ему пришлось униженно просить прощения у первокурсника и хвалить его новаторское понимание истории Коммунистической партии Китая. Больше подобных казусов с Линь Бяо не случалось, и он стал дипломированным специалистом в области радиоэлектронной техники — нового в те времена направления развития народного хозяйства КНР.

Молодой специалист был распределен на крупнейшее госпредприятие, занимавшееся созданием электронно-вычислительной техники для нужд Китайской народной армии и на экспорт, носившее романтичное название «Свистящая ласточка». Там, к своему удивлению и некоторому разочарованию, он обнаружил, что на самом деле это предприятие не компания, занимающаяся внедрением китайских изобретений, а гигантская структура, творчески перерабатывающая зарубежные технические новинки, добытые с помощью промышленного шпионажа. Попав в так называемый «отдел „А“», — самый привилегированный из инженерно-технических отделов, он быстро понял, что основным поставщиком идей и их практического применения для него является американская компания IBM. Скорее всего, кто-то из топ-менеджеров этой компании снабжал китайскую разведку самыми свежими данными. Новейшие айбиэмовские разработки появлялись на столе у Линь Бяо через пять-семь дней после того, как об их существовании становилось известно. Если в руки китайских мастеров попадали не документы, а готовые аппараты, то они в течение двух-трех дней разбирались на составные части, и на основании докладов инженеров выделялось самое главное — прогрессивные новшества и интересные технические решения.

Через год Линь, уже освоивший не только сборку и совершенствование компьютеров, но и программирование, стал, по представлению руководства предприятия, принимать участие в различных международных выставках достижений радиоэлектроники и вычислительной техники, проходивших в зарубежных странах. Тогда он впервые побывал и в СССР. Тяга к далекому западному соседу была у него с детства. В детдоме-коммуне, где воспитывался Линь, русский язык был вторым после китайского. Некоторые предметы, такие как история СССР и история КПСС, преподавались на русском, и любой малыш к десяти-двенадцати годам, хотя и с акцентом, но достаточно свободно мог объясняться на языке Толстого и Тургенева. В институте изучение русского было поставлено на более профессиональную основу, причем «русские» группы проводили долгие часы в лингафонных кабинетах, работая над тонкостями произношения. В 1991 году, когда Советский Союз уже был близок к распаду, Линь возглавлял представительство госкорпорации «Свистящая ласточка» в Москве. Жил он на территории китайского посольства на улице Дружбы, в отдельном коттедже, получал гигантскую по китайским меркам и весьма солидную по московским зарплату. А занимался координацией поставок советским организациям китайских компьютеров, сделанных по образцам американских, обладавших такими же возможностями, но стоивших втрое дешевле. По просьбе советских товарищей на некоторые партии аппаратов ставились логотипы IBM или Apple, а также наклеивались шильдики с надписями «Made in USA». За такую пустячную услугу «товарищи» щедро платили Линю полновесными американскими долларами.

Распад СССР хотя и не остановил торговлю компьютерами, но временно свел ее к минимуму. А в сентябре 1991 года Линь Бяо пригласили в новое здание КГБ, в приемную председателя Вадима Бакатина. Рядом с приемной находился небольшой кабинет, в который и провели взволнованного Линя. За столом сидел симпатичный худощавый молодой человек лет тридцати пяти. Поздоровавшись, он представился как Вячеслав Никонов и без долгих предисловий сообщил, что он — помощник председателя и руководит разбором архивов КГБ. По согласованию с руководством (при этом он показал пальцем в стену за своей спиной, смежную с приемной Бакатина) ему поручено ознакомить «товарища Линь Бяо» с некоторыми архивными документами, которые могут пролить свет на его происхождение. Гость был препровожден в соседнюю комнату, где его усадили за стол и под присмотром прапорщика оставили изучать толстую папку с документами под грифом «Совершенно секретно».

Из нее Линь узнал, что он является внебрачным сыном партийного лидера Линь Бяо-старшего и солистки Пекинского национального балета госпожи У. Он появился на свет в шестьдесят девятом, за два года до гибели отца, которая, как явствовало из материалов папки, не была случайной. Линь Бяо-старший вместе со своей официальной семьей пытался бежать в СССР после того, как рассорился с Чжоу Эньлаем и другими членами политбюро компартии Китая. Уже над территорией Монголии его самолет был сбит китайским МиГом, который, в свою очередь, уничтожили ракетой с земли. Катапульта МиГа почему-то не сработала, и летчику спастись не удалось. Но советские радиолокационные станции зафиксировали все подробности воздушных боевых действий, и их расшифровки, вкупе с показателями свидетелей, делали картину безусловно ясной.

Сразу после гибели Линь Бяо-старшего его возлюбленная, госпожа У, была отправлена в трудовой лагерь на севере Китая, где следы ее потерялись. В КНР была объявлена кампания «критики Линь Бяо и Конфуция». А двухгодовалый малыш, которому почему-то присвоили имя отца (Восток — дело тонкое), был вывезен в детский дом-коммуну в пригороде Пекина, где и рос под присмотром бдительных сотрудников до поступления в институт.

После того как Линь сказал прапорщику, что закончил читать материалы, тот забрал папку и снова проводил гостя в кабинет помощника председателя КГБ. «Прочитали? — спросил Вячеслав. — Думаю, теперь вы полностью в курсе вашего происхождения и обстоятельств гибели вашего отца. Многим великим людям уготована тяжелая судьба. Я ведь тоже, знаете ли, внук Вячеслава Михайловича Молотова, которому пришлось пережить и годы революционной борьбы, и десятилетия на Олимпе власти, и опалу во времена Хрущева, и забвение вплоть до восьмидесятых годов. Так что желаю вам мужества пережить то, что вам стало известно, и сделать правильные выводы». Никонов тепло пожал руку Линю и проводил его до двери кабинета…

Решение распрощаться со своей родиной далось Линь Бяо-младшему тяжело. С одной стороны, буддистская вера и принадлежность к компартии Китая звали к покорности, но с другой репрессии, которым подверглись его родители, и то, что от него столько лет скрывалась правда, навечно отрезали для него путь домой. Он прекрасно понимал, что теперь, когда он стал носителем секретной информации, может в любой момент быть уничтожен или отправлен на родину в бессознательном состоянии, будучи упакованным в контейнер с диппочтой. Поэтому для него единственно возможным выходом было затеряться в огромной Москве, конечно, не такой большой, как Пекин, но все-таки тоже не маленькой. Подготовить исчезновение из посольства было бы довольно сложно, если бы не предусмотрительность Линя. Еще три месяца назад один из советских партнеров предложил ему в качестве платы за поставку большой партии нестандартной модификации компьютеров оформить советский общегражданский паспорт. Так у Линя появилась «краснокожая паспортина» с его фотографией и пропиской в общежитии на Огородном проезде. А через месяц, в июле того же 1991 года, он за 20 тысяч долларов купил себе однокомнатную квартиру на Дмитровке, в которой через некоторое время с помощью небольшой суммы в долларах и прописался. Китайская фамилия Цан и русские имя и отчество Иван Васильевич объясняли, почему он так хорошо говорит по-русски, а оформленная со знанием дела трудовая книжка свидетельствовала о том, что он работал в различных организациях на Украине, которые к тому времени в большинстве своем были упразднены.

До поры советский паспорт и другие документы лежали в домашнем сейфе. Но сейчас, похоже, настало время ими воспользоваться. Укрепило Линя в необходимости этого приглашение к начальнику службы безопасности посольства товарищу Ляо, который основательно расспрашивал Линя о том, зачем его приглашали в КГБ. Сын опального оппозиционера, естественно, ни словом не обмолвился о том, что знает правду о гибели отца, понимая, что в противном случае за территорию посольства ему уже не выйти. Рассказал историю, что КГБ будто бы интересуется техническими данными партии компьютеров, которая вместо Минфина недавно попала в руки солнцевской преступной группировки. Но настороженность товарища Ляо была очевидной, и Линь понял, что одной беседой дело не кончится.

Тем же вечером он отвез на свою конспиративную квартиру самые необходимые вещи, оставив в коттедже практически всю одежду, технику и даже документы. Затем отправился в ресторан гостиницы «Академическая», чтобы встретиться со знакомыми «солнцевскими». «Исчезновение» Линя было оценено в 10 тысяч долларов. А поскольку партнерство с группировкой у него было достаточно плотным, то и проблем с организацией процесса не возникало. Линь отдал «бригадиру» свой дипломатический паспорт, документы на машину, ключи, комплект одежды, кольцо и цепочку с драконом, которые носил постоянно, снял с руки часы «Сейко», а затем вышел из ресторана. Больше человека по имени Линь Бяо никто никогда не видел. От него остались только обезображенный труп с признаками восточного происхождения в сгоревшей служебной «Волге» да краткая заметка в газете «КоммерсантЪ»: «Вчера, примерно в два часа тридцать минут, в пойме реки Сетунь, неподалеку от Аминьевского шоссе, жители близлежащих домов увидели яркое пламя и дым. Вызванные по телефону пожарные приехали через десять минут и обнаружили догорающий автомобиль „Волга“ с дипломатическими номерами. Внутри автомобиля находился сильно обгоревший труп мужчины. Прибывшие на место пожара сотрудники регионального управления по борьбе с организованной преступностью выяснили, что машина принадлежала посольству КНР и использовалась представителем государственной корпорации „Свистящая ласточка“ г-ном Линь Бяо. Приглашенные на место происшествия представители посольства по сохранившимся личным вещам и, видимо, выброшенному из машины во время взрыва обгоревшему портфелю с документами сделали предположение, что в автомобиле находился сам Линь Бяо. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила насильственный характер гибели китайского коммерсанта. Нетронутые ювелирные украшения и другие ценности исключили версию ограбления. В то же время контрольный выстрел в голову свидетельствовал о заказном характере убийства, которое наши источники в правоохранительных органах связывают со служебной деятельностью жертвы».

Так в Москве появился «русский китаец» Иван Васильевич Цан, уроженец города Одесса, который потом долгое время вел спокойную и размеренную жизнь, работая в мастерской по ремонту бытовой техники. Только на рубеже веков он вновь начал заниматься компьютерным бизнесом и стал одним из главных специалистов Савеловского компьютерного рынка, в задачу которого входила оценка качества партий компьютеров, их доводка и модернизация, а также решение любых нестандартных проблем, связанных с бытовой и профессиональной электроникой.

Именно человек, обладающий такими качествами, как Иван Цан, был бы позарез нужен формировавшейся под моим началом когорте борцов с нечистой силой. Хотя пистолеты, автоматы, ножи и кистени — оружие, вне всякого сомнения, хорошо зарекомендовавшее себя, в XXI веке обойтись без современных гаджетов, средств электронной разведки и прочих примочек было невозможно. Нам нужно было найти не просто хакера, а профессионального специалиста по электронике и связи. И я, проснувшись после столь волнительной поездки в Питер, решил в первую очередь отыскать человека, который мог бы решить проблемы технического обеспечения нашей группы. Конечно, Рогалик с самого начала закупила кучу армейской амуниции, радиостанции, приборы ночного видения, фонари, но этого было явно недостаточно. Поэтому я полез в Интернет. На сайте газеты «Из рук в руки» разные люди с маниакальным упорством предлагали решить проблемы моего и так отлично работающего компьютера. Другие занимались ремонтом мобильников, третьи — бытовой техникой. Но требуемой квалификацией и широтой охвата в бесплатных объявлениях и не пахло. Решив сделать перерыв в поисках (а к тому времени я безрезультатно перелопатил два десятка популярных сайтов), я поудобнее устроился на диване, отхлебнул глоток виски «Фэймос Трахтенберг» и основательно задумался. Через десять минут лихорадочной и, казалось, бессистемной мыслительной деятельности у меня в голове оформилась здравая идея. Вспомнив о своем знакомом, который в своем время наустанавливал у себя в доме камер слежения, а также о том, чем это все кончилось, я полез в компьютер, чтобы посмотреть, не сохранился ли у меня номер мобильного его жены Татьяны. Ее телефона я не нашел, зато отыскал Вовчика — тренера по фигурному катанию. Через него я отыскал Татьяну, ее подругу Ирку и брата Ирки хакера Димона.

— Алло, Дмитрий? Это вас некто Трахтенберг Роман Львович беспокоит. Может быть слышали о таком?

— Привет! Мне Ирка звонила, сказала, что я зачем-то вам понадобился.

— Да вот хочу вам работку одну предложить: обеспечить группу товарищей современными техническими средствами, наладить связь, а потом немного попутешествовать с ними по Москве и Подмосковью, контролируя работу всех приобретенных девайсов. Платить буду хорошо, поскольку задание у нас серьезное.

— Я бы с огромным удовольствием, но ближайший месяц сижу дома безвылазно: получил заказ, причем от серьезных людей. Да и в современных устройствах связи и электронной разведки я не такой уж ас, у меня больше с компьютерами все связано. Вот если чего взломать, поднастроить — проблем нет, найду часок-другой. А надолго выбраться и поработать сейчас вряд ли.

— Может, порекомендуете, к кому обратиться?

— Ну, чтобы универсальный чел был, это трудно такого найти. Впрочем… Вы как к китайцам относитесь?

— Я вообще-то больше к евреям отношусь. Шучу! Да мне по фигу, хоть палестинец он будет, лишь бы дело знал.

— Тогда попробуйте на Савеловском компьютерном рынке отыскать Цана. Зовут его Иван. Ваня Цан, в общем. Он, конечно, чел мутноватый, но кто с ним завязывался, никогда не жаловался. Он и по железу, и по софту, и по гаджетам, и по бытовухе. Знает все самые продвинутые аппараты. А уж если хорошо платить будете, то он и обеспечит вас оборудованием, и все покажет-расскажет, а надо будет, и сходит с вами, куда скажете. На рынке, в конце основного здания есть кафе вьетнамской кухни, вот там его и надо искать.

А как раз в это время, в своей квартирке на Дмитровском шоссе, искомый Иван Цан, он же бывший Линь Бяо, вспоминал о своем возвышении и крушении надежд. Никогда в жизни он не был так расстроен. И все вроде бы было нормально: налаженный бизнес, хорошая репутация, относительно прочное материальное положение. Он давно мог бы уже выбраться из своего непритязательного жилища и поселиться в более приличной квартире, а то и в собственном доме. Мог бы перемещаться по городу не на стареньком «Субару», а на «Мерседесе» с водителем. Но все это, во-первых, его не особенно волновало, а во-вторых, он не раз видел, как неразумная засветка своих возможностей в России стоит людям денег, репутации, а то и жизни. Единственное, к чему он стремился, — это приумножить свой капитал и в обозримом будущем отъехать куда-нибудь в Австрию или Швейцарию. И не хватало ему для этого каких-то полумиллиона долларов. Полтора миллиона баксов, заработанные им за восемь лет, были обезличены и лежали в банке его единственного друга, с которым он познакомился еще в детском доме, — Вана. Ван — один из немногих иностранцев, кому по специальной договоренности между правительствами Китая и России было разрешено открыть частный банк в Москве. И он обслуживал десятки тысяч китайцев, проживавших в столице, переводил заработанные ими деньги в Поднебесную, а также хранил вклады богатых китайских бизнесменов. Ван был единственным, кто знал настоящее имя и историю Ивана Цана, но на всякий случай его состояние хранилось на анонимном счете, причем проводить какие-либо операции с ним могли лишь два друга.

А месяц назад случилось то, чего никто не мог предположить. Совершенно неожиданно для всех уважаемый банкир господин Ван, человек кристальной честности и крайне строгих принципов, пристрастился к игре в казино. Играл он в обстановке строгой секретности, поскольку клиенты не должны были не только знать об этом, но даже и предполагать такую возможность. Играл очень крупно и не всегда удачно. Проигрывал свои деньги, а потом стал пользоваться деньгами доверенных вкладчиков. Если оставался в выигрыше, то честно возвращал средства в банк, если проигрывал, то уходил с надеждой отыграться. В основном он использовал деньги тех людей, которые не собирались забирать их в ближайшее время. Деньги своего друга Линя — Цана он придерживал в качестве стратегического резерва. И когда настал день Великой игры, он открыл себе свободный доступ к полутора миллионам. Дирекция казино «Мефисто» довольно долго сомневалась в целесообразности удовлетворения просьбы господина Вана о крупной игре. В Москве циркулировали слухи о том, что он как-то связан со знаменитой «Триадой» и его банк — это «общак» китайской мафии в столице России.

Но желание нажиться и уверенность в том, что Вана удастся оставить в проигрыше, все-таки победили. В один прекрасный день казино было закрыто для обычных посетителей. Ван с телохранителями прибыл ровно к полудню. Один из охранников тащил чемоданчик с деньгами, которые и должны были служить ставкой в игре. Саму игру описывать нет смысла, поскольку все в ней было уже предрешено. За пять часов Ван спустил свои, а точнее, своего лучшего друга полтора миллиона долларов, с бесстрастным лицом попрощался с директором казино, сел на заднее сиденье своего «Бентли» и приказал шоферу ехать домой. Затем поднял стекло, отделяющее его от водителя, достал из бара пистолет «Смит энд Вессон» 38-го калибра и выстрелил себе в голову.

Потеря денег, конечно, была неприятна для Цана, но гораздо больше его огорчило предательство Вана. И что самое главное, оно не укладывалось ни в восточную, ни в западную, ни даже в российскую логику. Быстрый ум специалиста по компьютерным технологиям мог анализировать информацию и решать сложнейшие задачи, но тут произошло нечто необъяснимое. В систему их многолетних отношений не укладывалось даже прощальное письмо Вана. В нем была лишь одна фраза: «Прости, друг, я сделал для тебя все, что мог, теперь ты во власти серебра». В конверте из плотной бумаги вместе с запиской лежала монета. Такие деньги Цан видел в советские времена: на одной стороне герб, надписи «СССР» и «Сто лет со дня рождения В. И. Ленина», а также обозначение достоинства в один рубль, на другой — занимающая почти всю ее лысая голова с датами 1870–1970. Вот только те рубли были какого-то сероватого цвета, а этот был совсем светлым и блестел, как будто только что вышел из-под пресса.

Странная вещь, но именно эта монета помогла Цану остаться целым и невредимым после того, как вкладчики банка, список которых был одним из секретов покойного Вана, подверглись прессингу «Триады». В течение месяца все более или менее крупные китайские бизнесмены были найдены мафией и поставлены на колени. Пустой анонимный счет пока еще не привлек внимания бандитов, так что Цан остался вне поля зрения организованной преступности Поднебесной, которая уже давно работала в плотном контакте с мафиози Гонконга и Макао. А когда он сам решил зайти в банк, чтобы заглянуть в свою ячейку, где лежали дорожные чеки и немного золота, серебряный рубль показал свои волшебные качества. Как только Цан остановил свой «Субару» напротив банка и вышел из машины, он услышал звон. Лежавшая у него в кармане монета выпала и прыгала, как мячик, по асфальту. С трудом укротив рубль, Цан закрыл машину, положил монету в карман и через секунду снова услышал знакомый звук. Рубль точно так же прыгал и лишь через десяток секунд улегся у его ног. Когда Цан нагнулся, чтобы поднять монету, с противоположной стороны улицы раздался визг тормозов. Три «Линкольна Навигатора» — штатных автомобиля московского филиала «Триады» друг за другом затормозили у здания банка. С десяток китайцев в черных костюмах быстро прошли внутрь. Через несколько секунд «Линкольны» сорвались с места и исчезли. Иван Васильевич Цан посмотрел на серебряную монету и пробормотал: «Спасибо, Ван, спасибо, дружище…»

В мою входную дверь позвонили. Я взглянул на мгновенно включившийся огромный жидкокристаллический экран, заменявший мне монитор домофона. Увидел стоящих у дверей Шурика с Тыну и нажал кнопку, открывающую замок.

— Привет, хозяин!

— Зтрасстфуйтте, Роман!

Настроение у моих бойцов было явно позитивное. Еще бы! Холодильник в моей резервной квартире был полон продуктов, а бар — алкогольных напитков. Поскольку я по доброте душевной сказал им, чтобы они были как дома, это, похоже, было воспринято ими как руководство к действию. Но сейчас они оба были в полной боевой готовности: в руках у Шурика был брезентовый мешок с кистенем, а Тыну бережно держал сумку, в которой угадывались очертания автомата МР-40.

— Здорово, вояки! Значит, так, тебя, Шурик, ищут твои казиношные друзья. Администратора и близнецов Факусов они уже убрали, но от меня почему-то решили отстать. А вот тебя попросили вернуть им без лишних слов. Но не бойся, мы, евреи, своих не сдаем! Вот тебе ключи от черного «Лексуса» и от кабриолета, которые стоят у подъезда. Сними с маленького автомобиля номера и прикрепи их на большой, вытащи мигалку и поставь на крышу. С крякалкой мы что-нибудь по ходу дела придумаем. А ты, сын великого эстонского народа, проводишь меня в соседний антикварный салон, надо прикупить кое-что.

Мы вместе спустились вниз, а потом вдвоем с Тыну пошли в находящийся по соседству салон «Екатерина», тот самый, где я в свое время отыскал Рогалика. Теперь задача у меня была другая: мне необходимо было выбрать личное оружие. На мою просьбу найти мне приличную шпагу продавец вывалил на прилавок с десяток единиц холодного оружия. Я один за другим брал клинки, взвешивал их в руке, проверял баланс (специально перед выходом посмотрел статью в Интернете «Как выбрать шпагу»), особое внимание обращая на длину.

— А что вы, Роман Львович, шпаги-то примеряете так, как будто не на стенку их вешать собрались, а на поясе носить?

— А я и собираюсь носить. Так что ищите мне пояс и ножны!

Удивленно посмотрев на меня, продавец полез под прилавок и вытащил прекрасной сохранности офицерскую шпагу, на вид конца XVIII века. Эфес ее был украшен изображением Мефистофеля, она была идеально отбалансирована, отлично наточена, и, главное, к ней прилагались штатные перевязь, пояс и ножны — все также в замечательной сохранности. Я примерил амуницию, попробовал, легко ли оружие вынимается (оно выходило из ножен с неповторимым свистящим звуком, который сам по себе мог испугать противника), удостоверился, что ножны не будут волочиться по земле. Затем торжественно достал кредитку Абрамовича.

— Получите, а упаковывать не надо!

Пока продавец оформлял покупку, я с помощью Тыну подогнал ремень и перевязь, отрегулировал положение ножен, вложил в них боевой клинок и посмотрел в зеркало. На меня смотрел рыжеватый мужчина в очках с решительным лицом, как бы невзначай положивший правую руку на эфес шпаги. Общее впечатление портила кипа, что не преминул отметить г-н Вилль:

— Фам шляпа нушшна! Вот такая, — он показал на висевший на стене ковбойский стетсон, — но только с пером. Токтта фы будете как мушкетер!

Кипу снимать не хотелось, страусовых перьев в продаже не было, но шляпу с мыслью: «Все, что ни делается, — к лучшему» — я тоже приобрел.

Когда мы с Тыну шли по Ленинградскому проспекту, люди, попадавшиеся нам навстречу, проявляли какое-то нездоровое любопытство, интересуясь, что за кино тут снимают. Правда, хмурый вид эстонца несколько охлаждал их стремление поближе познакомиться со мной. Если бы они знали, что в сумке у эстонца был заряженный автомат на боевом взводе, то их общение с нами было бы еще более коротким. Единственный, с кем пришлось объясняться относительно долго, был милиционер, поинтересовавшийся, имеется ли у меня разрешение на ношение холодного оружия. Я продемонстрировал ему документы и чеки, свидетельствующие о том, что я являюсь добросовестным приобретателем шпаги, но он все-таки попросил предъявить еще и разрешение. Тогда я достал заветную книжечку со скромной золотой надписью «Удостоверение» на обложке. Увидев подписи высших должностных лиц страны, милиционер вытянулся по стойке «смирно»:

— Уважаемый Роман Львович! Извините за доставленные вам неудобства. Вы можете зарегистрировать ваше личное оружие в любое время в лицензионно-разрешительном отделе УВД района «Беговой», а до этого можете пользоваться в качестве временного разрешения вашим служебным удостоверением.

С этими словами доблестный сотрудник правоохранительных органов, как-то пятясь, отошел от нас и скрылся в ближайшей подворотне.

— А нельзя мне, госппотин Трахтенперкк, тоже какую-нипуть пумагу на автомат стелатть?

— Знаешь, Тыну, такое удостоверение еще заслужить надо! А пока ты со мной, никто тебя с твоим автоматом не тронет. Кстати, не забудь мне напомнить про мастера для изготовления серебряных пуль, все-таки с нечистой силой будем биться, а они серебра не любят, ох как не любят…

Без дальнейших приключений мы вошли во двор, где около моих автомобилей нас ждал Шурик. На моем черном «Лексусе» LS-460 уже красовались номера А 007 МР специальной серии и импульсная мигалка. С сожалением сняв шпагу, я отдал ее Шурику, который бережно положил клинок в багажник рядом со своим кистенем. Тыну же с автоматом расставаться отказался и, усевшись на переднее сиденье, пристроил сумку к себе на колени.

Я дал команду: — На Савеловский компьютерный рынок! — и мы чинно выехали со двора под восхищенными взглядами соседей по дому.

Поскольку особой спешки не предвиделось, ехали мы неторопливо и спецсигналы не включали. Движение на Третьем кольце, куда мы свернули с Ленинградского проспекта, было достаточно свободным. И вдруг, когда мы уже подъезжали к пересечению с Бутырской улицей, Шурик наметанным глазом заметил знакомый ему автомобиль «Ситроен», который, судя по цвету и номерам, принадлежал казино «Мефисто».

— Роман Львович, по мою душу или по твою ребята из казино за нами увязались?

При этих словах Тыну, уже бывший в курсе дела насчет конфликтной ситуации с казино, спокойно расстегнул молнию сумки, достал автомат и щелкнул затвором. После этого так же, без суеты опустил боковое стекло.

— Я фиддел, что этта машина двинулась, коктта мы выехали из твора. Не знал, кто они, хотел фас спросить…

Дальнейшее произошло почти мгновенно. Шурик крикнул: «Львович! Пригнись!» «Ситроен», добавив скорости, начал обгонять нас справа, а обращенное к нам заднее стекло его стало медленно опускаться. В это время Тыну, в не свойственной ему стремительной манере развернулся всем корпусом к окну, высунул дуло автомата наружу и двумя короткими очередями прострелил сначала заднее, а потом переднее стекла. Грохот МР-40 в закрытом пространстве автомобильного салона был подобен раскатам грома. Резко пахнуло порохом, а Шурик, видя, что машина, принадлежавшая казино, потеряв управление, вильнула вправо и врезалась в ограждение Савеловской эстакады, резко нажал на газ. Тыну поднял стекло, спрятал автомат в сумку, застегнул молнию и спокойно, с видом человека, удовлетворенного проделанной работой, развалился в кресле.

— Роман Львович, — сказал Шурик, — можешь вылезать, там у них, думаю, одни трупы.

Я занял свое привычное место, достал из барчика в подлокотнике фляжку виски «Фэймос Трахтенберга» и сделал глоток. Взглянул назад, и увидел, что происшествие осталось практически никем не замеченным. «Ситроен» стоял, уткнувшись в ограждение эстакады, а мимо него, аккуратно объезжая расстрелянную машину, ехали по своим делам самые внимательные в мире московские водители.

— Шурик, а ведь твои бывшие хозяева в письменном виде покаялись и предлагали мне мир и дружбу…

— Нашел кому верить! Ты же сам мне говорил про чертей. А я нашего начальника службы внутренней безопасности знаю, он, гад, готов пообещать что угодно. Обещания свои выполняет, но лишь в свойственной ему манере… Помню, один продвинутый пацан придумал систему дистанционного программирования игровых автоматов. Ну и вычищал их регулярно вместе со своими дружками. И никак их не поймать было: после выигрыша проверяют программу, а она всем нашим нормам соответствует. Три месяца прошло, пока их всех вычислили. Так вот, начальник СБ взял самого продвинутого и говорит: «Если расскажешь все детали того, как автоматы чистили, я тебя не убью, даю слово!» Тот и поверил, дурак. Рассказал, а когда его в лес вывезли и могилу копать заставили, кричит начальнику: «Вы же слово дали!» А тот ему: «Мое слово верное, сказал, не буду тебя убивать…» А затем дал свою «беретту» одному из Факусов, тот парня и застрелил. Кстати, именно после того случая наши спецы в зале глушилки радиосигналов поставили…

При въезде на Савеловский рынок мы остановились у закрытого шлагбаума и будочки, в которой за пятьдесят рублей выдавали бумажки, свидетельствующие о том, что водитель прошел инструктаж по пользованию рынком. Из будки высунулась тетка, сильно напомнившая мне фигуру из русской народной игры городки «бабка в окошке» и, потребовала у Шурика полтинник.

— Дура, — коротко бросил он, — открывай и молчи, поняла?

Фраза без пяти минут кандидата исторических наук была столь емкой и весомой, что «инструктаж» был немедленно признан проведенным, а шлагбаум поднялся вверх с такой скоростью, что чуть не улетел в небо. Припарковавшись на VIP-стоянке, мы отправились разыскивать вьетнамское кафе, причем Тыну, как человек осторожный, держал свою сумку с автоматом в полной боевой готовности. Моя шпага вместе с кистенем Шурика остались лежать в багажнике до лучших времен, хотя, честно говоря, после недавней стрельбы у меня возникло сильное желание хоть чем-нибудь, но вооружиться.

Что удивительно, еда во вьетнамском кафе на рынке (а мы, проголодавшись, решили немного перекусить) оказалась на диво приличной. Особенно блинчики в тонкой рисовой бумаге, фаршированные разными морскими деликатесами, смешанными с рисом и овощами. Все остальное — интерьер, грязноватые халаты официанток, столики на «паучьих ножках» и такие же стулья — живо напомнило мне советскую столовую двадцатилетней давности. Но вот что касалось еды, она была классной.

Шурик уже поинтересовался у бармена, как нам найти Цана, на что тот сказал, что он сегодня уже заходил и через минут пятнадцать вернется, чтобы пообедать, поскольку делает это уже несколько лет, причем в одно и то же время.

И действительно, ровно через пятнадцать минут в кафе вошел человек восточной, но явно не вьетнамской наружности и, обратившись к бармену, спросил:

— Кто тут меня спрашивал?

Из этого вопроса следовало, что система оповещения на рынке работала бесперебойно. Когда бармен жестом показал в нашу сторону, Цан (а это был именно он) двинулся в нашу сторону.

— Здравствуйте! Я — Цан Иван Васильевич. А вы, похоже, Роман Трахтенберг, да? Чем же моя скромная персона могла заинтересовать звезду шоу-бизнеса? Я вроде бы к этому делу никакого отношения не имею. Или у вас с компьютером что-то? Так мастеров по ремонту их предостаточно, даже здесь. Могу порекомендовать…

Пожав руку китайцу, говорившему по-русски гораздо правильнее, чем большинство наших соотечественников, я сразу перешел к делу:

— Мне нужен человек, который сможет укомплектовать небольшую мобильную группу всеми самыми современными приборами наблюдения, электронной разведки и средствами связи. А еще проинструктировать личный состав, следить за исправностью аппаратуры и некоторое время выполнять обязанности консультанта по проникновению в различные компьютерные сети.

— И что, как говорят в моей родной Одессе, я буду с этого иметь?

— Как говорят в вашей родной Одессе, давайте уже договариваться! Моя репутация вам, возможно, известна. Человек я порядочный и в финансовых вопросах весьма щепетильный. Бюджет на оборудование практически безлимитный, главное, чтобы было все, что нужно, и мы могли все это спокойно унести с собой. А о вашем гонораре договоримся, я думаю. Какая сумма вас устроит?

— Сейчас посмотрим.

Из висящего на ремне брюк специального кожаного футлярчика Цан достал довольно большую монету и с силой бросил ее на пол. Монета начала подскакивать, причем с каждым разом все выше. Китаец ловко поймал ее и сказал:

— Я согласен. Давайте будем считать, что принципиальная договоренность у нас с вами состоялась. Моя репутация как человека квалифицированного и ответственного вам, думаю, тоже известна. А о размере моего вознаграждения мы поговорим, когда я буду знать полный объем и детали работы.

— Господин Цан! Иван Васильевич! А не покажете ли вы мне вашу замечательную монетку? Уж больно она мне что-то напоминает…

Китаец снова достал свою монету, которую уже было успел убрать в футляр, и положил ее на стол передо мной. Я, собственно, и не сомневался, что это будет юбилейный рубль, вот только какой: серебряный или алюминиевый? Судя по весу и блеску, рубль был серебряным. Я начал рассматривать его и увидел, что вместо оригинальных пятиконечных звездочек на боковой стороне монеты вперемежку с точками присутствуют одинаковые иероглифы.

— А вот иероглифы эти что значат?

— Да мне самому непонятно. На русский это можно перевести как «Несущий смерть дракон». Странно как-то: Ленин и драконы. Хотя у китайцев, не у наших, а тех, которые в Китае живут, дракон — это самый главный символ, который пугает нечистую силу. Если, конечно, подгонять их национальные суеверия под наше понимание.

— А вот теперь, дорогой господин Цан, посмотрите, пожалуйста, сюда. — Сказав это, я вытащил и положил на стол свой платиновый рубль. — И еще вот что…

По моему знаку свои золотую и бронзовую монеты выложили на стол Шурик и Тыну.

Пока несколько озадаченный китаец смотрел на четыре разноцветные монеты, я по очереди осмотрел их. На гурте моей вместо пятиконечных были десять шестиконечных звездочек, на монете эстонца — столько же мальтийских крестов, а у Шурика — силуэты главного здания Московского государственного университета на Воробьевых горах.

— Ничего себе ириска, — вяло пошутил Иван Васильевич. — Я так понимаю, что теперь мы все вместе в одной команде, независимо от моего желания? Ну-ка! Бросим монетку!

Рубль, брошенный на пол, снова стал прыгать выше и выше. Цан поймал его и сказал:

— Я со своим талисманом все согласовывал, и он меня ни разу не обманул. Любопытная вещь: при опасности он выскакивает сам, падает и начинает прыгать, но невысоко, а потом падает. А если какое решение надо принять, то его нужно самому бросить на землю. Если вяло прыгнет разок и уляжется, то дело плохо, надо отказываться от предложения, или заворачивать партию товара, или не жениться, в конце концов. А вот если начнет прыгать все выше и выше — значит, никаких проблем нет… Теперь он у меня «Драконом» называется. А вы, Роман Львович, все-таки настоящий еврей. Я таких только в Одессе видел. Даже на моем гонораре экономите. Когда же я свои два миллиона-то скоплю? Ну давайте рассказывайте мне, в чем дело…

— Будут вам, Иван Васильевич, и два миллиона, и яйца сунхуа, и чай улун, и свинина в кисло-сладком соусе! Садитесь-ка в машину!

Мы с новым соратником уселись на заднее сиденье «Лексуса», а Шурик с Тыну заняли свои позиции впереди. Я уже было начал рассказывать о том, что значат рубли-талисманы и какую историческую миссию предстоит выполнить нашему небольшому спецподразделению, как мы выехали на уже знакомую нам Савеловскую эстакаду. На противоположной стороне, несмотря на то что прошло уже часа два с момента нашего конфликта со службой безопасности «Мефисто», стояло штук пять милицейских машин и две «скорые». Место происшествия было оцеплено, и вокруг «Ситроена» ходили люди в форме и штатском.

— Хотелось бы мне слышать, о чем сейчас менты разговаривают. — Я уже даже думать стал вслух.

— Не вижу проблемы, — сказал Цан, — давайте встанем где-нибудь под эстакадой, поближе к ним, и все услышите.

Пока Шурик разворачивался, китаец достал из внутреннего кармана пиджака небольшой прибор с сенсорным дисплеем и наушники. Надел их, а затем стал сосредоточенно водить стилусом по экрану. Через минуту-другую он передал наушники мне.

— Вот пидоры, — послышался чей-то голос, — повадились между собой разборки среди бела дня устраивать! И опять «Мефисто»! Кто-то их очень грамотно отстреливает. То двоих из ЧОПа завалили, теперь троих из службы безопасности! И опять никто ничего не видел! Придется самому Колокольцеву докладывать. Думаю, Владимир Александрович вставит нам по первое число, но дело, похоже, придется взять на контроль именно ему… Посмотрим, что покажет баллистическая экспертиза. И не надо этот вопрос в прессе обсуждать. Убили и хер с ними. Все, хватит, сворачиваем лавочку. Трупы — на экспертизу, машину — во двор УВД…

Я снял наушники и отдал их Цану.

— Да, аппаратура у вас классная. Кто делал?

— В базе аппарат американский, изготовлен в Китае, а доводил я сам. Через два метра железобетона может выделить из массы шумов человеческий голос. Главное — настроить правильно.

— Вот подобные штуки нам могут и понадобиться, но в первую очередь — нормальная связь, а то я слышал, что сейчас любой мобильник могут прослушать, более того, засекают место его нахождения. А это нам совершенно не нужно.

А нужны нам будут не только мобильники и радиостанции, но и другие самые продвинутые приборы, поскольку наши с вами противники — это не простые бандиты, а натуральная нечистая сила. Вам ведь тоже приходилось с ней сталкиваться, более того, от нее пострадать. В ином случае у вас не было бы серебряного талисмана и, думаю, мы вообще с вами бы не встретились.

— Я думал об этом. Мы, буддисты, в чертей как таковых не верим, но в России, в ней возможно все что угодно. Страна у нас такая. Вот когда кто-то совершает нелогичный или несвойственный ему поступок, особенно с негативной окраской, тогда мы и задумываемся: уж не дьявол ли в него вселился? Один мой друг, который, как и я, во всякую чертовщину не верил, начал вдруг изучать правила игры в рулетку, а потом стал настоящим игроком. Плохо кончил, между прочим…

— Ну-ка, Иван Васильевич, с этого момента поподробнее! Где они играл и когда?

— Как мне рассказали, в казино «Мефисто». И проиграл, между прочим, и мои деньги. Но дело прошлое, он уже в лучшем мире, к тому же мы должны ко всему этому относиться спокойно. Надо брать пример с Будды — он ведь дышит спокойствием…

— Думаю, господин Цан, если вы хотя бы косвенно пострадали именно от нечистой силы, мы ваши деньги сможем вернуть полностью. Я проконсультируюсь (тут я вспомнил Алексеича), и мы проработаем план, как их возвратить. Друга вашего, конечно, не вернешь, но с обидчиками его мы с вами, как мне кажется, столкнемся и, думаю, будем иметь шанс поквитаться. Во всяком случае, до сегодняшнего дня это у нас получалось…

Когда мы остановились около здания Всероссийской гостелерадиокомпании, на часах было ровно 16.45. Дав краткие инструкции своим сопровождающим и назначив на завтрашний вечер общий сбор в квартире Веры Григорьевны, я отправился вести свое «самое низкорейтинговое вечернее радиошоу», которое, по никому не известной причине, слушают миллионы людей.

В это же время подполковник Дугушев, вернувшись из департамента кадрового обеспечения, расположенного в Газетном переулке, заканчивал оформление документов в здании МВД на Житной улице. Больше всего его поразило то, что все происходящее с ним нисколько не удивляло кадровиков, хозяйственников и других ответственных сотрудников министерства, с которыми ему пришлось общаться. В департаменте собственной безопасности ему показали целый ряд документов, которые пролили свет на причины его опалы. Там были и доносы его бывшего соратника Андрюхи, в которых он писал, что Рамиль собирает компромат на нового начальника. Были и «оперативные материалы», явно сделанные по заказу бандитов и направленные на то, чтобы дискредитировать подполковника. Даже липовое свидетельство какой-то проститутки, которая якобы видела, как он пользовался кокаиновым аэрозолем. На нем, правда, стояла резолюция замначальника департамента: «Во внимание не принимать. Он водку пьет, а не нюхает. И правильно делает!» Резолюция Рамилю понравилась, а вот письмо бывшего друга — нет.

Когда оружейник выдавал ему новый пистолет и боеприпасы, подполковник обратил внимание на то, что патроны были какого-то необычного вида. Вместо привычных глазу медных их «рубашки» были серебристыми. На его вопрос о пулях оружейник ответил, что это серебряные пули, разработанные на Климовском патронном заводе для спецопераций, причем выпущено их всего пятьсот штук. Ровно сто патронов с такими пулями выдали Рамилю.

Больше всего офицера, конечно, порадовал ордер на четырехкомнатную квартиру в новом ведомственном доме на Нижегородской улице. Ну и триста тысяч рублей компенсации за вынужденный прогул тоже не были лишними, тем более что за лечение жены в Питере платить приходилось немало. В общем, дело шло на лад. Новое служебное удостоверение центрального аппарата МВД лежало в кармане кителя вместе с копией приказа министра, в соответствии с которым подполковник Дугушев Р. А. прикомандировывался к спецгруппе под руководством Трахтенберга Р. Л. сроком на один месяц с правом ношения любых видов оружия. И что самое главное, подполковник был полностью реабилитирован и не только восстановлен в специальном звании, но и получил целый ряд прав, которых раньше не имел. Теперь для решения неотложных служебных вопросов он мог в любое время суток обращаться непосредственно к министру внутренних дел, а в его отсутствие к первому заместителю, и в соответствии со специальным указом президента все государственные организации и силовые ведомства должны были оказывать ему содействие в выполнении поставленных перед ним задач.

Рамиль, упаковав пистолет и патроны в специальный алюминиевый чемоданчик, прошел через главный КПП, вышел на улицу и посмотрел на огромный памятник Ленину, который стоял на площади. Тут в его памяти всплыла история, которую он в свое время слышал от своего друга Богомолова. Однажды тот выпивал с Андреем Макаревичем, которому в таком состоянии бывало свойственно предаваться воспоминаниям. На этот раз он вспоминал, как в конце семидесятых работал в Мосгипротеатре (это институт, который занимался проектированием театральных зданий и прилегавших к ним территорий). Директор института, как было известно абсолютно всем, работал активно лишь до обеда. В обед в институтской столовой, в присутствии всего коллектива, ему подносился стакан с коньяком, который был накрыт белой салфеточкой. Директор выпивал его, после чего все начинали обедать, а он, закусив, отбывал либо в кабинет, откуда в этот день приказов и распоряжений уже не поступало, либо домой.

В один прекрасный день, когда он уже снял со стакана салфеточку и уже готовился взять его и опрокинуть в горло, в помещение вбежала секретарша с криком: «Не пейте!» Директор недовольно отставил стакан, а она, запыхавшись, сообщила ему, что только что звонили от Суслова и за ним, директором, вышла машина. Кто не знает, Михаил Андреевич Суслов был в те времена членом Политбюро, главным идеологом партии и ее «серым кардиналом». Коллеги по Политбюро часто подшучивали над его манерой носить по десять лет одно пальто, ходить в калошах и передвигаться на огромном ЗИЛе со скоростью 40 километров в час, но сути дела это не меняло. Почти до самой смерти он оставался одним из лидеров КПСС.

О своей смерти он и решил поговорить с директором проектного института. Речь Суслова была примерно такой: «Все мы не вечны, к сожалению. Видимо, скоро уйду в мир иной и я. По решению Политбюро мне будет воздвигнут памятник на Октябрьской площади. Постамент предполагается установить в виде колонны из карельского гранита, а на нем будет изваяна моя статуя в мантии и шапочке, что символизирует мое покровительство наукам. Под левым локтем у меня будет книга, символизирующая знания и мое трепетное отношение к литературе. Ну а вокруг постамента — отлитые из бронзы сцены моей богатой биографии. Мы изучили ваши работы, и я решил, что архитектурный проект реконструкции площади надо поручить вам. В ближайшее время будет соответствующее решение Политбюро. Так что готовьтесь к большому делу».

Нужно ли говорить, что следующие несколько месяцев весь институт занимался исключительно проектом благоустройства Октябрьской площади. Когда он был готов, директор получил государственную премию, работники института, в том числе и Макаревич, премии поменьше (ему, как студенту-вечернику, заплатили рублей сто). Но и они не были лишними. Ведь водка-то тогда стоила всего три рубля шестьдесят две копейки…

Говорят, что история эта имела продолжение. Когда Суслов впал в старческий маразм, он с трудом выбирался даже на работу (злые языки утверждали, что если утром ему надевали калоши, то он шел в машину, а если забывали, то мог вернуться и отправиться спать). Принимал посетителей он примерно так. Рядом с дремлющим старцем стоял молодой человек — референт. При появлении гостя он говорил: «Добрый день. Товарищ Суслов приветствует вас! Передайте ваши материалы». Шла передача документов референту, тот просматривал их, задавал вопросы, спрашивал, не желает ли гость что-то добавить. Затем говорил: «Всего хорошего. Товарищ Суслов прощается с вами». При необходимости появиться в публичном месте «серому кардиналу» делали укол сильнодействующего стимулятора, и он, бодрый, как молодой подпесок, выскакивал на трибуну. Ходили слухи, что во время одного из таких стояний 7 ноября 1981 года на трибуне Мавзолея у него вышел политический спор с Брежневым и он назвал его дураком. А Леонид Ильич, осерчав, пригрозил, что не будет ему, Суслову, никакого памятника. Вскоре после этого в начале 1982 года расстроенный Михаил Андреевич умер, а еще через три года на площади поставили памятник Ленину работы Льва Кербеля. Титульным архитектором, кстати, по непонятным причинам стал не директор Мосгипротеатра, а однофамилец Макаревича — главный архитектор Москвы.

Рамиль еще раз посмотрел на гигантское изваяние, сел в машину, завел двигатель и включил радио. Из динамиков раздался знакомый ему голос: «С вами снова Роман Трахтенберг и Лена Батинова в низкорейтинговым вечернем шоу „Трахты-барахты“. Сейчас для нашего постоянного слушателя подполковника Дугушева мы передаем его любимую песню „Ой, то не вечер, то не вечер“». «Ишь ты, — подумал Рамиль, только сейчас осознавая, что все происходящее с ним — это не сон, — и правда, ведь еще не вечер…» На часах, правда, было уже 19 часов 40 минут.

Глава 8

«Маяк» работал, как всегда, стабильно. Мы с Батиновой уже перевалили за второй час прямого эфира, что само по себе уже немного утомительно. Но бодрость и уверенность в правильности и необходимости того, что я делаю на радио, меня не покидали. Особенно после того, как я, пережидая пятиминутку спортивных новостей, нарушил все и всяческие запреты и закурил прямо в студии. С чувством глубокого удовлетворения выдохнул сигаретный дым, и вдруг произошло нечто труднообъяснимое. Облако дыма почему-то не рассеивалось, а становилось все плотнее и плотнее. Я под столом пнул зевающую Батинову ногой: «Видишь?» «Не-а», — продолжая зевать, ответила она. Облако между тем начинало принимать причудливые формы, а через несколько секунд превратилось в довольно понятную надпись, висящую в воздухе: «После эфира жду на углу Садово-Кудринской и Малой Никитской». Я еще раз пнул Батинову, на что она пригрозила мне, что вызовет пожарных, и они штрафанут меня за курение в студии по полной программе. А надпись висела себе в воздухе, не думая никуда исчезать.

В этот момент я через стекло увидел человека в форме МЧС с прибором, который нам всем был известен как «дымоуловитель». Именно с его помощью труженики огнетушителя и гидранта определяли степень задымленности помещений, чтобы потом составить акт и отнять у творческих работников часть честно заработанных ими средств. Человек бесшумно открыл дверь, и в этот момент надпись растаяла в воздухе, причем в студии резко запахло озоном. «Хорошо, что не серой», — подумал я и, отключив микрофон, спросил, какого хрена пожарному у нас надо. Он вытянул руку, щелкнул кнопкой прибора и с удивлением посмотрел на зажегшиеся на дисплее красные нули. «Не работает, что ли? — сам себя спросил сотрудник МЧС. — Странно, а сигнализация ведь дым показывала. И запаха тоже нет. Извините, что помешал».

Батинова, до этого злорадно поглядывавшая на меня в предвкушении штрафных санкций, поинтересовалась, что я за такие сигареты курю, после которых озоном пахнет. На это я ответил ей, что в ее годы столько пить уже неприлично и с галлюцинациями надо бороться, лучше всего путем интенсивного лечения в специализированном стационаре…

Через полчаса наша программа завершилась, и я отправился вниз, где меня ждал «Лексус» с верными соратниками, временно исполнявшими обязанности моих шофера и телохранителя. Назвав адрес, я развалился на заднем сиденье и стал неторопливо думать о том, какие вопросы задать Алексеичу. Срок начала боевых действий против дьявола и его сторонников уже близился, а мой отряд был еще не полностью укомплектован личным составом, оружием и амуницией, а о плане действий вообще не было известно практически ничего. Поймав себя на том, что начинаю рассуждать как зрелый военачальник, я решил, что непременно узнаю у Алексеича более точную диспозицию и характер предстоящих боевых действий. Надо же что-то, в конце концов, говорить своим бойцам…

Выйдя из машины на Садовом кольце, напротив много лет не работающего планетария, я с помощью Шурика облачился в полную боевую форму. Затянул пояс, поправил перевязь и лихо, как мне казалось, заломил набок стетсон, оснащенный парой страусовых перьев, которые за время, проведенное мной на «Маяке», по моему поручению купили в зоопарке мои вассалы. Гордо проходя мимо удивленно поглядывавших на меня граждан, я прогуливался мимо ограды бывшего особняка Лаврентия Берии, отпугивая излишне любопытных внушительной шпагой, болтавшейся на поясе.

Мощную фигуру Алексеича, приветственно махнувшего мне рукой, я увидел чуть дальше, в конце забора. Поздоровавшись, он увлек меня к воротам, которые не открывались, видимо, лет пятьдесят. С каждой стороны ворот было по металлической решетчатой дверке. Нижняя их часть была забрана приваренным изнутри стальным листом, а сверху до трехметровой высоты решетку закрывал синий пластик. Подойдя к левой двери, Алексеич открыл ее своим ключом, и мы оказались в садике бериевского дома. Про это строение я слышал множество легенд, например, про то, что именно тут хозяин принимал своих относительно многочисленных женщин (нашли, чем удивить, в его донжуанском списке их, судя по воспоминаниям Хрущева, всего-то чуть более 200 было…). Между прочим, писатель Жорж Сименон, большой любитель женского пола, как говорят, имел близкие отношения с пятью тысячами дам и не был первым в мире по этому виду спорта… Еще ходила легенда, что в подвале дома стояла миникамнедробилка, в которой кости жертв главного чекиста дробили в пыль, а потом спускали в канализацию. И в конце концов, сама смерть Берии, как указывают некоторые источники, произошла в этом доме во время его штурма 26 июня 1953 года. Через пару минут мои мысли о судьбе врага народа прервал Алексеич.

— Садик этот, Роман Львович, принадлежит теперь тунисскому посольству, но сегодня по случаю небольшого праздника — дня рождения первого секретаря — дипломаты в полном составе, включая семьи, выехали за город. Так что нам никто не помешает. Присаживайтесь, тут в беседке нам будет удобнее.

А пригласил я вас сюда не случайно. Место это особенное. Несколько сот лет назад вся эта территория, вплоть до Тверской, именовалась Козьим болотом, и в нем брал начало ручей, который назвали Черторый. Сейчас этого болота, понятное дело, нет, но ручей существует и течет под землей, заключенный в трубу. А вот откуда в нем берется вода — большая загадка. Не из Патриарших прудов же! Тем более что их осушали недавно, а ручей все это время тек себе и тек по трубе, впадая в Москву-реку чуть ниже Остоженки. В древности считали, что тут без того, чтобы черт порылся, не обошлось. Отсюда и название.

И еще. Насчет камнедробилок всяких, о которых вы подумали, это, конечно, глупость, но вот в подвале дома есть шахта, не очень удобная, правда, по современным меркам, но с действующим лифтом. И ведет она в подземный бункер, имеющий выход в систему, которую обыватели, как вам известно, именуют «Метро-2». Эту часть московских подземных путей, кстати, более правильно называть Д-6. Кстати, на первой линии этого секретного метро даже была построена станция «Чертолье», которая до сих пор действует и находится примерно в районе «Кропоткинской». Заложена она, правда, значительно глубже. Вам и вашим помощникам, кстати, придется подробнейшим образом изучить систему подземных путей под Москвой. В Подмосковье лезть не надо, а то забредете куда-нибудь во Внуково-2 или в район Симферопольского шоссе, а там тоннель вообще длиной километров шестьдесят будет. Да и делать вам в тех местах нечего, в запасную подземную резиденцию президента и министра обороны даже чертей не пускают. А вот в центре как раз всякие чертовские объекты и расположены. Один из них, о котором я рассказал, — прямо под нами.

— А что, нам нельзя как-нибудь побыстрее добраться до цели, сделать свое дело и так же быстро уйти? Спустились бы где-то поближе к интересующему нас месту…

— Торопиться не надо… Довольно подробный план всяких тоннелей, бункеров, бомбоубежищ, складов и прочего у меня имеется, но состояние этих путей в настоящее время даже мне неизвестно. Равно как неизвестно и то, что черти сумели там наворотить. Поэтому начнете вы, как я и говорил, ровно через три дня с главного здания МГУ на Воробьевых горах. Поскольку строили его в свое время заключенные, университетские ветераны до сих пор основные части здания именуют «зонами». Везде пишут, что вход в систему тоннелей находится у КПП зоны «Б». Это абсолютная глупость. На самом деле там расположена резервная электроподстанция. Вы со своими бойцами должны будете идти совершенно другим путем, каким именно, узнаете чуть позже. А к полуночи все вместе соберетесь в помещении № 313 третьего подвального уровня. Дальше спускаетесь на лифте вниз и действуете уже по обстоятельствам. У каждого из ваших соратников есть, кроме общей, своя собственная программа. Прислушивайтесь к их пожеланиям и предложениям. Смею выразить уверенность, что таким образом вы и найдете правильный алгоритм действий.

Рассказав первые детали плана, Алексеич передал мне папку, в которой находились различные схемы и пояснения к ним. Некоторые из них были безжалостно исчерканы красным фломастером.

— А вот что это, Алексеич, за пометки тут?

— Правильно, друг мой, что обратили на них внимание. Это я лично поправил всяких исследователей-дилетантов. Типа тех, кто ищет вход в метро на КПП зоны «Б». Вот, к примеру, схема линий подземных транспортных тоннелей, разработанная американской военной разведкой. Видите, тут идет под МГУ лишь одна линия, а на самом деле их две! А под зданием университета — транспортная развязка. Есть выезд на другую сторону Москвы-реки в сторону Кремля по линии Д-6, есть выезд на Совминовскую линию, идущую от Белого дома в подземный город Москва-2 в Раменках, есть пешеходный тоннель туда же в Раменское бомбоубежище. Уж я-то знаю, сам там бывал когда-то.

— А может, Алексеич, вместе с нами, а? Все равно еще одного члена группы у нас пока не хватает…

— Нет, нельзя мне, к сожалению. Артиллерийское орудие, если хотите, могу вам дать, гранатометы станковые… Да не нужны они вам, наверное, под землей. Состав группы вы, думаю, завтра-послезавтра укомплектуете. Кстати, вот вам еще один комплект спецномеров и документов. Купите завтра с утра мини-вэн типа офиса на колесах, их полно недалеко от вас в автосалоне на стадионе «Динамо». Вся ваша армия туда и поместится вместе с аммуницией. Смело ставьте на него мигалки — и вперед…

Еще минут десять я пытался выспрашивать у Алексеича детали нашей миссии, но он достаточно твердо, хотя и тактично переводил разговор на другие, более приземленные темы.

— А что вы, Роман Львович, собственно, вырядились-то так? Смотрю, со шпагой, в шляпе с пером. Только мушкетерского плаща не хватает для маскарадного костюма…

— Но вы же сами сказали мне, что нужно вооружиться против возможных дьявольских поползновений, шпагу мне рекомендовали приобрести…

— А вы что, шуток не понимаете? Какая шпага-то? Когда вас на Третьем кольце бандиты расстрелять собирались, чем она, эта шпага, вам помогла? Оружие-то замечательное, но вот место ему, пожалуй, у вас в гостиной, на стене. А если перья со шляпы снять, то она вам будет очень к лицу. Особенно с джинсами, косухой и казаками… Вот то, что автомат вы приобрели, — правильно. А тяжелого вооружения брать не нужно, в тоннелях, где пространство ограничено, сами от осколков пострадать можете. Разве что светошумовые или газовые гранаты для психологического эффекта. Насчет этого вам все ваш подполковник подскажет, он в таких делах специалист…

Алексеич посмотрел на мой «Ролекс». Время подходило к десяти вечера.

— Ну что же, давайте прощаться, а то сейчас хозяева особняка явятся. У них, правда, автобус сломался, но минут через пять его починят, и двинутся они сюда. Давайте я вас провожу.

Мы снова прошли к навечно запертым воротам, по обе стороны от которых были две металлические двери. На этот раз Алексеич тем же ключом открыл дверь, но не ту, в которую мы входили, а другую. Когда мы вышли, тщательно запер ее. Мы попрощались, и я, отстегивая на ходу шпагу, пошел к «Лексусу». Любопытный факт: на следующий день, возвращаясь по Садовому кольцу из дома приемов Правительства России на Воздвиженке, я попросил водителя притормозить около бериевского особняка. Что-то заставило меня выйти на минуту и взглянуть на уже знакомые двери рядом с воротами. В них не было замочных скважин!

На следующий день я проснулся в семь сорок утра от громкого телефонного звонка. «Что за пидор мне звонит в такое время, — подумал я, — да еще телефон аж надрывается. Надо бы сигнал потише сделать».

— Алло, Ромочка, это Жоржик вам звонит, доброго утречка!

— Какой на хрен Жоржик? И что, нельзя позвонить в такое время, когда я уже просыпаюсь?

— Ну, это тот самый Жоржик, — мы с вами работали вместе на «Опе плюс», помните? Ну, еще худенький такой, стильненький, но с формами тем не менее.

— Слушай, я же тебе еще тогда сказал, что у меня с ориентацией все в порядке и на эти ваши голубые штучки я не ведусь. Что тебе надо-то, милый?

— Ну я же с вами не заигрываю, Ромочка, я вас уважаю, хотя вы такой мужественный, особенно когда декольте приоткрываете, а там шерстка такая, ух, прямо мороз по коже пробирает!

— Слушай, гад, я сейчас трубку повешу! Мало того что ты меня разбудил ни свет ни заря, а тут еще и заигрывать начинаешь. Говори быстро, что тебе надо!

— Я просто комплимент хотел сделать, а вы обижаетесь на меня. Мы же еще на «Опочке» договаривались с вами, что никаких взаимных поползновений допускать не будем. Просто случилось страшное.

— Что, возлюбленный какой-нибудь тебя опять бросил? Да у тебя это раз пять было за полгода, что мы вместе работали!

— Ой, нет, хуже. Мой тезка мсье Жорж, хозяин наш, отказался от моих услуг в качестве ведущего программы «Голубой вагон». «Ты, — говорит, — хоть и хороший профессионал, но не может же быть на одной радиостанции два Жоржа, причем оба француза. Хотя француз ты уже какой-то ненастоящий, по-русски говоришь свободно, водку пьешь. Того и гляди, с женщинами общаться будешь! В общем, шел бы ты из нашей „Опы“»… Я тут вспылил. «Мсье Жорж, — говорю, — а как же наша французская солидарность? И вообще, у нас ведь и отношения были, причем очень романтические. Вы меня даже Жоржиньчиком звали…» А он поглядел так нехорошо и говорит: «А будешь отношения вспоминать, закажу тебя на хрен!» Вот так и пришлось мне уйти. Только на вас, Романчик, у меня надежда теперь, положение-то хуже некуда…

— Вот что, Жорик!

— Ромочка, ну я сколько раз просил не называйте меня Жориком, это вульгарно. Жорж, Жоржик, Жоржичек, ну даже Жоржиньчик, но только не Жорик. Я вам не вахлак какой-нибудь!

К этому времени я окончательно проснулся и понял, что отвязаться от обрусевшего французика просто так мне не удастся. Поэтому, ласково назвав его Жоржулей, я сказал, чтобы он через часок приезжал ко мне домой для разговора по существу.

За это время я успел привести себя в порядок, выпить крепкого кофейку и просмотреть новости в Интернете. Одна из них привлекла мое внимание. Сообщение агентства КРИМ-ТАСС было следующим: «Вчера приблизительно в 14.30 при въезде на Савеловскую эстакаду со стороны Нижней Масловки неизвестными была расстреляна из автоматического оружия автомашина марки „Ситроен“, принадлежавшая ООО „Казино „Мефисто““. Потерпевших оказалось трое: Вадим Козявкин — сотрудник службы безопасности ООО „Казино „Мефисто““, находившийся за рулем, сидевший рядом с ним начальник службы безопасности Гоги Гочашвили, которому пуля попала в висок, а также находившийся на заднем сиденье директор ЧОП „Многогранный плюс“ Игнат Гармаш. Рядом с его телом на полу автомобиля оперативники обнаружили пистолет-пулемет „Скорпион“ чешского производства в полной боевой готовности, а на сиденье — гранатомет „Муха“. У Гочашвили, кстати, разыскивавшегося правоохранительными органами Грузии, оперативники обнаружили незарегистрированный пистолет „беретта“, а убитый водитель был вооружен табельным пистолетом ИЖ-78.

По словам заместителя начальника оперативно-разыскной части УВД округа подполковника Синицына, за последние десять дней это уже третий случай бандитских разборок, жертвы которого так или иначе оказываются связаны с казино „Мефисто“. Сначала был найден повешенным администратор казино Ангел Сукин, потом на улице Ватутина обнаружили застреленных братьев Вадима и Усмана Факусов — сотрудников ЧОП „Многогранный плюс“, осуществлявшего охрану этого игорного заведения. И вот теперь — новые жертвы. По-видимому, убитые на Савеловской эстакаде ехали выяснять отношения с противоборствующей преступной группировкой. Об этом свидетельствует солидный арсенал оружия, находившийся в „Ситроене“. Но их, скорее всего, опередили. В настоящее время свидетелей происшествия обнаружить не удалось. Единственной зацепкой в этом деле могут служить результаты баллистической экспертизы, которые будут готовы в ближайшее время. По предположениям оперативников, пули, найденные в телах убитых и в „Ситроене“, были выпущены из нестандартного оружия, скорее всего, немецкого автомата времен Великой Отечественной войны МР-38 или МР-40. Это может значительно сузить круг подозреваемых.

Вчера вечером в казино „Мефисто“ были проведены выемка бухгалтерских документов и обыск помещения. По нашим источникам в органах внутренних дел, изъято несколько единиц незарегистрированного огнестрельного оружия, большое количество боеприпасов, неоприходованные денежные средства и около полукилограмма героина. Работа казино в связи с этим временно приостановлена».

«Ну что, может быть, теперь меня эти мерзавцы в покое оставят», — подумал я и в это время услышал звонок в дверь. На экране телевизора возникла субтильная фигура Жоржика, сиротливо стоявшего напротив камеры домофона. Я впустил его и приготовился выслушивать излияния по поводу несчастной судьбы бедного французского гея в далекой холодной России.

Выяснилось, что хозяину «Опы» месье Жоржу кто-то из недоброжелателей Жоржика нашептал, что он пытается козырять случившейся между ними кратковременной интрижкой при решении различных рабочих проблем. К тому времени, правда, у владельца радиостанции были уже другие приоритеты и другие фавориты, но известие его просто взбесило. И хотя «Голубой вагон» Жоржика имел неплохой рейтинг, да и самому хозяину нравился, большой Жорж принял решение расстаться с ведущим, выплатив ему даже неустойку по контракту. Но на этом беды Жоржика не кончились. Деньги у него в руках в принципе никогда не держались долго: какое-нибудь новое увлечение быстро опустошало карманы и кошелек влюбчивого молодого человека. Но это было дело поправимое: следующая зарплата выводила его из финансового кризиса. Сейчас же ситуация была иной: Жоржик, получив сразу 10 тысяч долларов компенсации, почувствовал себя человеком очень состоятельным и готовым к приключениям. Его тут же потянуло в самый популярный в гомотусовке клуб «Гей славяне!», в котором он познакомился с очаровательным, как он утверждает, мужчинкой. У того были мощные бицепсы, широкие плечи и выпуклая попка, которая просто свела с ума бедного французика. К тому же и с противоположной от попки стороны у приглянувшегося ему мачо тоже кое-что выпирало, и весьма соблазнительно.

«Очаровашка» мог бы просто послать Жоржика куда подальше, но тот, предложив выпить в баре, засветил здоровенную долларовую «котлету». Красавец снизошел до субтильного юноши и даже стал оказывать ему многообещающие знаки внимания. В качестве аванса он попросил Жоржика сводить его в казино, чтобы сделать ставочку-другую. А потом пообещал романтическое продолжение вечера.

Впечатленный прикосновениями желанного «романтика» и обещанными перспективами, бедный Жорженька был на все согласен. Но потом вмешалась природа. Будучи слабым на задок и передок, он был слаб и на алкоголь. А новый друг сумел влить в него с бутылку коньяка. После этого они завалились в казино, где спустили примерно половину всех основных и оборотных средств француза, а потом отправились к нему домой. Что было дальше, Жоржик не помнил, но, похоже, что-то все-таки было. А вот чего не было, он наутро узнал точно. Утром не было ни молодого человека мужественной наружности, ни остававшихся долларов. Если минувшим вечером из квартиры выходил в поисках приключений свободный художник-гей с десяткой штук баксов в кармане, то сегодня утром там же с больной головой проснулся безработный нищий педрила.

Я, как человек по природе добрый, ободрил и утешил несчастного Жоржика, даже дал ему на первое время денег. Все-таки это был мой бывший коллега, причем, в отличие от многих других «опников», ничего плохого мне не сделавший. Но вот как решить вопрос с его трудоустройством, мне в голову не приходило. «Голубых вагонов» у нас на «Маяке» не любят, да и нежно-ласковая манера ведения программ могла устроить разве что месье Жоржа, но с ним вопрос был закрыт.

— А вот, Ромочка, какую смешную штучку мне этот мальчик подарил! Я ее «люминчик» назвал. Ни у кого такой нет, я думаю. Он сказал, что этот уникальный рубль был сделан кем-то из авиационного алюминия от сбитых американских самолетов. И его первый владелец, который учился в Москве в середине семидесятых, уезжая, оставил «люминчик» отцу моего малыша. Он говорил, что у монеты есть куча полезных свойств, вот только каких, я забыл. Разве что приложил ее с похмелья к голове, и она сразу болеть перестала.

Жоржик, немного стесняясь, расстегнул прежде до верха застегнутый ворот рубашки, явив моему взору обширный засос в области правого соска, и достал болтавшийся на веревочке алюминиевый кругляш. Затем снял веревочку с шеи и протянул монету мне. С первого взгляда я понял, что у меня в руках оказался последний из искомых ленинских рублей. Посмотрев на ребро монеты, я увидел, что там вместо традиционных звездочек выбиты какие-то цветочки. Были они все разные, но насчитывалось их, как и положено, ровно десять штук.

— А что вы, граждане геи, думали? Издеваетесь над волшебным талисманом, дырки в нем сверлите и при этом хотите еще, чтобы он вас реальными чудесами осыпал? Надо бережно относиться к вверенному вам имуществу! В общем, Жоржик, смотри сюда. Видишь, у меня есть точно такой же рубль, только платиновый и без дырки. Кстати, надеюсь, дырку-то в этом «Люминчике» не ты сверлил?

— Да нет, мальчик этот, даже не он, а друг его. Он мне рассказал, что у него был серьезный мужчина в годах, который его в свое время из тюрьмы вытащил. Деталей не знаю, но он там каким-то начальником работал. Поселил малыша в отдельную квартиру, дал денег, еду приносил, водку, подарки всякие. Вот только одна странность была: вся посуда в доме, кроме стаканов, выдавалась исключительно алюминиевая и с дырками. Наверное, дяденька этот ее с работы принес. А как он увидел «Люминчик», так сразу забрал и дырку в нем пробил. И веревочку эту в дырочку продел. «Носи, — говорит, — товарищ Пидорчук, на здоровье, чтобы все видели, какой ты у меня!»

— Это, Жоржик, хорошо, что не ты в рубле дырку сделал. Видишь, он все-таки помог тебе: голова прошла, да и со мной вот встретился. Скажу тебе так: к «малышу» твоему, а потом в казино тебя привела не дурь твоя французская, а обычные козни дьявола. Ты сам веры-то какой будешь?

— Я, между прочим, крещен в Шведской лютеранской церкви. Она единственная, которая без оговорок разрешает однополые браки. А я ведь, как нагуляюсь, жениться хочу. Или, может, замуж выйти? Ну, в общем, в брак вступить собираюсь…

— Да меня, блин, не интересует, что там твоя церковь про браки думает! Главное, чтобы ты понимал, кто такой дьявол, где его приспешники и на какие коварные штуки он способен. Ну так вот, он тебя через твою увлеченность греховную и довел до казино, где ты потерял половину своих денег. А потом дружок твой остальное забрал. Не знаю уж, насколько он с чертями связан, но, судя по тому, что он тебя в казино заманил, без них тут не обошлось. Ничего, деньги твои, Сатаной отнятые, мы вернем, — это проблема небольшая, да и с работой вопрос, думаю, решим. Но ты теперь становишься участником важной миссии и входишь в отряд борцов с нечистой силой, призванный под моим чутким руководством нанести ей непоправимый урон и избавить нашу страну от серьезных опасностей…

— А я что-то умею особое, чтобы с дьяволом бороться? И вообще, я французский гражданин!

— Ты почему-то очень редко об этом вспоминаешь. И меня не волнует, какой ты гражданин! Хочешь деньги и работу вернуть, будешь с нами, не хочешь, отдавай свой дырявый рубль и вали на все четыре стороны!

— Нет, Ромочка, что вы! Я не трус. Но я боюсь! Боюсь, сумею ли оправдать ваше высокое доверие?

— А тут и уметь нечего. Природа тебе самому все правильно подскажет. Только «Люминчик» свой, хоть он и с дыркой, с шеи не снимай ни днем ни ночью. А пока вот тебе пара тысяч долларов аванса, бери и двигай домой. Завтра, в начале девятого вечера, жди меня около ВГТРК рядом с моим черным «Лексусом» номер А 007 МР. Только с ребятами в нем не вздумай заигрывать, они парни серьезные, холку намылят сразу, а то и покалечить могут…

Отправив нового бойца осознавать то, что с ним произошло, я вызвал своих телохранителей Шурика и Тыну, чтобы вместе с ними поехать и выбрать мини-вэн для перевозки всего нашего войска. Автосалон, рекомендованный мне Алексеичем, находился действительно совсем недалеко от меня, на территории стадиона «Динамо». Похоже, специализацией его были огромные американские автомобили. Слоноподобные «Хаммеры», тяжелые джипы «Линкольн Навигатор» и «Кадиллак Эскалэйд», всякие «Шевроле» и «Инфинити», причем по большей части черного цвета и наглухо затонированные, создавали такое впечатление, будто ты оказался на автостоянке боссов афроамериканской мафии. Вот только хозяева машин куда-то отлучились…

После довольно долгого осмотра представленных вариантов автомобилей мы остановились на свеженьком «Шевроле Старкрафт» с удлиненной базой. Обычно в таких автомобилях устанавливаются четыре капитанских кресла и раскладывающийся трехместный диван сзади. Но нам удалось отыскать такой вариант, в котором позади дивана было обширное багажное отделение. Цвет черный металлик и абсолютно черные снаружи стекла, к тому же оснащенные дополнительными шторками, как нельзя более соответствовали предназначению этой машины. В придачу к «Шевроле» мы получили полицейскую «люстру», то есть устанавливаемую на крышу систему, состоящую из собранных в одном корпусе красной и синей мигалок, сигнально-громкоговорящей установки, фары-искателя и двух шок-фар полукиловаттной мощности, которые способны ослепить в темноте любой преследующий нас автомобиль. Облегчив кошелек Романа Аркадьевича Абрамовича еще на 155 тысяч долларов, мы с Тыну сели в «Лексус», а Шурик отправился за нами на «Старкрафте». Совершенно офигевшие гаишники, попадавшиеся нам по пути, подобострастно вскидывали руки к фуражкам при виде нашей небольшой властно-олигархической связки. Думаю, больше всего вопросов у них вызывало отсутствие впереди и сзади нашего кортежа сопровождающих машин ДПС.

Оставив наше новое приобретение во дворе, мы загрузились в «Лексус» и отправились к моему знакомому ювелиру, тому самому, которому я еще совсем недавно показывал столь привычный мне теперь талисман — платиновый рубль.

— Что, Роман Львович, еще какую-нибудь монетку необычную принесли? Я вот, кстати, поинтересовался у коллег насчет вашего платинового рубля, так мне сказали, что за такие рубли, хотя они и фальшивые, какие-то бронзовые, медные и тому подобные, одно казино готово очень серьезные деньги заплатить. И какой-то американский миллионер, по слухам, эту серию тоже ищет… Вы, часом, свой экземпляр продать не хотите?

— Абрам Семенович! Мы же с вами договорились, что про эту монету никто знать не должен. Это может быть опасно, причем в первую очередь для вас… А у меня тут одна работка имеется. Большой квалификации не требуется, но конфиденциальность должна быть абсолютная. Тыну! Дай-ка мне один автоматный патрон!

Взяв в руки патрон, я сообщил ювелиру о сути проблемы по обеспечению нас боеприпасами, а затем и отдал ему патрон и килограммовый слиток серебра, купленный еще в Питере.

— И сколько вам уже таких серебряных пуль надо будет?

— Думаю, полсотни хватит с запасом.

— Гравировочки какие-нибудь будем делать, чернение?

— Нет, думаю, баловство это. Тем более что пули эти нам нужны будут завтра утром. Вот этот молодой человек, — я показал на Тыну, — зайдет, примет работу и расплатится. Не забудьте, Абрам Семенович, за срочность надбавку сделать.

— Вот за что, Роман Львович, я вас всегда уважал, так это за чувство юмора. Не забуду. И за срочность, и за конфиденциальность, и за качество тоже! Всегда приятно иметь с вами дело…

От ювелира мы отправились обратно на Ленинградский проспект, поскольку я все-таки решил немного отдохнуть в комфортной домашней обстановке. В то время как два бойца, выполняя мои руководящие указания, отправились в автосервис устанавливать спецсигналы на мини-вэн, я расположился на своем диване и предался любимому занятию: неторопливому и спокойному размышлению и осмыслению происходящего. «А не пора ли мне подумать о людях, — сказал я сам себе и продолжил беседу с собой же фразой из анекдота: — Да, хорошо бы душ двести — триста…» Но шутки шутками, а ведь любой из моих соратников, кого ни возьми, был основательно обижен дьяволом и его прислужниками. Я же, в свою очередь, пообещал каждому разобраться хотя бы с частью его проблем, но выполнил свое обещание полностью только в отношении Рамиля, который, как я узнал из его звонка, получил все, кроме полковничьего звания. Но я ведь и гарантировал ему третью звезду только при успешном выполнении задания. А у меня на руках еще была немножко отогретая Верой Григорьевной Рогалик, лишившаяся своей квартиры, всего имущества и, что хуже всего, значительной части души. Значит, так: квартиру — вернуть, маму с сестрой — возвратить по месту жительства, жилищные условия улучшить, денег дать. А вот насчет души решить могла лишь она сама. Найти и убить своего искусителя — Джамшуда, ушедшего в подполье, — думаю, это вернуло бы ей душевное равновесие. Мы с Алексеичем сделали Шурика почти кандидатом наук, но ведь и у него оставались еще нерешенные проблемы. С одной стороны, взятый родителями непосильный кредит, с другой — хотя и потрепанная, но все еще опасная служба безопасности казино «Мефисто» и его главный враг брат-директор. С кредитом-то все было просто, снял с карточки Абрамовича денег и послал в Белгород. А вот с директором казино вопрос был пока открыт. С Тыну — любителем антикварного оружия все решалось без особых сложностей: перекинуть в Вильянди побольше долларов, чтобы его семье можно было спокойно существовать, ну и папу, конечно, из тюрьмы вызволить. Не знаю, как у Алексеича с эстонскими властями, но мне кажется, уж с этим-то он мог бы справиться. Теперь насчет китайского товарища. Тут, похоже, все тоже лежит в финансовой плоскости. Извлечь из банка его чеки и золото, не привлекая внимания «Триады», задачка непростая, но выполнимая. Остальное — снова за счет спонсора Романа Аркадьевича. Ну а 10 тысяч долларов и приличную премию Жоржику я могу и сам отдать. И еще, назло всяким месье Жоржам, устрою его работать, причем не на радио, а на телевидение. Думаю, там для него приличное место найдется. А может быть, ему карьеру эстрадного певца сделать… А что? Данные, как первичные, так и вторичные, у него есть…

Ну что, тогда для начала будем пробовать решить вопрос с возвращением квартиры Рогалику. Надо же чем-то девочку порадовать… Тем более что вот-вот ко мне должен был прийти подполковник милиции, хорошо знакомый со всеми хитростями бандитов и к тому же официально находящийся в моем подчинении.

Рамиль не заставил себя ждать и с порога гаркнул:

— Товарищ начальник спецгруппы! Подполковник Дугушев по вашему приказанию прибыл!

— Да бросьте вы, Штирлиц! И без того в ушах звенит, — приветствовал я его словами из бессмертного фильма. — Ну как дела-то?

— Все отлично! В звании восстановили, приказ об откомандировании в ваше распоряжение — в кармане, деньги получил, ордер на квартиру тоже, оружие и патроны — с собой. Кстати, патроны мне выдали с серебряными пулями, говорят, что могут понадобиться.

— Еще как могут! Виски будешь?

— Не откажусь, надо же возвращение в нормальную жизнь отметить…

Я взял бутылку «Фэймос Трахтенберга», налил по полстакана Рамилю и себе, и мы, чокнувшись, выпили за успешное начало операции.

— А теперь, друг мой, давай вместе думать о том, как нам помочь нашей с тобой соратнице, Рогалику. Она, как и все мы, не только подверглась воздействию нечистой силы, но к тому же потеряла квартиру и имущество. С имуществом-то я вопрос решу, а вот насчет жилплощади… Охмуривший ее бандит-стоматолог сейчас скрывается, а вот его младший брат Равшан спокойно проживает в квартире, откуда выселил мать и сестру Рогалика.

— А старшего брата его как зовут?

— Да как будто ты не догадываешься? Джамшуд, конечно!

— Надо подумать, чьи они… Азия, Кавказ? Скорее Кавказ, ну да, знаю я этих братьев Зверзаевых, они проходили у нас по похищению бизнесмена одного, только вот доказать ничего не удалось тогда. Я-то, видишь, из оперативной ситуации немного выпал, но ничего, сейчас в форму быстро войду. Где у тебя тут компьютер?

Я показал подполковнику компьютер и с любопытством стал наблюдать за тем, как он достал из сумки мощный жесткий диск, подключил его и начал внимательно всматриваться в какие-то таблицы, списки и фотографии.

— Смотри, Роман Львович, у меня здесь весь преступный мир присутствует. Ни одного бандюка нет такого, кто избежал бы попадания сюда. Даже если его в официальной базе нет, тут он в наличии имеется. Вот он, старшенький, Джамшуд, он же Никодим. Сорок лет, среднее медицинское, специальность «зубной врач». Судимость одна, в девяносто восьмом: два года условно по сто пятьдесят девятой статье, Советский райсуд в столице одной маленькой, но гордой горной республики. Потом в Москву сбежал. Устроился в частную клинику. Дальше — сетевой маркетинг, восточные единоборства, задержание в 2001 году вместе с другими «борцами» — прикрывал попытку вымогательства на Кутузовском. Ничего не доказано, отпущен. В 2006 задержан на месте убийства члена его же группировки. Ничего не доказано, отпущен. Правда, морду ему во время задержания попортили, видишь фото? Красавец! Игровые автоматы, наркотики, мошенничество, фармазон, в общем… Сейчас, правильно ты говоришь, в бегах… Дальше — младшенький Равшан. Мастер спорта по борьбе, в Москве с 2007 года. Свалил сюда после того, как на тренировке партнера убил. До суда дело не довели, сам знаешь, как у них там это делается. Тоже игровые автоматы, наркотики, крышевание торговых павильонов на Черкизовском. Так, теперь квартира. Точно, живет в двушке, где родственники нашей подруги раньше проживали. Ну что, как говорил один умный человек: «А не взяться ли нам за Вильяма нашего Шекспира?» Я, понятное дело, Равшана имею в виду… Есть у нас пара часиков?

— И что ты делать будешь? Поедешь на квартиру, возьмешь этого борца и трясти начнешь?

— Да ты что, Львович, кто так делает-то? У нас методы другие, более действенные. Хочешь посмотреть, поехали к деду Чегему… Он главный, кто по их группировке дела разруливает, а я ему в свое время ох как помог… Нет, не отпустил, наоборот, задержал его и в СИЗО отправил. Если бы не сделал этого, замочили бы дедку…

Мы спустились вниз, сели в джип подполковника и поехали на запад. Выехав на Кутузовский, добрались до Рябиновой улицы, а затем остановились около Кунцевского кладбища.

— Вот тут в кафе «Рябина» мы Чегема с тобой и найдем…

К моему удивлению, «дед» оказался совсем не старым человеком, на вид лет пятидесяти, не больше. Обнявшись с Рамилем, он протянул мне руку:

— Знаю тебя, слышал, как ты анекдоты рассказываешь. А правда, что ты у любого анекдота конец знаешь?

— Нет, но у большинства знаю. Дело практики, да память хорошая нужна.

— Из тебя катала бы получился, причем центровой. В буру, в деберц не балуешься?

— Да нет, я больше по рулетке, да и то сейчас отошел от этого.

— Правильно, это обувалово для лохов. Но ты известный, тебя кидать не должны… Давай, Рамиль, выкладывай, с чем пришел…

— Знаешь, Чегем, братанов Джамшуда с Равшаном? Кавказских, не азиатов?

— Ну, есть такие. Что натворили? Они вроде не по твоей части, больше по дури, по телкам, ну кинуть там кого, отнять что-нибудь… Старшего-то я давно не слышал, говорят, ваши его ищут. А мелкий-то шустрит потихоньку…

— Ну так вот. Вот эти Зверзаевы у моей подружки одной квартиру отняли. На уши ей сели, саму на Черкизон отправили, еле сбежала она оттуда, ксиву, шмотки — отняли. Ну а мать с сестрой в Иваново выселили, а в квартире их Равшан этот и обретается.

— На наркоту ее не подсадили?

— Да вроде бы не похоже. Нормальная девка, вот только повелась на Джамшуда, по глупости своей женской…

— По нашим понятиям, работа, конечно, ими проделана. Но, с другой стороны, на дырках подниматься — не дело. Ты, Рамиль, мент правильный, сколько тебя помню, без фуфла обходился. Кстати, твои тебя за это и не любят. Сдали они тебя, знаешь? Но, смотрю, ты поднялся опять, а?

— Хорошо поднялся, Чегем, выше, чем думал. А что сдали-то, знаю. И кто сдал — тоже.

— Решение мое будет такое. Завтра молодой этот к себе в горы уедет, пусть там кого-нибудь из своих кинуть попробует. Все отказные бумаги, документы на квартиру и ключи здесь будут. Пусть твоя баба эта завтра в обед сюда приедет, скажет, что от тебя, ей директор все и отдаст. По рукам?

— Спасибо, Чегем! Что надо будет, я твой должник!

— Какие долги между братьями могут быть? Ты спас меня, ты брат мне. А то, что мы по разные стороны с тобой, то у нас ведь часто такое бывает. Один брат за красных, другой — за белых… Удачи тебе.

Дед Чегем пожал нам руки и вернулся к своему уже остывшему чаю. Мы же, попрощавшись, вышли на улицу, сели в БМВ Рамиля и отправились обедать в расположенный неподалеку на Можайке ресторан «China dream».

— Ну что, понял, Роман Львович, как правильно решаются квартирные вопросы? И никаких тебе автоматов-пулеметов, никаких разборок. А дед Чегем, он если сказал, то обязательно сделает, тут уж сомневаться не приходится. В общем, завтра можно будет Рогаличека обрадовать…

Мы заказали черных утиных яиц с соусом из сои, уксуса и имбиря, хрустящих креветок в тесте, спаржу и яблоки в карамели. Запивая все это чаем улун, продолжили беседу о бедах, которые постигли членов нашей маленькой спецгруппы.

— Рамиль, у нашего чухонца папа родной в Эстонии сидит. Два года ему еще за кражу отбывать осталось. А украл-то по дьявольскому наущению, так что в принципе он и не преступник в полном смысле этого слова… Я тут собрался было задействовать самые серьезные рычаги, но, может быть, у тебя в Эстонии есть кто-то, чтобы помочь решить вопрос?

— Подожди-ка. Все эстонские вопросы сейчас через Питер решаются. Как твоего, то есть нашего, парня-то зовут?

— Тыну. Тыну Вилль. Живет в Вильянди.

Рамиль взялся за мобильник. «Здорово, Саша! Дугушев тебя побеспокоил. Да откуда ты слышал? Меня только вчера восстановили, а им уже все известно… Я к тебе по делу. У нас тут парень есть, эстонец, надо ему помочь. Зовут Тыну Вилль. Сам из Вильянди. Папа у него сидит за кражу, два года еще осталось. Попробуй найти, у них страна-то маленькая. Ну и узнай, как помочь ему выйти! Да знаю я, что фашисты… Другу своему набери, может, он поможет…»

— Что это у тебя за Саша такой, главный по суверенной стране Эстонии?

— Это, дорогой мой, не кто иной, как сам Пашков Александр Александрович. Он лет десять начальником уголовного розыска в Таллине был, потом уехал в Питер, но связи с ними, с эстонцами то есть, не теряет. У него лучший друг Юрик, Юри по-эстонски — так тот вообще был недавно министром внутренних дел, а до того — главным государственным прокурором. Помню, года два назад, когда он в МВД работал, я к ним в командировку ездил. Как сели в гостинице «Олимпия» выпивать, так двое суток оттуда и не выходили… Думаю, в течение часа отзвонит, как там дела с папанькой нашего пацана…

— А еще хочу тебя, подполковник, спросить, что ты знаешь о подземной Москве? Про систему Д-6, про бункеры разные слышал? Нам, похоже, скоро придется там полазить по полной программе.

— Роман Львович, а тебе не говорили, что сейчас там, под землей, власть примерно пятьдесят на пятьдесят? Половина — у бандитов, другая — у спецслужб. Все, что заброшено было, бандюки заняли. Мы хотели их было оттуда выкурить, но они закрепились там основательно. Часть бывших совминовских складов, которые в девяносто первом завалило, когда тоннели от Белого дома взрывать стали, вообще со всех карт и схем исчезла. Потерялись документы, а скорее всего, кто-то их уничтожил. А там жратвы лет на двадцать. Вся гуманитарка, поставленная нам бундесвером, когда мы войска из Германии выводили, на тех складах осела, да и нашей тушенки длительного хранения десятки тонн. Вот бандиты, чтобы снаружи не светиться по малинам да хазам, под землю и ушли. Хавчик есть, с водой, электричеством все в порядке — подключайся не хочу. Помещений навалом. А затем вылезли, банк ломанули и вниз. Ищи их там… Мы думали туда газ запустить, но МЧС не дает: отравите, говорят, всю Москву. Пробовали гоняться за ними, в результате человек пять потеряли, и все… Опять же хороших карт и планов у нас не было…

— Планы и схемы-то у меня самые подробные имеются, но нужно, чтобы ты их посмотрел, пометил места, куда нам лучше не соваться…

— Нет проблем, у меня в накопителе некоторые данные по «подземным» бандюкам имеются. Правда, вот старые они немного, но ничего, помозгуем, подработаем маршрут, глядишь, и целы останемся… Была у нас, кстати, оперативная информация о том, что в одном из бункеров прячут московский наличный «общак». А это, как ты понимаешь, не миллион долларов, да и не десять. Все казино, кстати, лет пятнадцать туда долю отдают…

У Рамиля зазвонил мобильник. «Да, Саш! Так, господин Арвид Вилль. С кем поговорить? Замминистра юстиции? На Юри сослаться? А сейчас они где? Понял. Ну, спасибо тебе!»

— Значит, так. Зовут папашу нашего парня Арвид Вилль. Сначала сидел вместе с малолетками, по месту жительства, в Вильянди, а потом, когда муниципалитет выставил здание тюрьмы на продажу, был переведен. Теперь отбывает срок в городе Йыхви в тюрьме «Виру», самой современной в Эстонии. Там сидеть, по нашим понятиям, как на курорте. Я осматривал эту тюрьму, когда в командировку ездил. Так вот, сейчас замминистра юстиции Эстонии, Мартин его зовут, здесь, в Москве, на ужине в Доме приемов Правительства России. Юрик ему звонил, просил помочь. Нам туда тоже нужно как-то попасть…

Я было задумался, но быстро вспомнил о своем волшебном удостоверении. Правда, вот не при смокинге я, чтобы по официальным приемам ходить, да ничего, переживут!

— Поехали на Арбатскую площадь! Отыщем там этого Мартина!

У бывшего особняка Саввы Морозова, построенного в мавританском стиле, стояли многочисленные машины с дипломатическими номерами. «Интересно, — подумал я, — что эстонцы-то на машинах сюда приехали? У них ведь посольство метрах в ста от этого здания находится…» Мы с Рамилем припарковались чуть ближе Арбатской площади и пошли к входу в дом приемов. Милиционер на входе козырнул подполковнику, но на меня посмотрел с явным подозрением. И действительно, что делать гражданину в удобных, но не совсем презентабельных шароварах, похожих на пижамные, такой же куртке и кипе на голове, на официальном ужине по поводу визита делегации Эстонской республики в Россию? Я неторопливо достал свою книжечку и сунул ее в руки охраннику. Тот опасливо взял документ и через несколько секунд вытянулся по стойке смирно. «Здравия желаю, Роман Львович! А товарищ подполковник он с вами будет?»

— Вольно, боец! Конечно, со мной!

Мы прошли внутрь, поднялись по лестнице и прошли в зал. Было уже время десерта, так что народ не сидел на местах, а прохаживался, беседуя, смеясь, в общем, общаясь. Из примелькавшихся лиц там были наш посол в НАТО Рогозин, Жириновский, который тут же кинулся ко мне обниматься, Никита Михалков и Ксюша Собчак. Что там делали двое последних, я до сих пор не понимаю, но они, как и все, надували щеки и старались выглядеть важными персонами.

Дугушев подозвал распорядителя, и тот быстро отыскал нам Мартина, молодого человека лет тридцати — тридцати пяти. Беседа с ним не носила дипломатического характера. Он, не прерывая, выслушал нас, тут же перезвонил Юри, видимо, чтобы тот еще раз подтвердил наши полномочия, а потом, почти без акцента и привычного уже нам эстонского растягивания слов, сказал: «Завтра до окончания рабочего дня вопрос будет решен. Но освободят господина Арвида Вилля не по амнистии, это долго, а в связи с ухудшением состояния здоровья. И придется ему, по приезде в Вильянди, отлежать в больнице хотя бы пару недель. Устроит вас такой вариант?» Нас такой вариант устраивал, и мы, успев хватануть по бокалу холодного шампанского, отправились восвояси.

Вышли и отправились в сторону ВГТРК, поскольку борьба с дьяволом и восстановление справедливости это, конечно, хорошо, но и о работе забывать тоже нельзя. На минуту остановились у знакомого мне по вчерашней встрече бериевского особняка, и через четверть часа уже подъезжали к 5-й улице Ямского поля.

— Да, Рамиль, вопросы ты решать умеешь весьма профессионально и оперативно. Думаю, мы с тобой сработаемся.

— Да что тут говорить, наверное, уже сработались. И вообще, Роман, Рамиль — разница-то небольшая. Ты еврей, я татарин. А вместе мы…

— Блин, вместе мы Еврейско-татарская конфедерация! А куда нам с тобой девать эстонца, китайца, русскую, полуукраинца, да еще француза к ним в довесок? Тут уж целое содружество зависимых друг от друга государств у нас назревает. Ну ладно, встречаемся в девять вечера на конспиративной квартире у Веры Григорьевны. Спасибо за службу!

С моей стороны было, конечно, огромной наглостью просить у руководства телерадиокомпании отпуск через столь короткое время после начала моей работы на «Маяке», но все-таки это сделать пришлось. Конечно, я не мог посвятить заместителя директора ВГТРК Сергея Архипова в детали своей миссии, но пообещал ему по ее окончании выдать такую серию репортажей, от которой весь телерадиоэфир вздрогнет, а конкуренты просто усохнут от зависти и бессилия что-либо рассказать по этой теме.

Высочайшее разрешение исчезнуть в неизвестном направлении на пятнадцать дней было мне даровано, и я отправился в студию, чтобы провести последнюю передачу перед отпуском. Батинова, которой я сказал, что решил прокатиться на пару недель в Ниццу, всю передачу дулась, жутко завидовала мне и в меру своих возможностей пыталась делать маленькие гадости. Я, правда, привык не обращать на это абсолютно никакого внимания, а на письма и эсэмэски слушателей, спрашивающих: «Доколе? Роман, что она себе позволяет?», обычно отвечаю просто: «Все!» Предоставив Батиновой честь заканчивать эфир, я ровно в семь сорок вечера поднялся со своего кресла и вышел из студии.

На улице меня ждали три участника моего почти законного вооруженного формирования. Мрачноватые Тыну и Шурик стояли около машины, а Жоржик — чуть поодаль. На его лице красовался свежий синяк.

— Жоржиньо, милый, ты не выдержал, что ли? Я же предупреждал тебя, что они ребята серьезные и ваших неформальных заходов не понимают. И вообще, никаких конфликтов в группе я не потерплю!

— А что они, Ромочка, сразу бить-то кидаются? Я ведь только подошел и спросил у блондинчика, каким видом спорта он занимался, а он сразу мне в глаз засветил!

— Тыну, ты что же так бурно реагируешь на вопросы о своем спортивном прошлом?

— Эттот пииттор, изффиняюссь, как у фас гоффорят, ппазар не фильтрует…

— Шурик, давай хоть ты объясни, что тут между вами произошло?

— Роман Львович, ты знаешь, я бы тоже ему в лоб закатал, если бы он ко мне стал таким образом докапываться! А что делать, если мы стоим, курим, никого не трогаем, а тут подходит этот и говорит Тыну: «Молодой человек, извините, а какой вид спорта может сформировать столь крепкие и округлые ягодицы, как ваши?» Тогда Тыну его и спрашивает: «Ты питтор, что ли?» А тот ему, причем гордо так: «Я — гей!» Ну и получил в глаз. А потом отскочил: «Я Ромочке пожалуюсь!» Мы хотели ему еще навалять, да вот решили тебя дождаться.

— Так, пацаны, это Жоржик, он такой же член нашей группы, как и вы. Он точно так же пострадал от чертей, и у него есть такой же, как и у нас, талисман. Так что прошу его любить и жаловать.

При этих словах Жоржик приосанился, а Шурик спросил:

— Это в каком смысле его любить? Мы так не договаривались!

— Да в философском смысле, в философском! А ты, Жоржик, тоже думай, что можно говорить таким мужчинам, а что — нет. А если любишь, то люби на расстоянии, чтобы таких фингалов у тебя поменьше было. Если бы не твои нетрадиционные наклонности, я бы попросил вас троих сейчас обняться, расцеловаться и забыть о конфликте. А так быстро пожали друг другу руки и загружаемся в машину. Нас уже остальные члены коллектива дожидаются…

Жоржик опасливо подошел поближе и протянул свою узенькую ладошку сначала Шурику, а потом Тыну. Они хоть и ответили ему рукопожатием, но по виду их было ясно, что особого удовольствия им этот процесс не доставил.

«Да, — подумал я, — с этими ребятами мне тоже еще работать и работать», — и поймал себя на мысли, что рассуждаю как начальник исправительно-трудового учреждения, которому прислали для этого самого исправления трудом группу граждан, внутри которой уже заложен по крайней мере один внутренний конфликт. И в данный момент меня это беспокоило более всего…

Глава 9

«Тайная вечеря» в квартире Веры Григорьевны определенно удалась. Мы подъезжали по очереди, останавливаясь в соседнем дворе. Я в сопровождении Тыну пошел первым. Затем по одному стали выдвигаться и другие участники нашего законного полувооруженного формирования. Шедший третьим несчастный Жоржик, находившийся в творческом поиске, вопреки правилам конспирации завел игривую беседу со здоровенным парнем, ремонтировавшим свою «девятку» около дома. Его брутальность, с одной стороны, привлекала нашего щуплого коллегу, но с другой — напоминала о неудачном опыте общения со спортивным Тыну, тем более что синяк под глазом еще более растекся и его пришлось прикрывать темными очками. Поэтому Жоржик начал издалека, интересуясь годом производства и пробегом «девятки». Охотно вступивший в разговор атлет подробно рассказал Жоржику о машине, но, как только тот перешел к личным вопросам (на этот раз насчет развитых бедер и мышц спины), несколько напрягся. От очередного фингала француза спас подошедший Шурик, который вежливо, но твердо взял его под руку и повел в подъезд.

Водитель «девятки» при этом пробормотал что-то типа: «Ходют тут пидоры всякие», на что получил от Шурика ответ настоящего интеллигента-гуманитария: «Урод, это француз, гость столицы, понял, падла?» Дальнейшего развития диалог, правда, не получил, поскольку наши соратники быстро скрылись в здании.

— Львович, — с порога заявил Шурик, — этот твой Жорик нас точно всех спалит. Не успел он двух шагов от машины отойти, как к какому-то работяге привязался насчет его развитых бедер. Если бы я его не утащил, точно огреб бы по морде.

— Не зовите меня Жориком, сколько можно говорить! Я Жоржик! Мне это неприятно, и унижает мое мужское достоинство.

— Какое-какое достоинство? — ехидно спросил Шурик.

Обиженный Жоржик замолчал, и мне, чтобы не вызывать эскалацию конфликта, пришлось вмешаться:

— Так, запомните, у всех нас есть имена. Мы тут не какие-нибудь агенты, нам номера не нужны. А имена прошу вас не коверкать и называть друг друга так, как привыкли. Итак: Вера Григорьевна — это наш начальник штаба. Роганетта Петровна, она же Рогалик — специалист по холодному оружию. Рамиль Абдулахатович, можно просто Рамиль — прикомандированный к нам подполковник МВД. Александр Тарасович, можно Шурик — главный по транспорту и допросам пленных. Подданный суверенной Эстонии господин Тыну Вилль (при этих словах Тыну чинно поднялся и наклонил голову) — эксперт по огнестрельному оружию. Иван Васильевич Цан, называйте его по имени-отчеству — Иван Васильевич, — он будет заниматься компьютерным обеспечением, связью, спецсредствами и техническим обслуживанием.

Дальше, — продолжил я, — этнический француз Жоржик (прошу не называть его Жорой, Жориком и пр.), он тоже член нашей команды, но пока с неопределенным статусом. И наконец, я, Трахтенберг Роман Львович, художественный руководитель, точнее, главнокомандующий нашего спецподразделения. Докладываю диспозицию и дислокацию: Вера Григорьевна находится всегда по этому адресу и осуществляет связь и координацию действий отряда, а также выполняет мои особые поручения. Все остальные — в моем распоряжении как минимум на две недели. А теперь давайте ваши соображения, они у вас должны уже быть. Итак, по порядку. Сначала предоставим слово даме. Рогалик, что тебе на сегодняшний момент известно о нашей миссии и твоих задачах?

— Мне кажется, я сегодня ночью кое-что вспомнила интересное для нас всех. Когда я училась на втором курсе, мы с одним молодым человеком пошли в подвал.

— Рогалик, — прервал ее я, — ближе к делу. Конечно, события твоей личной жизни двадцатилетней давности интересуют нас, но не в такой степени…

— А вы, Ромочка, не прерывали бы девочку, а лучше послушали внимательно, — вмешалась Вера Григорьевна.

— Так вот, пошли мы с одним очень милым молодым человеком в подвал главного здания МГУ на Ленинских горах. Можно было, конечно, все делать и на койке в общежитии, но какая там романтика? Если вы на план главного здания МГУ посмотрите, то увидите, что он разделен на зоны. Сейчас их именуют более благозвучно: корпусами или секторами. На плане эти зоны обозначены буквами от «А» до «П». Вот только почему-то «О» и «З» пропущены. А именно оттуда легче всего попасть вниз. Как мне кажется, нас и будет интересовать секретная зона «З». Находится она с левой стороны от главного входа в ГЗ МГУ, и к ней есть даже прямой автомобильный подъезд. Так вот, пошли мы с ним в эту зону «З», где находился один из тайных входов в бомбоубежище. В те времена за чекушку водки, данную сторожу, можно было хоть все подземелье обойти. Нас, правда, интересовал в основном склад кафедры гражданской обороны. Это второй подвальный уровень, примерно 18 метров под землей. Там можно было без лишних свидетелей на матрасах поваляться, приготовленных для военного времени. Повалялись мы, а потом пошли по подвалам гулять. Помню, приходим в громадное помещение, а оно до верха забито ящиками с противогазами. Говорят, их там было по числу студентов и сотрудников университета, то есть по тем временам тысяч тридцать — сорок. Их, эти противогазы, кстати, во время ирано-иракской войны быстро списали и продали Ирану. Говорят, что проректор по хозяйственной части после этого сразу уволился и уехал из России очень-очень далеко.

А потом мы решили попасть на третий секретный уровень, о котором только слышали. Тупо пробовали открывать все двери подряд. Одну открыли тихонько, а там спиной к нам военные сидят, смотрят на какие-то приборы. Хорошо, не заметили нас. А нашли мы вход на третий уровень, или, как его еще называют, «минус третий этаж», под той же зоной «З». Неприметная такая дверка в стене и крутая лестница вниз. Потом прямой узкий коридор метров сто в центр здания и еще одна дверь в подсобное помещение лифтового холла. А сам холл точно такой же, как на первом этаже, — мрамор, красное дерево. На одной стороне холла два лифта на первый этаж к входу в закрытый банкетный зал под клубной частью (это зона «Н»), а на другой — два вниз. Понятное дело, что и лифты не современные, а старые, как были в центральной части главного здания до замены в девяностых годах: отделаны деревом, панели из никелированной стали, кнопки с красной подсветкой. И около кнопок — замочная скважина. Нас, конечно, интересовали те лифты, что вниз идут. Справа около них табличка, на которой показывалось с помощью лампочек, где сейчас какой лифт находится. А лампочек этих было три. Первая с надписью «третий уровень», вторая, пониже — «спецубежище» и третья — «станция „Университет-2“». Ну, мы-то кнопки, конечно, понажимали, но без всякого результата, хотя лифты, судя по всему, были действующие. Наверное, ключ был нужен…

— Так, Рогалик, — сказал я, — теперь мы знаем, как нам добраться до лифтов, которые идут вниз на станцию секретного метро. Вот только маршрут надо уточнить, провести разведку, что там и как, а также лифт открыть. Да, еще там, говорят, сейчас дверей понаставили с серьезными кодовыми замками…

— С замками проблем не будет, — заявил Цан, — это я беру на себя. Кодовый открывается элементарно, подключаешь ноутбук с нужной программой, и все. А что касается лифтового, то, скорее всего, там лифты серии СЛ Карачаровского механического завода, производства 1951–1955 годов. А у них было всего три разновидности ключей. Я посмотрю литературу, а потом смоделирую ключи, а то и универсальную отмычку сделаю.

Что же касается обеспечения нашего подразделения спецтехникой и связью, то я кое-что уже подобрал. Шифрованная связь наземная, подземная, устройства дистанционного контроля, другая спецтехника… Нужно будет только, Роман Львович, профинансировать это, погрузить и вывезти. Сегодня ночью еще подвезут кое-какие приборы со склада ГРУ Генштаба, а завтра днем нужно будет все забрать. И хотя бы день выделить на подготовку инструктаж и сборы…

— Теперь ты, Рамиль. Помнишь, ты говорил, что у тебя есть информация о том, какая часть подземной транспортной системы и бункеров занята бандитами, а какая — спецслужбами.

— В первом приближении, конечно, районы обитания бандитов определить можно, особенно используя твои, Роман Львович, карты и схемы. Наши-то, как выяснилось, гораздо менее точные. Некоторые так вообще делались еще в советский период, так там все обозначено весьма условно. У нас же секретность всюду была. Помнишь, были такие карты-схемы Москвы, Питера? Я недавно смотрю такую схему Москвы 1980 года и что вижу? От станции метро «Калужская» до Битцевского конно-спортивного комплекса пять километров лесного массива, обозначенного зеленым цветом. А на самом деле там одни «почтовые ящики»: «Полюс», «Титан», НИИаП, другие всякие… Вот и с этим «Метро-2» точно так же. Единственное, что мы более или менее точно знали, — это система Д-6. О ней многие слышали. Начинается она под Кремлем, где есть так называемая «съездовская камера», бункер, в котором планировалось во время войны проводить заседания ЦК. Затем идет станция «Арбатская-3» с выходами в старое и новое здания Минобороны. Оттуда вправо ответвление в сторону особняка Берии и Дома правительства, в середине ветка со станциями «Смоленская-2», с выходами в МИД и дом работы архитектора Жолтовского на другой стороне Садового кольца, «Украинская» (под гостиницей «Украина» и «Дачная» с выходами на сталинскую дачу и в здания МЧС на Давыдковской и Кременчугской улицах). И наконец, третье ответвление — самое длинное — в сторону Воробьевых гор. Там после «Арбатской-3» идет станция «Чертолье», затем «Парк культуры-2», «Фрунзенская-2» с тоннелями к академии имени Фрунзе, выходом в воинскую часть на Комсомольском проспекте и в главкомат сухопутных войск на Фрунзенской набережной. Затем идет сбойка с обычным метро в районе «Спортивной», а потом под Москвой-рекой линия идет к станции «Университет-2». Под главным зданием МГУ, судя по всему, разъездной тупик, из которого поезда идут уже дальше в Раменки, под академию Генштаба с ответвлениями под бывший объект АВС в Теплом Стане, где в свое время заседал ГКЧП, и во Внуково-2. На этой линии нас особые опасности не ожидают, разве что какие-то залетные могут напасть.

А вот «совминовская» линия крайне опасна. Она начинается у Дома правительства на Краснопресненской набережной. Но в 1993 году все входы в нее из Белого дома были взорваны. Говорят, что после того как гостиница «Украина» перешла в частные руки, законсервированная станция линии Д-6 «Украинская», которую поезда проходили без остановки, была арендована «Многогранной» ОПГ. Они сделали сбойку с совминовской линией и получили доступ к хранилищам Госрезерва, находящимся под Москвой-рекой и заброшенным в 1991 году. По оперативным данным, бандиты контролируют «Киевскую-2», «Бережковскую» и, возможно, «Усачевскую». Следующие станции находятся под спецобъектами на Воробьевых горах, больницей медицинского центра Управления делами президента на Мичуринском. Они бандитам недоступны и охраняются ФСБ. Еще криминальные структуры контролируют часть Заревской линии, которая идет от Лубянки в сторону Балашихи, где находится закрытый поселок «Заря». Она была законсервирована сразу после реорганизации КГБ в 1992 году. Идет она глубоко, выходит на поверхность лишь на «Партизанской» и имеет ответвление налево под Черкизовский рынок, а точнее, к ставшему музеем бункеру Сталина под недостроенным стадионом имени народов СССР (он же имени Сталина). Туда даже ФСБ носа не сует — слишком опасно.

— Ясно. Шурик, ты изучил, каким образом мы будем передвигаться под землей?

— Я тут поузнавал у своих университетских дружков, что и как в МГУ с подземным транспортом. Один из них работал на обслуживании станции «Университет-2». Там всегда наготове стоят два дизель-поезда РА-2 (750.05) 2004 и 2005 годов выпуска, изготовленные на «Метровагонмаше». Кстати, тот, что в 2004 году сделан, именуют «президентским», говорят, он бронированный и нафарширован спецсвязью. Кабина управления есть как впереди, так и сзади. С самим управлением сложностей нет, баки заправлены, аккумуляторы меняются раз в год.

Что касается маршрутов, то по «железке» можно попасть в центр. Как мне рассказали, есть только одно препятствие: ворота на «Спортивной», где поезда могут выйти в действующее метро, всегда закрыты и открываются компьютером.

— Это уже моя забота, — сказал Цан.

— А что может добавить наш эстонский друг? — спросил я, строго взглянув на Тыну.

— Мне кажется, у нас малоффато огнестрельного оружия. Нато еще тва-три афтоматта, хотя пы типа «Узи» и пистолет Трахттенперкку. Он же комантир! А если на поестте ехать, то и пулемет не помешал бы. Еще пластит и детонаторы. А так, наферное, хватит. И бронежилеты обязательно всем…

— Тыну, ты уж слишком, как мне кажется, нас хочешь вооружить. Кто это все тащить-то будет? Думаю, еще один автомат, один ручной пулемет и с килограмм пластида с десятком радиоуправляемых детонаторов и несколькими метрами бикфордова шнура (на всякий случай) не помешают. Ну, а мне, думаю, подойдет маузер. Командовать так командовать.

Какие соображения у нашего новенького члена коллектива? Жоржулькин, тебе слово!

— Я не знаю, откуда мне это стало известно, между прочим, еще сегодня утром я даже не задумывался о таких вещах, но у каждого из нас были проблемы, которые мы должны решить, прежде чем выполнить основную миссию. Каждый из вас должен что-то важное доделать. Я вот, например, обязан найти одного молодого человека. Будет у меня к нему личный серьезный разговор…

— Да у тебя, Жоржик, ко всем молодым людям личные разговоры, — не сдержался Шурик.

— Ой, не надо ерничать! Сказано, серьезный разговор, значит, надо его найти. Роман Львович свои предварительные условия уже выполнил, так что ему остается только руководить. Больше ничего сказать, к сожалению, не могу…

Итоги совещания пришлось, понятное дело, подводить мне. Начало операции, как и было указано Алексеичем, назначалось через двое суток, воскресным вечером. За это время нам предстояло не только уточнить общие и индивидуальные планы, но и полностью подготовиться к выполнению нашей миссии. Поэтому я объявил Шурику и Рогалику, что завтра утром они, как знатоки университетских подземелий, отправятся вместе со мной на предварительную разведку с целью сориентироваться на местности в светлое время суток. Рамиль и Тыну занимались обеспечением нашего отряда вооружением, хотя маузер я хотел бы выбрать себе сам, о чем и предупредил их. А вот пара Цан — Жоржик должна была, в соответствии с моим заданием, к середине дня подготовить все средства связи, а также спецтехнику, чтобы мы могли произвести закупку и доставить все это на пункт сбора. Насчет возможных неприязненных или, наоборот, слишком близких отношений между ними я не очень беспокоился. По моим понятиям, Цан был не совсем во вкусе Жоржика. К тому же китаец-буддист очень спокойно относился ко всему происходящему, что вселяло надежду на то, что никто из них не будет «путать личную шерсть с государственной». Вера Григорьевна получила ответственное задание оставаться все время на связи и координировать наши действия, а также произвести на выданные ей средства закупку одежды, обуви и прочих изделий легкой промышленности, необходимых нам для подземного путешествия.

Выходили мы из подъезда тоже по одному, чтобы не привлекать особого внимания местных жителей. Время, правда, было уже позднее, но все-таки пренебрегать правилами конспирации не следовало…

Когда я пришел домой, комфортно разместился на диване и налил себе полстакана «Фэймос Трахтенберга» со льдом, было уже около полуночи. Вспомнив старинный стишок: «Чтобы знать о событиях в мире, имейте газету в каждом сортире!», я было потянулся к свежей «Пресс-газете», но потом, решив, что из нее все равно при всем желании ничего позитивного не почерпну, включил телевизор. Первое, что меня удивило, — это музыкальное сопровождение нейтральной картинки, изображавшей березовую рощу. Кто-то типа Оззи Осборна под явно узнаваемую, хотя и звучавшую в стиле хард-энд-хэви мелодию напевал позывные «Маяка». А потом на экране появилась знакомая мне до боли студия, которую я покинул каких-то четыре часа назад. На моем месте с деловым видом сидел Алексеич и, подобно телевизионным дикторам, смотрел в монитор компьютера и перебирал лежащие перед ним листы бумаги, как бы думая, с какой такой самой важной новости начать передачу. Наконец он поднял голову и, немного устало посмотрев, как мне показалось, прямо мне в глаза, начал вещать:

— Дорогой Роман Львович! От имени и по поручению самого себя выражаю вам искреннюю благодарность за успехи, достигнутые в выполнении важного задания по формированию отряда специального назначения, предназначенного для борьбы с дьяволом! И о погоде… Завтра погода будет полностью благоприятствовать вашим замыслам…

— Во-первых, уважаемый Алексей Алексеевич, здороваться надо, — сказал я.

Удивленный Алексеич отодвинул в сторону лежавшие перед ним листки и выразился в том смысле, что дикторов, читающих важные сообщения в прямом эфире прерывать неправильно, но, учитывая наши дружеские отношения, он меня прощает, а затем продолжил:

— И снова здравствуйте!

— Вот так-то лучше, — пробормотал я, напоминая себе известного персонажа из города Таганрога, любившего разговаривать с телевизором.

— И не надо, Роман Львович, сравнивать вас и меня с всякими телевизионными дебилами, мы с вами серьезными делами занимаемся. Судя по всему, у вас все начинает складываться более или менее успешно.

То, что вы намерены решить материально-бытовые проблемы каждого из ваших воинов еще до начала основного этапа миссии, — абсолютно правильно. Думаю, это уже к завтрашнему вечеру должно быть в основном завершено. Вы — человек умный, кстати, хватит уже виски хлестать, третий стакан наливаете. Так вот, когда не пьете, вы даже очень умный человек. И направьте ваш ум на то, чтобы как можно более основательно подготовиться к операции и разбить ее на соответствующие этапы. У меня есть серьезные основания полагать, что завтрашний день даст вам достаточно информации для этого…

— А вы, друг мой, не могли бы несколько подробнее остановиться на предварительных этапах? Все-таки пока мне ясно только то, что вся наша команда, до зубов вооруженная, спускается через главное здание МГУ немного ближе к преисподней. А вот что дальше делать?

Алексеич лукаво улыбнулся и сказал мне:

— Пообщайтесь-ка лучше с девушкой. Это вас отвлечет.

И исчез, оставив только заставку в виде березок и позывные «Маяка», на этот раз, похоже, в исполнении Пола Маккартни.

На экране телевизора появилась заставка передачи с надписью: «Спокойной полуночи, малыши». «Ничего себе, малышей укладывают посреди ночи», — подумал я и нажал красную кнопку на пульте телевизора. Тот не выключался. Наверное, батарейки в пульте сели. Преодолев лень, встал и нажал на кнопку выключения на самом телевизоре. Картинка не исчезала, более того, меня легонько дернуло током. Выдергивать вилку из розетки в такой обстановке я не решился, тем более что на экране почему-то появилась Ксения Собчак в весьма фривольном, облегающем платье с глубоким декольте. Хрюша и Степашка, одетые в камуфляжную форму, несколько удивленно смотрели на нее.

— Что пялитесь, зверюги? Давно Ксюшки не видели? И тебе, Ромочка, привет большой из нашей студии в Останкино…

— Привет! А я вот сегодня, Ксюша, анекдот-то про тебя слышал!

— Насчет того, что меня на ипподроме узнали, но не сразу?

— Нет, по поводу твоего дома в стиле хай-тек…

— И вовсе, Ромочка, это и не смешно. Ну нравится мне такой стиль, что тут необычного? Давай я тебе лучше сказочку расскажу…

Хрюша со Степашкой посмотрели друг на друга, и Хрюша сказал:

— Блин, опять она нам полночи спать не даст с этими своими мужиками… Хоть бы постеснялась в прямом эфире-то…

— Заткнись, свиное рыло, а то на шашлык тебя пущу! А что тебе, Рома, сладенький мой, не спится? Может быть, я чем-нибудь помочь могу?

При этих словах Ксюша неторопливо сбросила с плеча явно мешавшую ей бретельку и чуть-чуть углубила и без того весьма откровенное декольте.

— Это что у вас такое, девушка, секс по телевизору, что ли? Я, например, предпочитаю все натуральное, и вообще я женат!

— Ну и что, Романчик, жены-то дома нет, никто нам с тобой не помешает, так что расслабься и получай удовольствие!

— А кто тебе сказал, что я от этого удовольствие могу получить? Мне тут Хью Хефнер (может, слышала такого?) самую свежую порнуху прислал, так и то некогда посмотреть, да и неинтересно уже… А ты тут в детской передаче стриптиз устраиваешь. Срамота!

— Ну ладно, тогда сказочку! Звери, вперед!

На экране к Хрюше со Степашкой неожиданно присоединились Каркуша, кот Котофей и еще три персонажа из передач «Спокойной ночи, малыши», которых я не видел с детских лет. Все они были очень серьезны, вооружены пластмассовыми пистолетами и автоматами и затянуты в камуфляж. Такой формат передачи меня не особо интересовал, но я, памятуя об ударе током при попытке выключить телевизор, все-таки решил досмотреть «сказку» до конца. Сначала дикие и домашние животные спускались в какой-то подвал, ездили на дрезине, бродили по подземному ходу и отстреливались от мультипликационных бандитов. Заунывный Ксюшин голос время от времени комментировал события, рассказывая о необходимости найти какой-то ларец с бабками. «Спокойники», командование над которыми взял на себя Степашка, двигались по пустому метро, пока не напоролись на группу гастарбайтеров, которыми руководил какой-то тип в белом халате с зубными щипцами в руках.

— Как я ненавижу зубных врачей, они садисты, они даже готовы вырвать у вас самое дорогое — ваши имплантанты стоимостью в пять тысяч евро каждый, — пугала зрителей Ксюша.

А в подземке в это время Каркуша схватилась с этим стоматологом — лидером этнической ОПГ и, вцепившись ему в плечо, долбала его клювом по голове. Тот пытался отмахиваться щипцами, даже страшно щелкал ими, но бесполезно. Как только врач-садист упал, все остальные бандиты растворились в темноте. Потом «наши» отыскали ларец, погрузили его на дрезину и двинулись дальше по пустынным тоннелям метро.

По пути звериный отряд оказался взаперти в каком-то бункере, из которого вырвался только с помощью взрыва. А Хрюша, искавший какую-то важную книгу, провалился в библиотеку или архив и зачем-то спер оттуда конституцию Эстонии.

Потом за Котофеем стали гоняться какие-то китайцы, которых Степашке с трудом удалось направить в боковой тоннель, ведущий в логово скинхедов, и закрыть его герметичными воротами, предоставив двум группам разбираться друг с другом.

Как сообщила г-жа Собчак закадровым голосом, конечной целью рейда являлся Мавзолей, в котором лежал Ленин. Но как только звери добрались до него, действие прервалось и появившаяся на экране Ксюша заявила, что продолжение будет через пару дней. Погладив по головам вымазавшихся в грязи Хрюшу со Степашкой, она брезгливо вытерла руки салфеточкой и обратилась ко мне:

— Ну что, Ромочка, не передумал, а то я вся прям горю! Может быть, мне к тебе приехать? Не выгонишь? Вместе и посмотрим твои фильмы, а то мне все какая-то дрянь немецкая в последнее время попадается, даже противно…

— Говорю тебе, женат я! Это раз. Спать хочу. Это два. И завтра у меня важный день — три! Достаточно?

— Жаль мне тебя, Роман Львович! Выпадаешь ты из общественной жизни, а то зажгли бы с тобой… Ну, если миссия твоя требует воздержания, так тут уж ничего не поделаешь.

Ксюша поправила бретельку, спрятала небогатую грудь немного поглубже, лучезарно улыбнулась и сказала:

— А теперь спокойной полуночи вам, девочки и мальчики!

А потом, обращаясь к Хрюше со Степашкой:

— Как же вы мне надоели, сволочи, никакой личной жизни…

Экран телевизора сам собой погас, оставив меня размышлять над тем, не ошибся ли я, упуская столь замечательную возможность расслабиться.

Я налил себе еще один стакан виски и выпил, не дожидаясь даже, пока лед чуть растает и охладит напиток. Уже засыпая, я пробормотал:

— Как же вы мне все надоели, сволочи…

Пробуждение мое следующим утром было на удивление приятным. И хотя часы на камине показывали всего семь сорок утра, я чувствовал себя прекрасно. Все-таки «Фэймос Трахтенберг» — замечательный напиток, я принял вчера вечером литра полтора, а нынче как огурчик! Не в том смысле, конечно, что такой же зеленый и пупырчатый. Просто ощущение свежести после короткой ночи, проведенной на диване, причем еще и в одежде, меня удивило. Правда, в голову лезли какие-то воспоминания, подземные ходы, кучи долларов, непонятно откуда появившаяся Ксения Собчак и прочие обрывки вчерашней ночи. Раздался телефонный звонок. Номер на дисплее был явно незнакомым, но я все-таки решил ответить.

— Ромочка, доброе утро! Это Ксюшка тебя беспокоит. Как спалось?

— Какая такая Ксюшка?

— Ну как же, Романчик, легендарная Ксения Собчак лично, из «Спокойной полуночи». Как мой «Дом-2» закрыли, гады, так я сюда и перебралась.

— А какого хрена ты мне утром-то звонишь, а не ночью?

— Какой ты все-таки невежливый, Роман. Наверное, то, что про тебя в «Пресс-газете» пишут, соответствует действительности!

— Ага. Как и статьи про твою свадьбу!

— А вот в мою личную жизнь попрошу не вмешиваться! Возьму и назло вам выйду замуж!

— За чьего мужа?

— Противный ты все-таки субъект! А мне вот один общий знакомый, которого ты покровителем считаешь, про тебя совсем другое рассказывал, что, мол, и умный ты, и компанейский, и веселый, и начитанный…

Выпалив в пулеметном темпе эту тираду, Ксюша отключилась, а я в очередной раз подумал, правильно ли поступил, и решил, что да. Миссия — превыше всего. Но телефонный номер на мобильнике на всякий случай все-таки занес в память, пометив его как «Спокойной полуночи».

Уже приведя себя в порядок и одевшись, я вспомнил о своем решении самостоятельно обеспечить себя личным оружием. Поизучал вопрос по разным сайтам Интернета и через пару часов был полностью в курсе спецификаций различных видов пистолетов и револьверов. Далеко ходить не хотелось, поэтому я спустился вниз и зашел в Исторический оружейный салон, расположенный прямо у меня в доме.

— Здравствуйте, Роман Львович! Что вам сегодня предложить?

— Как будто не знаете? Маузер мне нужен. Пистолет только, а не карабин. И не тот, выпуска 1912 года, который вы мне пытались всучить в прошлый раз, нагло требуя за него 12 тысяч долларов! Мне нужно нормальное оружие, а не старье какое-то! Лучше всего С 96 Schnellfeuer 1931–1932 годов выпуска калибра 9 миллиметров с магазином на 20 патронов.

— Откуда у вас такое профессиональное знание предмета? Вы же вроде больше по шоу-бизнесу…

— Так, будем мы пистолет искать, нет? А то ведь я опять в «Екатерину» пойду, они мне что хочешь найдут…

Продавец вышел из-за прилавка, подошел к входной двери и повесил на нее табличку «Закрыто». Щелкнув замком, сказал мне:

— Ну что, пойдем в закрома?

«Закрома» оказались не то чтобы обширными, но довольно богатыми. Даже требуемых мне маузеров с возможностью стрельбы очередями оказалось аж три. Я, естественно, выбрал никелированный подарочный образец. Но продавец, глядя мне в глаза, упорно рекомендовал мне черный, чуть побитый ржавчиной пистолет с деревянной кобурой и клеймом «Mauser. Waffenfabrik Obersdorf». Имевшихся у меня знаний немецкого языка хватило, чтобы понять, что сделано это оружие на оружейной фабрике города Оберсдорфа.

— А патроны? — нагло спросил я.

— Патронов не держим. Но скажу вам, что современные 9-миллиметровые патроны, только удлиненные, которыми спецназ пользуется, подойдут. Вот вам один маузеровский для образца. Если в милиции знакомые есть, запросто достанут.

Цену пистолета я даже не спрашивал, подозревая, что будет она весьма высокой. Но, как мне показалось, Роман Абрамович, состояние которого мы потихоньку уменьшали, еще не все потерял в связи с мировым экономическим кризисом и такие траты для него были копеечными.

К тому времени, когда Рогалик с Шуриком пришли ко мне, я уже научился вытаскивать из пистолета магазин, ставить оружие на предохранитель, а также переключать его с одиночного огня на автоматический. Разбирать пистолет я не решился, вспомнив историю о том, как известный полярник Иван Папанин в свое время чуть не спятил, разбирая и собирая свое личное оружие. Его маузер, кстати, я в детстве видел в музее Арктики и Антарктики.

Мои соратники с уважением осмотрели новое приобретение, пощелкали спусковым крючком, а Шурик даже присоединил маузер к деревянной кобуре, приложил ее к плечу, прицелился и сказал: «Вещь!»

Оставив пистолет дома, я положил в карман единственный выданный мне патрон и вместе со своими бойцами погрузился в «Лексус», чтобы для начала заехать к Абраму Семеновичу.

Ювелир встретил меня как родного:

— Роман Львович! Ну что, заказы еще будут? Ваш молодец пульки-то свои забрал уже…

— Знаете, Абрам Семенович, сейчас у нас хоть и кризис, но серебряные пули, скажу вам по секрету, пользуются большой популярностью и считаются хорошим вложением. Вы сделайте мне еще полсотни, но только по этому образцу, — немного озадачив мастера своей речью, я вручил ему штатный 9-миллиметровый патрон, — и, если можно, сделайте заказ к сегодняшнему вечеру, материал у вас еще должен остаться…

Следующей точкой нашего маршрута было главное здание МГУ на Воробьевых горах. Для начала мы объехали его кругом, выяснив, что нужная нам зона «З» действительно нигде не обозначена. Затем осмотрели главный вход, который является наименее часто используемым как студентами, так и преподавателями и сотрудниками МГУ. Все остальные входы-выходы ведут куда-нибудь: к учебным корпусам, спорткомплексу, ботаническому саду, остановкам общественного транспорта. Лишь главный вход не ведет никуда. Он просто выходит на огромную площадь, которая получила название «Университетской». Лишь вдалеке, метрах в трехстах, виднеется смотровая площадка.

Мы обогнули монументальные ступени слева и притормозили внизу перед навечно закрытыми решетчатыми воротами. Справа была также сделанная в виде решетки из толстой арматуры монументальная калитка, по-простому прихваченная цепью с висячим замком. Препятствием для нас цепь, однако, не стала. Хозяйственный Шурик вытащил из багажника машины жуткие антикварные кусачки и всего один раз щелкнул ими. Перекушенное в двух местах стальное звено, звякнув, упало на землю. Рогалик подобрала два металлических полукольца и сунула в карман, а Шурик тем временем с усилием отворил заржавевшую калитку. Потом молча вернулся к машине, уложил в багажник щипцы и достал аэрозольный баллончик с WD-40. Тщательно обрызгал смазкой петли, проверил, насколько тихо и мягко теперь открывается-закрывается калитка, и вместе с нами подошел к металлической двери, слева от которой через гранитные плиты проросло небольшое дерево. Мы с Рогаликом наблюдали, как дипломированный историк достал из кармана выданный ему накануне Цаном лазерный приборчик и поднес его к замочной скважине. Затем пощелкал кнопками, посмотрел на дисплей и сказал: «Все готово, можно отдавать Ивану, чтобы делал ключ. Эта штука запоминает все внутренние размеры скважины с микронной точностью, а потом подключается к станку, который автоматически обрабатывает заготовку, превращая ее в точную копию ключа». В заключение Шурик обрызгал смазкой скважину и петли двери, а на выходе аккуратно повесил цепь с нетронутым замком на место, соединив ее в месте разрыва найденной поблизости проволокой.

Сориентировавшись на местности и подготовив плацдарм для наступления, мы сели в «Лексус» и отправились по Мичуринскому проспекту в сторону Солнцева. Затем свернули на МКАД и через пару километров снова въехали в город, но уже по Сколковскому шоссе. Немного попетляв, свернули направо, чуть не доезжая Макдоналдса, а затем выбрались на Рябиновую улицу и остановились у кафе «Рябина».

— Вот что, Шурик, — сказал я, — проводи-ка даму к директору. Ей нужно кое-какие документы забрать.

Рогалик непонимающе посмотрела на меня и было открыла рот, чтобы спросить, какого хрена ей сдался директор кафе «Рябина».

Я коротко приказал: «Выполнять!» — и был приятно удивлен тем, что оба моих соратника пулей выскочили из машины и потрусили к заведению. «Да, все-таки великая вещь дисциплина, — подумал я, — а ведь всего-то несколько дней прошло…»

Минут через пять Рогалик передала мне большой конверт. Открыв его и убедившись в том, что там лежат обещанные документы, я вернул его обратно, сказав:

— Теперь все это снова твое!

Несколько минут бывшая бомжиха перебирала документы, лежавшие в конверте: свидетельство о собственности на квартиру, список возвращенного имущества, ПТС и регистрационное удостоверение на машину, кстати, восстановленную Равшаном для себя, всякие другие квитанции, договоры и прочие бумажки. Быстро вытащила и разорвала в клочки доверенности, которые еще на Черкизоне заставил ее подписать Джамшуд-Никодим. После этого посмотрела мне прямо в глаза, поцеловала в щеку, отвернулась к окну и всхлипнула.

— Это ты Рамиля благодари, он почти всю работу проделал. Я тут фактически ни при чем.

Рогалик, однако, не ответила и вообще молчала всю дорогу до Ленинградского проспекта, лишь время от времени тяжело вздыхая. Только когда мы добрались до дома Веры Григорьевны, она собралась с духом и сказала:

— Ну, все, теперь только Джамшуд остался. А дальше можно или умирать, или снова жить…

Пока мы проводили разведку и решали проблемы Рогалика, Рамиль и Тыну занимались вопросами вооружения. Как выяснилось, имея деньги и связи, в Москве можно достать все, что твоей душе угодно. Для начала они отправились к сокурснику и старому другу подполковника, который трудился в управлении по лицензионно-разрешительной работе. У него время от времени скапливалось довольно большое количество всякого рода нелегального оружия, изъятого у частных охранных предприятий и подлежавшего уничтожению. В двух огромных сейфах лежали пистолеты и автоматы, которые были заведомо некриминальными, то есть еще не использовались преступниками. Главное, у части этого оружия не было серийных номеров. Их или не выбивали изначально, или просто спиливали. Минут через тридцать Тыну, придирчиво изучавший каждый экземпляр, выложил на стол новенький, похоже практически не бывший в употреблении израильский автомат «узи» без номера.

— Да, — сказал Дугушев, осмотрев оружие, — это, похоже, моссадовский вариант. Они часто номеров не ставят вообще, особенно когда за границей работают. А что у нас с патронами?

Патронов для «узи» было не очень много: полный магазин, прикрепленный к автомату, и еще два десятка россыпью. Зато вот «родных» маузеровских лежала целая цинковая упаковка в 500 штук. Тыну по-простому уложил боеприпасы в ашановский пакет. Зато автомат, врученный ему приятелем Рамиля, был упакован в красивый пластиковый кейс, похожий на те, в которых хранят электродрели или фирменные наборы отверток и гаечных ключей. Сложнее дело обстояло с пулеметом. Вполне рабочий станковый «максим», изъятый у президента какого-то банка, был слишком тяжел, а РПК (ручной пулемет Калашникова) был без магазинов и патронов. Но наши снабженцы решили забрать его, справедливо рассудив, что магазины и патроны найти легче, чем сам пулемет.

Отыскать взрывчатку и детонаторы никаких сложностей не составляло. На складе ОМОНа, где подполковник был своим человеком, этого добра было полно, и Рамилю оставалось только упаковать килограмма два пластиковой взрывчатки типа ПВВ-5А и детонаторы, таймеры, бикфордов шнур, а также с десяток светошумовых гранат в специальные противоударные контейнеры.

Сложнее, как ни странно, вопрос обстоял со средствами индивидуальной защиты. Рамиль, заскочив в Департамент тыла, запасся письмом, в соответствии с которым ему доверялось обеспечение «отряда специального назначения под командованием Трахтенберга Р. Л.» спецсредствами и необходимой в боевой обстановке амуницией. Пять облегченных бронежилетов для людей нормального сложения нашли сразу, а вот для Рогалика и Жоржика подобрать ничего не удавалось. Наконец где-то в глубинах склада обнаружили детский жилетик, который, похоже, подходил даме, а вот бедный француз оставался беззащитным. Зоркий Тыну, однако, высмотрел бронированную защитную раковину, которая должна была прикрывать гениталии, и не без оснований заявил, что для Жоржика это гораздо важнее, чем бронежилет. Кроме того, для него был взят облегченный спецназовский щит, которым, в крайнем случае, тоже можно было прикрыться. На щите красовалась грозная надпись «Московский ОМОН». Каждому из бойцов был выбран и соответствующий защитный головной убор, поскольку путешествия под землей, как правило, связаны с проходом через низкие ходы, лазы и тоннели, в которых голову необходимо беречь в первую очередь. К пяти натовским кевларовым шлемам типа PGST Тыну добавил одну голубую с буквами UN для француза. Себе же он выбрал валявшуюся в углу стальную немецкую каску М-18, которая как нельзя лучше смотрелась вместе с его фашистским автоматом. Ну а дальше пошли мелочи, разгрузочные пояса, фляги, подсумки и другие необходимые в боевом хозяйстве вещи. Вся амуниция была загружена в огромный баул наподобие тех, в которых хоккеисты носят свою форму. Правда, предназначение баула выдавали его камуфляжная расцветка и ствол пулемета, немного торчавший наружу.

Вера Григорьевна с самого утра приступила к выполнению своего ответственного задания — ведь только Рогалик была полностью одета в форменное обмундирование. В магазине спецодежды «Легион» она, в соответствии с тщательно записанными ей размерами, приобрела шесть комплектов камуфляжа и непромокаемой обуви. Пять из них были, как и у Рогалика, в черно-коричнево-зеленых тонах, наиболее соответствующих цветовой гамме подземки, а вот шестой, самый маленький, предназначался, похоже, для эксплуатации в уличных условиях и был выдержан в серо-голубых тонах. Понятное дело, достался он в конечном счете Жоржику, который вовсе не переживал по этому поводу. В каждый комплект униформы, кроме нижнего белья защитного цвета, брюк, курток и обуви, входили камуфляжные банданы, носовые платки, перчатки двух видов (с пальцами и без), ремни, подтяжки и даже шлепанцы (как потом пояснила Вера Григорьевна, чтобы давать ногам отдых).

Ровно в три часа дня мы с Шуриком (Рогалика оставили дома под присмотром Клюшки) на нашем «Шевроле» с мигалками выехали в сторону Самотечной площади, где в одном из Самотечных же переулков у нас была назначена встреча с Цаном и Жоржиком. Они с самого утра занимались подбором и проверкой необходимого нам электронного оборудования и средств связи. С трудом отыскали ворота с загадочной красной буквой «М» сверху и трижды посигналили. Ворота со скрипом стали отодвигаться в сторону, пропуская микроавтобус в заросший кустами и сорняками двор, где нас уже ждали представители «иностранного легиона». В полуразвалившемся строении, которое, как выяснилось, когда-то принадлежало Метрострою, на огромном столе лежали различные приборы. К своему стыду, я смог определить предназначение только трех-четырех образцов.

Иван Васильевич Цан встал в позу экскурсовода и, водя лазерной указкой по кучкам различных гаджетов и девайсов, начал просвещать нас относительно того, что нам придется таскать с собой в подземелье. Для начала нам были продемонстрированы восемь мобильных телефонов, сделанных на базе «Нокии». Отличались они от обычных в первую очередь отсутствием так называемого «полицейского чипа». Определение их номеров было невозможно для всех, кроме нас. Для этого аппараты подверглись конструктивной доработке. Все наши номера были закодированы и набирались кнопками от 1 до 7. Кнопка 0, если ее нажать и удерживать, обозначала общий вызов, а 9 — сигнал «прошу помощи». Продвинутая система навигации позволяла в режиме реального времени «увидеть» каждый аппарат, причем система работала и в закрытых помещениях, правда лишь в радиусе десяти метров. Более того, для того, чтобы определить местоположение любого аппарата с мобильным номером, нужно было просто набрать его на клавиатуре и нажать сочетание «звездочка» — «решетка». Прослушивание наших разговоров посторонними было исключено благодаря остроумной системе шифрования сигнала. Кроме того, аппараты давали возможность подмены номера, а также содержали множество полезной информации, в том числе и отсканированные карты подземных коммуникаций Москвы. Вполне естественно, никакой оплаты разговоров не предусматривалось, а сами телефоны могли автоматически переключаться и входить в любую сеть от МТС до «Скайлинка».

Семь комплектов беспроводных гарнитур гарантировали связь между собой не только по телефонным каналам, но и по ультравысоким радиочастотам, что было немаловажно под землей. Китаец сообщил мне, что гарнитуры замечательно встраиваются в любой защитный шлем, а при желании могут быть просто подвешены за ухом. С помощью этих же гарнитур можно было, переключая каналы, ловить сигналы установленных нами подслушивающих устройств или, как назвал их Цан, устройств дистанционного контроля.

Следующая группа предметов непонятного на первый взгляд назначения оказалась индивидуальными блокаторами связи, которые глушили в радиусе ста двадцати метров на поверхности и двадцати — под землей все частоты, кроме наших. Потом нам были показаны лазерные сканеры и тепловизоры, способные определять присутствие живых организмов в пределах десяти метров в любой среде, очки, которые служили дополнением к приборам ночного видения, закупленным Рогаликом, отпугиватели животных: от крыс до крокодилов, а также изготовленные в виде ручек лазерные излучатели, способные на расстоянии в полметра за пять секунд перерезать стальной прут в палец толщиной. Единственным недостатком их был всего лишь тридцатисекундный ресурс работы.

— А вот это, — с гордостью сказал Цан, — самое главное наше оружие — самый мощный в мире и одновременно самый компактный ноутбук, который может контролировать сотни параметров, перемещения людей и механизмов, мгновенно вычислять маршруты и корректировать их по ходу движения, а также имеет предустановленные базы данных на любой случай. Естественно, все наши индивидуальные приборы скоммутированы с ним. Видимо, мне с компьютером придется большую часть времени проводить рядом с вами, уважаемый Роман Львович, чтобы вы в любой момент могли задать интересующий вас вопрос и получить исчерпывающую информацию.

— А мне можно вопрос? — спросил Жоржик.

— Разрешите, Роман Львович?

— Пожалуйста, мне самому интересно посмотреть систему в действии.

Жоржик, немного виновато посмотрел на нас и сказал:

— Вы, возможно, будете смеяться, но мне очень нужно найти того молодого человека, о котором я вам, Ромочка, рассказывал. А вот как это сделать, я не знаю. К телефону он не подходит, адреса не оставил…

— Вот что, господин Жоржик, — сказал Цан, — для этого вам мои возможности не нужны. Берите свой телефон (вот он, седьмой по счету) и набирайте телефон искомого гражданина. Набрали? Теперь нажимайте «звездочку», потом «решетку» и смотрите на дисплей.

На дисплее сначала появилась маленькая стрелочка, которая, казалось бы, хаотично бегала по всему его пространству. Потом стала постепенно проявляться карта Москвы. Стрелочка устремилась в район центра и замерла где-то между площадью Киевского вокзала и набережной Тараса Шевченко. Цан взял из рук француза аппарат и, нажимая на боковой его поверхности кнопку «плюс», стал укрупнять фрагмент карты.

— Вот, — сказал он, — набережная Шевченко, дом 2, глубина примерно пятнадцать — семнадцать метров. Не знаю, как сам ваш молодой человек, но аппарат его находится ниже уровня поверхности. Кстати (опытный взгляд китайца уловил легкое движение курсора), похоже, аппарат двигается, хотя и медленно. Похоже, жив ваш товарищ, хотя и под землей.

— Тамбовский волк ему товарищ! — Жоржик был необычно агрессивен и категоричен. — А вы мне поможете потом его отыскать?

Получив наши заверения в том, что его враг — наш враг, соотечественник Николя Саркози и Люка Бессона успокоился и даже стал насвистывать какую-то мелодию, в которой угадывались мотивы «Марсельезы».

Заранее предупрежденный об особенностях оплаты, я попросил у Шурика выданный ему пакет, в котором находилось двести тысяч долларов в стодолларовых, но бывших в употреблении купюрах. Цан взял его и удалился в глубь строения. Через некоторое время он вышел и показал Тыну, Шурику и Жоржику на лежавшие рядом со столом коробки и ящики. Упаковка и погрузка в багажник «Шевроле» наших спецсредств заняла не более пяти минут. Мое сердце несколько успокоилось. Еще середина дня, а, судя по докладам моих подчиненных, наша армия уже почти полностью укомплектована, а большая часть бойцов даже получила индивидуальные средства связи. Вот только о продовольствии мы в спешке забыли.

— Итак, — надув щеки, объявил я, — мне кажется, что личный состав заслужил хороший обед. Загружаемся в машину и едем в «Черную кошку»! Мои бойцы, воодушевленные речью командира, быстро заняли свои места в микроавтобусе, и «Шевроле», троекратно посигналив, выехал со странного пустыря в переулок и двинулся вперед навстречу обеду и новым приключениям…

Глава 10

Когда мы вчетвером разместились за столом в «Черной кошке», который постепенно приобретал пристойный вид, поскольку официанты ставили на него хрустящие соленые грузди и крепенькие маринованные белые, икорку и балычок, капустку и соленые огурчики, язык под хреном и буженину с перчиком, а также разливали по рюмкам ледяную водку, у меня наконец появилось ощущение важности происходящего. Поэтому я встал и, взглянув в глаза каждому из соратников, провозгласил тост: «За победу!» и тихо добавил: «За нашу победу!»

Во время обеда я вспомнил замечательную историю о том, как один мой знакомый олигарх пытался использовать современные компьютерные технологии для того, чтобы стабилизировать свою личную жизнь. Женат он был довольно давно, причем на бывшей олимпийской чемпионке по гимнастике, которую «увел» из профессионального спорта. До некоторого времени, между прочим, считал, что живет вполне счастливо. Но с течением времени ему стало казаться, что у его супруги существует какая-то тайна, в которую он никак не мог проникнуть. Как человек мудрый и осторожный, Игорь Викторович (так зовут владельца заводов-газет-пароходов) понимал, что любая женская тайна может в конце концов обернуться чем угодно: от нехорошего развода до банкротства и потери бизнеса. Особенно если жена полностью в курсе всех твоих дел, а вот ты сам отнюдь не знаешь всего о ней. А прецеденты были. У супруги одного медного магната через десять лет совместной жизни проявился ее «первый мужчина», ставший к тому времени лидером преступного сообщества и сделавший своим лозунгом слова бывшего министра финансов Александра Лифшица: «Делиться надо!» У другой дамы, жены президента сети продовольственных магазинов, оказалось столь бурное и опасное прошлое, что ей не помогли ни смена фамилии и имени, ни пластические операции. Дело кончилось громким разводом. А ведь службы безопасности проверяли кандидатуры невест…

Так что Игорь Викторович был в задумчивости. С одной стороны, он доверял жене во всем, с другой — стал чувствовать какую-то недосказанность, мелкие несоответствия в ее намерениях и действиях. Он не понимал, что на самом деле происходит, и это раздражало его более всего.

Конечно, можно было бы нанять хорошего частного детектива, который профессионально проследил бы за супругой, обрисовал круг ее знакомств, занятий в свободное время и пр. Но Игорю не хотелось делиться своими сомнениями ни с кем. «Жена Цезаря должна быть вне подозрений!» — считал он. Во всяком случае, вне подозрений со стороны посторонних.

Окольными путями его вывели на известного в узких кругах компьютерного гения, который разрабатывал такие программы, которые не снились даже спецслужбам. Стоили услуги его очень дорого, но он мог сделать почти все. А задание, полученное от Игоря, вообще показалось ему крайне простым, поэтому и было оценено в какие-то двадцать тысяч долларов. Нужно было получить возможность отслеживать перемещения человека, читать его эсэмэс-ки, а также контролировать звонки и выборочно писать разговоры. Конечно, легально все это сделать вполне возможно, но только с санкции суда и при наличии достаточно веских оснований для ее выдачи. А круг спецслужб, которым это разрешается, весьма широк. И главное — когда в игру вступают спецслужбы, суд, сотовые операторы, то утечка почти неизбежна. Все зависит только от того, сколько за нее будет заплачено. Вот поэтому и требовалась оригинальная персональная программа, которая в конце концов была разработана и установлена на личный коммуникатор олигарха. В целях сохранения конфиденциальности номера телефонов супруги, за которыми должен был вестись контроль, он вводил в программу сам.

Установленный софт работал без всяких сбоев. На карте с точностью до пяти метров показывалось местонахождение автомобильного телефона жены и двух ее сотовых, в мощной памяти коммуникатора записывались все отправленные и полученные эсэмэс-ки, разговоры писались во временную папку, а потом автоматически копировались в компьютер. Шли недели, а результатов никаких не было. Дом, фитнес-клуб, магазины, бассейн, косметический салон — маршруты были вполне обычными. Все контакты мужского пола были Игорю известны, в передаваемых и получаемых сообщениях не было абсолютно ничего непонятного. Пару раз, правда, на вопрос мужа красавица Лидочка (так звали даму) немного сбивчиво отвечала по своему сотовому, что находится в машине. А сравнение местоположения сотового телефона и автомобильного, который испускал сигнал даже тогда, когда был выключен, показывало, что между ними расстояние как минимум несколько десятков метров. В обоих случаях это происходило, когда она выезжала в район Нового Арбата.

Игорь Викторович даже выехал однажды в тот район и с помощью засеченных его коммуникатором координат проверил, что находится на том месте, где был зафиксирован телефон супруги. В доме № 9 по Новому Арбату было зарегистрировано множество организаций: от Совета Федерации Федерального собрания РФ до туристических агентств, офисов продаж, косметических кабинетов, магазинчиков, аптечных пунктов и прочего. Проверить, в каком из полутысячи офисов побывала дважды Лидия Володина, не представлялось возможным. Олигарх, правда, пошел даже на то, чтобы лично обратиться в бюро пропусков с основательно профинансированным запросом, не посещала ли его жена режимные организации в здании. Выяснилось, что никаких заявок на пропуск для нее не поступало.

И тут Игорь Викторович решил пойти ва-банк, заказав компьютерщику, к которому он уже обращался, новую программу, которая давала бы ему возможность использовать телефон жены в качестве своего рода «дистанционного жучка». Поздно ночью, когда супруга уже крепко спала (внимательный муж позаботился о том, чтобы в бокал шабли за ужином попало достаточно снотворного), он взял ее телефонный аппарат и отнес на первый этаж дома, где его уже ждал мастер по созданию устройств и программ шпионажа и контршпионажа. Минут тридцать он «прокачивал» телефоны супругов, добиваясь как можно более стабильной работы сопряженных устройств. Наконец цель была достигнута: даже при вынутом аккумуляторе телефон Лисички (так называл Игорь Викторович свою супругу за золотой цвет волос) исправно транслировал все то, что происходило в радиусе пяти — семи метров от него. Достигалось это за счет интегрирования в схему аппарата малюсенеького источника питания на основе одного из изотопов плутония. Кроме того, местоположение телефона определялось теперь не только в горизонтальной, но и в вертикальной проекции.

Несколько дней подряд потерявший покой и сон супруг внимательно следил за перемещениями своей благоверной, дожидаясь, когда она наконец отправится в сторону Нового Арбата. И вот этот день настал! Мобильник Лидочки снова дислоцировался в районе дома № 9 по Новому Арбату, причем находился на высоте чуть выше уровня земли. А прослушивание (о ужас!) принесло олигарху не просто ощущение давно уже не испытывавшейся им ревности — услышанное повергло его в бешенство. Тяжелое дыхание, сначала сдавленные, а потом громкие и страстные женские крики, мужской смех, не очень хорошо слышные комментарии и подбадривающие возгласы, один из которых: «Лидуня, трахни ее!» — чуть не свел бедного страдальца с ума.

Езды от «Раффайзен банка» на Смоленской, где был в этот момент олигарх, до Нового Арбата было три минуты. Приказав водителю остановиться около магазина «Юпитер», Игорь Викторович достал любимый в свое время Джеймсом Бондом «Вальтер РРК», на всякий случай лежавший в нише под подлокотником заднего сиденья, передернул затвор и сунул оружие в карман. Затем вышел и, ориентируясь по экрану своего коммуникатора, пошел к зданию. К его удивлению, искомая точка находилась где-то в недрах фотомагазина. Он, держа руку в кармане, вошел внутрь, а затем направился к двери в служебные помещения. Открыв ее, посмотрел на дисплей. До цели оставалось каких-то несколько метров. Вдруг дорогу ему преградил рослый охранник в черном костюме. «Сюда посторонним нельзя! — сказал он с видом, не допускающим возражений. — Немедленно покиньте помещение! Там сейчас финал». Пропустив мимо ушей слова о финале, взволнованный муж выдернул из кармана пистолет и, ткнув не ожидавшего такого поворота дела охранника стволом в район печени, коротко сказал: «Веди!»

Повинуясь его приказу, охранник повернулся и пошел к металлической двери, из-за которой слышался приглушенный шум и какие-то возгласы. Затем, очень четко чувствуя, что пистолетный ствол упирается ему между лопаток, парень стал нажимать кнопки кодового замка. Дверь открылась, Игорь Викторович оттолкнул охранника и неслышно зашел внутрь. Картина, которую он увидел, поразила его не меньше, чем звуки, которые он услышал в своем коммуникаторе десять минут назад. В не очень большой, площадью метров двадцать, комнате был установлен подиум, на котором возвышался стол с вбитыми в него стальными штырями. За столом сидели две женщины в довольно откровенных, но спортивных купальниках. В одной из них он узнал свою родную жену. Покраснев от напряжения до корней волос, маленькая и, казалось, хрупкая Лидочка всеми силами старалась прибить к столу руку своей соперницы, юной брюнетки мощного атлетического сложения. Сидевшие на стульях мужчины, которых было с десяток, подбадривали участниц громкими возгласами. Наконец под одобрительные аплодисменты Лида дожала-таки соперницу и встала с места. Игорь тихонько открыл дверь и вышел. «Извини, братан, — сказал он испуганному охраннику, — ошибочка вышла». Затем неторопливо пошел к выходу из здания, а выйдя на улицу, вытащил из своего аппарата сим-карту, а сам прибор, нафаршированный последними достижениями современной науки и техники, что есть силы грохнул об асфальт. Затем на всякий случай похрустел каблуком по бренным останкам и поспешил к своему «Майбаху».

Вечером он был необычно предупредителен к жене, а ночью, как никогда в последние годы, нежен. «Какая ты все-таки у меня сильная женщина, Лисичка, — сказал он ей, засыпая, — какая маленькая и сильная…» А супруга, приятно удивленная отношением мужа, еще долго думала о том, что же такое случилось, что он вдруг стал так ласков и внимателен к ней…

— А что, Иван Васильевич, а можно ли в наших телефонах установить подобные описанным мною функции? Прослушивать разговоры противника — это очень важно, не правда ли?

— Когда, Роман Львович, эта история-то происходила? Года два-три назад, наверное? В те времена все это было вполне актуально. А сегодня техника ушла значительно дальше. Как вы уже успели убедиться, определение местонахождения любого аппарата у нас возможно как в горизонтальной, так и в вертикальной проекции. А вот насчет маленьких запасных источников энергии… Если, конечно, вам не жаль своих чисто мужских способностей, то я вам хоть сегодня вставлю в аппарат изотопный источник, хоть урановый, хоть плутониевый. С ним вам вообще телефон заряжать не нужно. Опять же и о женщинах мысли не будут мешать. Не сразу, конечно, но через пару месяцев у вас проявится стойкая импотенция. Неизлечимая, кстати. Ну что, будем «вечный аккумулятор» ставить?

Я вежливо отказался от такого сомнительного с точки зрения сохранения способности к размножению технического новшества. Соратники с моим мнением оказались полностью согласны. Особенно кипятился Жоржик:

— Я бы вообще такие ужасные вещи запретил! Они ведь и экологии тоже вредят наверняка!

— А вот как насчет прослушивания разговоров вероятного противника?

— В этом, — сказал китаец, — проблем абсолютно никаких нет. Поскольку наши телефонные аппараты достаточно маленькие, впихивать в каждый из них эту функцию было бы достаточно сложно. Поэтому для прослушивания разговоров противника и контроля эсэмэс вам нужно выйти на головное устройство, то есть мой компьютер, нажав два раза на символ «звездочка» и набрав 117, еще раз «звездочку» и номер абонента. А затем, если нужно читать сообщения, нажимаете «решетку» один раз, а если нужно слушать разговор и записывать его, то два. Затем кнопка «посыл вызова», и через десять секунд услуга работает на вашем аппарате. А остальные функции ваших телефонов и имеющейся у нас спецтехники мы обсудим немного позже.

Со вкусом отобедав, мы снова погрузились в «Шевроле» и отправились в сторону моего знакомого ювелира Абрама Семеновича Кацмана, который должен был выдать мне заказанные серебряные пули для маузера. Чтобы не смущать его появлением нашей разношерстной армии, я дал Шурику приказ остановиться в близлежащем переулке и пошел в магазинчик один. Как обычно в таких случаях, Абрам закрыл дверь, повесив табличку «Перерыв», опустил жалюзи и принял таинственный вид.

— А что, Роман Львович, монетку-то свою вы продать все-таки не надумали? Никогда бы не поверил, что за какой-то поддельный рубль, пусть даже платиновый, могут предлагать триста тысяч долларов…

— Я предлагал не триста, а пятьсот. — С этими словами из-за шторы, закрывающей вход в личный кабинет ювелира, вышел человек с пистолетом, в котором я узнал директора казино «Мефисто». — Любезнейший Абрам Семенович просто ошибся. И глупо было бы оставлять такую ошибку без последствий…

Выстрел из пистолета с глушителем прозвучал совсем негромко. Тело ювелира еще оседало на пол, а дымящееся дуло оружия уже смотрело на меня. И это, похоже, ничего хорошего мне не сулило.

— А теперь, господин Трахтенберг, медленно вытащите руку из кармана (я обнаружил, что моя правая рука сжимает в кармане новенький телефон) и давайте поговорим насчет вашего выигрыша, странных монет и не менее странных несчастных случаях с сотрудниками нашего казино…

Мои пальцы скользнули по клавиатуре и нащупали цифру «9». Как там говорил Цан? «Смешать, но не взбалтывать?». Нет, вспомнил! «Нажать и не отпускать». Я нажал на девятку и удерживал ее до тех пор, пока поднимающееся дуло пистолета не вышло на уровень моих глаз. Затем неторопливо стал вытаскивать руку из кармана.

— А телефончик ваш сюда давайте, он у меня целее будет. Да и что нам с вами тут-то беседовать? Давайте-ка отъедем в одно замечательное место в ближнем Подмосковье, там и пообщаемся. Вы, кстати, весьма недипломатично этот гостеприимный подвальчик покинули. Ушли, можно сказать, по-еврейски…

— А по-еврейски это как?

— Как будто вы не знаете? По-английски это просто уйти незаметно. А по-еврейски — это еще что-нибудь на память прихватить. Вот вы и прихватили: чужой автомобиль, служащего казино и пару антикварных вещиц. А мы ведь музей со временем хотели открыть…

— Да нужен он мне, этот ваш сраный «Ситроен»! Я в нем даже ноги вытянуть не мог нормально, потом болел целый день. Он на спецстоянке в Питере стоит, вас дожидается…

— Ноги вы протянете, и уже скоро, это я вам, как директор, могу пообещать. А в «Ситроене» мы с вами еще напоследок покатаемся, только вам, уж извините, придется багажник осваивать, думаю, это надежнее будет.

Я наконец вспомнил, как зовут директора.

— А вот вам, Анимал Гитамович, какая выгода от нашей беседы будет? Казино ваше все равно уже прикрыли, соратников никого не осталось, все учредители в Швейцарии, наверное. Вы-то, кстати, почему не там?

— Да вот, за вами приехал. За монеткой вашей, да и другие дела надо порешать. А рубль-то ваш, он не полмиллиона стоит и не миллион. Для кое-кого он вообще бесценен. Пойдемте, однако, а то до темноты не справимся. Меня ведь в Шарике самолет ждет… Кстати, никакой я теперь не Анимал Гитамович, а гражданин Чехии пан Иржи Попердел. Ударение, кстати, на первом слоге, хотя вам это уже не важно.

— Все равно смешно, — мрачно сказал я и, повинуясь указаниям новоиспеченного шенгенца, пошел к двери.

Когда мы вышли из ювелирной лавки и пошли к стоявшему неподалеку черному «Ситроену», на улице практически никого не было. Только около телефона-автомата стояла целующаяся парочка. К своему удивлению, я узнал во влюбленных Цана и Жоржика, причем рука китайца весьма основательно обхватывала скромную ягодичку француза.

— Совсем стыд потеряли, пидоры, — достаточно громко сказал директор казино, не забывая при этом упираться мне в спину пистолетом, на который был сверху накинут его пиджак.

И тут Жоржик сыграл обиду:

— Вы — гомофоб! Таким не место на московских улицах в XXI веке!

Попердел уже было собрался пристрелить наглеца и на секунду отвел пистолет от моего позвоночника, направляя его в сторону «влюбленных». В этот момент сзади раздался свист, сопровождавшийся резким выдохом и хрустом ломающихся костей. Когда я обернулся, то увидел лишь страшные последствия мастерского удара: тело бывшего директора казино, у которого вместо верхней части головы была какая-то красно-белая каша, лежало на асфальте, только ноги его чуть-чуть дергались. А над ним стоял, довольный содеянным, Шурик.

— Ну Гитамыч дает! — восхитился он. — В кои-то веки сам на дело вышел. А ведь обычно других подставлял… — Затем взял пиджак директора и стал задумчиво протирать им окровавленный кистень. Потом кинул пиджак на голову убитого и спросил меня:

— Ну как, Львович, настроение?

Настроение у меня, несмотря на испытанное потрясение, было несколько лучше, чем несколько минут назад, когда я под прицелом пистолета должен был в комфортабельном багажнике «Ситроена» выезжать в «загородный офис».

— Шурик, между прочим, ты только что натурально замочил не какого-то там Анимала Гитамовича, а господина Иржи Попердела из Чехии, вернее, бывшего господина… Кстати, ударение в его фамилии — на первом слоге. Впрочем, это ему уже не важно. Так вот, бери у этого опездола ключи, открывай багажник его машины и грузи труп. И мой телефончик, он у него в кармане, тоже не забудь. А вы, ребята (кончившие к этому времени обниматься Цан и Жоржик замерли в ожидании указаний), сходите в лавку и заберите с прилавка пакет с серебряными пулями. Они нам еще понадобятся. И проследите, чтобы на двери была табличка «Закрыто».

До моего дома мы доехали без приключений, тем более что с кончиной директора «Мефисто» опасность подвергнуться нападению сводилась к минимуму. Но все равно, наученные горьким опытом, мы при выходе из микроавтобуса были весьма осмотрительны. Назначив встречу для уточнения плана действий и инструктажа по использованию спецсредств на завтрашнее утро, я распустил своих бойцов, предварительно вынеся им благодарность за проявленную смекалку и личное мужество.

— Да что вы, Роман Львович, — сказал при этом простодушный Жоржик, — нам с Иваном Васильевичем было даже приятно, правда, Ваня?

При этих словах Цан густо (насколько густо это возможно у китайцев) покраснел. Я погрозил им пальцем и промолвил:

— Смотрите у меня, шалунишки! До завтра!

Отдохнуть от пережитых потрясений мне не удалось: уже через полчаса ко мне заявились Рамиль и Тыну, притащившие здоровенный мешок с оружием, боеприпасами и прочей амуницией. С гордостью демонстрируя мне приобретенные ими предметы боевого назначения, подполковник выдал мне упаковку маузеровских патронов, на которой был изображен фашистский орел со свастикой в когтях. Под ним была надпись: «Waffenfabrik Augsburg. 9 mm. Mauser patronen. 500. 07.07.1937».

— Надо же, — сказал я, — семьдесят лет с лишним пролежали. А срок хранения у них есть?

— Насчет маузеровских — не знаю, но вот мы в милицейском тире на улице Наметкина пробовали стрелять патронами выпуска 1913 года из трехлинейки, ни разу осечки не было. Думаю, что немецкие тоже должны быть в порядке, тем более что на складе хранились, видишь, никакой коррозии нет, даже надписи сохранились.

— Тыну, вот тебе мое командирское задание на вечер: берешь эту упаковку, мешок с серебряными пулями и снаряжаешь мне полсотни единиц боеприпасов. Но до этого нам с тобой нужно будет посетить эстонское посольство, отметить твой паспорт для продления визы, да и по своим ты, я думаю, уже соскучился…

Когда мы приехали в посольство Эстонии и я попытался объяснить светловолосой девушке в окошке цель нашего визита, она, медленно растягивая слова, сообщила мне, что прием частных лиц на сегодня уже закончен и нам нужно записаться в очередь на завтра, причем она готова внести наши данные в специальный журнал. Тут стоявший рядом Тыну достал свой паспорт и неожиданно быстро заговорил по-эстонски. Из всей его речи я понял только слово «Трахтенпперк», повторявшееся раз пять. Блондинка посмотрела на меня:

— Прафда? Фы тот самый Трахтенпперк?

Я достал свое удостоверение с орлами и начальственными подписями, чем произвел на молодую особу неизгладимое впечатление. Она замерла секунд, наверное, на десять, после чего наконец улыбнулась:

— Фам, госпотин Трахтенпперк, к первому секретарю посольства, госпотина посла сейчас нет ф Москфе. Я профожу фасс…

Первый секретарь, представившийся нам как «просто Яак», оказался на диво шустрым и деятельным молодым человеком. Интересно, что у него не было даже следа эстонского акцента. Говорил он по-русски, скорее, излишне правильно. Мне даже пришла мысль, что без эстонской разведшколы тут не обошлось. Но дело свое он знал. Как только в нашем разговоре всплыли имена Юри и Мартина, он тут же предоставил себя в наше распоряжение. Достав из сейфа печать, он поставил в паспорт необходимую отметку и тут же перезвонил в консульское управление МИДа России, чтобы нам без задержек оформили продление визы. Потом, еще раз взглянув в паспорт Тыну, он встал и торжественно сообщил:

— Уважаемый господин Тыну Вилль! От имени и по поручению Министерства юстиции Эстонской республики сообщаю вам, что ваш отец, господин Арвид Вилль, сегодня в 15 часов освобожден из тюрьмы «Виру» в городе Йыхве под подписку о невыезде. Формальная причина досрочного освобождения — ухудшение здоровья, но вам, думаю, об этом беспокоиться не следует. Так заверили меня в министерстве. Сегодня вечером он уже будет дома, и вы сможете с ним поговорить по телефону. С завтрашнего дня он будет проходить курс реабилитации в курортно-медицинском центре Вильянди. Удачи вам и поздравляю с торжеством справедливости! А вас, господин Трахтенберг, мы будем всегда рады видеть в нашей стране!

Распрощавшись с любезным господином Яаком, мы отправились в Неопалимовский переулок, чтобы в консульском департаменте завершить формальности с паспортно-визовым обеспечением моего бойца. Около здания мы увидели десятка полтора молодых ребят в черных куртках, которые чего-то ждали. У некоторых из них на лицах были синяки и ссадины. Тыну сразу признал в них своих бывших соратников по отряду «Память „Эрны“» имени Альфонса Ребене. Выяснилось, что они, задержавшись в Питере, просрочили свои визы и, опасаясь питерских ментов, от которых, равно как и от болельщиков из «Невского фронта», основательно пострадали, двинули в Москву. И вот теперь они без денег на обратную дорогу тщетно обивали пороги разных учреждений, чтобы их отправили на родину. Мягкосердечный Тыну тут же раздал им полторы тысячи долларов, которые в качестве подъемных получил у меня, и мы с ним прошли в управление. Формальности по продлению визы были недолгими. Минут через десять мы вышли из здания и увидели следующую картину: отряд омоновцев со щитами и дубинками окружил остатки фашистского войска и теснил их по направлению к автобусу с зарешеченными стеклами. Тыну было рванулся, чтобы помочь своим, но я мягко, но решительно удержал его:

— Давай мы решим этот вопрос по-другому.

Я подозвал Рамиля, сидевшего за рулем моего «Лексуса» с начальственными номерами и мигалками, и мы подошли к омоновцам.

— Так, — сказал я, — кто тут у вас старший? Быстро ко мне!

От такой наглости омоновцы на секунду опешили. В это время Рамиль достал свое удостоверение центрального аппарата МВД, показал его бойцам и скомандовал:

— Выполнять!

Возбужденный столкновением майор неторопливо подошел к нам. Подполковник показал ему свою ксиву еще раз и сказал, указывая на меня:

— Знакомьтесь. Трахтенберг Роман Львович. Руководитель спецгруппы.

Тут пришло время и мне показать свой документ. Увидев его, майор вытянулся по стойке «смирно», отдал честь и отрапортовал:

— Майор Иванов, московский ОМОН. Выполняем задание по зачистке территории от скинхедов!

— Да никакие они не скинхеды, обычные эстонские фашисты. Знаете, чтобы у нас не было дипломатических осложнений, давайте-ка лучше в централизованном порядке заведем их в консульское управление, чтобы им продлили визы, а затем вы проконтролируете, чтобы их отвезли на Ленинградский вокзал к таллинскому поезду. Деньги на билеты у них имеются. Задание понятно?

— Так точно, товарищ Трахтенберг! Разрешите выполнять?

— Вольно, майор! Выполняйте!

Майор повернулся на каблуках, быстро дал какую-то команду своим бойцам, и те строем погнали унылых эстонцев в консульское управление, к ужасу его персонала, наблюдавшего из окон все происходящее. Мы же не стали дожидаться конца операции и отправились в сторону дома.

По дороге у меня возникла шальная мысль: а не заехать ли нам в казино «Мефисто», осмотреться да и поужинать? Помнится, улитки там были замечательные, да и от фуа-гра Рамиль и Тыну не отказались бы. Поэтому я дал команду Дугушеву, сидевшему за рулем, двигаться в сторону заведения. Он удивленно посмотрел на меня, но (дисциплина!) не сказал ни слова. Немного отошедший от свалившихся на его голову событий, связанных с суверенной Эстонией и ее гражданами Тыну собрался с духом и выдал такую тираду:

— Госпотин Трахтенпперк! От себя и всей моей семьи я блакотарю фасс за освопождение моего отца госпотина Арвида Вилля! Фы фсегта бутете нашим гостем в Вильянди. И фаше участие ф сутьбе педных эстонских парней, тоже достойно высокой моральной оценки. Тумаю, Эстонская Респупплика фасс не запутет!

После этого он протянул мне свою руку, которую я с чувством глубокого удовлетворения и пожал.

Охранники казино «Мефисто», в здании которого по случаю проверок был открыт только ресторан, разинув рты, наблюдали, как из «Лексуса» со спецномерами и мигалками, припарковавшегося прямо у входа, выгружается наша компания. Сначала с переднего сиденья выскочил Тыну в куртке с надписью «Россия» и с брезентовой сумкой, в которой достаточно явственно угадывались контуры автомата. Он встал спиной к машине и лицом к охранникам, держа руку внутри сумки. Затем с водительского места вышел Рамиль в штатском, но с угадывавшейся под пиджаком здоровенной кобурой и открыл мне заднюю дверь. После этого мы встали в боевой порядок. Дугушев — впереди, я в середине, эстонский боец — сзади. В холле подполковник показал старшему охраны удостоверение и дал приказ: «Рамку отключить! Идет спецгруппа!» Мы прошли через немедленно выключенную рамку металлоискателя и под удивленными взглядами персонала направились в ресторан. Спокойно уселись за моим любимым некогда столиком и стали изучать меню. Точнее, изучали меню мои телохранители, я же сразу попросил бутылку «Фэймос Трахтенберга», улитки и фуа-гра по числу персон. Затем Тыну заказал мраморную говядину, а Рамиль — бараньи ребрышки гриль. Наклонившийся ко мне официант вежливо сказал:

— А что, Роман Львович, вы свою диету уже закончили? В последнее время вы ведь только салат у нас заказывали, «Цезарь»…

— Да-да, диета, «Цезарь»… Принесите-ка два!

Официанты залетали по залу ресторану с шелестом, чуть не сбивая друг друга, чтобы как можно скорее выполнить наш заказ. И тут я вспомнил историю Богомолова о первом посещении им итальянского ресторана в начале девяностых. Тогда подобные заведения в Москве можно было пересчитать по пальцам. Отличались они высокими ценами, не менее высоким уровнем пафоса и среднего качества едой и обслуживанием. Богомолов вместе со своим тогдашним приятелем, имевшим отношение к криминальным кругам, отправился пообедать. Заняв места за столиком, молодые люди изучили меню и сделали заказ. Прошло десять минут, никаких блюд им не принесли. Через двадцать подошел официант и неторопливо разложил приборы. Через тридцать были убраны меню и принесены салфетки. А через сорок терпение у спутника Богомолова, которого звали Влад, лопнуло. Высмотрев маячившего где-то вдалеке официанта, он махнул ему рукой. Официант чинно приблизился к столику и поинтересовался, чего изволят уважаемые сеньоры. Сеньор Влад задал короткий вопрос: «Еда где?», на что получил следующий ответ от служителя заведения: «Видите ли, уважаемые гости, в концепции нашего ресторана содержатся положения, которые определяют временные рамки обслуживания клиентов. Для начала они должны насладиться изысканными интерьерами зала, послушать легкую приятную музыку, насладиться волшебными запахами, исходящими с кухни, если хотите, даже немного проголодаться…» При слове «проголодаться» Влад понимающе кивнул головой и жестом попросил официанта наклониться к нему. Затем по-товарищески положил ему руку на шею и с довольно приличным усилием опустил его голову на стол. Официант резко выпрямился. Из разбитого носа текла кровь… «Бегом!» — сказал Влад и удобнее уселся в своем полукресле. Прижимая к лицу салфетку, официант вприпрыжку понесся на кухню. Нужно ли добавлять к этому, что все блюда появились на столе через пару минут?

Так вот, пока я размышлял о столкновении европейской культуры обслуживания с отечественными реалиями, официанты «Мефисто» уже полностью обеспечили нас пищевым и алкогольным довольствием, как будто это именно их стукнули мордой об стол. Впрочем, если уж придерживаться философского осмысления происходящего, то физиономией об стол было ударено все заведение. Причем ударено именно моим спецподразделением. Не знаю уж почему (я в принципе человек не мстительный), но это внушало мне чувство торжества справедливости…

Улитки были дивно хороши, а вот соус к фуа-гра явно пересластили, о чем я не преминул сказать ресторанному администратору. Он в свою очередь, попробовав соус, выразил полное согласие с моим мнением. Подозванный им официант немедленно унес наши чуть тронутые блюда на кухню, а через несколько минут принес нам новые порции. Подошедший следом администратор осведомился у меня, как мне нравится «усовершенствованное» блюдо. Я в приступе вредности хотел было сказать, что на этот раз соус слишком кислый, но не стал этого делать, поскольку он абсолютно соответствовал принятым нормам. Мы с соратниками подняли стаканы с «Фэймос Трахтенбергом» за успех нашей предстоящей миссии, но, памятуя о прослушках и видеоконтроле, обсуждать тему будущей спецоперации не стали. Затем я в свою очередь провозгласил тост за чудесное освобождение господина Арвида Вилля из эстонской тюрьмы, а подполковник предложил выпить за здоровье «отца-командира» (то есть мое). С последним я с удовольствием согласился и выпил ледяной янтарной жидкости. Вечер становился все более приятным, а ощущение того, что мы являемся хозяевами в логове наголову разбитого врага, придавало нам еще больше гордости.

Между делом я поинтересовался у Расула, как выглядит гурт его монеты, и был абсолютно не удивлен, увидев на нем не какие-то там милицейские эмблемы, а выбитые рядом с каждой из стандартных пятиконечных звездочек мусульманские полумесяцы. Меня, кстати, довольно долго и настырно преследовали мысли относительно происхождения рублевых талисманов и того, есть ли в их появлении и образе действия какая-либо закономерность. Единственными общими местами были определенные волшебные свойства талисманов (у каждого их обладателя — разные), да еще сами монеты, за исключением материала, из которого они были изготовлены, и значков на гурте, явно связанны с владельцами рублей. Но чтобы уточнить происхождение монет, я все-таки решил, что при удобном случае задам соответствующий вопрос Алексеичу, который рассказал всего лишь о том, что монеты были кем-то переданы его отцу. Правда, зная его манеру увиливать от прямых ответов, я сильно сомневался в том, что любопытство мое будет удовлетворено.

Обед близился к концу, когда ко мне подошел администратор и, извинившись за то, что прерывает наш досуг, передал мне визитную карточку, сообщив, что председатель совета учредителей ООО «Мефисто» хотел бы со мной переговорить, если можно, сегодня. На карточке была уже знакомая мне надпись «Александр Чертков. Президент». Я жестом остановил уже начавшего удаляться начальника официантов и поваров и попросил у него ручку. Взяв ее, размашисто написал: «Я же писал тебе: „Пошел ты, Чертков, в жопу! Ты что, не понял?“» После этого лихо расписался и гордо сказал:

— Таков будет мой ответ!

Администратор осторожно взял визитку и положил ее, надписью вниз, на специальный серебряный подносик. Затем неторопливо двинулся в сторону служебных помещений.

Мы же, закончив обед десертом из фруктов в карамели, поднялись и пошли к выходу. Официанты выстроились перед дверями заведения и провожали нас подобострастными, но, на мой взгляд, несколько испуганными улыбками. А пугаться им было от чего. Приехав домой и включив наконец телевизор, я неожиданно увидел в нем знакомое лицо. А голос за кадром сообщал следующее: «Как сообщили нам в пресс-службе ГУВД Москвы, сегодня около 19 часов на Ленинградском шоссе в районе дома № 64 произошел прорыв магистральной линии канализации и одновременно трубы теплотрассы. По сообщению Мосводоканала, причиной аварии послужила усталость металла в трубах. Вырвавшиеся из трубопровода фекалии, смешавшись с кипятком, по-видимому, довольно долгое время заполняли огромную пустоту в грунте, образовавшуюся во время реконструкции Ленинградки. Ее ширина достигла пятнадцати, длина — двадцати, а глубина — не менее семи метров. Скорее всего, горячую массу определенное время удерживал от прорыва наружу только верхний слой асфальта. К сожалению, не обошлось без жертв. В 19 часов 40 минут мчавшийся на огромной скорости шестиметровый лимузин „Ситроен С-5 лонг“, обслуживавший известного бизнесмена, президента банка и председателя совета учредителей ООО „Казино „Мефисто““, вылетел на уже начавший трескаться асфальт и начал проваливаться вниз. Водителю чудом удалось выскочить из машины и добежать до края проезжей части. Автомобиль же на глазах многочисленных свидетелей скрылся в горячей зловонной жиже. Находившийся в нем, по словам водителя, Александр Чертков погиб на месте. По факту происшествия возбуждено уголовное дело».

«Однако так можно и манию величия приобрести, — подумал я, — мне что, уже достаточно написать гражданину записку, чтобы его судьба решилась тем или иным образом, хотя и не с первого раза? Надо будет как-нибудь попробовать отправить подобное послание корреспонденту „Пресс-газеты“ Пожаркину, который уж очень любит писать про меня вымышленные гадости. Впрочем, насмерть топить его я не стал бы: пусть он хоть разок сам похлебает говна, которым так любит обливать добропорядочных граждан, может быть, это ему на пользу пойдет».

А ведущий программы «Очередное происшествие» продолжал выпуск: «Список сегодняшних трагических событий, связанных с сегодняшним беспрецедентным прорывом канализации и теплотрассы на Ленинградском шоссе, едва не расширился. Примерно двадцать минут назад, когда специально обученные говнолазы (при этом слове ведущий удивленно поднял глаза) наконец зацепили тросами утонувший в яме „Ситроен“ с телом бизнесмена Александра Черткова, редактор отдела расследований „Пресс-газеты“ Вадим Пожаркин, видимо желавший первым сфотографировать извлечение машины из озера фекалий, в которое для охлаждения засыпали около трех тонн льда, привезенных с ближайшего хладокомбината, оступился и упал в фекальную массу. Более того, от неожиданности он хлебнул большое количество жидкости и стал тонуть. Говнолазы (тут ведущий снова поднял глаза вверх, как бы обращаясь к редакторам текста, и поморщился), бросив тросы, поплыли спасать тонущего Пожаркина, голова которого уже не появлялась между кусками экскрементов и еще не растаявшего льда. Когда тело журналиста извлекли из воды, он не дышал. Его спас находившийся рядом сотрудник той же газеты Матвей Профанцев, с криком „Ваденька, милый, не умирай!“ немедленно начавший делать Пожаркину искусственное дыхание методом „рот в рот“. Через минуту из горла Пожаркина хлынул поток коричневатой жидкости, и его дыхание, под дружные аплодисменты собравшихся, было восстановлено. Несмотря на это, его вместе с коллегой, также получившим при проведении реанимационных мероприятий порцию (ведущий сделал паузу и погрозил кому-то пальцем), свою порцию фекалий, было решено прямо на ассенизационной машине доставить в ближайшую больницу».

Во избежание дальнейших жертв я решил немедленно выключить телевизор, хотя какую-то секунду я все же боролся с искушением наказать кого-нибудь из тех, кто, на мой взгляд, такое наказание заслужил. Несомненно, ощущать себя способным влиять на судьбы людей в режиме реального времени — это дело приятное, но, как мне представляется, уж очень хлопотное. И самое главное тут — появление сомнений в том, правильно ли ты поступаешь. Я подумал и решил, что в данном конкретном случае действовал почти адекватно. Сомнения могли быть разве насчет несчастного Черткова. Он хоть и пытался меня убить и даже заказывал мне памятник, но все же был банкиром, а у них всякие там заказы — часть профессии. А вот в том, что касалось наказания Пожаркина, я ни капли не раскаивался. Правда, тут сомнения тоже были, но иного рода: вероятность, что заплыв в яме с дерьмом будет иметь для него позитивные последствия, была не особо велика. Хотя, возможно, неизбежная дизентерия его чему-нибудь научит. «Да, кстати, — подумал я, уже отходя ко сну, — надо купить завтра „Пресс-газету“, интересно, что они напишут по этому поводу. И опять же туалетная бумага у меня кончается…»

Ровно в семь сорок утра я поднялся с постели, зачем-то надел атласный халат, заложил правую руку в вырез на груди и, встав вполоборота, посмотрел на себя в зеркало. Несмотря на минимальное портретное сходство, увиденное живо напомнило мне картину под названием «Утро нашей Родины», на которой генералиссимус и вождь народов Иосиф Виссарионович Сталин стоял в точно такой же позе, правда не в халате, а в парадном белом кителе и оглядывал написанные в желтоватых тонах просторы с полями и заводами. «Блин, — подумал я, — еще треуголки мне не хватает, и можно будет скоро отправляться в психиатрическую клинику». За завтраком я вспомнил классический анекдот насчет того, как к психоаналитику пришел больной, которого тот лечил от мании величия. «Спасибо, доктор, — начал он с порога, — вы меня вылечили от мании величия. Теперь я — человек, фантастической, уникальной, просто феноменальной скромности!» На всякий случай я решил никому из соратников не рассказывать про свое общение с телевизором и некоторые появившиеся у меня паранормальные способности. Авторитет мой среди личного состава был и так на достаточно высоком уровне, приказания выполнялись без обсуждения, точно и в срок, так что волновать народ упоминаниями о труднообъяснимых явлениях смысла не было. Тем более что нам с подобными явлениями, похоже, предстояло еще неоднократно столкнуться.

Заметка на первой полосе «Пресс-газеты», которую притащили мне Шурик и Тыну, называлась «Наши герои». Приведу ее полностью: «Вчера вечером на Ленинградском шоссе произошла авария, принявшая масштабы экологической катастрофы. В результате мощного прорыва магистрального фекапровода и линии теплотрассы в пустоте под проезжей частью скопилось огромное количество горячей полужидкой смеси. Это привело к тому, что асфальтовое покрытие начало разрушаться и проваливаться. Одними из первых на месте происшествия оказались журналисты „Пресс-газеты“, наши неразлучные Вадим Пожаркин и Матвей Профанцев. Еще до приезда спасателей они предприняли все усилия для того, чтобы не допустить попадания в формирующуюся пропасть автомобилей и пешеходов. Однако автомобиль „Ситроен С-5“, игнорируя все предупреждения, на большой скорости вылетел на разламывающийся асфальт. Водителю чудом удалось спастись, в то время как машина скрылась в бурлящей жидкости.

Наши корреспонденты были единственными, кто в этой ситуации не потерял присутствия духа. В то время как Матвей Профанцев добился эксклюзивнонго интервью у шофера провалившегося в яму автомобиля, Вадим Пожаркин взял командование спасательной операцией на себя. Именно по его команде с ближайшего хладокомбината был привезен грузовик льда для охлаждения жидкости. И тут он узнал, что, по словам водителя, в машине остался известный банкир, председатель совета учредителей ООО „Казино „Мефисто““ Александр Чертков.

Услышав об этом, мужественный Пожаркин, в юности — мастер спорта по прыжкам в воду, с криком: „Может быть, он еще жив! Надо его спасти!“ — бросился в жидкость с глыбами льда, однако, ударившись головой об одну из них, потерял сознание и камнем пошел ко дну. Более пяти минут он пробыл под толщей грязной воды, пока наконец приехавшие фекалазы не извлекли его тело на поверхность. Профанцев бросился к другу и приложил ухо к его груди. Мужественное сердце Пожаркина не билось. Но Матвей, который, как и все сотрудники „Пресс-газеты“, знаком с методами оказания первой помощи, оттолкнув пытавшихся помешать ему, с позволения сказать, врачей, начал проводить комплекс реанимационных мероприятий, закрытый массаж сердца и искусственное дыхание. Через две минуты, когда все уже были уверены, что пострадавшего спасти не удалось, у Вадима Пожаркина появился пульс, а потом и дыхание. Собравшиеся наградили спасенного и спасателя бурными аплодисментами. Оба они были немедленно отправлены спецтранспортом в ближайшую больницу, где врачи диагностировали у них острое отравление продуктами человеческой жизнедеятельности. По самым оптимистичным оценкам, им предстоит пробыть под медицинским наблюдением как минимум несколько дней.

Коллектив „Пресс-газеты“, да и все ее читатели (а мы даже за такое короткое время получили более шести тысяч пятисот двух писем) желают нашим мужественным журналистам скорейшего выздоровления. Созданный вчера вечером общественный комитет по поддержке фекаспасателей на своем первом заседании решил обратиться к руководству страны с ходатайством о представлении наших героев к высоким государственным наградам. Держитесь, ребята!»

«Да, — подумал я, — если бы они так писали обо мне, то я, пожалуй, получил бы уже штук двадцать госнаград. Чего стоил один только мой поединок с фашиствующим клоуном Моховым!» После этого я аккуратно сложил желтую газетку, в который раз подивившись предусмотрительности редакции, печатающей ее на такой мягкой бумаге, и метко бросил в открытую дверь туалета, где она и заняла приличествующее ей место.

Засвечивать конспиративную квартиру Веры Григорьевны мне не хотелось, так что для общего сбора, инструктажа, примерки и подгонки обмундирования и амуниции я с ее же подачи арендовал небольшой спортивный зал на территории завода гальванопластики, где она некогда работала. Главным достоинством этого помещения было то, что оно находилось на закрытой, охраняемой территории, куда машины пропускались по специальному разрешению. Зато внутри было абсолютное спокойствие. Ни один человек не имел права самовольно войти в зал, когда там занимались «арендаторы».

Обстановка в спортзале сильно напоминала те моменты из фильмов с участием Арнольда Шварценеггера («Коммандо», «Хищник» и пр.), где он готовился к решительной битве с силами зла. Но не без гордости я отметил, что подобных нашим гаджетов у калифорнийского губернатора не было. На спортивных матах были аккуратно разложены суперсовременные телефоны, рации (на случай отсутствия телефонной связи), приборы ночного видения, зарядные устройства, подключавшиеся к любому электрокабелю, фонари, ножи, магазины для автоматов и пулемета, патроны, гранаты шокового действия. Отдельно лежали автоматы МР-40 и «узи», пулемет Калашникова, пистолет Рамиля «Шквал» и мой маузер. Шурик, начитавшийся книг Дмитрия Глуховского, в порядке личной инициативы даже притащил хранившийся у кого-то из его друзей портативный огнемет ПОГ-22. Холодного оружия ему, видимо, было недостаточно. Впрочем, его кистень, отмытый от крови Попердела, и жуткого вида кусачки лежали рядом с прочим оружием. Около стены были разложены фляги, противогазы, личные аптечки, пакеты с сухим пайком, а на специально закупленных вешалках висели наши боевые костюмы. Каски и бронежилеты попросту свалили в углу, поскольку их мы должны были подгонять в последнюю очередь.

Вера Григорьевна вместе с Рогаликом оборудовали в раздевалке примерочную, чтобы каждый боец мог не только попробовать, насколько удобно сидит на нем форма, но и увидеть себя в зеркале. Проблем с точностью размеров, впрочем, не возникало, поскольку наметанный глаз Клюшки и ее умение обращаться со швейной машинкой сделали свое дело. Единственным недовольным был Жоржик, требовавший сделать ему «гульфик чуть объемнее, а ягодички, наоборот, обтянуть». Обычно спокойно относившаяся к пожеланиям бойцов Вера Григорьевна выразилась в том смысле, что он идет не на блядки какие-нибудь (Жоржик тут же запротестовал), а выполнять важнейшую миссию государственного значения. Утешило француза лишь то, что выданная ему бронированная раковина для защиты гениталий была достаточно внушительного размера и, будучи надетой поверх камуфляжных брюк, делала его чем-то похожим на Бэтмена.

Пока Цан возился с боевыми шлемами, устанавливая в них переговорные устройства, сопряженные с телефонами, рациями и главным компьютером, Рамиль и Тыну снаряжали и готовили к бою оружие. Даже мой маузер был разобран, вычищен, смазан и снова приведен в боевую готовность. К двум двадцатизарядным магазинам, оснащенным патронами с серебряными пулями, добавился еще один десятизарядный, купленный Тыну через Интернет. Пистолет подполковника и МР-40 также были «осеребренными», а вот боеприпасы для «узи» и «калашникова» — самыми обычными.

При распределении оружия особых проблем не возникало. Я упаковал в деревянную кобуру свой маузер, Дугушев повесил на пояс мощный «Шквал», Тыну в дополнение к МР-40 взял на себя пулемет, а Шурик, чуть не спаливший зал пробным выстрелом огнемета, был назначен ответственным за этот вид оружия. Цан, как истинный буддист, от оружия отказался, сказав, что в случае чего ему и знания ушу хватит. «Узи» хотели общим решением выделить Рогалику, но она сказала, что ей вполне достаточно ножа, и в качестве доказательства своих слов продемонстрировала, как с десяти метров пробивает им насквозь прилепленную жвачкой к стене двухрублевую монету. Школа Черкизона давала себя знать. В результате оружие агентов «Моссада» получил Жоржик, которому после этого Рамиль долго объяснял, что такое предохранитель и как меняется магазин. В омоновском боевом щите, который также получил французский легионер, была специальная бойница, что очень обрадовало Жоржика. Он, ввиду своей субтильной комплекции, мог абсолютно спокойно прятаться за щитом и безнаказанно вести огонь (если, конечно, не забывал про предохранитель).

Выполнивший свою часть работы Цан раздал всем пронумерованные каски с установленными в них переговорными устройствами. Слышимость была великолепная, а система управления оказалась столь простой, что даже Жоржик, абсолютный технический дебил, через полчаса персональных практических занятий научился связываться со всеми членами группы. При этом для нас не осталось незамеченным, сколь увлеченно с ним занимался наш китайский инструктор, терпеливо и нежно объяснявший ему, какие кнопки и когда надо нажимать.

Наконец все вопросы с экипировкой были решены, и я вкратце изложил личному составу первоначальный план наших действий. Через шесть часов, ровно в 22.00 мы должны были собраться в этом же зале, чтобы лишний раз проверить оружие, спецсредства и упаковать все необходимое в микроавтобус. Затем в 23.00 наша группа отбывала в сторону главного здания МГУ. Через зону «З» мы проникали внутрь (ключи для стальной двери Цан уже изготовил), затем с помощью Рогалика и Шурика, знакомых с топографией подвала, спускались на третий подвальный уровень и искали помещение № 313, в котором должны были оказаться ровно в полночь. Ну а дальше нам предстоял полный неожиданностей и опасностей путь в логово врага. Как именно он будет выглядеть, я своим бойцам не сказал. Причина была банальная: я сам этого не знал.

В результате, оставив вооруженного до зубов Тыну в качестве часового, мы погрузились в машины, и Шурик развез всех по домам. До начала выступления оставалось чуть больше пяти часов…

Глава 11

Не знаю, кто как готовится к решительному бою, а я лично предпочитаю прилечь. Это у меня с юности. Перед экзаменом, отправкой в армию, творческими дебютами, даже свадьбами я по мере возможности принимал, принимаю и, надеюсь, буду принимать впредь горизонтальное положение. Наиболее желательно, конечно, полностью раздеться и улечься в постель. При этом не самое главное, сколько удастся проспать, иногда это может быть и десять минут, главное — отключиться от мыслей о предстоящем событии.

В этот раз я сумел покинуть реальный мир ровно на два часа и проснулся значительно посвежевшим и готовым к решительным действиям. Неторопливо привел себя в порядок, тщательно побрился, выпил кофе (черный и без сахара), а затем принялся размышлять о том, каким же все-таки образом наша отчаянная семерка сможет нанести непоправимый ущерб дьяволу и его козням в одной отдельно взятой стране. Вспомнив слова Алексеича о том, чему именно мы должны в итоге воспрепятствовать, я подумал, что мне лично больше всего не хочется отдавать Грузии весь Краснодарский край с выходом к морю. И вообще, новая граница страны, которая прямыми линиями соединяла игровые зоны, мне тоже не нравилась. Да и сами храмы дьявола, то бишь казино, стали мне глубоко антипатичны, особенно после того, как «Мефисто» несколько раз посягало на мою жизнь. Настрой у меня стал формироваться самый что ни на есть боевой.

Занятый этими мыслями, я не сразу обнаружил, что щелкаю клавишами пульта, пытаясь переключать телевизионные программы, а они, гадины такие, переключаться не хотят. Точнее, цифры в правом углу экрана менялись, а вот картинка — нет. А на картинке какой-то человек, похожий на Эдварда Радзинского, не очень понятно жестикулируя, беззвучно открывал рот, пытаясь что-то сказать «дорогим телезрителям». Решив дать ему шанс, я включил звук.

— …был возведен по подобию усредненного надгробного храма, впитавшего в себя черты культовых сооружений различных народов: от египетских пирамид и сооружений инков и майя до древних восточных мавзолеев. Так что само название «мавзолей» не случайно. Мумия Ленина находится ниже уровня земной поверхности в специальном саркофаге, защищенном бронированным стеклом, которое было установлено после неудавшейся попытки взорвать тело Ильича гранатой.

Сам Ульянов завещал похоронить его рядом с матерью на Волковом кладбище в Питере, но советское правительство решило иначе. По мысли соратников вождя, мумия должна была символизировать то, что Ленин — вечно живой, и благодаря тому, что его визуальный образ сохранен в неприкосновенности, может влиять на события в стране. Долгое время ходила легенда о том, что Сталин раз в месяц по специальному подземному тоннелю проходил в Мавзолей и «советовался» с Ильичом. Конечно, можно этому не верить, но в чудом сохранившемся журнале регистрации посещения спецобъектов членами Политбюро за 1937 год, который лично вел комендант Кремля, есть отметки о ночных визитах Сталина в Мавзолей. Он спускался в подвал первого корпуса, откуда шли тоннели в Мавзолей и съездовскую камеру в 23.50, а возвращался в 1 час 15 минут. И все эти визиты приходились точнехонько на полнолуние!

Рассказ человека, похожего на Эдварда Радзинского не только внешностью, но и подвывающим голосом, весьма заинтересовал меня, особенно в той части, где говорилось о подземных ходах, и я весь превратился во внимание, пытаясь почерпнуть из него что-нибудь полезное.

— Мы уже говорили о том, что купол из бронированного стекла был установлен на саркофаге после неудачной попытки взорвать мумию Ленина противопехотной гранатой. Когда задержанного террориста допросили, он сказал, что хотел «взорвать земное воплощение дьявола».

Тут ведущий программы сделал паузу и сказал:

— Земное воплощение дьявола, вы поняли, Роман Львович? — после чего как ни в чем не бывало продолжал рассказывать об устройстве саркофага.

Особенно важным из услышанного мне показалось то, что на пьедестале во время профилактического осмотра совсем недавно были неожиданно обнаружены какие-то круглые выемки в количестве семи штук диаметром в 30 и глубиной чуть более 2 миллиметров, одна в головах и по две в ногах и по боковым сторонам саркофага. Надо ли говорить о том, что я немедленно измерил свой рубль и выяснил, что он идеально лег бы в упомянутую выемку. Насчет происхождения выемок ничего путного сказано не было, но сигнал до меня дошел. И уверенность в том, что нам нужно добраться через систему подземных ходов до Мавзолея и уложить наши талисманы в семь выемок вокруг ленинского гроба, крепла с каждой секундой.

По этому поводу я даже позволил себе налить граммов семьдесят пять «Фэймос Трахтенберга», которые, хорошенько разболтав со льдом, неторопливо выпил. А пока виски потихоньку обживался у меня в желудке, я посмотрел весьма познавательный, хотя и без каких-либо комментариев фильм об устройстве как надземной, так и подземной части Мавзолея. Теперь я довольно точно представлял себе конечную цель предстоящего нам путешествия, но вот о последствиях конкретных действий, типа укладывания талисманов в выемки вокруг саркофага, мог только догадываться.

Ровно в 19.40 фильм про Мавзолей закончился, и на экране, непонятно почему на двадцать минут раньше срока, появилась заставка «Вестей». Среди прочих новостей меня в первую очередь заинтересовало выступление президента, в котором он сказал, что решение о закрытии игорных заведений в нашей стране и переносе их в специально отведенные для этого зоны — окончательное и должно быть выполнено любой ценой. После этого он сделал драматическую паузу и сказал следующую фразу: «И от всех нас, и от вас тоже (тут он, как мне показалось, указал пальцем прямо на меня), зависит, смогут ли казино и игровые автоматы прижиться там или же мы распрощаемся с ними навсегда. И надо понимать, что от этого в конечном счете зависит как благосостояние, так и территориальная целостность нашей страны».

«Все-таки приятно, что даже высшее руководство страны не только в курсе твоих действий, но и возлагает на тебя и твою миссию серьезные надежды», — подумал я и стал представлять, как наша маленькая группа улучшает благосостояние трудящихся и сохраняет территориальную целостность России. Мне уже виделись тучные поля, работающие на полную мощность заводы, космические корабли, бороздящие просторы Вселенной, а также наша скромная компания, с эскортом мотоциклистов проезжающая в открытых лимузинах «ЗИЛ» по Ленинскому проспекту, по обе стороны которого стоят десятки тысяч москвичей и гостей столицы. Наш эскорт двигается в сторону Кремля и уже выезжает на Большой Каменный мост. Я бросаю взгляд влево. Храм Христа Спасителя стоит на своем месте. А вот гигантская статуя Петра Первого работы главного монументалиста нашего времени Зураба Церетели куда-то исчезла…

Приятные картины будущего постепенно уступили место утилитарным занятиям. Я надел чистую холщовую рубаху, не менее чистые носки фирмы «Карпентерс», натянул на себя камуфляжные брюки, высокие непромокаемые ботинки и стал в таком виде расхаживать по квартире, заново привыкая к военной форме после того, как снял ее, казалось бы навсегда, двадцать лет назад. Новая одежда и обувь, как выяснилось, были гораздо удобнее солдатского хэбэ и сапог, которые мы, связисты, подобно морякам, без пиетета относившимся к своим ботинкам, называли «гады». Затем я еще раз примерил бронежилет, который показался мне даже более легким, чем в первый раз, а также куртку и кевларовый шлем с номером 1. Повесил на пояс кобуру с маузером, нож в пластиковых ножнах, подсумок с запасными магазинами и пошел в прихожую к зеркалу. На меня глядел почти незнакомый мне человек, разве что очки и бородка напоминали мне о том, что я по-прежнему Роман Львович Трахтенберг, а не просто какой-то абстрактный военный, собирающийся на боевую операцию.

Тут мне пришел в голову анекдот про грузинского спецназовца, который не явился на боевое построение отряда. Командир строго спрашивает его: «Рядовой Шимпадзе! Вы почему не явились вчера на построение отряда? А если война?» Тот отвечает ему: «Батоно командир! Я вчера проснулся очень рано. Раскрасил лицо боевой краской. Надел форму. Затем бронежилет. Затем каску. Затем автомат на шею повесил. Гранаты на пояс прикрепил. Затем пистолет повесил. Потом нож на пояс повесил. Затем гранатомет за спину, потом взял пулемет с лентой в руки и посмотрел в зеркало…» — «Ну и что, Шимпадзе, ты все ведь правильно делал!» — «Так понимаешь, батоно командир, я поглядел в зеркало, увидел себя, и так мне страшно стало, что я сразу обосрался. Пришлось форму стирать, вот, только высохла!»

Конечно, вид у меня был достаточно грозный, хотя я еще не нацепил флягу и противогаз, но никаких позывов мой кишечник не испытывал. И вообще, то, насколько боевым и решительным я выгляжу в форме, даже добавило мне немного гордости. Затем аккуратно снял с себя все, кроме штанов и чистой рубахи, и подумал, что решительность решительностью, а посетить «обитель фаянсового друга», так романтично я называл свой санузел в минуту хорошего настроения, было все-таки нужно. Во всяком случае, в профилактических целях.

Удобно устроившись на унитазе, я взял в руки недочитанную мной утром «Пресс-газету». Среди дебильных «эксклюзивов» о будущей свадьбе Баскова и Оксаны Федоровой, изменах Навки Жулину с Башаровым и Башарову с Жулиным, а также Башарова как Навке, так и Жулину, причем непонятно с кем, я обнаружил и неизвестно откуда взявшееся собственное интервью. Из него я выяснил о себе довольно много нового. Во-первых, я «признавался», что хотя и еврей, но против обряда обрезания и сам ему не подвергался (чтобы убедиться в обратном, я на всякий случай даже привстал и посмотрел вниз). Во-вторых, я на вопрос о своих личных планах «эксклюзивно сообщал», что «планирую поэкспериментировать со своей сексуальной ориентацией», причем, если верить тексту, даже «задумался о смене пола», в связи с чем и выпустил вторую часть книги «Путь самца». Ну а самое интересное, что удалось «выяснить» «нашему корреспонденту», это то, что в моих ближайших творческих планах — запись альбома дуэтов с Монтсеррат Кабалье, причем главным нашим хитом должна стать песня Кима Брейтбурга на стихи Карена Кавалерьяна «Русский парень»! Иллюстрировал всю эту чушь фотомонтаж, на котором мы с гражданкой Кабалье «вместе идем на дискотеку».

Восхитившись уровнем фантазии анонимного корреспондента «Пресс-газеты», я аккуратно разорвал страницу на шесть равных частей и использовал пару из них по прямому назначению, не забыв после этого спустить воду. Любопытно, но на этот раз даже унитаз не засорился — так хорошо было подготовлено интервью.

Я снова начал приводить себя в боевой вид, и именно за этим занятием меня застал звонок в дверь. На экране телевизора я увидел сосредоточенного Шурика, тоже в камуфляже и очках, только без каски и оружия. Скорее всего, чтобы не привлекать внимания, свой кистень он оставил в машине, а огнемет, насколько я помнил, пока лежал на нашей временной «базе» вместе с другим тяжелым вооружением. Я же нахлобучил свой боевой шлем, поправил маузер и пошел открывать дверь.

— Да, Роман Львович, вот теперь ты настоящий боевой командир!

Шурик был явно впечатлен моим воинственным видом, хотя и сам выглядел вполне соответственно ситуации. Я еще раз взглянул на себя в зеркало и, довольный увиденным, погасил свет. Спуск в лифте, выход из подъезда, и мы уже в микроавтобусе, двигаемся в сторону завода имени Ильюшина.

В спортивном зале завода, арендованном нами в качестве плацдарма для подготовки решительного наступления, царило всеобщее оживление. Рогалик с помощью Тыну пыталась подогнать боевой шлем так, чтобы он не болтался на голове. Цан возился с аккумуляторами для приборов ночного видения, Рамиль укладывал в специальный противоударный футляр гранаты, а Жоржик вертелся перед огромным зеркалом, у которого работницы завода в обычное время занимались аэробикой. Оружие и спецсредства были проверены, одежда и бронежилеты подогнаны, боеприпасы, сухие пайки и аптечки розданы бойцам. Перед выездом я обратился к личному составу с кратким напутственным словом:

— Сегодня, выступая перед зрителями программы «Вести», президент сообщил о том, что от успеха нашей миссии зависит не только благосостояние нашей страны, но и ее территориальная целостность. Он сказал, что теперь мы вместе можем решить, останутся ли храмы дьявола на нашей земле. И наша с вами задача — оправдать возлагающиеся на нас надежды. Так что, дамы и господа, — к бою!

Понятное дело, в моем выступлении были некоторые натяжки, особенно в той части, что руководство страны поручает важнейшую миссию именно нам, но, во-первых, я, как человек, воспитанный в СССР на статьях из газеты «Правда» и передачах Центрального телевидения, умел читать между строк, а во-вторых, обоснованно сомневался в том, что кто-то из моих подчиненных смотрел телевизор во время подготовки к началу нашего похода.

Первый и единственный человек, которого мы увидели, когда в полдвенадцатого ночи подъехали к секретному входу в зону «З» главного здания МГУ, была Вера Григорьевна. Клюшка, которую мы никак не ожидали встретить в это время и в этом месте, была, как и все мы, одета в камуфляжную форму, а волосы были спрятаны под лихо завязанную бандану. На плече у нее висел чехол, по очертаниям которого и надписи «Ремингтон» можно было предположить, что в нем находится двуствольное ружье, принадлежавшее ее сыну Алексею.

— И не желаю ничего слушать, Ромочка. Без меня вы никуда не пойдете! Не могу вас оставить в такой ситуации и просто сидеть дома, ждать. Обещаю вам, что в тягость не буду, а все организационные работы по питанию личного состава беру на себя. — С этими словами она указала на объемистую сумку на колесиках, стоявшую поодаль. — И рубль теперь у меня есть, не хуже ваших!

Сказав это, Вера Григорьевна вытащила из кармана куртки блестящую в свете фонарей монету. Она действительно была необычной, блестела как хромированная и выглядела абсолютно новенькой. Я взял ее в руки и взглянул на гурт. На нем были традиционные для обычных монет звездочки, перемежавшиеся выдавленными точками. Честно говоря, у меня закралось подозрение относительно того, что хитрая Клюшка, пользуясь своими связями в гальваническом цехе, просто попросила покрыть рубль слоем хрома, чтобы стать полноправным членом отряда. Но все же, учитывая ее большой вклад в общее дело, я решил взять ее с собой, тем более что ни запрещений, ни пожеланий, особенно конкретных, со стороны Алексеича на этот счет не было.

— Братья и сестры! — Я решил начать свою краткую речь именно так. — Нашего полку прибыло. Теперь с нами Вера Григорьевна. Напомню, Клюшкой называть ее имею право только я. А для вас она — наш старший товарищ. И еще. Она будет нас всех кормить, так что вам в любом случае придется относиться к ней с подобающим уважением. А сейчас — вперед!

Пока Шурик размыкал наскоро соединенную проволокой цепь на решетчатой калитке, а Цан пробовал изготовленную им электронно-механическую отмычку на входной двери, остальные члены коллектива под моим чутким руководством разгружали наш инвентарь и распределяли его между собой. Больше всего досталось Тыну: автомат, пулемет, боезапас и рюкзак с личными вещами: аптечкой, упаковкой питания «морских котиков», сменой белья и прочими мелочами. У Цана вместо рюкзака был жесткий заплечный ранец, в котором, кроме всего прочего, лежал его продвинутый ноутбук. Относительно легко были нагружены Клюшка, которая тащила свою сумку на колесиках (кстати, на нее она сшила камуфляжный чехол), Рогалик, прихватившая с собой кроме десантного ножа еще с пяток метательных, и я, как мозговой центр операции. Жоржику сильно мешал омоновский щит, но оставлять его в микроавтобусе он отказался и тащил с собой. Самый опасный груз — взрывчатку, детонаторы и гранаты — нес Рамиль, Шурику же пришлось тащить заплечный огнемет и кистень, а рюкзак приладить спереди, что делало его похожим на парашютиста с запасным парашютом.

Стальная дверь в гранитной стене открылась практически бесшумно, и мы один за другим стали спускаться вниз по неярко освещенной лестнице. Последними шли Цан, отмычка которого, как выяснилось, не только отпирала, но и запирала несколько видов замков, и Шурик. Опустившись метров на семь, судя по цифрам на экране мобильника, мы попали в довольно широкий и светлый коридор.

— Первый подвальный уровень, — объявила Рогалик. — Сейчас мы спокойно двигаемся направо до круглого зала, в котором в свое время, как рассказывали старожилы, собирали студентов для чтения им лекций по гражданской обороне.

Мы прошли один коридор и перешли в другой, более узкий и темный. Штукатурка кое-где уже облупилась, зеленоватая некогда краска выцвела, став почти серой. А Рогалик продолжала рассказывать:

— Я-то бывала в нем лет пятнадцать назад, когда эти лекции уже отменили, и студенты, пробираясь в подвал, устраивали подпольные ночные дискотеки. Они, правда, пролезали вниз с улицы. Видели с двух сторон от главного входа пересохшие фонтаны? Так вот, воды в них отродясь не было. Это на самом деле — выходы вентиляционных шахт. А мы с вами, можно сказать, двигаемся в тепличных условиях: ни воды тебе под ногами, ни крыс.

В этот момент сзади послышался металлический грохот, звук падения и крик: «Мама!» Крик был громким, почти отчаянным, и это заставило нас остановиться и повернуться назад. В лучах направленных на него мощных фонарей под металлическим щитом на грязноватом полу лежал Жоржик, нелепо трепыхаясь в попытках встать. Рядом стоял растерянный Цан.

— Иван Васильевич, доложите обстановку! — строго приказал я.

— Да чего тут докладывать, — сказал Шурик, — Жоржуля шел перед Цаном, вилял жопой, ну и довилялся. Поскользнулся на чем-то и упал. Я даже знаю на чем. — Он втянул ноздрями воздух. — На говне он поскользнулся!

В этот момент Жоржику наконец удалось перевернуться и вылезти из-под щита. К сожалению, Шурик оказался прав, и теперь запах не совсем свежих экскрементов почувствовали все. Я было хотел дать команду: «Газы! Надеть противогазы!», но решил, что все-таки такая «газовая атака» еще не смертельна. Положение спас Цан, который достал из своего ранца небольшой азрозольный баллончик и попросил Жоржика поднять ногу, что тот охотно сделал. Струя аэрозоля достигла подошвы, и у нас на глазах из рифленого протектора стали вываливаться небольшие комочки, а запах начал куда-то улетучиваться.

— Фекадезинтегратор, — пояснил Цан, — любое дерьмо превращает в сухую массу без запаха, причем очень экономично: один ботинок — один прыск. А их в баллоне не менее четырехсот…

«Да, — подумал я, — вчера такой баллончик ох как пригодился бы корреспондентам „Пресс-газеты“, особенно Вадиму Пожаркину. Впрочем, на такое количество нечистот, думаю, нужно было не менее дюжины упаковок чудесного препарата».

Медленно и с удвоенной осторожностью, чтобы не повторить ошибку французика, мы шли по коридорам и наконец добрались до круглого зала, в котором, судя по десяткам валявшихся повсюду пустых шприцев, упаковок от «Коделака», «Терпинкода» и множеству папиросных окурков, студенты отнюдь не слушали лекции и даже не танцевали. Рогалик подошла к огромному плакату с изображением последствий ядерного взрыва в виде грибовидного облака и отодвинула его в сторону. В стене под плакатом была небольшая дверь.

Чтобы попасть на лестницу, которая ведет в бомбоубежище второго подвального уровня, нам даже не понадобились отмычки — дверь была открыта. А сам минус второй этаж представлял собой огромный комплекс помещений, в котором, как говорят, можно запросто заблудиться. Тем не менее, ведомые Рогаликом, мы не только не заблудились, но и довольно быстро нашли путь еще ниже. Идти, правда, приходилось иногда по щиколотку в воде, в других случаях по хрустевшему под ногами слою разбитых ампул, некогда содержавших неведомые химикаты. Все разделявшие помещения стальные двери, в свое время герметично закрывавшиеся, были сорваны с петель, а на остатках установленных по стенам полок валялись какие-то тряпки, немногочисленные противогазы производства середины прошлого века, а также вполне современные пустые бутылки и сигаретные пачки. Тем не менее к половине двенадцатого ночи мы сумели найти широкий колодец с винтовой лестницей, ведущей еще ниже — на третий подвальный уровень. А внизу нас ждало разочарование: через двадцать метров тоннель, который, судя по воспоминаниям Рогалика и электронно-навигационному устройству Цана, должен был вывести нас в искомое помещение № 313, заканчивался стальной дверью, причем даже замочная скважина в ней была наглухо заварена. Мы было попробовали прорезать в ней отверстие нашими лазерными излучателями, но их мощности, к сожалению, хватило лишь на то, чтобы проделать одно небольшое отверстие. Пришлось нам устроить небольшое совещание.

«Военный совет» длился недолго: по предложению Рамиля дверь было решено взорвать. Весь отряд вернулся к лестнице, и мы поднялись на несколько метров вверх. В это время подполковник приклеил к заваренной замочной скважине кружок пластичной взрывчатки, воткнул в него детонатор и присоединил бикфордов шнур. Через десять — пятнадцать секунд он был рядом с нами и скомандовал: «Рот открыли все! А то оглохнете!» Еще несколько секунд мы просидели с открытыми ртами, а потом раздался взрыв, от которого, как нам показалось, чуть не сдвинулся фундамент здания. Снизу ударила волна воздуха, которая принесла облака пыли, какие-то бумажки, тряпки и прочий мусор и обильно посыпала им нашу команду. Когда вся эта байда осела, я скомандовал: «Все вниз!» — и мы друг за другом начали втягиваться в тоннель, из которого несколько минут назад уходили. Шли при свете собственных фонарей, поскольку даже аварийное освещение после взрыва не работало. Мощная стальная дверь представляла собой жалкое зрелище: она висела на одной верхней петле, а на месте замка зияло отверстие с рваными краями сантиметров двадцати в диаметре. За дверью был еще один темный коридор, который в конце концов и привел нас к обычной деревянной двери со стеклянной табличкой, привернутой двумя шурупами. На табличке были цифры 313. Любопытно, что на соседних дверях никаких номеров не было вообще.

На старенькой двери был тем не менее довольно современного вида кодовый замок. Цан тут же подошел к двери, достал ноутбук, включил его и попросил Жоржика держать его как можно аккуратнее. Затем маленькой аккумуляторной дрелью просверлил в замке два небольших отверстия и вставил в них тонкие щупы, которые переходили в провода, заканчивавшие USB-разъемом. Затем подключил USB-разъем к порту на боковой поверхности компьютера и стал сосредоточенно щелкать клавишами, что-то бормоча себе под нос, похоже по-китайски. Через две минуты замок щелкнул и открылся, а Цан упаковал свою аппаратуру обратно в ранец, вежливо поклонился нам и сказал, показывая на дверь: «Прошу!»

Я собрался первым зайти в помещение, но меня опередил Тыну. С автоматом наперевес он толкнул дверь внутрь и шагнул в комнату. Она была пуста. Но только в том смысле, что в ней не было людей. О предназначении помещения можно было довольно легко догадаться. Длинный рабочий стол со стульями по обе стороны, другой стол, установленный в торце, стоящее за ним креслом начальника, какие-то бумаги, письменные приборы советских времен показывали, что это была своего рода комната для совещаний. Но что самое важное, на стене висела очень большая, прекрасно выполненная карта подземных коммуникаций Москвы и Московской области, датированная августом 1991 года. Более того, около каждой станции были таблички с ее данными: годом постройки, глубиной залегания, привязкой к городской территории и пр.

— Да, — сказал Рамиль, — за эту карту некоторые граждане готовы заплатить очень много денег. А если ее куда-нибудь на телевидение продать…

Я поручил Цану как можно быстрее отсканировать карту и занести все данные в компьютер, а сам начал напряженно думать над тем, что же делать дальше, куда и как двигаться нашему отряду. Мельком взглянул на свой «Ролекс». Времени было без каких-то секунд полночь. И тут раздался какой-то шорох, затем треск, похоже, электрического происхождения, и карта стала оживать. Теперь каждой станции соответствовали цветные лампочки. Наша линия Д-6 практически вся горела зеленым цветом. Только «Усачевская» и «Фрунзенская-2» были красными, а зеленая пунктирная линия соединяла «Университет-2» с «Ленинскими горами», «Спортивной», «Фрунзенской» и «Парком культуры». Дальше она шла к зеленой лампочке «Чертолье» и в центр, заканчиваясь «Кремлевской».

Когда я занял место в начальственном кресле, то увидел перед собой древнюю клавиатуру и встроенный в стол монитор не менее архаичного компьютера «Роботрон» производства Германской Демократической Республики. Нажал кнопку «Сеть», и на сером дисплее появился вопрос: «Исходная станция?» Я, нисколько не сомневаясь, набрал «Университет-2» и нажал кнопку «Ввод». Затем последовал вопрос: «Конечная станция?» Я набрал слово «Кремлевская» и ввел его в антикварное устройство. По экрану побежали ряды цифр, а затем замигали лампочки на настенной карте. Ярко-красный пунктир пошел по зеленой линии, выходя между станциями «Ленинские горы» и «Спортивная» в обычное метро. Дальше он, как я и думал, шел до «Парка», а затем через «Чертолье» — к Кремлю.

На мониторе компьютера в это время стал появляться текст. Первая фраза была: «„Усачевская“, „Фрунзенская-2“ — опасность! Станции не контролируются!» Затем пошли временные параметры: «Технологическое окно с 1 часа 30 минут до 4 часов 30 минут». «Контактный рельс отключен с 2 часов до 4 часов 30 минут». «Время в пути — 35 минут». «Открытие гермодверей „Спортивная“ и „Парк культуры“ по паролю».

Я набрался наглости и задал компьютеру вопрос: «Где лифт вниз?», на что получил фразу: «Не готов к ответу». Поскольку время поджимало, я обратился к Ивану Васильевичу:

— Господин Цан! А не расспросить ли вам эту реликвию прошлого о том, где тут лифт.

Цан подошел, снова распаковал свой ноутбук и, поскольку никаких видимых входов в составляющие компьютера не наблюдалось, сделал дрелью в столе две дырки справа от клавиатуры и засунул в них щупы. Снова стал нажимать клавиши своего устройства и через минуту сказал:

— Вся память проверена, такой информации в нем нет. Надо искать в других местах. Ваше задание выполнено. Карта и компьютер из этой комнаты нам больше не нужны: я отсканировал все данные и программу в память нашего устройства.

— Роман Львович, — обиженно сказала Рогалик, — а как же я? Я же была в лифтовом холле и знаю, как туда пройти.

— Неужели, милая? Вот как тебя твой молодой человек очаровал-то в свое время! Ты через столько лет все ваши маршруты помнишь?

— А кто вам сказал, что я тут только один раз была? Я что, такая уж непривлекательная, что со мной второй раз в подвал и сходить зазорно?

Я открыл было рот, чтобы пошутить на эту тему, но вспомнил Козьму Пруткова, призывавшего не шутить с женщинами, ибо эти шутки глупы и неприличны. Поэтому, сохраняя начальственный вид, изрек:

— Ты бы помолчала, Рогаличек! С тобой в подвал столько мужиков пришли, а ты все недовольна. Веди-ка нас к лифтам, да побыстрее!

У меня создалось впечатление, что Рогалетта Петровна могла ориентироваться на третьем подвальном уровне с завязанными глазами. Довести нас по извилистым переходам до парадного лифтового холла заняло у нее всего несколько минут. А когда мы пришли, я сразу вспомнил ее рассказ. Действительно, лифтовый холл был точной копией одной из секций лифтов в зоне «А». В глубокой юности, посещая столицу вместе с родителями, я был на экскурсии в ГЗ МГУ, и именно лифты с их внешней отделкой мрамором, а внутренней — деревом и сталью, а также огромной скоростью подъема и спуска произвели на меня неизгладимое впечатление. А сейчас я как будто вернулся в детство и с восхищением рассматривал произведения социалистической роскоши…

Цан вместе со своим добровольным ассистентом Жоржиком в это время уже возился с замком, блокирующим лифты, примеряя к нему заранее изготовленные ключи. Первый ключ не подошел ни к одному из лифтов, зато второй открывал их оба.

— Ну что, — сказал я, — спускаемся? Первый лифт — Цан, Жоржик, Рогалик, Вера Григорьевна и Рамиль. Второй — все остальные. Пункт назначения станция «Университет-2»!

Судя по всему, лифтами давно не пользовались, поскольку на полу и поручнях внутри кабин лежал довольно плотный слой пыли. Но работали они исправно, и путь на самый нижний этаж занял у нас всего несколько секунд. Мы вышли в точно таком же холле, который только что покинули полусотней метров выше, и стали осматриваться. Выходов из холла было три. Если стоять спиной к лифтам, то слева находилась дверь с надписью «Пункт связи», справа — «Командный пункт», а впереди была раздвижная дверь, над которой светилась табличка «Выход на платформу». Слева от двери была обычная кнопка, напоминающая те, с помощью которых вызывают лифт. Я нажал ее, и двери ушли в выемки в стенах. А перед нами во всей красе предстала легендарная станция линии Д-6 «Университет-2»!

Все-таки в советском государстве умели хранить секреты! Никто из моих соратников и думать не мог о том, что в глубине земли под огромным главным зданием МГУ скрывается не менее циклопическое сооружение! Все рассказы о каких-то «технических станциях с одной платформой», об отсутствии отделки и невозможности «гражданского использования» станций секретного метро Д-6 были не более чем обрывками информации о каких-то других подземных объектах.

Выйдя из нижнего лифтового холла, мы оказались в огромном подземном пространстве, которое по размерам было примерно вдвое больше обычной станции «сталинского» метро. Три платформы и четыре пути немного напоминали станцию «Партизанская», но на этом сходство и заканчивалось. На крайних платформах были мощные колонны, высотой метров по десять — двенадцать, отделанные нержавеющей сталью. Они держали громадный сводчатый потолок над широченной (как минимум двадцатиметровой) центральной платформой. Даже не очень яркое рабочее освещение позволяло увидеть находившийся прямо перед нами центральный купол, внутри которого было огромное мозаичное панно с изображением «вождя народов» на фоне высотки МГУ и надписью по периметру «Московский государственный университет имени Сталина». Справа и слева от центрального купола на потолке были сделаны выемки меньшего размера, в которых тоже была видна мозаичная отделка. Цветовая гамма и стиль отделки несколько напоминали станцию «Комсомольская-кольцевая», но тут воображению архитекторов и художников был дан полный простор. Никакой плитки: только белоснежный мрамор, бронза и красный гранит. Скамейки для пассажиров были выполнены из камня, а верхняя их часть была из светлого дерева, покрытого лаком, и выглядела как только что изготовленная. Да и вообще вся станция производила впечатление недавно законченной. Казалось, что сейчас сюда придут десятки уборщиц в синих халатах и начнут убирать пыль, натирать бронзовые детали, мыть гранитный пол для того, чтобы уже на следующий день правительственная комиссия могла принять станцию и занести ее в реестр действующих.

Средний перрон был и несколько длиннее крайних. Он был соединен с ними лестничными переходами над путями, а в торцах перрона было по четыре эскалатора, которые, судя по отделке красным деревом и бронзовым фонарям с круглыми матовыми плафонами, предназначались отнюдь не для эвакуации студентов и сотрудников МГУ. Совершенно точно, это была станция обычного метро, скорее всего, самая большая и красивая в мире, но по какой-то причине абсолютно заброшенная. Странно, но внутри ее сохранился даже чуть ощутимый дегтярный запах деревянных шпал, на которые были уложены рельсы, хотя за пятьдесят лет он, казалось бы, должен был бы выветриться.

Мы стояли на платформе и молчали, несколько подавленные гигантским размером и роскошью сооружения. Потом Вера Григорьевна вдруг всхлипнула и сказала:

— Ну все, теперь можно и умирать…

Наша компания во главе с Рогаликом стала утешать ее, но было видно, что станция произвела на Клюшку грандиозное впечатление. Так бывает, когда ты вдруг увидишь то, что суждено видеть лишь избранным, а ты только слышал об этом и даже не верил в то, что такое явление может существовать. Но оно существовало, и мы видели его воочию!

На ближнем к нам пути стояли один за другим два поезда, непохожих на обычные составы, которые ходят в метро. Запыленные вагоны имели по две кабины управления, впереди и сзади, а сами они были выкрашены в черный цвет с золотистой полосой посередине. На кабинах первого были нанесены цифры 101, а второго — 103. Внешне они отличались только тем, что стекла первого поезда были абсолютно темными, а на крыше его были установлены небольшие антенны. Шурик и Цан двинулись к 101-му поезду, немного повозились с замками, и через несколько минут дверь в отсек управления была открыта. Потом раздался звук стартера, довольно громко зашумел включенный дизель, зашипел воздух в системе пневматического привода, и перед нами открылась раздвижная дверь без стекла в середине. Внутри вагона стоял Шурик:

— Прошу вас, дамы и господа, в президентский поезд!

В отличие от запыленного перрона и собственно самого поезда снаружи, его внутренности сияли чистотой. В первой из «жилых» секций, скорее всего предназначенной для охраны, были установлены вращающиеся кресла, напротив которых под толстым бронированным стеклом были предусмотрены бойницы и крепления для стрелкового оружия. Шурик с помощью Тыну немедленно установил в одно из них, обращенное к перрону, пулемет. Второй отсек был защищен не только обычным бронированием. Он, скорее, являлся бронекапсулой. Окон у него не было, а с другими его соединяли герметичные стальные двери, открывавшиеся с помощью гидропневматики. Отделан он был карельской сосной, а кожаная мягкая мебель — два удобных дивана и четыре кресла — была явно итальянского происхождения. Справа и слева от входной двери находились два пункта связи, оснащенные относительно современными компьютерами. Из этого я сделал вывод, что поезд хоть и выпущен четверть века назад (во всяком случае, по утверждению Шурика), но время от времени модернизировался. Цан немедленно занял одно из кресел и стал сосредоточенно нажимать кнопки и щелкать клавишами.

В следующей секции располагалась столовая. Два стола, большой — на восемь мест и маленький — четырехместный, были окружены прикрепленными к полу, обитыми светлой кожей полукреслами с электрической регулировкой угла наклона и высоты. В начале отсека, судя по номеру на двери «00», находился санузел, а в конце были отделенные от основного помещения перегородкой кухня и кладовая. Вера Григорьевна с Рогаликом тут же заняли свои боевые позиции. Первая стала выкладывать на кухонный стол домашние деликатесы из своей сумки на колесиках, а вторая отправилась изучать содержимое кладовки.

За столовой располагались еще одно помещение для охраны и вторая кабина управления поездом. Поскольку времени было всего лишь около часа ночи, я скомандовал отряду:

— Загрузить оборудование, а потом всем разрешается оправиться, покурить, и через полчаса — ужин!

Народ с энтузиазмом принялся за дело, а мы с Рамилем отправились осмотреть станцию более детально.

Перебравшись по переходу в конце нашей платформы на центральный перрон, мы обнаружили, что на дальнем от нас пути рельсы утоплены в бетон и на этой проезжей части стоят два микроавтобуса «Тойота», на вид выпуска начала девяностых годов. Интересно, но на них были даже государственные номера: 00–01 МОЛ и 00–02 МОЛ. Мне сразу вспомнилось, что такие номера в брежневские времена были на автомобилях девятого управления КГБ, и их в шутку расшифровывали как «Мы охраняем Леню». Судя по запыленному виду транспортных средств, ими давно не пользовались.

Прогулявшись по главной платформе, мы рассмотрели потолочные мозаичные картины, по большей части посвященные счастливой жизни советских студентов. На одной из них была изображена библиотека, на другой — аудитория, на третьей — стадион во время соревнований, четвертая демонстрировала внутренность какой-то лаборатории, пятая почему-то была посвящена студентам-альпинистам. Но вот последняя мозаика навела нас на некоторые размышления. На ней был почему-то изображен Мавзолей Ленина, к которому стояла длинная очередь молодых людей и девушек, одетых по моде пятидесятых годов. Но на Мавзолее отсутствовала надпись «Ленин»! Вероятность того, что ее «забыли» изобразить, была ничтожной. Скорее всего, это мозаичное панно отражало какую-то неведомую нам политическую тенденцию прошлого. Но, с другой стороны, оно однозначно напоминало о том месте, которое должно являться нашей конечной целью. Мы с Дугушевым переглянулись и, не говоря ни слова, отправились дальше, к эскалаторам.

Несмотря на классический дизайн пятидесятых, эскалаторы выглядели абсолютно новенькими, и создавалось впечатление, что ими никто не пользовался. Около каждого из них было огороженное никелированными трубами с трех сторон и цепочкой в бархатном чехле — с четвертой, место для оператора. Подполковник спросил меня:

— Разрешаешь, Роман Львович?

Я кивнул. Тогда он снял цепочку с крайней «оградки» и подошел к пульту. На нем были только две кнопки «пуск» и «стоп» и поворотная рукоятка с надписями «вверх» и «вниз», изменявшая направление движения эскалатора. Милиционер решительно нажал кнопку «пуск». Несколько секунд ничего не происходило, и я уж было подумал, что эскалатор неисправен. Но потом откуда-то снизу раздался усиливающийся шум электромотора, потом скрип, и ступени пришли в движение. Вслед за Рамилем я вступил на эскалатор, пошатнувшись с отвычки, — все-таки не пользовался таким видом транспорта лет десять, и мы медленно поплыли вверх. Эскалатор привез нас в большой круглый зал, в котором, похоже, люди бывали тоже нечасто. В зале, где мрамором были отделаны только стены, а потолок представлял собой простой белый купол, было два замурованных и, по всей видимости, так и не открывавшихся выхода наверх с табличками «К физическому факультету» и «К химическому факультету». А между ними в стене была относительно современного вида металлическая дверь. Подергав ее, Рамиль пробормотал себе под нос: «Мы не китайцы, но тоже кое-что умеем» — и достал из кармана какую-то штуковину, напоминавшую складной нож с большим набором лезвий. Раскрыв его, он стал копаться в замке, который через пару минут почти бесшумно открылся.

Вытащив на всякий случай пистолет, подполковник осторожно открыл дверь. За ней был довольно узкий коридор, который заканчивался такой же дверью. Открыть ее было также делом пары минут, и мы (я тоже взял на изготовку свой маузер) вышли в какой-то бетонный бункер с лифтовыми дверями справа и слева. А в середине был пробит довольно широкий и высокий тоннель, около которого висела фанерная вывеска со стрелкой и надписью «В Раменки». Тоннель, по всей видимости, был пешеходным и вел в подземный город, который на случай ядерной войны был построен между Мичуринским проспектом и проспектом Вернадского. Город этот нас не интересовал, и мы, аккуратно закрыв двери, вернулись в подземный вестибюль. Дугушев переключил эскалатор в направлении «вниз», и мы без приключений спустились на центральную платформу, а затем вскоре и добрались до нашего «салон-вагона».

Ужин на восемь персон был сервирован блестяще. Вся посуда, начиная от чашек и тарелок и кончая вилками и ложками, была украшена гербами СССР. На столе, кроме разложенной по большим блюдам домашней стряпни Веры Григорьевны, стояла полукилограммовая запечатанная банка черной икры, а также бутылка необычной водки. На этикетке в черно-бело-золотистых тонах было написано: «Крепкая (Strong) Russian Vodka» и стояли цифры, судя по которым крепость напитка была 56 градусов. Я взял бутылку в руки. На обратной стороне просматривалась напечатанная синей краской дата выпуска: 5 января 1983 года. Что касается икры, то она, судя по выбитым на донышке банки цифрам, была выпущена в 2005 году в Астрахани.

Справедливо решив, что выпить по рюмке водки, хотя и крепкой, нам будет лишь на пользу, а икрой, хоть и просроченной, но из президентских запасов, мы вряд ли отравимся, я дал команду открывать и разливать. Мой тост был лаконичен: «С успешным началом операции!» Водка оказалась действительно крепкой, но без какого-либо неприятного привкуса, а икра, хоть и подсохла немного, но была вполне на уровне и, во всяком случае, лучше иранской или подпольной дагестанской. Ну а свежайшие котлетки, приготовленные Верой Григорьевной, а также разогретая на кухне жареная картошечка и маринованные белые грибы создали полное впечатление, что мы находимся в фешенебельном ретро-ресторане, который запросто затмил бы подобные заведения Аркадия Новикова.

За обедом я выслушал доклады своих подчиненных. Цан сообщил, что средства связи в поезде (его вообще-то правильнее называть «рельсовым автобусом») работают нормально. Системы связи старые «Карат», «Гранит» и «Кавказ», но позволяют не только выходить на телефоны спецсвязи, но и в обычную сеть МГТС. Скорее всего, тоннели линии Д-6 оборудованы ретрансляторами, дающими возможность этой связи работать без перебоев. Сканирующий приемник радиочастот время от времени улавливает какие-то переговоры спецслужб, ведущиеся под землей. Ну а наши приборы, в том числе и мобильники, работают в обычном режиме благодаря тем же ретрансляторам. Из современных устройств на поезде установлена только система глушения радиосигналов «Пелена», которая предназначена для защиты от террористов, использующих мины с дистанционным управлением, взрывающиеся от переданного радиосигнала.

Шурик, занимавшийся подготовкой нашего поезда к путешествию, выяснил, что баки, как ему и говорили, полны и их хватит на 800 километров пути. С системой управления поездом проблем не возникло, все эксплуатационные качества поезда были в норме.

Тыну рассказал о том, что он обнаружил в поезде несколько эвакуационных люков как сверху, так и снизу. Открыть их можно только изнутри, а для верхних люков имеются специальные лестницы. Кстати, верхние люки в передней и задней частях можно использовать и для ведения огня, поскольку они защищены бронированными башенками с бойницами.

Вера Григорьевна и Рогалик провели ревизию президентской кладовой и обнаружили в автономном холодильнике около сотни банок деликатесных консервов и пару ящиков разной водки от «Московской» до «Крепкой». Часть продовольствия загрузили в объемистую сумку Веры Григорьевны, а вот маленькие баночки черной икры (большую мы «приговорили» за обедом) я приказал раздать каждому члену группы в качестве дополнения к сухому пайку.

Мои бойцы занялись подготовкой к боевому выезду. Единственным, кто остался не у дел, был Жоржик, который слонялся по вагону, то с видом знатока интересуясь у Цана, как там связь, то спрашивая у Шурика о скоростных качествах поезда. В конце концов Вера Григорьевна вежливо, но твердо взяла его за руку и потащила на кухню, чтобы он помогал убирать со стола. Кстати, по ее признанию, у французика это получалось очень неплохо, равно как и вытирание посуды, которую Клюшка и Рогалик помыли после ужина.

В начале третьего я определил боевую позицию каждого из своих бойцов на время первого этапа операции, который предусматривал передвижение в поезде до герметических ворот, закрывавших выезд в действующий гражданский метрополитен. В первой водительской кабине находились мы с Шуриком, во втором боевом отсеке — Рамиль и Тыну. Цан, к неудовольствию Жоржика, оставался в отсеке узла связи, Вера Григорьевна с Рогаликом наблюдали происходящее из столовой, а бедный француз в одиночестве смотрел назад по ходу поезда из хвостовой кабины.

— А ты, Жоржуличек, не расстраивайся, — сказал Шурик, — ты ведь привык быть то спереди, то сзади. Вот и в поезде так же. Может статься, нам придется срочно назад двинуть. Тогда двигатель переключится на заднюю кабину, а кто там у ручек управления? Ты, месье Жорж!

— Прошу оградить меня от этого мужлана! Никакой я не месье Жорж! Вы же, Роман Львович, запретили меня неправильно называть!

— Ну ладно, — прекратил я спор, — тебя, можно сказать, повысили до такой степени, что сравнили с владельцем радиостанции, а ты недоволен. Не Жориком же назвали. А вообще-то товарищ Шурик прав, тебе надо хотя бы основы управления поездом знать. Так, на всякий случай…

Минут десять после этого Шурик инструктировал непонятливого француза относительно предназначения рычагов и кнопок на панели управлении поездом, после чего сказал:

— А если проще, Жоржуська, то, когда загорится на панели зеленая лампочка, что значит — тебе управлять, двигай главный рычаг потихоньку вперед. Если слишком разгонишься, увидишь препятствие или красный светофор, то бери его на себя и тормози, понял?

Жоржик ответил в том смысле, что такие элементарные вещи ему объяснять не надо, и грустно поплелся в хвост поезда. Все остальные участники нашей «банды» также стали занимать свои боевые позиции. Когда я, оглянувшись назад, увидел около бойниц в отсеке охраны сосредоточенных Тыну с пулеметом и Рамиля, устанавливающего огнемет, у меня появилось непреодолимое желание затянуть что-нибудь типа «Варяга» или «Прощания славянки». Но автоматическая система звукового оповещения, установленная на станции, сработала на опережение: как только наш поезд двинулся с места, раздались торжественные звуки гимна Советского Союза в редакции 1943 года. Под слова «Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведет» бронированный осколок прошлого въехал в тоннель, ведущий в неизвестность…

Глава 12

В соответствии с моим приказом Шурик вел дизельный бронепоезд на небольшой скорости, наверное, километров десять в час. Это позволяло внимательно рассмотреть все то, что было в течение стольких лет доступно лишь избранным. Правда, поначалу особенно интересного ничего и не было: обычные стены метротоннеля из мощных тюбингов, разве что чуть длиннее традиционных, пучки кабелей, неяркое освещение вокруг поезда. Но наши фары, которые предусмотрительный Шурик заботливо протер, позволяли рассмотреть путь метров на двести вперед. Мы без происшествий проехали ответвление, которое вело к станциям «Усачевская» и «Фрунзенская-2», и двинулись дальше по намеченному маршруту.

Неприятности начались, как только мы вошли в длинный поворот, который должен был, судя по нашим навигационным устройствам, вывести нас на прямую линию к станции «Спортивная». В условиях сокращенной видимости Шурик не сразу, но все же заметил на рельсах какое-то препятствие и начал плавно тормозить. Наш бронепоезд остановился метрах в десяти перед аккуратно уложенной поперек пути деревянной шпалой. За ней мелькнули какие-то тени, и неожиданно для нас зазвучали очереди из автоматического оружия. Пули с визгом отскакивали от мощного бронестекла, оставляя на нем одну отметину за другой.

В устройстве аудиосвязи, установленном в моей каске, раздался спокойный голос Цана: «Начался активный радиообмен. Корректируют стрельбу по нам, пытаются с помощью массированного обстрела пробить лобовое стекло и после этого захватить поезд. Включить глушение радиосигналов?»

— Включай немедленно, — приказал я, — но только чтобы наши частоты не глушились. А пока будем отходить назад, примерно до поворота на «Усачевскую».

Услышав мой приказ, Шурик переключил управление в заднюю кабину и, пригибаясь, потащил меня во второй отсек, после чего рванул назад по ходу поезда. Рамиль уже установил лестницу со специальной площадкой для подъема к верхнему люку, а Тыну передавал ему снятый с боковой бойницы пулемет. Обстрел не прекращался, но подполковник, поправив каску, поднялся наверх и открыл боевой люк. Через несколько секунд пулемет был установлен на крыше в небольшой бронированной башенке, и раздался мощный грохот «калашникова». Несколько длинных пулеметных очередей, и стрельба по нам прекратилась. В это время поезд дернулся и потихоньку пополз назад.

— Вот уроды, — выругался Дугушев, — сплошной беспредел! Уже президентский поезд обстреливать начинают… Ну ничего, пару-тройку я успел положить. А вы видели тех, кто стрелял-то?

Я, честно говоря, не успел заметить никого из наших противников — только какие-то тени, о чем и сказал своим подчиненным.

Подполковник же сообщил, что стреляли несколько человек в гражданском, причем не только из автоматов, но и из винтовок. Они прятались в нишах стен тоннеля, и достать их удалось не сразу. Помогло то, что пули рикошетировали, и некоторые из них поразили стрелков. Лишь одного, пытавшегося вытащить раненого, Рамиль снял прямой очередью.

Оставив подполковника наблюдать за ситуацией сзади, я, прихватив Тыну, двинулся в хвост нашего бронепоезда, который на время стал его головой. В бронекапсуле сидел Цан, невозмутимо доложивший мне, что он сделал аудиозапись переговоров противника, которую можно прослушать в любое время. Дежурившие в столовой Рогалик и Клюшка выглядели несколько испуганными и побледневшими, но, увидев меня, приосанились и встали чуть ли не по стойке «смирно».

«Надо же, — подумал я, — а боевая обстановка тоже ведь дисциплинирует, да еще как!» Решив подбодрить дам, я поинтересовался у них, как обстановка и не заметили ли они чего-то необычного.

И тут Вера Григорьевна, привыкшая, сидя на скамейке у подъезда, мониторить ситуацию во дворе и поэтому отличавшаяся редкой наблюдательностью, сообщила мне, что, когда поезд стал отходить назад, она увидела через боковое бронестекло довольно широкий тоннель, который вел влево, то есть в направлении «Усачевской». Рельсов в нем не было, но она успела заметить что-то типа небольшого автомобиля и вооруженных людей в черных масках вокруг него.

Я сделал предположение, что это была группа захвата, которая должна была ворваться в поезд, как только будет разрушена броневая защита. Ну а за проявленную бдительность поблагодарил Клюшку, пообещав ей впоследствии государственную награду. Теперь, во всяком случае, мы знали, что противник имеет какой-то транспорт и, скорее всего, дислоцируется где-то слева.

Вернувшись назад на полтора километра, мы собрались в столовой, которую я про себя назвал «кают-компанией», на военный совет. Вариантов у нас было немного: прорываться через преграду там, где мы уже были, или попробовать пробиться через те станции, которые числятся вышедшими из-под контроля. Я спросил, кто и что думает по этому поводу, сам, правда, почему-то склоняясь к тому, чтобы повторить попытку выехать к «Спортивной».

Цан, не расстававшийся с компьютером, выяснил, что сегодня утром в «Новой газете» будет напечатана статья, текст которой уже появился в Интернете. Самое интересное, что посвящена она была преступным группировкам, которые действовали в московских подземных коммуникациях, и называлась «Криминальное Подмосковье». В свете того, что я узнал за последний месяц, выглядела статья по-дилетантски, но я отметил для себя (и для всех нас) два момента. Первый — то, что организованная преступная группировка «Многогранная», которая понесла, в том числе и по нашей вине, серьезные потери, по информации, имеющейся у авторов статьи, почти в полном составе ушла в подземные бункеры, перебив между делом их прежних обитателей. В качестве места ее дислокации назывались предположительно станции «Усачевская» и «Фрунзенская-2», которые были связаны пешеходными и автотранспортными тоннелями с Совминовской линией и складами Госрезерва СССР. Подходы к складам считались заваленными, а сами они — затопленными. Второй важной для нас информацией было сообщение о том, что в связи с ликвидацией Черкизовского рынка, запланированной в очередной раз московскими властями, в подземельях бывшего стадиона имени Сталина была проведена проверка Федеральной миграционной службы. Ее целью было выявление нелегальных мигрантов, которые, по имевшейся информации, не только не имели никаких документов, но даже разговаривали на каком-то непонятном «зомбийском» языке. Их, по оценкам ФМС, проживало в подвалах стадиона несколько сотен. Но при проверке не было обнаружено ни одного человека. А когда, по согласованию с Минобороны, сотрудники ФМС прошли в тоннель, соединявший бункер Сталина и секретное метро, то в его конце раздался взрыв и проход был завален. Из этого авторы статьи делали вывод, что «зомбийская» преступная этническая группировка также в полном составе перебралась под землю и дислоцируется где-то между Кремлем и Измайловом.

Шурик доложил мне о том, что несмотря на то, что он сразу после начала стрельбы переключил управление в заднюю кабину и зеленая лампочка на рабочей панели машиниста горела, Жоржик не предпринял никаких мер к тому, чтобы поехать назад. Он был обнаружен сидящим около стенки и прикрывающимся омоновским щитом, что, по мнению Шурика, было проявлением малодушия и преступной потери самообладания.

Рамиль сообщил, что после того, как стрельба прекратилась, он осмотрел крышу вагона и обнаружил там какое-то устройство на четырех колесах с антенной и видеокамерой на нем. Назвав его «луноходом», он предложил посмотреть, что это за штуковина и нельзя ли ее использовать для наших целей.

В семь сорок Вера Григорьевна с Рогаликом принесли чай и кофе, после чего я решил, что пора сделать первые выводы и дать поручения бойцам. Цан должен был просканировать подземный эфир на предмет того, нет ли какой-то информации о стрельбе в тоннеле. Шурик, Рамиль и Тыну были отправлены мной на крышу, чтобы обследовать «луноход» и притащить при возможности его внутрь поезда. Жоржика я хотел было отправить на кухню, но, увидев его умоляющий взгляд, дал ему задание «помогать Цану». Он сразу повеселел и вприпрыжку понесся выполнять поручение. Я же поудобнее устроился в кожаном кресле, которое стояло в бронекапсуле, и решил полчасика вздремнуть.

Нормально отдохнуть мне не удалось, поскольку с крыши все время слышался скрежет и грохот передвигаемого «лунохода», а из левого угла время от времени слышались улавливавшиеся Цаном и французиком обрывки речи. Среди них мне сквозь дремоту удалось разобрать фразу: «Там, в натуре, какая-то борзота в поезде. Только мы их мочкануть собрались, они РПК выставили. Трех наших положили, двое раненых». На этом разговор оборвался, но я, причем, как мне казалось, не без оснований, подумал о том, что «Многогранная» ОПГ охотится не конкретно за нами, а просто пытается контролировать занятое ею пространство и захватывать все, что может представлять для нее интерес.

Минут через двадцать соратники, соблюдая все меры предосторожности, спустили с крыши в боевой отсек небольшую тележку, судя по небольшому весу, сделанную из дюраля. На ней был установлен японский бензиновый двигатель «Хонда», подключенный к электронному блоку с радиоантенной. А венчала это сооружение довольно современная видеокамера. Поскольку никто из присутствующих не обладал достаточными навыками для работы со столь необычной системой, я решил вызвать Цана, чтобы он детально разобрался в «луноходе».

Оказывается, я недооценил нашего китайского товарища. Мы все думали, что вот он сейчас начнет копаться в аппарате, пытаясь понять его устройство, а он просто притащил найденную им в ящике под пультом связи книжку, на которой было написано: «Устройство дистанционного видеоконтроля УДВК-05. Руководство пользователя». Через несколько минут мы уже знали абсолютно все о секретной (книжка была с соответствующим грифом) тележке и ее возможностях. А возможности были впечатляющие. «Луноход» ставился на рельсы, а затем с бортового компьютера нашего поезда включался мотор, и аппарат мог двигаться, передавая на монитор все, что видит камера, которой тоже можно было управлять. Она имела высокое разрешение, систему ночного видения и кучу других полезных опций, которые Цан перечислил скороговоркой. Самое интересное, что он с гордостью продемонстрировал нам шильдик на камере, на котором было написано: «Made in China». Секретная советская тележка с японским мотором и китайской камерой — это было вполне в духе демократизации и открытости. Но вот зачем тогда ее именовать «секретной»?

Мне бы, конечно, нужен был в такое время совет всезнающего Алексеича, но он, как обычно бывало во время активных действий, абсолютно себя не проявлял. Тем не менее я прикинул, что, по всей логике, одну линию мы уже знаем, а другую — пока нет. Но зато у нас есть «беспилотное устройство», которое можно запустить вперед (на расстояние до 500 метров), а самим спокойно двигаться за ним, заранее узнавая о возможных опасностях. Поэтому мы сдали еще немного назад до «технической платформы» — двадцатиметровой выемки с площадкой для погрузки-выгрузки, не имевшей ни названия, ни какой-либо отделки. Раздвижные бронированные двери вагона открылись, и мы вышли наружу. В задней кабине был в качестве наблюдателя оставлен Жоржик, Рогалик с Верой Григорьевной заняли места впереди, а боевое охранение на платформе осуществлял Тыну, не расстававшийся со своим автоматом ни на секунду.

После того как наш «луноход» был вытащен на платформу, им вплотную занялся Цан, а мы с Шуриком и Рамилем отправились исследовать окрестности. Примерно в середине выемки была широкие решетчатые ворота, по всей видимости давно не открывавшиеся. Дугушев попробовал открыть огромный висячий замок отмычкой, но он настолько заржавел, что расшевелить его механизм изнутри было невозможно. Подполковник было собрался за взрывчаткой и детонаторами, но его опередил Шурик, притащивший свои жуткие щипцы времен испанской инквизиции. Под скептическим взглядом милиционера он приладил мощные «челюсти» к дужке замка толщиной добрых три сантиметра, а затем плавно, хотя и с достаточным усилием, нажал на рукоятки. Раздался скрежет, а потом стук упавшего амбарного монстра. Рамиль уважительно посмотрел на пыточное устройство, а Шурик начал открывать ворота.

Подполковник вытащил свой «Шквал», я — маузер, а Шурик щелкнул затвором одолженного по такому случаю у французика «узи». Освещая путь фонарями, мы двинулись в глубь тоннеля, готовые в любую минуту вступить в схватку с возможным противником. Единственное, что более или менее успокаивало, — это явная заброшенность тоннеля. Но, как мы уже поняли, в секретном метро могут быть всякие неожиданности.

Пойдя метров пятьдесят, мы увидели, что впереди стало немного светлее. Вскоре мы уже смогли выключить фонари и подойти к еще одним решетчатым воротам, на которых также висел большой замок. Шурик потупил с ним точно так же, как и с предыдущим, просто перекусив дужку, и мы, предварительно осмотревшись, вошли в огромную выработку, стены и потолок которой были облицованы бетоном. Шириной она была метров пятьдесят — шестьдесят, а длиной никак не меньше двухсот метров. Освещение было довольно скудным (странно, что оно вообще работало), но даже при таком свете мы смогли разглядеть, что перед нами система земляных прямоугольников (примерно 5 на 7 метров), разделенных бетонными дорожками. Двинувшись по более широкой — центральной, мы дошли до небольшого каменного столбика, к которому была прикреплена металлическая табличка «Отряд № 5 — зона „З“». Дальше виднелся другой столб с такой же надписью, только номер отряда был четвертый. Насколько хватало глаз, все пространство выработки было уставлено этими столбиками. С правой стороны, почти у входа были несколько маленьких прямоугольников. На ближайшем из них был столбик с надписью «з/к Валленберг Р.-1912–1953». Тут нам и стало ясно, почему никто так и не смог рассказать правды о секретном метро. Его рядовые строители спали вечным сном в братских могилах на этом подземном кладбище.

Поручив Шурику с помощью мобильника сфотографировать для истории последнее пристанище Рауля Валленберга, я снял каску и объявил минуту молчания. Общаться с заброшенными могилами как-то не хотелось, и мы потихоньку двинулись обратно…

На платформе нас ждали Цан, уже закончивший подготовку «лунохода» к работе, и Тыну, с воинственным видом прохаживавшийся вдоль поезда. В своей немецкой каске и с автоматом МР-40 он выглядел натуральным бойцом штурмового отряда вермахта. Разве что камуфляж был несколько другого оттенка, и на нем отсутствовала фашистская символика…

По разработанному мной плану, наша видеотележка запускалась впереди поезда и двигалась на расстоянии 300–400 метров от него со скоростью около 10 километров в час. Мы ехали вслед за ней в полной боевой готовности, готовые в любой момент либо ретироваться, либо вступить в контакт с возможным противником. Особое внимание я попросил обращать на боковые тоннели и ниши, в которых могли скрываться вооруженные люди. Поэтому наш экипаж несколько перегруппировался. Шурик остался у рычагов управления. Рамиль с пулеметом наготове занял место в боевом отсеке, готовый в любой момент подняться в верхнюю бронированную башенку, Тыну сидел около левой бойницы с автоматом, а в правую было выставлено жерло огнемета. Мы с Цаном сидели у мониторов связи, наблюдая картинку с нашего «разведчика». Место в задней кабине, вместо оконфузившегося Жоржика, заняла Рогалик, а француз вместе с Верой Григорьевной наблюдал за ситуацией через окна «кают-компании». Главным направлением нашего «удара» я избрал незнакомую широкой публике станцию «Усачевская», которая, судя по имевшимся у нас данным, находилась на глубине 50 метров от поверхности земли приблизительно в районе площади 10-летия Октября. Потом мы планировали проскочить «Фрунзенскую-2» и выйти на оперативный простор под действующей станцией «Парк культуры», где была расположена станция системы Д-6 «Парк культуры-3». В сторону «Усачевской» от «Университета-2» вели два тоннеля. Судя по тому, что были они сделаны из стандартных тюбингов, а также снабжены знакомыми всем пассажирам подземки табличками и знаками, эта линия задумывалась как «гражданское» метро, но по какой-то причине была законсервирована.

Стрелки для перехода в новый тоннель пришлось передвигать вручную, но Тыну и Шурик отлично справились с этим. «Луноход» был установлен на рельсы перед нашим уже украшенным отметинами от пуль бронепоездом, и мы в этой спарке потихоньку двинулись с места. Цан «отпустил» разведчика на триста метров вперед, постоянно корректируя скорость движения. Мониторы не показывали ничего необычного, но почему-то чувствовалось напряжение. Во всяком случае, несмотря на толстую броню и солидное вооружение, в полной безопасности мы себя не ощущали.

Расстояние до нашей первой цели мы должны были преодолеть примерно за 15–20 минут, хотя обычный поезд метро проехал бы его минуты за три. Но осторожность для нас сейчас была превыше всего, все-таки мы вторгались на территорию, контролируемую вероятным противником. Картинка на мониторах демонстрировала абсолютную пустоту и спокойствие, и никаких докладов от наших пока наблюдателей не было.

Примерно на середине пути в наших шлемах раздался взволнованный голос Рогалика: «Вижу движение сзади. Откуда-то сбоку выскочили несколько человек и что-то делают на путях». Мы остановились, и я уже собрался было дать команду двигаться назад, чтобы вступить в бой с явно не случайно оказавшимися на рельсах людьми, но не успел. Раздался громкий взрыв, и наш поезд встряхнуло. Рогалик уже на удивление спокойно сообщила:

— Похоже, что они что-то взорвали. Во всяком случае, мне так кажется.

— Так, кажется, или взорвали? — спросил я.

— Там пыль, ничего не видно. Но, думаю, это не праздничный салют по поводу нашего прибытия к гражданам бандитам в гости.

Скажу честно, я, несмотря на сложность ситуации, порадовался спокойствию Рогалика, которое передалось даже Жоржику, прибежавшему к нам со своим автоматиком и задавшему идиотский вопрос: «А куда тут стрелять?»

Я сообщил земляку мушкетеров, что тут стрелять не надо, но если он хочет быть полезным обществу, то было бы неплохо, если бы ему удалось забраться в заднюю боевую башенку и в случае появления сзади поезда кого-либо дать в ту сторону очередь-другую.

Через несколько минут ожидания, когда пыль и дым сзади осели, мы увидели метрах в пятидесяти за нами вывернутые шпалы и изогнутые рельсы, кое-где даже разорванные и торчавшие вверх. Пути назад не было.

— Вперед! — скомандовал я. — Будем прорываться! Иван Васильевич, включайте глушилку радиосигналов, а все остальные будьте на своих боевых постах и соблюдайте спокойствие. Что там наш «луноход» показывает?

На мониторах впереди нас был пока только безлюдный тоннель, причем несколько запущенный. Но мы-то знали, что эта пустота обманчива, ведь взялись же откуда-то подрывники, которые отрезали нам путь к возвращению.

И в этот момент Рамиль сделал любопытное предложение:

— А что, Роман Львович, если мы на тележку кроме видеокамеры еще что-нибудь нагрузим? Например, с полкило взрывчатки, которую, отключив радиозащиту, сможем в нужный момент взорвать?

Такое предложение мне показалось вполне резонным, и я приказал Цану остановить тележку, чтобы мы могли приблизиться к ней. Когда мы остановились, я увидел, что наш подполковник имеет самые что ни на есть профессиональные навыки диверсанта-подрывника. В течение десяти минут (мы все это время напряженно всматривались в глубину тоннеля) он сделал мощную бомбу, способную поражать живую силу противника, не повреждая при этом рельсы и шпалы. Для начала Рамиль вместе с Тыну принес запасной броневой лист, лежавший в боевом отсеке, и они уложили его на раму «лунохода». Затем попросил Шурика своими щипцами срезать ему со стен тоннеля метров десять кабеля в свинцовой оплетке и «накусать» побольше свинцовых кусочков, которые на профессиональном языке назвал «поражающими элементами». Еще по его просьбе Вера Григорьевна притащила примеченное им на кухне здоровенное серебряное ведерко для шампанского, в которое при желании можно было поставить бутылок пять. Сделав из пластичной взрывчатки толстую сероватую колбаску высотой сантиметров двадцать пять, он, подобно свечке, установил ее в середине ведра, а все пространство вокруг засыпал кусочками свинца. Затем ведро было установлено и с помощью освобожденного от оболочки кабеля, продетого через его круглые ручки, накрепко закреплено на бронеплите. Сама же бронеплита не менее крепко была привязана к раме. После всех этих манипуляций Рамиль попросил нас на всякий случай зайти в вагон и аккуратно установил радиоуправляемый взрыватель, воткнув его в середину взрывчатки.

— Ну вот, теперь в радиусе пятидесяти метров ни одного целого бандюка не останется, а остальные на время оглохнут. Взрывать, правда, надо в крайнем случае, уж если совсем нас припечет…

— Слушай, Рамиль, а ты где всему этому научился? — спросил Шурик. — Неужели у вас это в институте или академии преподавали?

— Знаешь, ты с мое поездил бы по Северному Кавказу, еще и не то бы научился делать. Сейчас бомбу в тех краях любой первоклассник собрать может. Взрывчатки там навалом, а мальчишек воспитывают так, чтобы с детства воевать умели…

Все это время наш китайский специалист по связи напряженно слушал радиоэфир, который уже не был столь пустынным, как во время нашей неудавшейся попытки пробиться в сторону «Спортивной». Когда радиоуправляемое взрывное устройство с системой дистанционного видеоконтроля было готово, он позвал нас с подполковником, чтобы посоветоваться.

— Бандиты, Роман Львович, готовят нам встречу. Говорят, что перехватывать будут «в ста метрах от объекта». Я так понимаю, что тактика у них простая: опять перегородят путь (взрывать его им невыгодно, поскольку они сами передвигаются между захваченными станциями на каких-то дрезинах). А потом постараются нас каким-то образом выкурить из поезда. Так что надо все варианты предусмотреть. Кстати, командует ими какой-то «Шейх Джамшуд».

При слове «Джамшуд» Рогалик, которая, казалось, была достаточно далеко и не могла ничего слышать, вдруг встрепенулась и пошла в нашу сторону. Все-таки женские уши обладают удивительной способностью слышать то, что важно для их обладательниц. Или, во всяком случае, то, что они считают важным.

— Да хрен с теми, кто там ими командует, главное — без потерь добраться до относительно спокойного участка пути. А поэтому действовать нам надо решительно. Шурик, ты что-то говорил о каком-то «переднем бронефартуке»…

— Это, Роман Львович, такая штука, которую я только сейчас обнаружил. Броневой щит, причем заостренный. Мы сначала думали, что это просто дополнительная защита. А он, оказывается, при необходимости может опускаться перед кабиной практически на рельсы и сбрасывать с них всякие препятствия, если они серьезно не закреплены. Может также с помощью гидравлики выдвигаться на пару метров вперед, если есть подозрение, что лежащий на рельсах предмет взрывоопасен.

— Вот что, бойцы, — обратился я к личному составу, — сейчас все по местам, двигаемся в сторону «Усачевской». Шурик — на водительском месте, мы с Цаном наблюдаем за мониторами. Остальные — в боевой готовности. Вперед!

Наше взрывоопасное устройство видеоконтроля, управляемое Цаном, потихоньку двинулось с места. Китаец, внимательно глядя на дисплей компьютера, устанавливал необходимую дистанцию, и, когда «луноход» удалился на 400 метров, наш бронепоезд стал потихоньку втягиваться в тоннель.

Примерно через пятнадцать минут неспешного движения, когда впереди уже показался свет, свидетельствующий о том, что станция близко, мы с Цаном увидели на рельсах какое-то препятствие. Метрах в пяти от него наша тележка остановилась, и мы смогли детально рассмотреть бетонный блок, закрепленный на рельсах толстенными цепями. Я дал команду остановить поезд, а тележку отвести поближе к нам, и мы, позвав Шурика, стали думать, как нам прорываться дальше. Броневой щит спереди нам не помог бы — уж слишком мощными были цепи, крепившие блок. Взрывать его с помощью тележки было невозможно, поскольку вся сила взрыва уходила вверх и в стороны, чтобы не повредить рельсы.

— А что, если я подберусь к блоку и перекушу цепи? — спросил Шурик. — Тогда мы его сможем сдвинуть бронефартуком в сторону и двигаться дальше.

— Да тебя пристрелят тут же, не успеешь ты из поезда выйти, — ответил я. — Тут надо что-то поинтереснее придумывать. Рамиль, у тебя какие соображения по этому вопросу?

Подполковник, уступив место у пулемета Тыну, был рассудителен:

— Ты, Роман Львович, прав: Шурика нашего застрелят или захватят сразу. Судя по всему, или у них нет тяжелого вооружения, или они хотят получить поезд относительно целым. В ином случае нас давно бы взорвали либо расстреляли из гранатометов. Поэтому бандиты и хотят выманить нас наружу и перебить. Но, думаю, я смогу на время несколько успокоить их. Но действовать надо будет быстро.

Рамиль достал из своего рюкзака какую-то штуковину типа короткоствольного ружья и несколько цилиндров, размером с полукилограммовую консервную банку, похожих на гранаты. С одной стороны цилиндры имели что-то типа ручки, по диаметру соответствовавшей стволу «ружья», а с другой — металлическое донышко, которое было в круглых отверстиях.

— Это, — сказал подполковник, — то, чего они вряд ли ожидают: белые — это гранаты с «Черемухой» в смеси с вытяжкой из перца и еще какой-то гадостью. А черные — мощная дымовая завеса. Если у них нет противогазов (а я, зная бандитов, не думаю, чтобы они были такими запасливыми), то у нас будет по крайней мере минут десять — пятнадцать. Сначала запускаем пару «черемух», у противника начинается паника. Даже если противогазы у кого-то есть, то надеть их они не успеют. А затем заполняем тоннель дымом. Это метров на двести — триста. Шурик в противогазе выбирается наружу и работает, затем мы сбрасываем с путей препятствие и двигаемся дальше.

— А наш «луноход»? — спросил я. — Он-то у нас впереди. Ломать его жалко. Да и взорваться может…

Тут Шурик, внимательно слушавший Расула, сказал:

— А с этим проблем не будет. По бокам бронефартука есть специальные лапы, типа как на подъемниках, их можно выдвинуть, опустить под тележку, а потом поднять над фартуком. А когда препятствие будет сдвинуто и мы поедем дальше, тележку снова опустим на рельсы. Думаю, что получится. И мы их еще одной штукой ошарашим. Видели динамики у нас на крыше? Думаю, хорошая и громкая музыка перед «черемухой» их немного взволнует.

Действовать надо было быстро, поэтому я скомандовал Цану подогнать нашего «разведчика» вплотную к поезду, Рамилю занять свое место в бронированной башенке, а Шурику с Тыну под прикрытием пулемета проследить за погрузкой «лунохода». Ну а поскольку надежды на полную герметичность поезда не было, то все бойцы должны были приготовить противогазы. И тут выяснилось, что у Веры Григорьевны противогаза-то и нет. Дробовик она с собой взяла, а вот о средствах защиты не подумала. На помощь пришла ее подруга, Рогалик:

— Да их тут в кладовке десятка полтора лежит, выбирай не хочу! Пойдем, Григорьевна, оденем тебя по полной форме!

Пока мы готовились к «газовой атаке», Шурик и Тыну без происшествий загрузили на выдвинутые вперед мощные лапы нашу видеотележку и возвратились внутрь поезда. Все было готово к прорыву, и я дал команду двигаться вперед.

Как только мы остановились метров за двадцать перед новым препятствием, по лобовому бронестеклу защелкали пули. Более того, слева раздался какой-то визжащий звук, и Жоржик, наблюдавший за обстановкой через окно столовой, крикнул:

— Они, по-моему, хотят наш поезд разрезать. У них там такая штучка, не знаю, как называется, но ею обычно железные двери вскрывают…

Мы поняли, что бандиты решили просто прорезать дыру в обшивке поезда болгаркой и проникнуть внутрь. Поэтому действовать надо было без промедления. Цан нажал на кнопку магнитофона, и тоннель огласился многократно усиленными звуками государственного гимна СССР. Пораженные бандиты даже прекратили попытки прорезать нашу броню. По моей команде все надели противогазы, а Рамиль выпустил одну за другой две гранаты, обычно использующиеся для разгона демонстраций. Все впереди окуталось облаками белого дыма, через который мы видели, как из щелей в стенах и технологических выемок стали выскакивать люди и бежать от нашего поезда. Подполковник приник к пулемету, делая панику еще более массовой, а затем выпустил еще одну гранату с «черемухой» назад и по одной дымовой гранате в каждом направлении. Вокруг нас все почернело, и даже мощные фары поезда освещали путь лишь на два-три метра. Цан включил «Пелену» и собственное устройство блокирования радиосигналов, и мы неторопливо двинулись вперед. Через минуту Шурик уже вылез через нижний эвакуационный люк и, пригнувшись, подбежал к препятствию. Через обрывки дыма я видел, как он своими щипцами перекусывает толстенные цепи, а затем делает Цану, занявшему место у рычагов управления, знаки опустить бронефартук и двигаться дальше.

Поднять наверх нашу видеотележку и сбросить незакрепленный бетонный блок в сторону оказалось на удивление несложно, и уже через пару минут, когда мы снова остановились и спустили «луноход» на рельсы, Шурик вернулся внутрь нашего броневика тем же путем, которым выходил на свое боевое задание.

Вскоре мы уже двигались, наблюдая на мониторах в основном дым и лишь иногда какое-то движение. По всей видимости, панику в рядах противника нам удалось посеять более чем основательную. Надо было развивать успех. Когда наш «луноход» выехал из задымленного и загазованного тоннеля на станцию, мы увидели на платформе пару десятков бандитов в противогазах, вооруженных в основном стрелковым оружием. Но двое из них держали в руках гранатометы. Как определил Рамиль, это были старые модели РПГ-7, что, однако, не добавляло нам оптимизма. По его словам, бронекапсула должна была выстоять, а вот первые два отсека — вряд ли.

Видеотележка остановилась примерно в середине платформы, где сконцентрировались бандиты. Мы увидели, что один из них спрыгнул на путь и пошел к нашему «разведчику».

— Цан! Немедленно взрывай! — крикнул я. — А то они сейчас разминированием займутся!

— Сейчас, только «Пелену» отключу, а теперь готовьтесь!

Последнее, что мы видели на мониторах, — это была рука одного из бандюков, тянувшаяся к камере. Сила взрыва была такова, что мне показалось, будто наш тяжеленный поезд подпрыгнул на месте.

Под мощные раскаты гимна, включенного Цаном еще раз, чтобы окончательно деморализовать противника, мы выехали на станцию, платформа которой представляла печальное зрелище. Обычная станция метро, но с незавершенной отделкой, была завалена всяким мусором. Сквозь дым и пыль мы увидели, что на ней валяются несколько тел. И тут мне пришла мысль, что хорошо бы нам взять «языка», то есть захватить кого-то из бойцов ОПГ. Я дал команду остановить поезд.

— Рамиль, Тыну! Сейчас мы откроем двери, а вы постарайтесь найти на платформе кого-нибудь более или менее живого. Только не увлекайтесь. Шурик, ты — к пулемету, Рогалик — за рычаги управления!

Мои приказания выполнялись быстро и слаженно. Шурик, чтобы увеличить сектор обстрела, перетащил пулемет к боковой бойнице, а Тыну, выглядевший все-таки сильно похожим на фашиста-карателя, особенно в клубах черного дыма, и подполковник со своим огромным «Шквалом» в руке выскочили через открытые Цаном двери прямо на платформу. Подошли к одному телу, к другому. Тыну ногой пнул чью-то оторванную голову, за что тут же получил от меня по громкой связи выговор. Наконец Рамиль обнаружил бандита, подававшего признаки жизни. Схватив под руки, наши разведчики потащили его к поезду. Находившийся в шоковом состоянии, а еще, скорее всего, и контуженый, «язык» сопротивления не оказывал. В это время раздались пулеметные очереди, это Шурик заметил, что с левой стороны появились несколько вооруженных автоматами бандитов. Рамиль с Тыну втащили пленного в поезд, и стальные двери мгновенно закрылись. Несмотря на то что Шурик вел заградительный огонь, бандитские пули все же начали щелкать по броне и окнам поезда.

— Сейчас они, гады, у меня получат! — крикнул подполковник и полез в верхнюю боевую башенку, на ходу вставляя в пусковое устройство очередную гранату. — Я их шоковой шугану! Всем внимание, в окна не смотреть!

Раздался не очень громкий выстрел, после чего станцию озарила ослепительная вспышка, сопровождавшаяся жутким грохотом. Если бы не мощная звукоизоляция поезда, мы точно бы оглохли. Представляю себе, что творилось среди остатков «Многогранной»… Дугушев выпустил еще одну дымовую гранату, а я дал команду двигаться дальше. Шурик, уже сменивший Рогалика у панели управления поездом, двинул рычаг вперед, и мы со скрипом, раздвигая бронефартуком мусор, заваливший пути, двинулись в тоннель.

Цан включил систему принудительной вентиляции и через несколько минут сообщил, что воздух в поезде нормальный и противогазы можно снять, что мы и сделали с большой охотой.

Рамиль и Тыну в это время занялись «языком». Стянули с него противогаз и обнаружили, что к нам в плен попал один из представителей какой-то горно-южной республики. Коротко стриженный, черноволосый, черноглазый, он был одет в кожаную куртку и черную водолазку. Брюки, носки и даже часы «Булгари» на его левой руке были черными. Картину довершил извлеченный Тыну из его наплечной кобуры пистолет «Вальтер Р-38», тоже совершенно черный. Даже накладки на рукоятке были необычными, похоже из черного дерева, причем с монограммой, похоже выложенной алмазами. Это была сильно похожая на логотип футбольной команды «Динамо» буква «Д».

Пленный, уже прикованный наручниками, которые Рамиль всегда носил с собой, к стальной скобе на полу боевого отсека, что-то нечленораздельно мычал.

— Рогалик, — позвал я, — ну-ка принеси воды! Тут нашего гостя надо в порядок привести, а то он что-то даже разговаривать не может.

Через пару минут Рогалик с пластиковой бутылью в руках появилась в дверях отсека. Увидев ее, пленный дернулся. Она же без лишних слов поставила бутыль на пол и стала неторопливо вытаскивать из ножен свой десантный нож.

— Можно, Роман Львович, я его прямо сейчас зарежу, а? — Девушка просительно заглянула мне в глаза. — Это ведь он, Джамшуд!

«Шейх-Джамшуд» снова замычал и стал сучить ногами, стараясь отодвинуться подальше от Рогалика.

— Погоди, Рогалик! Отставить нож! — скомандовал я. — Нам его еще допросить надо. Кстати, кто у нас тут врачебные навыки имеет? Что он все мычит-то?

Шурик, как знаток анатомии человеческого тела, подошел к немного притихшему пленному и повернул его голову лицом к себе. Никодим-Джамшуд застонал.

— Похоже, челюсть у него вывихнута. Но мы сейчас это поправим. Тыну, ты ведь у нас боксер? Иди-ка сюда. Я его подержу, а ты бей вот в эту точку сверху вниз.

Несмотря на вялое сопротивление врача-бандита, Шурик крепко ухватил его за уши, а Тыну нанес молниеносный удар в указанную ему точку. Джамшуд хрюкнул и потерял сознание.

— Ничего, — сказал Шурик, попробовав, как двигается вправленная челюсть, — сейчас он оклемается. Дайте-ка воды.

Рогалик, у которой я на всякий случай временно изъял личное оружие, подошла и плеснула из бутылки воды на голову поверженного врага. Тот застонал. Она перевернула бутыль и вылила остальное на Джамшуда. Тот, уже немного взбодрившись, заорал:

— Волки позорные! Всех вас резать будем! Сейчас мои абреки вас на кусочки порвут!

— Ты, мил-человек, не угрожал бы нам, — тихо сказал я, — а то вот тут девушка есть, сильно на тебя обиженная. Ты сам никого сейчас не зарежешь, а вот она тебя в пять секунд оприходует. Причем не знаю, что она отрежет в первую очередь, ведь дамы — они такие затейницы… Так что давай-ка лучше поговорим по душам.

— А с тобой, шут рыжий, я даже говорить не буду! Мы таких, как ты, жидов вверх ногами вешали. И тебя повесим тоже. А с ней — это наши семейные дела. И она не то что ножа, пальца на меня поднять не сможет. Это только когда я привязан, вы все такие смелые!

Я сделал знак Тыну, и он, чуть наклонившись, резко ударил Джамшуда в вывихнутую челюсть. Тот снова отключился.

— Что делать будем, друзья мои, он ведь, похоже, не очень горит желанием нам что-то рассказывать. А знает-то наверняка много, ведь главарем он тут стал под землей…

Шурик, по моему приказанию остановивший поезд, посмотрел на не приходившего в себя пленного и сказал:

— А что, Роман Львович, может быть, ты мне разрешишь с ним поговорить по душам? Пальцы и прочие выступающие части тела я ему резать сразу не буду, а вот побеседовать могу. У меня ведь редко кто после душевного разговора не раскалывался. Только вы вышли бы все, чтобы не смущать супостата. Если он лишь мне признаваться будет, ему это по понятиям не так уж и западло. А бабе, Жоржику или, извиняюсь, еврею он точно ничего не скажет. Микрофон я выключать не буду, так что вы сможете через меня и вопросы задавать ему, и ответы слышать. Договорились?

— Ну, ты же профессионал, Шурик, тебе и карты в руки, вернее, щипцы или что там у тебя есть. А узнать нам нужно-то не очень-то и много. Во-первых, что там дальше на «Фрунзенской-2», свободен ли путь к «Парку культуры» и не готовят ли граждане бандиты нам каких-нибудь гадостей неожиданных?

Тут в разговор вмешался до этого не проронивший ни одного слова Рамиль:

— Он, гад, должен точно знать, где находится московский общак и как он охраняется. Выясни, Шура, у него это, и тогда можно будет его нашему Рогаличеку отдавать. Ишь, как она глазами сверкает! Вот и посмотрим тогда, крепкая ли у них «семья»…

Мы перешли в бронекапсулу и закрыли дверь, оставив Шурика один на один с неразговорчивым горцем.

Шурик приводил пленного в сознание своими методами. Для начала он просто надел на него противогаз и закрыл наглухо резиновую пробочку внизу коробки. Через полминуты Джамшуд задергался и попытался свободной рукой стащить с головы маску. Шурик перехватил его руку и на десять секунд открыл пробку. Затем снова вставил ее на место. Тело пленного выгнулось. Шурик снова открыл пробку, а потом быстро закрыл ее. После третьей подобной манипуляции наш начинающий садист снял с Джамшуда маску и назидательно сказал:

— Нехорошо притворяться потерявшим сознание и подслушивать. Если бы ты был без чувств, уже бы умер. А так послушал, что мы о тебе говорим, и притворился. Нехорошо. Наказать тебя надо. Хочешь еще разок масочку наложим?

Джамшуд замотал головой и пробормотал что-то о том, что ничего не будет говорить. Шурик надел на него маску противогаза и приготовился прикрыть пробочку, но затем передумал и потянулся к лежащей рядом аптечке, которую на всякий случай притащила Вера Григорьевна. Достав пузырек с нашатырным спиртом, он обильно намочил им марлевую салфетку, а затем отвинтил противогазовую коробку и закрыл вонючей тряпочкой отверстие, в которое входил воздух. Горец снова задергался и засучил ногами, но Шурик, хоть бывший теоретиком, а не практиком пыточного дела, но приобретший уже кое-какие навыки, держал его крепко. Через полминуты он отпустил обмякшее тело и снял с «шейха» маску.

— Ты смотри, неаккуратный какой, облевался весь. Не обгадился еще, нет? Сейчас мы это тебе устроим. Долго ли умеючи? А то, может быть, Жоржика пригласить, чтобы он тебя при всем честном народе немного попользовал? Видел паренька такого худенького? Ты не смотри на внешность, ему свое серьезное достоинство приходится бронированной раковиной прикрывать на всякий случай. Он такие, как у тебя, крепкие попки ох как любит. Аж дрожит весь. А мы отснимем это все и в Интернете разместим. И будешь ты «шейхом-петухом», а никаким не Джамшудом. Колись быстро, ты ведь про меня слышал, Гитамыч вашим-то наверняка рассказывал. Я ведь шутить не люблю. Эх, побольше бы времени было…

Шурик поднялся с пола и подошел к креслу, на котором лежали его жуткие щипцы. Джамшуд, заметно побледневший и с заблеванным подбородком, следил за его действиями. А Шурик взял валявшуюся на полу большую отвертку и сказал:

— Смотри, дорогой! Вот так у тебя будут пальчики уменьшаться один за другим!

С этими словами он положил отвертку на пол и щелкнул своими страшными клещами. Один раз, второй, третий. От отвертки отлетали кусочки по паре сантиметров длинной. Наконец осталась одна ручка, которую Шурик тоже перекусил. Затем наступил бандиту на свободную руку и стал приближать щипцы к ней.

— Скажу, все скажу, только не надо щипцами. Я же врач, я людей лечу, мне пальцы нужны!

— Что-то ты о гуманной своей профессии вспомнил поздновато. А я-то увлекся уже. Ты сильно меня раззадорил. Может, хотя бы один откусим пальчик-то? Зачем тебе их так много?

Горец замотал головой и стал рассказывать. Я по переговорному устройству корректировал допрос, и вскоре мы узнали, что основная часть бандитов была на разгромленной нами «Усачевской». Впереди остался только небольшой отряд, несущий караул на «Фрунзенской-2», к которой пытались уже дважды прорваться военные. Затем Джамшуд сообщил, что за «Фрунзенской» тоннели взорваны, чтобы перекрыть доступ к станции. А общак, по его словам, находился недалеко от станции «Украинская» Совминовской линии. До этой магистрали можно было добраться только по автотоннелю. Начинался он в большой выработке слева от станции «Фрунзенская-2», причем в ней стоял бронированный спецавтобус, который бандиты так и не смогли открыть, а взрывать пока не стали.

— Ну ладно, черноокий красавец, не будем тебе пальцы кусать и Жоржику не отдадим. Поедешь с нами, покажешь, где ваши посты, где общак, а там уж как командир решит…

Чуть успокоив «шейха», Шурик поднял его с пола и повел в головной отсек, где усадил на свободное кресло, не забыв сковать ему руки наручниками.

— Роман Львович, заходите. — Шурик был явно доволен своей работой. — Устроил вас такой разговор? И недолго, и результативно.

— Садист ты все-таки, Александр! После операции пройдешь курс лечения у специалиста. Есть у меня знакомый один, главный психиатр Москвы, так он даже таких, как ты, лечит…

— Да ты что, Роман Львович! Я же ради общего дела! Я и сам это не очень-то люблю, просто научился. Вот кистенем поработать — это мое. С детства нравилось…

— Говорю тебе, после операции — в клинику! Я все тебе оплачу. Кстати, забыл сказать, родителям твоим деньги на погашение кредита и на новую квартиру еще третьего дня как перевели. Так что радуйся. А вообще-то ты молодец!

Когда наш поезд в сопровождении раскатов советского гимна, взрывов светошумовых гранат и грохоте пулеметных очередей ворвался на недостроенную в свое время «Фрунзенскую-2», кучка бандитов, стоявшая на платформе, залегла, прикрывая головы руками. Я через громкую связь потребовал немедленной сдачи оружия. Бандиты стали под прицелом пулемета по одному вставать и бросать свои автоматы, гранатометы и пистолеты в общую кучу. Под конвоем Шурика и Тыну мы завели их в поезд и разместили в заднем боевом отсеке, закрыв бронированные двери.

Затем мы в полном составе вышли на платформу, чтобы осмотреться. В это время со стороны единственного эскалатора послышался какой-то грохот, и по станции засвистели пули. По моему приказу мы рванули к поезду. Вера Григорьевна, не выпускавшая из рук свой дробовик, побежала вместе со всеми, но споткнулась о кучу оружия, оставленного бандитами, и рухнула на платформу. Левая нога ее ниже колена неестественно вывернулась. Рамиль и Шурик подхватили Клюшку и втащили ее в вагон. Бронированные двери закрылись, и расчет стал занимать боевые позиции. Шурик и Рогалик склонились над потерявшей сознание боевой подругой. Рогалик ножом разрезала штанину.

— Закрытый перелом большой берцовой кости, — констатировал Шурик. — Нужно обезболивающее и шину.

— Возьми в аптечке промедол, такой шприц-тюбик с красной надписью. Вколи ей в любое место, но подкожно, — сказал Рамиль. — Сумеешь?

— Я сумею, — сказала Рогалик, — я маме своей уколы завсегда делала. Давайте ваш шприц!

И действительно, она быстро и мастерски сделала укол, а затем поднесла к носу Клюшки ватку с нашатырным спиртом. Та дернула головой и открыла глаза.

— Не двигайся, Григорьевна, у тебя нога сломана. Я тебе обезболивающий укол сделала, часа на два хватит. А сейчас мы найдем тебе что-нибудь, чем ногу зафиксировать. Полежи, только не двигайся, слышишь?

В это время к Клюшке подошел Тыну и, вытащив из кармана медную монету, приложил ее к месту перелома. Подержал минуту-другую и снова сунул в карман.

А все остальные наблюдали из окон, как со стороны эскалатора к поезду бегут люди в камуфляже, в бронежилетах, титановых шлемах, но, в отличие от нас, с нашивками, свидетельствующими об их принадлежности к армейскому спецназу.

Я взял микрофон:

— Внимание! В поезде находится спецгруппа, выполняющая задание государственной важности, и пленные захватчики станции. Кто старший? Пусть доложит обстановку с вашей стороны.

К поезду подошел крупный розовощекий офицер и знаком показал, чтобы мы открыли двери.

— Подойдите к окну, — приказал я по громкой связи, — посмотрите документы!

Когда военный подошел к бронированному стеклу, я приложил к нему раскрытое удостоверение. Внимательно взглянув на него, он сделал солдатам знак отойти подальше и пошел к двери. Цан приоткрыл ее ровно настолько, чтобы наш гость мог протиснуться внутрь, а потом снова закрыл.

— Полковник Колобагин, командир отряда спецназа ГРУ! Мы получили приказ освободить станцию от бандитов и закрепиться на ней, поскольку это хоть и законсервированный, но все же наш объект. А вас-то какими судьбами сюда занесло?

— Я — Трахтенберг Роман Львович — командир группы, можете еще раз взглянуть на мое удостоверение. А это Рамиль Дугушев, подполковник МВД, прикомандированный к нам лично министром. Мы выполняем секретное задание государственной важности, но натолкнулись на бандитов. Большинство мы перебили на «Усачевской», часть слезоточивым газом выключили, а восемь пленных сидят в закрытом бронированном отсеке. У нас, кстати, одна раненая, ее надо срочно эвакуировать.

Колобагин по рации дал команду вызвать санитаров, военного врача и принести носилки, после чего мы продолжили беседу. Выяснилось, что это уже не первая попытка выбить «Многогранную» ОПГ с захваченных станций, но до этого бандиты оказывали вооруженное сопротивление, а потом взорвали тоннели, которые вели к «Парку культуры». Я попросил помочь нам отыскать выработку, в которой стоял бронированный автобус, чтобы мы могли продолжить наш путь. Достигнув консенсуса, мы открыли двери и впустили медиков, а затем и конвой, которому сдали всех пленных, кроме Джамшуда.

Несчастную Клюшку, потребовавшую, чтобы ружье было при ней, переложили на носилки и понесли к эскалатору.

— Ничего, — успокаивал расстроенную Роганетту Колобагин, — я дал команду немедленно отправить ее в госпиталь имени Бурденко. Там ее живенько на ноги поставят.

— Постойте, — вдруг сказала Вера Григорьевна, — Ромочка, возьмите на всякий случай это.

Она разжала свой сухонький кулачок, в котором лежал никелированный рубль. Я растроганно вытер слезу, взял протянутую мне монету и крепко пожал отважной женщине руку.

— Выздоравливайте, Вера Григорьевна! Без вас мы бы не справились!

Наши сборы были недолгими. Рамиль с полковником Колобагиным и Цаном колдовали над картами и планами, глядя то в бумаги, то на монитор компьютера, Рогалик с Шуриком и Тыну собирали наши пожитки. Жоржик, который немного отошел от былого испуга, подошел ко мне и сказал, глядя на здоровенных, как на подбор, спецназовцев:

— Где они только таких красавцев берут?

— Смотри, Жоржичек, не вздумай с ними заигрывать, это тебе не Тыну, ты не в глаз получишь, а пулю. Хочешь попробовать?

Такой экстрим французика не интересовал, и он по моему указанию поплелся помогать собирать наши вещи и оборудование.

Конечно, покидать такой замечательный поезд было жалко, но ничего не поделаешь, путь в обе стороны был закрыт. Наши штабисты вскоре выяснили, где находится выработка с автобусом, и Колобагин послал бригаду саперов, чтобы взорвать замурованный бандитами проход. Через несколько минут путь был свободен. Мы один за другим прошли в пролом и увидели стоящий в центре огромного помещения, в котором и пол и стены были бетонными, большой автобус с узкими окнами и бойницами. Он был покрашен в черный цвет, а в середине шла золотая полоска. Изображения государственных гербов и боковой номер 102 не оставляли сомнений в том, что перед нами резервный президентский транспорт для передвижения под землей. Цан подошел к кабине, присоединил к какому-то разъему под левым крылом свой ноутбук и стал внимательно смотреть на экран, время от времени щелкая клавишами. Через две минуты передняя дверь автобуса двинулась вправо и ушла вглубь обшивки.

Мы попрощались с военными и стали друг за другом подниматься в автобус по небольшой лестнице. «Да, — подумал я, — теперь нам еще президентской яхты и президентского авиатранспорта не хватает. Ну что же, посмотрим, на что этот аппарат способен. Давно я что-то в автобусах не ездил…»

Глава 13

Внутри автобуса было почти темно, и попытки Цана наладить освещение особого успеха не имели. Лишь водительская кабина и следующий за ней боевой отсек, сильно напоминавший те, которые были в поезде, освещались тусклым аварийным светом. Поисследовав автобус минут двадцать, китаец и Шурик доложили, что завести его не удается из-за разряженных аккумуляторных батарей. В качестве решения проблемы предлагалось либо тянуть кабель из тоннеля и делать из подручных средств пускозарядное устройство, либо искать автономный генератор, чтобы иметь возможность запустить двигатель.

Я разделил своих бойцов на две группы. Цан и увязавшийся за ним Жоржик были посланы на станцию, чтобы вместе с военными попробовать наладить электроснабжение автобуса, а Рамиль с Шуриком отправились исследовать тоннель, который вел в сторону Совминовской линии. В автобусе остались мы с Рогаликом и Тыну, которому я поручил не спускать глаз с Джамшуда, прикованного наручниками к металлической скобе в боевом отсеке. Я же прошел в соседнее помещение и устроился в глубоком кожаном кресле, чтобы обдумать план дальнейших действий и немного отдохнуть. Задремал я достаточно быстро, но нормально поспать мне снова не дали. Я проснулся от звона разбившегося стекла и каких-то криков. Вскочил с кресла, с трудом отыскал на полу свой маузер и, вооружившись им, ринулся в соседний отсек. Там я увидел следующую сцену: Тыну с окровавленной головой лежал на полу, мертвой хваткой сжимая автомат, а Джамшуд, каким-то образом ухитрившийся освободиться от наручников, пытался этот автомат вытащить. Рогалик же, прибежавшая на шум быстрее, чем я, стояла и смотрела на эту картину.

Увидев меня, Джамшуд выпрямился и встал таким образом, чтобы Рогалик находилась между ним и мной, прямо на линии огня.

— Ложись, Рогалик! — крикнул я, чтобы получить возможность выстрелить в горца, но моя подчиненная впервые за все время нашего знакомства ослушалась меня и пошла к своему бывшему возлюбленному. И тут я вспомнил, что во избежание эксцессов разоружил ее и она совершенно беспомощна перед бандитом.

— Иди ко мне, моя красавица, иди ко мне, — Джамшуд расплылся в улыбке, — ведь ты — моя женщина и всегда будешь только моей.

Рогалик, перекрывая мне сектор обстрела, подошла совсем близко:

— А помнишь, милый, как ты обещал отвезти меня к себе на родину и познакомить с мамой, помнишь, как говорил о том, что она будет учить меня готовить твои любимые пироги?

— Конечно, красавица, мы с тобой сейчас вместе уйдем отсюда, если этот рыжий нас не застрелит, а он не будет этого делать, заберем мои любимые «Жигули», которые стоят в тоннеле, и поедем к «зомбийцам». Они сторожат и общак, и наши деньги прямо под гостиницей «Украина». Теперь я — единственный наследник моих бедных абреков, погибших в бою. И мы с тобой заберем десять миллионов долларов, погрузим в машину и уедем на родину. Или туда, куда ты скажешь. Иди ко мне ближе, солнце гор моих!

Рогалик как во сне приближалась к врачу-бандиту. Вот она уже совсем близко, поднимает левую руку, чтобы обнять его за шею. Джамшуд наклоняется к ней. И вдруг я вижу, что в правой руке у девушки что-то блестит и рука эта потихоньку поднимается вверх…

Я не успел уловить горизонтальное движение поднятой правой руки — оно было больше похоже на стремительный бросок кобры. Рогалик резко оттолкнулась левой рукой от «шейха», и я увидел, что из огромного разреза на его горле фонтаном хлынула кровь. Какую-то секунду он удивленно глядел на обманутую и преданную им возлюбленную, а потом в агонии рухнул на пол.

Рогалик толкнула умирающего носком ботинка и сказала:

— Я — не твоя женщина. Понял, урод? Я — не твоя!

Я подошел к ней и обнял за плечи. Рогалик дрожала, но глаза ее были сухи, а голос тверд:

— У Джамшуда, Роман Львович, был ключ от наручников. Он снял браслеты и ударил задремавшего Тыну по голове бутылкой. Все остальное вы видели.

— Но у тебя ведь оружия не было, чем же ты его так лихо резанула?

— Вот этим. — Девушка разжала руку и показала мне титановый рубль. — Когда я пошла к нему, то зажала монету в руке. И чувствую вдруг, что один край у нее прямо в кулаке как бы сплющивается, вытягивается, превращаясь в лезвие бритвы. Ну я и взяла рубль покрепче и по горлу его. Он же сам меня учил, как надо баранов резать. Вот наука и пошла впрок. А потом, смотрю, рубль становится обычным, только вот кровь, видите, на нем совсем черная какая-то, отмыть надо…

— Да, — задумчиво сказал я, — бритвой по горлу и в колодец… Давай-ка ты посмотри, как там наш горячий эстонский парень, а я вытащу этого гада-стоматолога из вагона, уж больно напачкал он тут кровищей своей…

Рогалик, взяв аптечку, пошла к постанывающему, но начинавшему приходить в себя Тыну, а я взял за ноги труп Джамшуда и волоком потащил его к выходу. Тащить было тяжело, но минут за пять я справился с этим, выкинув тело бандита на бетонный пол. В открытых глазах его застыло удивление, а разрез на шее и залитая кровью грудь выглядели совершенно черными…

Когда я поднялся в автобус, Тыну уже сидел, вращая головой, а Рогалик бинтовала ему голову.

— Вот ты, Тыну, парень осторожный. Почему ты каску-то снял, а? И заснул на боевом посту к тому же…

— Этто, госппотин Трахтенперк, каска виновата. Целую ночь в ней хотилл, она такая тяжелая. Фот я и снял ее, а как снял, так и заснул. Я не специально…

— Еще бы ты специально свою голову под бутылку подставлял. И вообще, откуда эта бутылка взялась?

— Этто я ее фытащил, тумал чуть-чуть фотки выпить, но заснул.

— Ты, Тыну, уж лучше сразу отдал бы пленному автомат, чтобы он нас всех тут перестрелял, а то только бутылкой его вооружил. Скажи спасибо, что жив остался…

— Спасипо, госпоттин Трахтенпперк!

— Да не мне, Рогалику спасибо говори, если бы не она, может быть, все и кончилось бы не так удачно.

— Спасипо, Рокаликк! Мошшно я полешу немного? Очень голоффа полит.

— Ну ладно, иди в кресло, отдыхай. А мы тут подежурим и остальных бойцов дождемся.

Снаружи раздался какой-то шум. Это возвращались Цан с Жоржиком, которым не удалось обнаружить на станции ничего путного. Полковник Колобагин, правда, пообещал доставить им автономный генератор, но на это, по его словам, должно было уйти не менее двух-трех часов. Подключаться к кабелю тоже было проблематично. Единственный выход был вытащить тяжеленные автобусные аккумуляторы и донести их до метротоннеля и уже там заряжать.

В это время из тоннеля вернулись и Рамиль с Шуриком, который при виде трупа Джамшуда плюнул и произнес:

— Как там их земляк любил говорить? Собаке — собачья смерть, что ли?

Подполковник рассказал, что в тоннеле они ничего не нашли, кроме черных, наглухо затонированных «Жигулей». Такие машины в народе метко прозвали «зубилом». И тут мне в голову пришла замечательная, как это часто у меня бывает, мысль.

— Шурик, ну-ка обыщи этого шахида позорного, у него должны быть ключи от этой тачки. А затем быстро гони машину сюда, и будем по-простому «прикуривать». Глядишь, наш автобус и заведется…

Через пятнадцать минут поскрипывающие и попердывающие «Жигули» уже стояли рядом, Шурик открывал моторный отсек автобуса, а Цан доставал из багажника машины провода для того, чтобы усилить мощность нашего аккумулятора.

С первого раза автобус завести не удалось, и Цан, замерив силу тока и его мощность, сообщил, что большие автобусные аккумуляторы (их было аж четыре) будут заряжаться от «Жигулей» часа три, не меньше. Я посмотрел на часы. Мой «Ролекс» снова показывал семь сорок утра.

— Внимание! — скомандовал я. — Сейчас всем спать! Общий подъем через три часа. В боевом охранении первый час будет Рамиль, второй — Шурик, третий — Цан. Приказание понятно?

Бойцы дружно закивали головами и разбрелись по отсекам, а подполковник, заблокировав изнутри бронированную дверь, сел в кресло около бойницы, выставив в нее дуло пулемета.

Удобно растянувшись в кресле-трансформере, я погрузился в сон. Я человек эмоциональный, и поэтому, как я уже упоминал, сны мне обычно снятся яркие и цветные. А тут начала видеться какая-то натуральная хрень: темные подвалы, подземные ходы, какие-то склады, ящики, мешки. Попробовал хоть чуть-чуть привести то, что я вижу, в систему. Изображение стало более четким и не таким мелькающим. Вот группа совершенно натуральных гастарбайтеров, с восточным разрезом глаз, но совершенно черными лицами, ведет довольно плотную автоматную стрельбу. Видно, что в них тоже стреляют, более того, попадают, но они только чуть вздрагивают. Наконец один получает пулю в лоб и падает, а потом начинает как-то странно растекаться по бетонному полу. Затем я вижу огромные глухие металлические ворота с надписью «Госрезерв СССР» и предупреждающей табличкой «Стой! Стреляют!». Ворота медленно открываются, и за ними гигантское помещение, заставленное рядами деревянных и металлических ящиков, бочек и коробок. Некоторые из них вскрыты. Повсюду валяются пустые и полные банки консервов, бутылки, рассыпанные крупы и пряности. Вижу открытый ящик, в котором лежат новенькие советские сторублевки в банковской упаковке, а дальше целую гору пачек купюр разного достоинства.

Где-то справа из ящиков устроено что-то типа крепости, в бойницах которой торчат пулеметы. Но при этом в огромной подземной выработке ни единой живой души. В «крепости» тоже небольшой склад. Но там — десятки мешков и спортивных сумок, набитых современными рублями и валютой, коробки с золотыми драгоценностями, лежащие на деревянных поддонах горы золотых слитков, ящики с какими-то золотыми монетами, небольшие сейфы… На большинстве мешков или ящиков привязанная бирка: «Общ.», «Солнцевские», «Измайловские», «Многогранные», «Люберецкие», «Гольяновские» и пр.

Я понимаю, что это — московский воровской общак, который так искал подполковник Дугушев, а также деньги, принадлежащие отдельным группировкам.

Следующая картина показывает наш небольшой отряд, который двигается на двух странных транспортных средствах, напоминающих железнодорожные платформы с кабинами. На задней, где едут Тыну, Цан и Жоржик, лежат два ящика с надписью «Банкъ Россiи». Потом остановка, мы разгружаем ящики в каком-то подвале и замуровываем их.

Последнее, что я успел заметить, это стрелка на стене тоннеля метро с надписью «Станция „Кремлевская“»…

Пробуждение было быстрым, но не очень приятным, чувство усталости и недосыпания не проходило. Мои соратники тоже выглядели не лучшим образом, поэтому я дал команду всем привести себя в порядок и завтракать.

Ко мне подошел Рамиль и показал небольшую упаковку каких-то капсул.

— Это, Роман Львович, быстро приведет всех в норму и даст возможность по крайней мере сутки не спать. У нас такие капсулки спецназовцы употребляют, если предстоит серьезная операция…

Я взял упаковку в руки и прочитал надпись на ней «Фенамин».

— Это не та штука, которую употребляли советские бойцы в романе «В августе сорок четвертого»?

— И не только в романе. До сих пор употребляют, хотя формула несколько усовершенствована, усвояемость и эффективность выше, а побочных эффектов меньше. В Штатах и Англии эту штуку называют «бензедрин». Что до романов, так в них у Яна Флеминга сам Джеймс Бонд регулярно употреблял бензедрин, только мы глотаем, а он — нюхал, как кокаин.

За завтраком, который быстро приготовили Рогалик с Жоржиком, я раздал своим бойца по капсуле «спецсредства», и через несколько минут они заметно повеселели. Освещение работало на полную мощность, и внутри автобус теперь выглядел достаточно обжитым. Он, как я уже упоминал, был несколько короче нашего бронепоезда, но тоже обладал достаточным уровнем безопасности и комфорта. Кроме упомянутых мной водительской кабины, боевого отсека и салона-бронекапсулы, в нем была небольшая столовая, а за ней — санузел, кухня и кладовка. Набор продуктов, судя по докладу Рогалика, был похож на тот, что имелся в поезде, вот только вместо черной икры была красная, а вместо «Крепкой» водки — «Гжелка». Зато в углу стоял ящик шампанского «Дом Периньон». Судя по подбору напитков, автобус был явно предназначен для бывшего президента Ельцина.

Сопоставив полученную мной информацию (а черно-белый сон явно приснился мне не без участия Алексеича) с тем, что рассказал Джамшуд, я поставил ближайшей целью выдвижение в направлении «Бережковская» — «Украинская» и захват бандитского общака. Ну а дальше нам предстояло пробираться в кремлевские подземелья…

Вооружение бронированного автобуса оказалось гораздо более серьезным, чем можно было бы предположить по его внешнему виду. Цан, Шурик и Рамиль выяснили, что впереди и сзади под фальшпанелями скрываются по шестиствольному авиационному крупнокалиберному пулемету. Управлять ими можно было с помощью компьютера, установленного в боевом отсеке. На крыше никакой бронированной башенки не было, зато была установлена закамуфлированная под внешний блок кондиционера батарея из шести ПТУРСов, то есть противотанковых управляемых снарядов. Что до обычного вооружения, то в боевом отсеке стоял сейф с десятком автоматов Калашникова разных модификаций и боезапасом к ним, лежали несколько гранатометов и ящик оборонительных гранат Ф-1. Скажу честно, после всех событий минувшей ночи я впервые почувствовал себя серьезно защищенным и уверенным в своих силах. Может быть, это от вещего, как я считал, сна, может быть, от фенамина, а возможно, и от созерцания нашего мощного вооружения…

Никаких рельсов и шпал в тоннеле в сторону станции «Бережковская» не было. Обычное асфальтобетонное покрытие, кое-где даже с разметкой, предупреждающей о поворотах, выездах и специальных «карманах» для разворота или ремонта. Весь путь до Совминовской линии занял у нас минут пятнадцать, поскольку двигались мы медленно и осторожно.

Когда, судя по нашим навигационным устройствам, до цели оставалось метров двести, я дал приказ остановиться и выслать вперед разведгруппу в составе Рамиля и Тыну, которые должны были обследовать путь, а при обнаружении противника, не вступая в огневой контакт, отступить к автобусу.

Цан сканировал радиоэфир, но ничего интересного в нем не попадалось. Какие-то обрывки разговоров на непонятном никому языке, странная музыка, напоминавшая нечто среднее между «Траурным маршем» Шопена и песнями турецкого певца Таркана. Лишь иногда слышались улавливаемые с поверхности переговоры спецслужб типа: «Сто первый прошел, принимайте объект у Боровичей… — Есть, принимаем, отбой…»

Вернувшаяся разведгруппа сообщила, что никаких препятствий не обнаружила, равно как и вероятного противника. По их словам, на Совминовской линии рельсы были утоплены в бетон, так что по ней можно было передвигаться как железнодорожным, так и автомобильным транспортом. Поэтому мы спокойно выехали в главный тоннель и двинулись в сторону «Бережковской», до которой оставалось с полкилометра.

На первый взгляд эта станция никакой полезной нагрузки не несла и служила своего рода техническим объектом. Строили ее, как мы выяснили из пояснений к карте секретных линий метро, прямо под Дорогомиловским химическим заводом. Возможно, она была просто погрузочно-разгрузочной платформой для секретной продукции этого предприятия. Завод вывели из центра Москвы еще лет двадцать назад, а его помещения передали какой-то ТЭЦ. Так что мы, притормозив на «Бережковской», увидели только унылую серую платформу, тускло освещенную аварийными фонарями.

— Роман Львович, — раздался негромкий голос Цана, — тут где-то камеры работают с дистанционным управлением. Судя по всему, это чья-то система видеоконтроля. Посмотрите, одна должна быть слева вверху примерно в середине платформы, а другая — прямо над тоннелем.

— А можно их сигнал заглушить? — спросил я. — Не хотелось бы, чтобы противник знал нашу численность и получал оперативную информацию.

— Мне пришел в голову совсем другой вариант, — ответил Цан. — Давайте-ка я для начала запишу картинку с этих камер, которые показывают наш автобус стоящим у платформы, а потом попробую взломать их систему и подменить реальное изображение этой записью. Это несложно, только вот времени потребует минут десять. А сейчас мы спокойно стоим, в окнах не мельтешим, а я перехватываю, записываю и монтирую сигнал с камер.

И действительно, через несколько минут китаец позвал меня, чтобы я принимал сделанную работу. На мониторе одновременно воспроизводились две абсолютно идентичные картинки — снимаемый в двух ракурсах бронировнный автобус, стоящий без движения около платформы.

— А теперь, коллеги, мы с вами просто поменяем картинки местами. Вот и все. У них в компьютере теперь есть файл с нашим изображением, который петлевым способом воспроизводится и подается на их же монитор. А камеры на платформе мы спокойненько выключаем…

Наш броневик, для противника так и остававшийся неподвижным, неторопливо въехал в тоннель, ведущий в направлении станций «Киевская-2» и «Украинская». С каждой сотней метров, пройденной нами, напряжение возрастало. Это было подсознательное ощущение того, что в любую минуту может произойти что-то неведомое нам, скорее всего неприятное и, вполне возможно смертельно опасное. Недавний сон не выходил у меня из головы, и я, скорее всего по наитию, заранее дал команду своим бойцам при столкновении с противником стрелять только в голову. И еще, тоже по подсказке своего внутреннего голоса, попросил беречь серебряные пули и по возможности пользоваться обычным вооружением. Для меня было совершенно ясно, что с настоящей нечистой силой мы встретимся где-то ближе к цели, а сейчас нас ждет что-то необычное, но не совсем потустороннее.

По этой причине я приказал всем на всякий случай держать под рукой по автомату Калашникова из бортового арсенала. Для себя, Цана и Рогалика я выбрал короткие АКСУ, калибра 5,45 мм. А подполковник, Шурик и Тыну в качестве резервных взяли старые АКМы. Один Жоржик отказался таскать с собой армейский автомат, сославшись на то, что ему и так тяжело управляться со щитом и «узи». Пришлось напомнить ему, что он хоть и французский гражданин, но находится под моим командованием и выполнение моих приказов для него обязательно. Бормоча что-то о «произволе», он потащился в кладовку и вскоре вернулся оттуда с маленьким легким автоматом «Кипарис», который никто из нас в оружейном сейфе и не заметил.

На «Киевской-2» нас явно не ждали. Когда мы вскочили в освещенное пространство станции, то увидели лишь несколько человек, по виду рабочих, таскавших какие-то свертки, мешки и ящики. Любопытно, но они, похоже, нисколько не удивились нашему автобусу, и даже данная для острастки очередь из пулемета, прошедшая поверх их голов, не заставила их прекратить работу. Они как будто бы не слышали выстрелов, более того, никто из них в нашу сторону даже не повернулся.

Но вот зато «Украинская» к нашему визиту оказалась в полной боевой готовности. Из-за перегораживавшей нам путь баррикады начался довольно плотный огонь из автоматического оружия, а с платформы в нас стреляли какие-то чернолицые граждане в одинаковых спецовках. Рамиль начал методично расстреливать баррикаду из переднего шестиствольного пулемета, а затем выпустил в ее направлении пару ПТУРСов. В это же время Тыну с Шуриком начали вести огонь по платформе из боковых бойниц. Я видел, что пули, выпущенные ими, попадают в противника, но видимого эффекта это не имеет.

— Цельтесь в голову, в голову, я сказал!

Моя команда пришлась, как нельзя кстати, поскольку «зомбийцы», а я уже понял, что это они, перешли в наступление. Вот Тыну из пулемета попал в голову одному, тот упал, и неожиданно его тело стало растекаться по платформе. Шурик в азарте крошил головы зомбиков, одну за другой, и вскоре асфальтовая поверхность перрона покрылась черными лужами. Противник, видя нашу огневую мощь и повинуясь чьему-то приказу, стал отступать в какой-то проем в центре платформы. Мы решили было передохнуть, но не тут то было! Из проема выехал самый натуральный бронетранспортер устаревшего типа БМП-1 и начал расстреливать нас из крупнокалиберного пулемета. Стекла с левой стороны покрывались трещинами, но держались, а боевая машина подходила все ближе и ближе, чтобы расстрелять нас в упор. Рамиль пытался развернуть верхнюю противотанковую установку в направлении бронетранспортера, но тщетно: по неведомым нам причинам она могла стрелять только вперед.

И тут я увидел, что Шурик, бросив пулемет, просовывает в бойницу жерло огнемета! Страшное это все-таки оружие огнемет. Первый язык пламени вылетел всего на пару метров, но потом на БМП двинулась стена огня, охватывая машину целиком. Еще несколько секунд, и она запылала ярким пламенем. Пулемет противника замолчал, и через верхний люк на горящую броню стали выскакивать бандиты. Шурик еще раз пустил облако огня, и они превратились в дергающиеся горящие комки. Через несколько минут все было кончено.

А Цан в это время потихоньку двигал наш автобус к разрушенной баррикаде. Ее защитники, похоже, разбежались, оставив после себя несколько черных луж. Видимо, тысячи крупнокалиберных пуль и ПТУРСы сделали свое дело: плотность огня была такой, что головы «зомбийцам» уберечь никак не удалось…

Мы аккуратно перевалили через остатки препятствия и двинулись в глубину тоннеля, постоянно ведя наблюдение. На всякий случай Цан заранее включил глушение радиосигналов, так что противник был лишен возможности координировать свои действия. Перед «Украинской» мы увидели на путях группу «зомбийцев», которые при первых очередях нашего шестиствольного пулемета разбежались, оставив лишь пару-тройку черных луж. А на ярко освещенной станции никого не было. Она как будто вымерла, хотя казалась наиболее обжитой из всех. На полноразмерной платформе, видимо, уже в процессе строительства приспосабливавшейся для секретных целей, стояли какие-то палатки, около стен были наскоро сколоченные двухэтажные нары, лежали ящики с консервами, бутылками воды и даже стояли три биотуалета.

Оставив Рогалика и Жоржика вести наблюдение, мы собрались на военный совет. Мне не давал покоя мой сон, в котором мы попадали в хранилища Госрезерва СССР. Судя по всем картам и планам, они числились затопленными с 1993 года, когда окопавшимся в Белом доме оппозиционерам отрезали путь к бегству через подземные ходы. Разложив на столе карту с пометками Алексеича, я стал внимательно изучать их. Тоннель между «Украинской» и «Домом Правительства» и контуры находившегося под дном Москвы-реки хранилища были залиты синим цветом.

— Тут, однако, без ста граммов не разберешься, — сказал я. — Шурик, притащи-ка бутылку водки, или нет, лучше возьми из моего НЗ литр «Фэймос Трахтенберга». Что его нам беречь…

Разливая янтарную жидкость по хрустальным бокалам с государственными гербами, Шурик неожиданно пошатнулся и разлил дозу виски прямо на нашу секретную карту. Он было хотел исправиться и промокнуть напиток полотенцем, но я знаком остановил его, поскольку неожиданно увидел в поведении жидкости что-то странное. Сначала она, как ртуть, собралась в небольшую толстенькую лужицу, а потом стала перетекать по направлению к середине карты, где как раз находилось примерное место нашей дислокации. Она полностью накрыла собой участок, обозначенный синим цветом, а затем зашипела, забурлила и стала быстро испаряться. Через несколько секунд только запах ячменя и обожженного дуба напоминал о происшествии. Но карта! Карта теперь выглядела совершенно иначе!

Примерно через сто — двести метров после «Украинской» тоннель прерывался перемычкой, за которой голубым цветом обозначался участок, затопленный водой, своего рода «пробка», которая была длиной всего в несколько десятков метров. С другой стороны она тоже закрывалась перемычкой. Точно такая же «пробка» была сделана на участке от Белого дома до набережной Москвы-реки. Средняя же часть тоннеля, равно как и объект Госрезерва, оставались сухими! На новом варианте карты к хранилищу вел широкий тоннель, который отходил влево от основного пути сразу после нашей станции. А с другой стороны был тоже прорыт обходной тоннель по направлению к центру города. Через «остановочный пункт» под особняком Берии во Вспольном переулке и станцию «Советская», находящуюся под памятником Юрию Долгорукому рядом с «гражданским» метро между «Театральной» и «Горьковской», он выходил прямо к нашей конечной цели — Кремлю.

Решение пришло сразу: разведать подступы к тайному тоннелю, пробиться к хранилищу госрезерва и бандитского общака, а затем двигаться прямо к станции «Кремлевская». Рамиль и Шурик с автоматами и в полной боевой готовности двинулись в тоннель, мы с Тыну прикрывали их с платформы, Цан в любую минуту был готов начать стрельбу из управлявшегося компьютером шестиствольного пулемета, а Рогалик с французом наблюдали за ситуацией сзади.

Разведчики скрылись в тоннеле, когда сзади нас неожиданно началась стрельба. Чтобы не стать мишенью, мы с Тыну заскочили в автобус, и я услышал голос Рогалика: «Там сзади „зомбийцы“ прут, много!» Немедленно дав приказ Цану переключиться на задние мониторы, я увидел, что она была права: весь тоннель метрах в ста от нас был заполнен чернолицыми гражданами в спецовках. Некоторые из них уже стреляли в нашу сторону из автоматов и винтовок, другие просто шли к нам. Причем явно не с лучшими намерениями.

Выход был только один: ввести в дело до этого молчавший задний пулемет. Цан поставил темп стрельбы на тысячу выстрелов в минуту и нажал на пусковую клавишу, с помошью джойстика управляя направлением стрельбы. Урон «зомбийцам» наносился страшный: пули буквально разрывали их на части, превращая в черные лужи, но они неуклонно двигались вперед. Цана прошиб пот: я видел, как тяжелые капли стекают с его лба на клавиатуру компьютера. Медлить было нельзя, и я скомандовал:

— Взять гранаты, и в атаку!

Снаружи грохот крупнокалиберного пулемета был еще более впечатляющим. Наша группа, выскочив на платформу, стала с близкого расстояния расстреливать бандитов, пытавшихся взобраться с путей наверх. Я увидел, как кто-то из них подтягивается на руках и начинает выползать на платформу. Вот показалась верхняя часть тела, а дальше… Дальше не было ничего, только какие-то черные ошметки! Но этот получеловек, отталкиваясь от асфальта руками, полз к нам… Тыну дал короткую очередь из «калашникова» ему в голову, и через несколько секунд труп растекся по платформе черным пятном. Шурик и Рогалик побежали в конец платформы, чтобы забросать тоннель гранатами. Взрывы следовали один за другим, и я уже чувствовал себя увереннее. Неожиданно я заметил, что слева от меня за какими-то ящиками и коробками, там, где находился Жоржик, происходит какая-то борьба. Не знаю, каким уж образом щуплому французику удалось поставить довольно крупного парня в классическую для греко-римской борьбы позицию «в партере», но дело обстояло именно так. Парень в джинсах и черной майке кряхтел и сопел, пытаясь освободиться от прилипшего к нему сверху Жоржика, но это ему не удавалось. Щит, два автомата, принадлежавших нашему борцу, а также бейсбольная бита, которой, скорее всего, был вооружен противник, валялись рядом с дерущимися.

Я, направив на них ствол автомата, собрался уж было пристрелить подмятого Жоржиком оппонента, но француз взмолился:

— Не стреляйте, он — мой! Вы мне только сзади ремень раковинки расстегните, и я с ним справлюсь!

Пришлось помочь соратнику, который, ухватив парня за шею одной рукой, другой стаскивал с него рвущиеся джинсы. Я расстегнул натянувшийся до предела ремень раковины и молча отвернулся. Не люблю, знаете ли, голубую порнуху…

А бой с «зомбийцами» постепенно затихал. Слышались еще отдельные выстрелы: это Шурик контрольно стрелял в голову еще шевелившимся врагам, превращая их в лужи черной жидкости. Минут через десять из переднего тоннеля прибежали и наши разведчики, которые обнаружили левое ответвление, в нескольких сотнях метров перекрытое мощной решеткой. Ее, по словам Рамиля, нужно было только взрывать — могучие щипцы Шурика тут были бесполезны.

— А это что еще такое? — спросил подполковник, показывая на груду коробок, из-за которых ритмично высовывался костистый зад Жоржика.

— Это наш Жоржулик пленного допрашивает, — ответил я, — третья степень устрашения…

Дугушев понимающе кивнул и отправился в автобус за взрывчаткой и детонаторами.

— Какая все-таки гадость эти педрилы, — пробормотала Рогалик, тем не менее неотрывно глядя на происходящее за ящиками. — И что они в этом интересного находят?

— Так, — подытожил я, — хватит тут наблюдать пип-шоу, пошли готовиться к продолжению нашего путешествия.

Минут через пятнадцать вдалеке раздался громкий взрыв, и из тоннеля в нашу сторону полетел всякий мусор. Пока мы наблюдали за въездом, к нам подошел победно улыбавшийся и уже почти полностью одетый Жоржик, тащивший на цепи парня в наручниках, трусах и майке.

— Это он, Роман Львович, меня обокрал. И Иван Васильевич правильно говорил, что он тут где-то обитает. Я, пока суд да дело, пошел его поискать, а он как выскочит на меня из-за ящиков с битой. Пришлось все бросить и схватить его. Ну а тут уж вы мне помогли, сам бы я не справился, не три руки все-таки…

Видно было, что моим соратникам до смерти хочется узнать, каким именно образом я помог французику, но я решил, что у командира должны быть свои секреты, и оставил это заявление без комментариев.

— А спроси, Жоржульчик, своего дружка, какого хрена он тут окопался среди бандитов и что тут делал. А то нам двигаться пора. Если говорить не будет, у нас тут Шурик с его клещами есть, с ним он быстро расколется.

— Да что вы, Ромочка, то есть товарищ командир, какие клещи? Он уже мне и так все рассказал. Ну-ка, малыш, повтори дяде то, что мне сказал. Быстро! А то сейчас опять за ящики пойдем!

Перепуганный «малыш», похоже, лишился остатков силы воли и немедленно рассказал нам во всех подробностях, как его нашел бывший покровитель и забрал с собой под землю, поселил в каком-то бункере, из которого был выход в огромное хранилище. Сам бункер находится метрах в двухстах от станции и имеет выход в подъезд обычного дома на набережной Тараса Шевченко. Но вчера тюремщик ушел куда-то и не вернулся. А прикованному цепью к трубе отопления узнику удалось развинтить ее газовым ключом, найденным в ящике с инструментами, и бежать. Наверх путь был заперт, и он отправился на платформу, где его и обнаружил Жоржик. Он рассказал также, что перед этим покровитель рассказывал, что «его ребятам» удалось перебить «зомбийцев», которые охраняли что-то важное и дорогое, но они боялись нашествия остальных и поэтому отправились за подкреплением.

Из всего сказанного я уловил, что сейчас хранилища никем не охраняются, а неизвестные бандиты собираются вернуться и, по всей видимости, забрать общак. Поэтому план, мгновенно созревший у меня в голове, включал два основных положения. Первое — добраться до хранилища и второе — отрезать туда путь бандитам. Приказав завести пленного в задний отсек автобуса и оставить под присмотром француза (уж он-то этого парня точно не упустит), я дал команду двигаться дальше, тем более что вернувшиеся Рамиль и Шурик сообщили, что путь вперед свободен. Проехав по довольно узкому (только-только чтобы пропустить наш автобус) тоннелю примерно километр, мы оказались перед мощными герметичными воротами. На них был изображен герб Советского Союза, а написанная по трафарету надпись сообщала, что мы находимся у въезда на объект Госрезерва СССР. Другая грозная надпись предупреждала о том, что тут установлен режим: «Стой! Стреляют!», но самих стрелков почему-то не наблюдалось.

Поскольку никаких замочных скважин, замков и прочих механических запоров на воротах не было, я предоставил разбираться с ними Цану. Китаец, просверлив в металле несколько отверстий, довольно быстро определил, что электромеханический запор удерживает дверь изнутри помещения. Попросил подогнать наш броневик поближе, а затем, протянув от автобусного генератора переменного тока провода, стал неторопливо работать двумя щупами, замыкая через отверстия различные группы контактов. Наконец, нужный вариант был найден, и тяжеленные створки медленно открылись.

То, что мы увидели внутри гигантского подземного помещения, более всего напоминало мне конец первого фильма про Индиану Джонса. Если кто помнит, там ящик с обнаруженным Харрисоном Фордом ковчегом затерялся в тысячах подобных ему упаковок. Ряды коробок, ящиков, бочек стояли, образовывая своего рода «улицы», конец которых терялся вдали. Специальные конструкции, напоминавшие многоярусные нары, на которых стояло все это богатство, достигали как минимум высоты трехэтажного дома. На площадке у входа стояло несколько электрических погрузчиков и тележек с надписью «Балканкар». В юности я видел такие, когда нас, студентов, посылали работать на овощные базы, где мы разгружали вагоны с овощами и фруктами.

— Вот, уважаемые коллеги, — сказал я, — как в действительности выглядят закрома родины. Тут вам и выпить, и закусить, и одеться-обуться найдется. Правда, одежка-то явно немодная будет, как я понимаю, закладывалось сюда все это лет тридцать — сорок назад. Но тушенка, видите, она тут штабелями стоит, точно сохранилась. Нас, помнится, в армии кормили консервами, которым было лет двадцать как минимум, а тут условия хранения почти идеальные…

Часть ящиков была разбита, на полу валялись замасленные банки тушенки без этикеток, сгущенка, еще какие-то продукты. По всей видимости, бандиты наведывались сюда, чтобы пополнить запасы провианта. Я, осмотрев ближайшие ряды ящиков, вспомнил свой сон, в котором совершенно ясно видел, что где-то тут находится и воровской общак. Но его почему-то видно не было.

Оставив в тыловом охранении Жоржика, Рогалика и Тыну, мы, на всякий случай захватив огнемет и гранаты, двинулись обследовать подземный склад. Если хотя бы приблизительно определять его размеры, но так, чтобы было понятно нашим гражданам, то можно сказать, что в нем запросто поместился бы с десяток магазинов типа больших «Ашанов». Но в отличие от этих торговых предприятий, свободного пространства под землей было гораздо меньше. Поэтому без навигаторов, которые запоминали наш маршрут, постоянно связываясь с бортовым компьютером автобуса, нам пришлось бы непросто. Мы блуждали среди рядов ящиков и бочек около часа, а потом увидели где-то справа более яркий свет. Пройдя по развалам консервов, бутылок, пакетов и коробок, мы наконец вышли на довольно большую площадку (примерно в половину футбольного поля), на которой, похоже, совсем недавно разыгралось настоящее сражение. Тут и там были уже знакомые нам черные лужи, в которые превращались тела пораженных в голову «зомбийцев», а у стены, накрытые белыми армейскими (судя по штампам) простынями, лежали полтора десятка свежих трупов, судя по одежде и внешности, принадлежавших к какой-то бандитской группировке. Под ногами звенели сотни стреляных гильз, валялись брошенные автоматы, пистолеты и винтовки.

Судя по всему, «последним бастионом» была баррикада из ящиков, которая была построена слева от больших выездных ворот, прямо на транспортной платформе. Поднявшись наверх, мы обнаружили еще с десяток черных луж, а внутри странного оборонительного сооружения увидели именно то, чего я ожидал.

— Вот, Рамиль, то, что ты искал, — сказал я, обращаясь к подполковнику, — это и есть общемосковский наличный общак.

Мои соратники молча смотрели на штабеля ящиков, набитых драгоценностями, бело-голубые мешки, каких полно на любом строительном рынке, полные рублей и валюты, коробки, сейфы и просто металлические кофры, на каждом из которых висела бирка с описью того, что было внутри. Отдельно стояли зеленые мешки с деньгами, каждый из которых был просто подписан фломастером: «Солнцевские», «Многогранные», «Гольяновские», «Батиновские» (тут я подумал, что надо у Батиновой поинтересоваться насчет названия ОПГ) и другие. Как мы поняли, это были наличные средства бандитов, которые, как бы находились на депозите под охраной перебитых кем-то «зомбийцев». И скорее всего, новые «владельцы» собирались за этими богатствами вернуться, причем, скорее всего, через тот же вход, что и мы, поскольку двое выездных ворот, находившихся перед нами, выглядели так, как будто не открывались много лет.

Неподалеку от платформы на утопленных в бетон рельсах стояли две полугрузовые дизельные дрезины, которые, судя по выводам осмотревшего их Шурика, не особо пострадали во время боя и находились в рабочем состоянии. В одной из них, правда, почти не было топлива, но это волновало нас меньше всего: рядом стояли десятки бочек с соляркой. Шурик с Цаном подтащили поближе к дрезинам стоявший у стены военный электрогенератор, чтобы зарядить чуть подсевшие аккумуляторы, и мы снова собрались на военный совет.

Поскольку бандиты, хотя и потерявшие значительную часть своей живой силы, могли вернуться в любой момент, я дал команду Рамилю с Цаном на большом электрокаре возвратиться к нашему автобусу, загрузить на платформу машины вооружение и средства связи и загнать автобус внутрь хранилища. Сам тоннель, ведущий к «Украинской», необходимо было взорвать, чтобы закрыть бандитам путь. Затем весь личный состав должен был собраться здесь, загрузиться на дрезины и двинутья в сторону Кремля.

Мы вдвоем с Шуриком принялись осматривать бандитские сокровища. Я обнаружил среди них четыре двадцатикилограммовых ящика с золотыми монетами царской чеканки и приказал молодому специалисту погрузить их на одну из дрезин, накрыв все это хозяйство брезентом. Затем, подумав, приказал отнести туда же тяжеленный мешок с биркой «Многогранная», в котором, по словам покойного Джамшуда, было десять миллионов долларов (надо же было раздать моим бойцам премиальные в случае победы). Все остальное мы решили оставить на месте, а Дугушев по рации получил от меня задание, добравшись до нашего бронеавтобуса со спецсвязью, сообщить о нашей находке лично министру внутренних дел.

Поскольку от наших сухих пайков оставалось немного, да еще пленного надо было кормить, Шурик, по моему приказанию, притащил пару ящиков тушенки 1989 года выпуска, ящик раритетной ныне водки «Экстра», выпущенной в 1977-м, а также невесть как попавшие на склад металлические банки с консервированным хлебом из запасов бундесвера. Насколько я помню, их присылали нам из Германии в порядке гуманитарной помощи после падения Берлинской стены. Еще нашлись два ящика с тротиловыми шашками и упаковка детонаторов, несколько цинковых коробок с патронами разных калибров и брошенный кем-то гранатомет «Муха». Хозяйственный Шурик распределил все это по грузовым платформам, а в четырехместные кабины установил, соответственно, пулемет и огнемет.

Наконец раздался мощный взрыв, и освещение в хранилище замигало. Мы поняли, что теперь у нас в очередной раз остался только один путь — вперед. Через десять минут на двух электрокарах прибыли наши остальные бойцы вместе с пленным, которого Жоржик таскал за собой на цепи, как собаку. Я дал Цану и Шурику команду открывать ворота в левый обходной тоннель, поскольку правый, как мы уже выяснили, был частично залит водой.

Тяжелые герметичные ворота раздвинулись, и наши дрезины выехали из «сокровищницы графа Монте-Кристо». Хотя по сравнению со столичным общаком графские побрякушки выглядели бы сущей мелочью… Была у меня мысль о том, что следовало бы захватить с собой еще пару-тройку мешков с долларами, но, памятуя о рекомендациях Алексеича, я все же отогнал ее прочь. А рассуждение мне на ум пришло самое логичное: если наша миссия будет выполнена успешно, то все мы станем национальными героями и нам воздастся по заслугам. Если же нет, то никакие деньги нам уже не понадобятся, поскольку черти такого вмешательства в свою деятельность, как наше, никогда бы не простили. А на том свете, что в раю, что в аду, финансовая составляющая, по слухам, просто отсутствует…

Ворота за нами закрылись, и довольно примитивные, но все-таки умевшие двигаться транспортные средства повезли нас вперед навстречу судьбе. Мне, конечно, очень хотелось осмотреть знаменитый подвал особняка Берии, про который мне рассказывал Алексеич. Поэтому я попросил Цана сориентироваться на местности и остановиться приблизительно в том районе, куда могла выходить лифтовая шахта из дома во Вспольном переулке. Поскольку двигались мы достаточно быстро, к указанному месту мы прибыли минут через пятнадцать. Но первичный осмотр стен тоннеля ничего не дал: никаких входов-выходов обнаружено не было. Пришлось снова обращаться к нашему китайскому товарищу, который предложил нам осмотреть стены в лучах инфракрасного и ультрафиолетового диапазонов. Для начала он достал небольшой фонарик, в котором была установлена ультрафиолетовая лампа. С ним мы обошли ближайшие окрестности, но особых следов потайного хода не обнаружили. Затем, выключив фары дрезин и аварийное освещение тоннеля (Тыну несколько раз выстрелил по фонарям, разбив их), мы надели приборы ночного видения, скомбинированные с тепловизорами. Осмотрели стены — опять ничего. И тут Жоржик, который все время жаловался, что ему «неудобно ходить в этой дряни», крикнул:

— Смотрите! Там, на потолке!

Посмотрев вверх, мы обнаружили совершенно ясно выделявшийся квадрат, который свидетельствовал о том, что температура в этом месте значительно выше, чем в тоннеле в целом.

Похвалив француза за наблюдательность, я дал приказ подогнать дрезину под предполагаемый выход наверх, чтобы с ее крыши попробовать открыть люк, ведущий к бериевскому лифту. Но тут Рамиль спросил меня:

— А что, Роман Львович, ты думаешь, что Лаврентий Палыч через вагонную крышу наверх лазил? Да наверняка нет! Давай еще посмотрим, должна быть какая-то кнопка, выключатель…

Мы, светя фонарями, стали тщательно осматривать стены и уже собрались подгонять ближе наш транспорт, как Жоржик, которому надоело исследовать тоннель и уже хотелось пообщаться с пленным пидорчуком, топнул своей маленькой ножкой по бетону и заявил:

— Я устал! Давайте уже будем кушать!

И снова топнул ногой. Как только он это сделал, сверху раздался скрип и большой участок потолка стал опускаться вниз, а из освещенного прямоугольного отверстия появился трап, здорово похожий на авиационный, но без передвижной платформы. Через минуту-другую он коснулся бетонного пола, а затем с помощью гидравлики был плотно прижат к поверхности. Внутри люка зажглась зеленая лампочка. Как я понял, это служило приглашением подняться наверх.

Первым, с пистолетом наготове, двинулся Дугушев, а за ним мы с Шуриком. Лифтовый холл, отделанный полированным гранитом, был пуст. Сам же лифт, похожий на те, которые мы видели в МГУ, судя по горевшим на табличке лампочкам, находился на нашем, самом нижнем, этаже. Я нажал незаблокированную кнопку вызова, и раздвижные двери открылись. Лифт, как мы выяснили, мог останавливаться на трех уровнях: нижнем, где были сейчас мы (он был под номером 3), среднем (№ 2) и верхним, который обозначался аббревиатурой СП. Для себя я расшифровал ее как «спецподвал» и, как выяснилось позже, почти не ошибся.

Первый сюрприз ждал нас, когда я попробовал нажать кнопку с цифрой 2. Нажиматься-то она нажималась, но лифт на эти нажатия не реагировал. Поэтому пришлось нажать кнопку «СП», и через пару минут впервые за последние сутки оказаться практически на поверхности. Странно было, выйдя из лифта в отделанное серым мрамором помещение, ощущать себя почти наверху. Ведь всего в каких-то пятидесяти метрах (да и то по горизонтали) находилась уютная беседка, в которой мы с Алексеичем впервые обсуждали наши грядущие подземные путешествия. Казалось, это было так давно…

В лифтовом холле было три двери. Над той, что слева, висела надпись «Выход», а прямо напротив лифта были стальные двери с надписями «Спецпомещение-1» и «Спецпомещение-2». Рамиль тут же стал возиться с замками, и вскоре первое «спецпомещение» было открыто. По своему внутреннему убранству оно сильно напоминало подвал «офиса», в котором я оказался, когда меня захватили в плен бандиты. Те же голые кирпичные стены, вбитые в них крюки и кольца, привинченные к полу стол и стулья. Вот только пыточных орудий не было. В стене этой комнаты, которая, судя по навигатору, выходила во Вспольный переулок, была довольно большая ниша, в которую я не преминул заглянуть. Она была пуста, а вот рядом с ней лежали кирпичи и стояла небольшая емкость со свежим известковым раствором. Почему я признал в этой жидкости именно раствор для кладки, применявшийся до появления цемента, мне было непонятно. А когда я чего-то не понимаю, то мысли мои начинают двигаться быстрее, как бы стараясь найти выход.

Пока Рамиль открывал второе помещение, мои мозги напряженно работали, и на пятой минуте я понял, что нужно делать. Поэтому приказал Шурику спуститься вниз и вместе с Тыну привезти наверх ящики с золотыми монетами и мешок с долларами, которые были погружены нами на заднюю дрезину.

Второе помещение особого интереса не представляло: обычная комната отдыха в стиле середины прошлого века. Обитые красным деревом стены, паркетный пол, накрытый ковром, кожаный диван и пара кресел, дверь, за которой оказался санузел с архаичным фаянсовым унитазом и аналогичной раковиной, имевшей, правда, настоящие бронзовые краны. Вместо туалетной бумаги были положены пожелтевшие от времени салфетки, а на полочке справа лежали газеты «Правда» и «Красная звезда» за 26 июля 1953 года…

Еще в комнате был журнальный стол, буфет с рюмками и бокалами и книжный шкаф с сочинениями Ленина, Сталина и полусотней экземпляров книги Л. П. Берии «Избранные статьи и речи». На столе лежала открытая книга. Я закрыл ее и взглянул на обложку. Это было произведение Достоевского «Преступление и наказание». «Достаточно символично, — подумал я, — если хозяин особняка читал ее перед арестом…»

Мои исторические мысли были прерваны шумом из холла. Это Шурик с Тыну выгружали из лифта ящики. Я вышел к ним и, нисколько не сомневаясь в правильности своих действий, приказал загрузить ящики и мешок в нишу в первом спецпомещении, а затем аккуратно заложить ее кирпичами. Сам же присел в кресло, закрыл глаза и дал себе возможность на некоторое время расслабиться.

Вдруг из висевшего на стене динамика раздался незнакомый скрипучий голос с нерусским акцентом: «…и, дорогие товарищи коммунисты, мы все должны свято хранить нашего родного Ильича, лежащего в Мавзолее. Вот некоторые несознательные элементы говорят, что надо, мол, его предать земле. Кого? Ленина закопать?!! Это было бы тягчайшим преступлением не только против партии, но и против самого нашего социалистического общества. Вот и товарищ Берия (при этих словах раздались аплодисменты), вот и товарищ Берия того же мнения. Пока Ильич в Мавзолее, пока он спит вечным сном на Красной площади, мы будем управлять страной и людьми. Даже если случится новая война, если погибнем мы, если даже сама партия (не побоюсь этого слова) уйдет в небытие, все равно душами людей будут управлять наши наследники. И Ильич будет всегда руководить ими, как руководит нами сейчас!» Окончание речи потонуло в овациях и криках: «Товарищу Сталину — слава!»

Пришел в себя я в том же самом кресле. Динамик на стене молчал. Более того, присмотревшись к нему, я увидел, что провода, которые вели к нему, были оборваны. Задумываться над странным сном-выступлением я не стал и снова задремал. Правда, вскоре меня разбудили мои соратники, сообщившие, что задание выполнено, комната убрана, а инструменты, остатки известки и кирпича спущены вниз и спрятаны в тоннеле. Хотя я этого и не приказывал, но счел действия бойцов вполне разумным. Зашел в соседнюю комнату и был поражен: свежую кладку было практически невозможно отличить от остальной стены. Правда, при этом я подумал про себя, что уж таким-то мелочам мог бы и не удивляться…

Дав приказ к возвращению, я еще раз оглядел серый лифтовый холл, двери в спецпомещения, казенные надписи на покрашеном изнутри стекле и подумал, что не так уж и весело жилось товарищу Берии…

Взглянув на свой «Ролекс», я про себя отметил, что сейчас уже второй час ночи и нам пора выдвигаться по направлению к центру города, поскольку лишь в течение двух часов мы сможем проскочить несколько километров по ветке обычного метро. Поэтому, мысленно попрощавшись с такой близкой поверхностью, мы снова ушли глубоко под землю, а затем, заставив Жоржика потопать ножкой по отмеченному Цаном участку бетонного пола, наблюдали, как трап медленно уполз наверх, а люк в потолке неторопливо закрылся.

Выезд на обычную линию метро находился у построенной, но в свое время законсервированной станции «Советская», остатки которой пассажиры могут и сегодня видеть, проезжая между «Театральной» и «Тверской». Мы без происшествий открыли глухие стальные ворота, Шурик и Тыну, уже имевшие опыт подобных действий, перевели стрелки, и наши дрезины двинулись к центру города. Перед «Театральной» мы снова въехали в тайный тоннель, который, судя по нашим картам, вел прямо к «Кремлевской». Через полкилометра впереди показались огни станции, и я дал команду сбавить ход. Медленно и торжественно мы вплыли в пространство самой засекреченной и одновременно самой известной станции линии Д-6. И увиденное нами чуть не ввело нас в ступор: это была почти точная копия станции «Площадь Революции». Даже бронзовые фигуры там присутствовали. Но какие! Вот вместо матроса с наганом на пеньке сидит Ленин и что-то пишет, а напротив Михаил Иванович Калинин держит в руках сноп сена. Дальше товарищ Сталин в мундире генералиссимуса, опираясь одной рукой на небольшую колонну, смотрит куда-то в бинокль. А вот Никита Сергеевич Хрущев с початком кукурузы, дорогой Леонид Ильич, поправляющий четвертую звезду Героя. Через проем от него стоял опальный Подгорный, почему-то с гаечным ключом в руке, за ним — Андропов с томиком стихов, Черненко с листком избирательного бюллетеня, Косыгин с моделью «Жигулей» 2101, Микоян с батоном колбасы. Присутствовали и другие, хотя и не столь узнаваемые официальные лица, в разное время руководившие нашей страной. Три постамента были вакантны. На двух из них были таблички: «М. С. Горбачев» и «Б. Н. Ельцин». На третьем не было ничего, кроме слоя пыли…

Выходов со станции было два. Один представлял собой широкую, во всю платформу, гранитную лестницу, над которой висела надпись: «К съездовскому залу». Другой же, на противоположном конце платформы, имел три эскалатора, а табличка, висевшая над ним, гласила: «К Мавзолею В. И. Ленина и И. В. Сталина». Слова «и И. В. Сталина» были небрежно замазаны осыпавшейся известкой.

— Ну что, братья и сестры, — сказал я, — оставляем пленного среди монументов, а сами — вперед! Что-то давно мы с вами в Мавзолее не были. Пора бы и посетить вождя мирового пролетариата и основателя ленинизма. Не знаю, чем это все для нас с вами кончится, но хочу сказать, что я горжусь такими бойцами, как вы!

При этих моих словах Жоржик смахнул слезу, Тыну потупился, Шурик стал сосредоточенно протирать очки, Рогалик посмотрела мне прямо в глаза, Цан зачем-то достал телефон, а Рамиль отдал честь. И в этот момент я понял, что эти шесть человек за сутки стали мне близкими и почти родными и я меньше всего в жизни хочу кого-нибудь из них потерять.

Мои воины стали готовиться к бою, проверять оружие и связь, распределять боеприпасы, пищу и воду. Французик за цепь вытащил своего пленника из дрезины и с помощью Шурика накрепко приковал его к ноге товарища Сталина, оставив ему на всякий случай бутыль с водой и пару вскрытых банок тушенки и хлеба.

Мы тоже чуть-чуть перекусили, по рекомендации подполковника проглотили по капсуле фенамина и двинулись в сторону эскалатора, который при нашем приближении самостоятельно включился.

— Обычное дело, — сказал Цан, — фотоэлемент срабатывает при приближении к эскалатору, а потом через какое-то время после того, как люди сойдут с него, автоматически выключает двигатели.

— Ну ладно, друзья, — сказал я, — фотоэлемент так фотоэлемент, но прошу всех соблюдать осторожность. Жоржик! А ты поменьше своим щитом звякай, понял? Вперед!

С этими словами я первым вступил на ступеньку эскалатора. Как там говорил комдив Чапаев? «Где должен быть командир? Впереди! На лихом коне!» «Эх, жаль, сабли у меня нет, — подумал я. — Впрочем, зачем она мне в Мавзолее?»

Глава 14

Вот чего мы не ожидали увидеть, поднявшись по эскалаторам на верхнюю площадку станции «Кремлевская», так это вестибюля в стиле хай-тек! Я уже было нарисовал себе мысленно огромный зал с приспущенными знаменами из красного мрамора на черном гранитном фоне, бронзовые ручки тяжелых дубовых дверей, мозаики и фрески со сценами из биографии вождя коммунистов… А тут, выйдя со ступеней эскалатора, изготовленного лет пятьдесят — шестьдесят назад, мы попали в царство холодного стекла, металла и (о боже!) пластика. В абсолютно технологичном зале, освещенном холодным светом энергосберегающих ламп, было крайне неуютно. Он более всего напоминал суперсовременные помещения для прощания с усопшими, которые появляются сегодня в развитых странах. Ничего лишнего: серый пол из плитки, имитирующей камень, стены в серо-черно-стальной гамме и, наконец, абсолютно темный, давящий потолок. Навигатор показывал, что мы находимся уже под Кремлем, но на глубине тридцати пяти метров. Площадь зала была на глаз около двухсот квадратов, и единственной его достопримечательностью, кроме нескольких лифтов и десятка одинаковых стальных дверей, была расположенная в одном из углов барная стойка с несколькими высокими стульями около нее.

Пройдя к бару, мы обнаружили первые признаки человеческого присутствия на совершенно пустой станции: початую бутылку вполне современной водки «Зеленая марка» и два граненых стакана. Рядом со стойкой стоял автомат «Кока-кола». Шурик, ближе всего находившийся к нему, машинально нажал на кнопку, и из нижней части устройства раздался глухой звук вывалившейся в поддон бутылки.

— Ишь, — сказал новоиспеченный историк, вытаскивая бутылку, — стеклянная! И вообще, смотрите, что на ней написано-то!

Надпись на контрэтикетке (так научно называется наклейка с другой стороны основной этикетки того или иного товара) гласила: «Изготовлено в Лас-Вегасе (штат Невада) США специально для ООО „Казино „Мефисто““».

— И что, товарищ Шурик, вы эту жидкость никак пить собрались? — спросил я.

— А нам, Роман Львович, нельзя уж и трофеями попользоваться? — Халява ведь! — сказав это, наш историк открыл бутылку о край стойки и налил коричневую жидкость в стакан.

Но не успел он взять его в руки, как кока вспенилась и стала, подобно кислоте, разъедать толстые стеклянные стенки. Вот она проела себе дырку и стала медленно вытекать на стойку.

В воздухе резко пахнуло серой, и я понял: началось! Мы быстро отступили, встали в боевой порядок, а в это время из автомата стали одна за другой со звяканьем вываливаться бутылки кока-колы и катиться в нашем направлении. Бойцы открыли стрельбу, пытаясь поразить катящиеся снаряды, но те вращались, маневрировали, подпрыгивали, так что нам удалось подорвать всего несколько штук. Остальные же катились и прыгали в нашу сторону. И тут я увидел, что, не сговариваясь, но практически одновременно Рамиль прицелился в беснующийся автомат из гранатомета, а Шурик выпустил струю пылающей жидкости из своего заплечного огнемета прямо в направлении бутылок, начавших представлять для нас реальную угрозу. Они стали взрываться одна за другой, а подполковник нажал на спуск, выпустив гранату по красно-белому чудищу. Очередной взрыв, желтое облако серы, удушливый запах и разлетающиеся осколки… Когда дым и смрад рассеялись, на месте автомата лежала только горка дымящихся кусочков стекла, металла и пластика. Когда мы опасливо подошли к бару (мало ли какие могут быть еще сюрпризы), о «мирной» жизни напоминали лишь абсолютно не пострадавшая бутылка водки да один оставшийся целым стакан рядом с ней. Они как бы приглашали к тому, чтобы налить граммов сто да и выпить, но смутное чувство опасности отнюдь не располагало к принятию такого приглашения. Тем не менее, я взял бутылку, осмотрел ее со всех сторон (а вдруг и она изготовлена по чертовскому заказу), но ничего подозрительного не обнаружил. Понюхал горлышко, ощутив лишь слабый запах спирта, а затем решительным движением ливанул жидкость прямо вдоль барной стойки. Вопреки моим ожиданиям, никакого синего пламени, запаха серы и желтого дыма мое движение не произвело. Зато разлитый напиток заблестел, как ртуть, и неожиданно образовал довольно объемную надпись: «Хватит дурковать, пора делом заниматься!» Затем буквы снова слились в небольшое металлическое озерцо, из которого медленно выпучилась (иного слова я подобрать не могу) стрелка, показывавшая куда-то налево. Ее сначала остававшееся круглым основание тем временем вытянулось и образовало нечто вроде цифры 8 или знака «бесконечность», кому как нравится. Но если учесть, что направлена стрелка была на двустворчатые металлические двери с надписью «Вход № 8», то, думаю, цифровое толкование символа было более реальным.

— Ну что, все видели, куда стрелка показывает? — спросил я. — Или кому-то еще непонятно?

Слова мои повисли в напряженной тишине, прерывавшейся лишь потрескиванием догоравших остатков кока-кольного автомата.

— Извини, Роман Львович, — сказал Рамиль, — у тебя, часом, последнее время видений никаких не бывало?

Поняв, что мои соратники никаких водочно-ртутных чудес не наблюдали и обращение Алексеича (стиль был явно его) было обращено лишь ко мне, я решил разрядить обстановку:

— Да шучу я, шучу… Наша цель — вход под номером восемь, вот он слева. Впереди Цан и Дугушев, второй эшелон — мы с Шуриком и Тыну, замыкающие — Рогалик и наш французский легионер. Задача — проникнуть внутрь и действовать по обстоятельствам.

Проникнуть внутрь помещения оказалось не просто, а очень просто. Цан нажал кнопку слева от двери, и металлические створки торжественно раскрылись. Войдя в небольшой прохладный зал, мы увидели в центре его обтянутый красным плюшем постамент, на котором стоял объемистый гроб со стеклянной крышкой. Когда мы подошли к нему, чтобы рассмотреть поближе, то увидели, что в нем лежит покойник, внешне нисколько не напоминавший Ленина (разве что залысинами и усами), но одетый точь-в-точь как Ильич. Даже знаменитый галстук в горошек и тот присутствовал. Тут я вспомнил, как в свое время слушал лекцию академика Ильи Збарского, долгое время занимавшегося вместе со своим отцом уходом за телом основоположника ленинизма. Он рассказывал, что в информационно-медицинских целях вместе с Лениным было забальзамировано еще несколько трупов, которые хранились в точно таких же условиях. Скорее всего, перед нами и был один из этих мучеников науки.

Как только мы прошли в следующий зал, который был отделан в стиле социалистического реализма, то увидели двух странного вида граждан в шинелях и буденовках, стоявших у противоположной стены, где было устроено что-то вроде КПП. Они как по команде направили на нас винтовки с примкнутыми штыками, и один из них прокричал: «Ставиет! Шаушу!» Я тихонько спросил у Тыну, не по-эстонски ли нам что-то говорят, но он ответил, что это латышский язык и, насколько он понимает, сказанное значит: «Стой! Стрелять буду!» А стрелки, как я понял, тоже латышские, передернули затворы, и один из них крикнул: «Сведьет ийеро! Нододатис!»

— Они гофорят, чтопы мы положили оружие и ставались, — сказал Тыну, — тумаю, что бутут стрелять.

Первым сориентировался Рамиль, который демонстративно кинул на пол пулемет, а затем неожиданно что-то кинул в сторону латышей и скомандовал: «Ложись! Шок!» Последовавший через мгновение взрыв светошумовой гранаты для наших противников оказался действительно шокирующим. Они бросили винтовки и сидели, обхватив головы руками. Мы же отступили в предыдущий зал, укрывшись за постаментом, на котором стоял гроб с трупом неустановленного гражданина.

Неожиданно свет замигал, и в наш зал ворвалась группа латышских стрелков во главе с каким-то человеком в фуражке и с таким же маузером, как у меня. Они открыли стрельбу по нам, а наши, не дожидаясь команды, стали поливать их огнем. Дугушев, стрелявший из пулемета, казалось бы, должен был нанести наибольший урон живой силе противника, но его пули как будто не достигали цели. Зато Тыну, бивший короткими очередями, укладывал латышей одного за другим. Я навел свой маузер на человека в фуражке и сделал одиночный выстрел. Он упал, и со стороны противника раздался крик: «Вацетис бйердс ир ногалинатс! Висс атпакал!» Тыну тут же перевел: «Тофарищ Вацетис убит! Фсе назат!» После этого уцелевшие охранники Ильича немедленно ретировались. В десяти метрах от нас у стены осталось несколько трупов, одетых в шинели, ботинки с обмотками и буденовки. Рядом с телами валялись винтовки Мосина образца 1891 года, в просторечии называющиеся трехлинейками. Я подошел к абсолютно лысому человеку с маузером, который он, даже умирая, не выпустил из руки. Лицо его показалось мне знакомым. Странно, но он действительно выглядел как командир дивизии латышских стрелков Иоаким Вацетис! Но ведь его же расстреляли вместе с Лацисом, Петерсом, Берзиным и другими латышами в 38-м! И тут я заметил, что лицо убитого начало быстро меняться: кожа на скулах и лбу потемнела, растянулась и стала лопаться, обвисая какими-то лохмотьями, глаза и нос ввалились, губы расплылись, обнажая желтоватые зубы. Через несколько секунд на меня пустыми глазницами смотрел череп красного командира Вацетиса, теперь уже, видимо, навеки успокоенного моей серебряной пулей.

— Друзья мои, — сказал я, обращаясь к своему небольшому отряду, — теперь вы сами видите, с кем мы имеем дело: этих ребят разве что серебряными пулями можно убить либо разорвать на части гранатами. Значит, мы совсем близко к цели. Но, как вы понимаете, нашу миссию мы можем выполнить, только оставшись в живых сами. Так что прошу соблюдать осторожность, не расходовать попусту спецпатроны и точно выполнять мои команды. А теперь — вперед, и на плечах отходящего противника прорываемся дальше, к лестницам, ведущим наверх.

С соблюдением всех мер безопасности открыв дверь, в которой скрылись остатки латышских стрелков, мы прошли опустевший КПП, а затем через узкий проем попали в облицованный старинным кирпичом подземный ход, явно построенный задолго до других виденных нами сооружений. Пол его, также кирпичный, был влажным и шел с наклоном вперед.

— Роман Львович, — сказал Цан, — навигатор показывает воду — что-то типа подземной реки или ручья.

Пройдя еще пару десятков метров, мы вышли к закованной в кирпичные берега подземной речке, не очень широкой, но достаточно бурной. Над ней были протянуты два троса, а к ним прикреплялась небольшая платформа, напоминавшая паром. Но платформа была у противоположного берега, и добраться до нее не было абсолютно никакой возможности. Пробовать же перебраться через черные воды реки вплавь никому из нас не хотелось.

Неожиданно на другой стороне появился какой-то лысый мужик с бородой и в ватнике, напоминавший кладбищенского служащего, и начал возиться с паромом.

— Гражданин, — позвал его я, — а вы умеете с этой штукой управляться?

— А что с ней управляться-то, таскай туда-сюда, вот и всех делов…

— Может быть, вы нас перевезете на тот берег? Мы вам щедро заплатим долларами!

— Валюту не принимаю.

— А чем вам обычно платят?

— А по-разному. С мертвых ничего не беру, их я и так перевозить обязан. Ну а с живых — рублями. По рублю с каждого, и договорились!

Расставаться с нашими чудесными талисманами мне не хотелось, поэтому я издали показал перевозчику несколько тысячерублевых купюр, завалявшихся у меня в бумажнике.

— Ты мне что показываешь? Я тебе про полновесные рубли говорю, а ты мне фантики какие-то хочешь всучить! Щас вообще вот уйду отсюда, и плывите себе…

При этих словах гражданина, который, кстати, назвался Хавроном, из воды показалась здоровенная голова какой-то твари, смахивающей на крокодила, только совершенно белого цвета. Клацнув зубами в непосредственной близости от ног опрометчиво подошедшего близко к воде Жоржика, живность скрылась в мутных водах бурной речки.

— А давайте, Роман Львович, мы не будем тут плавать, а? — Голос стремительно отскочившего к стене французика был почти умоляющим.

Цан немедленно включил устройство для отпугивания диких животных, в том числе крокодилов, но, по его словам, против явных мутантов (таких, как белое чудовище) оно могло и не сработать.

Поняв, что других способов перебраться на ту сторону не будет, я пообещал расплатиться с паромщиком нашими монетами, показав ему издали свой лысенький рубчик.

Хаврон встал на платформу и, довольно шустро перебирая руками в рукавицах по тросу, подогнал плавсредство к нашему берегу.

— Деньги давайте!

Я один за другим стал передавать ему собранные мной у бойцов монеты. Правда, что-то мне подсказало свой личный платиновый рубль оставить в кармане, а ему отдать тот, который мне вручила, отбывая в медсанбат, Вера Григорьевна.

Мужик по одной брал разноцветные кругляши, осматривал их, пробовал на зуб, а затем клал в карман. Когда очередь дошла до никелированного и на вид самого нового рубля, он пощупал его, потер, а когда поднес к зубам, тот вдруг вырвался из его руки и сам влетел ему в рот.

— Фальшивый, — давящимся голосом прохрипел Хаврон, — он фальшивый! Правда, догадался паромщик слишком поздно: через несколько секунд рубль вылетел из самой макушки его лысого черепа, оставив в нем прямоугольную прорезь, аккурат такую, как делают в копилках. Мужик рухнул замертво.

— Правильно меня мама учила что попало в рот не совать, — оживился Жоржик, — вот не подумал гражданин о гигиене и все, труп!

— Уж кто бы говорил, милый Жожуньчик, о том, чтобы всякие там штуки в рот не брать! — вступил в дискуссию Шурик.

— А я, между прочим, только в презервативе, да и то редко, — стал возражать французик.

— Ну-ка замолчали все, быстро! — прикрикнул на оживившихся маньяков я. — Ишь, устроили тут орально-генитальный диспут! Шурик, вытащи у паромщика рубли из кармана и раздай личному составу, да и плыть нам уже пора.

Шурик забрал наши талисманы и стал раздавать их бойцам: Рамилю — его бронзовый, Рогалику — титановый, а Жоржику выдал сразу две монеты: его и Цана. Тот повертел их в руках и, собравшись отдать серебряный рубль хозяину, взял его в правую руку, держа свой, дырчатый, в левой. И тут началось что-то странное: французик покрылся плотным голубым свечением, которое затем перешло в синее, потом в зеленое, красное и стало ярко-желтым. Затем свечение погасло, и Жоржик рухнул на кирпичный пол, выронив монеты. Рогалик кинулась к нему и плеснула в лицо водой из фляги. Француз открыл глаза, огляделся, а потом сказал неожиданно погрубевшим голосом:

— Ой, какая у нас тут девочка-то симпатичная! А вечер у тебя сегодня не занят?

Мы, несколько удивленные его высказыванием, несколько секунд смотрели на то, как он поднимается, отстегивает и выкидывает раковину и стирает с губ помаду. Только тут я вспомнил о том, что алюминиевый и серебряный рубли вместе излечивают основные психические расстройства и извращения.

— Так, — сказал я, — не отвлекаемся. Теперь у Жоржика с ориентацией все в порядке, не правда ли, дорогой?

— Наверное, не надо меня так называть, Роман Львович, вы согласны? Лучше Жора, и без всяких там «дорогих».

— Согласен, согласен… Давай серебряный рубль Цану, да и двигаться пора.

Сам же я подобрал с кирпичного пола вылетевший через голову Хаврона рубль, пожертвованный Верой Григорьевной, который, вопреки ожиданиям, оказался на вид абсолютно стерильным. Вытерев его для порядка своим белоснежным носовым платком, я положил его в карман. Мало ли что еще может приключиться в этих катакомбах…

Переправа в два приема не заняла много времени, и через каких-то десять минут мы были на противоположном берегу темной реки, которую, если бы она не протекала под Мавзолеем, я принял бы за мифический Стикс. Прямо у воды был единственный вход в очередной подземный тоннель, который, как и предыдущий, был обложен красным кирпичом. Только вот шел он уже не вниз, а вверх. Побродив немного по различным ответвлениям (Цан с помощью навигатора сразу вычислял тупиковые ходы), мы вышли к очередной металлической двери, на этот раз серьезно побитой ржавчиной. Судя по экрану тепловизора и детекторам движения, за ней никого живого и шевелящегося не было. Замок довольно легко открыл Рамиль с помощью своей универсальной отмычки. Дверь со скрипом открылась, и мы прошли в очередной подвал со сводчатыми потолками, но на этот раз оштукатуренными и в духе социалистического минимализма покрашенными зеленоватой масляной краской. Назначение помещения совершенно явно было чисто техническим. Двери с табличками «Машинный зал», «Лаборатория», «Резервный генератор» и прочими скрывали за собой множество устройств, машин и приборов, которые поддерживали в надлежащем состоянии мумию Ленина. Но нас эти двери интересовали меньше всего, и мы устремились к горевшей в дальнем конце подвала ярко-зеленой табличке «Выход».

Между делом я вспомнил рассказ Богомолова о том, как его бывший друг Макаревич коллекционировал различные таблички советских времен. На стенах его квартиры висели такие художественно исполненные шедевры, как призыв: «Уважаемые женщины! Не бросайте вату и тряпки в унитазы и писюары!», «Торговля керосина с машины с 16 до 19», «Кабинет проктолога. А. М. Попин» и прочие глупости. Вспомнил и примеры из новейшей истории. Несколько лет назад, как рассказывают, подобная высокохудожественная надпись появилась на дверях Дома колхозника в далекой глубинке, в который на несколько дней заселилась съемочная группа фильма «Тихие омуты». Она гласила: «Уважаемые московские артисты! Не бросайте гондоны в окна — гуси давятся!»

Очередная дверь вывела нас к нижней площадке лестницы, которая вела из технических помещений наверх. Скорее всего, именно она и должна была вывести нас на финишную прямую. Навигатор Цана показывал, что до поверхности земли всего каких-то двенадцать метров. Так что до конечной цели оставалось около семидесяти метров по горизонтали и метров шесть вверх.

Поднявшись на два пролета, мы увидели коридор, который поворачивал вправо. Его отделка не оставляла сомнений в близости к цели: красный мрамор, черный гранит, бронзовые вставки на стенах, не менее бронзовые таблички с названиями должностей обладателей подземных кабинетов. Среди них мне запомнились две: «Смотритель Мавзолея» и «Управляющий делами Мавзолея».

В тот момент, когда мы рассматривали дверь кабинета коммерческого директора, которую Рамилю вздумалось открыть с помощью отмычки, неожиданно раздалась автоматная очередь и с потолка посыпалась гранитная крошка. «Сопротивление бесполезно, положите оружие на пол, выдайте нам китайца и можете идти». Голос с азиатским акцентом, похоже, принадлежал соплеменникам Цана. Я оценил ситуацию и счел ее не самой благоприятной: впереди и сзади нас на расстоянии метров десять стояли по четыре-пять китайцев в черных костюмах и галстуках, вооруженных короткими автоматами «узи». Судя по их воинственному виду, намерения у них были самые серьезные. Поэтому я дал приказ бросить оружие на пол, совершенно справедливо рассудив, что пока мы стоим плотной группой, то можем разоружаться лишь частично. Рогалик бросила на пол свой АКСУ, затем Жорж кинул свой уже начавший нравиться ему «Кипарис». В это время раздался чуть слышный щелчок, и Рамиль тихо сказал:

— Дверь вскрыта. Сейчас я бросаю дымовую и светошумовую гранаты одновременно. Всем открыть рот и закрыть глаза! После взрыва — все внутрь!

В тот момент, когда Шурик и Тыну одновременно кинули на пол пулемет и исчерпавший свой боевой ресурс огнемет, подполковник под нашим прикрытием бросил в сторону передней группы один цилиндр, а в сторону задней — другой. Раздавшиеся автоматные очереди потонули в грохоте шоковой гранаты, а ярчайшая вспышка в закрытом помещении ослепила китайцев. А затем все заволокло дымом.

За несколько секунд мы буквально вломились в кабинет коммерческого директора Мавзолея, который, как и положено, имел бронированную дверь. Она лязгнула, и Тыну быстро закрыл огромный засов, на который дверь запиралась изнутри. В небольшом, чуть задымленном кабинете стоял рабочий стол с компьютером и небольшой стайкой телефонов, в некоторых из которых я узнал так называемые «вертушки» АТС-1 и АТС-2. Рядом с ним было рабочее кресло, а чуть поодаль стояли кожаный диван и еще два кресла. В углу был здоровенный сейф, размером больше человеческого роста и, судя по солидному виду, весивший минимум тонну.

— Ну что, все целы? — спросил я. — Не постреляли вас китайцы?

Рогалик, поморщившись, сказала:

— Мне кажется, в меня чем-то попали, очень бок болит.

Дугушев расстегнул ей бронежилет и, сняв с нашей воительницы куртку и футболку, стал осматривать левый бок, на котором уже расплывался здоровенный синяк. Несмотря на серьезность ситуации, я про себя отметил, что Рогалик очень эротично выглядит в своем камуфляжном лифчике, украшенном кружевами, явно пришитыми Верой Григорьевной. А еще я увидел, что новообращенный Жорик смотрит на эту картину почти как завороженный…

— Ничего, до свадьбы заживет, — подытожил осмотр подполковник, ковырявшийся ножом в поврежденном бронежилете. — Ссейчас мы обезболивающим кремом смажем, и все будет нормально. Даже ребра целы. Все-таки слабенькие штуки эти «узи». Хотя сантиметров пять левее, попали бы в незащищенное место, и тогда, пожалуй, было бы нас минус один, точнее, минус одна. — Вот тебе, Рогаличек, кстати, и пулька из твоего броника на память…

В это время снаружи раздалась стрельба, и мы увидели, как на стальной двери одна за другой появляются вмятины. Это отошедшие от шока китайцы (как пояснил нам Цан, скорее всего, это были вычислившие его бойцы «Триады») начали стрелять по двери, с тем чтобы каким-то образом попытаться прорваться внутрь.

— Я тумаю, — неторопливо сказал Тыну, — что этта тверь протерржиттся минут десять, если у них нет гранат. Токтта меньше. Нато что-то телать!

Тут мне в голову, как это часто бывает в экстремальных ситуациях, пришла гениальная идея: а что, если мы откроем громадный сейф и используем его толстую стальную дверь как последний рубеж обороны? Забросаем ворвавшихся в комнату китайцев гранатами, к примеру?

Наиболее опытный в боевых вопросах Рамиль, правда, мою идею воспринял без особого энтузиазма, сообщив мне, что в замкнутом помещении осколки оставшихся у нас оборонительных гранат Ф-1, которые разлетаются метров на двести, поубивают не только китайцев, но и нас поскольку будут рикошетировать от стен. Но с идеей открыть сейф тем не менее согласился.

По моему приказанию Цан достал свой ноутбук, дрель, щупы, другие гаджеты и начал колдовать над сейфовой дверью. Рамиль разложил оставшиеся гранаты на столе. Их было шесть штук: четыре — Ф-1 и две с «Черемухой». Еще у него в ранце оставался НЗ — полкилограмма пластичной взрывчатки и детонаторы. Бывший гей-француз с восторгом помогал Рогалику одеться и застегнуть бронежилет. Тыну щелкал затвором своего МР-40, выкидывая патроны из магазина, чтобы пересчитать их, я же пытался более основательно продумать путь к спасению.

Мои мысли прервал подполковник:

— Слышь, Роман Львович, они стрелять перестали. Скорее всего, за взрывчаткой пошли. Если они не идиоты, а в «Триаде» я что-то идиотов не встречал, они нас первые забросают гранатами, да и все. И никакой сейф не поможет. Так что остается нам запеть: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“…»

Положение казалось абсолютно безвыходным, и тут Цан, в быстром темпе щелкавший клавиатурой своего ноутбука, выкрикнул:

— Есть! Поймал код!

Вслед за этим мы увидели, как дверь, толщиной сантиметров в десять, открывается. А за дверью был облицованный стальными плитами проход, шириной в полтора метра и высотой около двух. Путь к спасению, похоже, был найден.

— Так, — сказал я, — диспозиция меняется. Мы заходим внутрь и закрываем за собой дверь. Не думаю, что у китайцев есть такой же мастер, как наш Иван Васильевич, так что пока они с сейфом провозятся, мы уже будем далеко. Если этот ход только не оканчивается тупиком.

— Погоди-ка, Роман Львович, — сказал подполковник. — А что же мы этих вражин без подарка-то отпускать будем? Давай-ка я им сюрприз оставлю! Только сначала мы должны себя немного обезопасить. Надевайте-ка противогазы, и все в сейф!

С этими словами Рамиль быстро собрал гранаты и оттащил их подальше внутрь стального тоннеля. Затем, когда мы, надев противогазы, отошли туда же, выдернул чеку из гранаты с «Черемухой» и бросил ее в кабинет, с трудом успев закрыть до взрыва тяжеленную дверь сейфа. Любопытно, но самого взрыва мы почти не слышали, все-таки броня была очень толстой и, похоже, имела слой звукоизоляции. Затем Дугушев снова открыл дверь и вместе с Шуриком вышел в кабинет. Я выглянул из нашего убежища и увидел, что Шурик готовится открыть входную дверь, а Рамиль держит в руках еще одну гранату со слезоточивым коктейлем. Секунда, и он бросил ее в открытую дверь. Шурик мгновенно вернул ее на место и закрыл тяжелый засов. В это время из коридора раздался взрыв.

Подполковник знаками показал нам отходить в глубь тоннеля, а сам взял приличный шматок взрывчатки, обложил его тремя гранатами и воткнул в середину этого устройства детонатор. Поставил на входную дверь магнитный датчик-прерыватель, который при ее открытии должен был подать сигнал на детонатор. Затем привел детонатор в боевое положение и установил замедлитель, чтобы тот сработал через десять секунд после сигнала. Все это устройство аккуратно поставил в мусорную корзину под столом, прикрыв сверху взятыми на столе бумагами. Проделав эти манипуляции, он еще раз оглядел помещение и присоединился к нам. В это время Цан колдовал над своим компьютером, закрывая прерванные им цепи электронных замков сейфа. Наконец дверь чуть шевельнулась, встала на место и щелкнула, а китаец жестом показал нам, что можно двигаться дальше.

Стальной коридор оказался длиной метров пятьдесят и вывел нас к герметичной двери, которая открывалась изнутри обычным поворотным механизмом. Шурик и Тыну стали вращать штурвал, и вскоре мы уже выбрались из металлического убежища в помещение, напоминавшее комнату отдыха при кабинете крупного руководителя. Закрыв дверь обычным нажатием кнопки рядом с ней, я начал осматриваться, а Цан, контролировавший по приборам состав воздуха, подал всем пример, первым сняв свой противогаз.

Скорее всего, дверь, через которую мы вошли, была чем-то вроде эвакуационного выхода из помещения, которое было явно не предназначено для работы. В нем, похоже, ничего не менялось лет пятьдесят — шестьдесят. Большой стол с дюжиной стульев вокруг него, два дивана, оттоманка у стены, стоявшая между диванами, а перед ними — столик с антикварным телевизором — огромным кубом из ценных пород дерева с маленьким экраном, сантиметров десять по диагонали. Перед экраном была укреплена линза, наполненная водой, которая несколько увеличивала изображение. Я подошел к древнему прибору и повернул ручку на передней панели, поставив ее в положение «Вкл.». Некоторое время ничего не происходило, но через пару минут стала постепенно появляться черно-белая картинка. Отрегулировав другой рукояткой звук, я понял, что мы смотрим новости по РТР. «…Этим специальным подразделением была окончательно разгромлена так называемая „Многогранная“ ОПГ, длительное время скрывавшаяся в подземных коммуникациях, в свое время построенных на случай ядерной войны. Рассказывает командир спецназа ГРУ полковник Колобагин (на экране появился наш старый приятель с „Фрунзенской-2“): „Когда мы прибыли на захваченный бандитами объект, то обнаружили, что основная часть ОПГ уже уничтожена работавшим там спецподразделением. Сама же группа потеряла одного бойца, которого мы с ранением средней степени тяжести эвакуировали в военный госпиталь. Через некоторое время мы обнаружили убитого главаря „Многогранных“ так называемого Шейха Джамшуда. Далее, продвигаясь по маршруту работы спецподразделения, мы столкнулись с остатками так называемой „зомбийской“ ОПГ, которые были настолько деморализованы, что сдались без боя“. Круглое румяное лицо Колобагина исчезло с экрана, а дикторша продолжала читать текст: „Командир спецподразделения сообщил лично министру внутренних дел о том, что его группой в громадном хранилище под дном Москвы-реки был обнаружен так называемый „общемосковский общак“. И действительно, подразделениями МВД под командованием лично министра в числившемся затопленным хранилище были найдены огромные ценности. По некоторым оценкам, общая сумма их составляет более двух миллиардов долларов. А героическое спецподразделение продолжает выполнять свою задачу по очистке подземной Москвы от всякой нечисти. И о погоде. Через несколько минут о том, что ожидает жителей столичного региона сегодня днем, вам расскажет директор Гидрометцентра Роман Вильфанд“.

„Да, — подумал я, — знал бы мой тезка Вильфанд, что ожидает жителей Московского региона, особенно центральной его части, в ближайшие часы…“

Совершенно справедливо рассудив, что война войной, а прием пищи всегда должен быть по расписанию, я дал приказ личному составу разместиться за столом и достать остатки наших продуктов. Пока Рогалик и Жорик накрывали завтрак, я бегло осмотрел стоявший в углу комнаты довольно обширный буфет. Нижняя часть его была заставлена бутылками, на которых я увидел забытые уже этикетки „Киндзмараули“, „Хванчкара“, „Оджалеши“, „Цоликаури“… Никаких тебе акцизных марок и контрэтикеток, просто надписи „Самтрест“ и „Тбилвино“, а под названием напитка номера: № 22, № 23 и т. д. На всякий случай я попросил Шурика открыть одну бутылку, и тут нас постигло разочарование: вино было безнадежно испорчено и напоминало что-то типа вязкого гранатового соуса. Зато найденный нами коньяк „Тбилиси“, на этикетке которого не было даже даты, оказался превосходным. Выпив по рюмочке в целях поднятия аппетита, мы закусили деликатесный напиток тушенкой с немецким консервированным хлебом. А потом, проглотив по капсуле фенамина, мы запили его абсолютно не испортившейся за десятилетия водой боржоми. Вот только на дне у нее был небольшой осадок, что, впрочем, на вкусовых качествах не сказывалось…

Думаю, что наши пытливые читатели уже догадались, что на этот раз мы, по всей видимости, попали в комнату отдыха самого товарища Сталина. Я так и представлял себе его, в расстегнутом кителе, без сапог, лежащим на оттоманке и просматривающим специально для него транслируемую телепередачу и читающим книгу. Какая-то книга, кстати, лежала на маленьком столике рядом с лежанкой генералиссимуса. При этой мысли мне стало немного не по себе, но я отогнал грустные мысли о покойном тиране прочь и постарался сосредоточиться на том, что мы будем делать дальше. В это время раздался приглушенный стальными дверями взрыв, и наше помещение основательно тряхнуло.

— Все, хана „Триаде“, — сказал подполковник. — В кабинете и коридоре вряд ли кто-нибудь остался в живых. Так что ты, Иван Васильевич, можешь чувствовать себя спокойно.

— Как мы, китайцы, любим говорить, „Доверяй, но проверяй“, — сказал Цан. — У „Триады“ длинные руки, да и ноги тоже…

— Насчет рук не знаю, — сказал Рамиль, — а вот ноги они точно протянули, какими бы длинными они не были. Там, почитай, килограммов двадцать в тротиловом эквиваленте рвануло плюс еще гранаты…

— Итак, друзья мои, как говорил великий спортивный комментатор Николай Озеров: „Последние усилия спортсменов…“ Судя по данным Ивана Васильевича, а я ему верю, мы должны выйти отсюда и подняться на один пролет вверх, после чего сможем проникнуть в святая святых — главный траурный зал Мавзолея. Задача наша будет состоять в следующем: мы раскладываем наши талисманы вокруг саркофага (там для них есть специальные выемки) и смотрим, что будет происходить. А вот что будет происходить на самом деле, неизвестно никому, поскольку серьезно противостоять ленинской мумии за 85 лет не решался никто. Вы же знаете, что Сталина, хозяина этой комнаты, кстати, к примеру, без проблем вынесли в шестьдесят первом, а с Лениным что-то никак не получается. Вроде и власть сменилась, и люди в стране другие, а проклятие незахороненного вождя так и висит над нашей страной. И без Сатаны тут точно не обошлось. Вспомните, сколько препятствий, и каких, нам пришлось преодолеть. А осталось сделать всего один шаг. Но он, предупреждаю, будет самым трудным. Если мы боролись с приспешниками дьявола или просто бандитами, то сейчас встретимся, если говорить в соответствиями с их понятиями, с самим „смотрящим“ по нашей стране. Так что, как говорили в старину господа мушкетеры: „Один за всех!“

— И все за одного! — хором ответили мои верные соратники и стали в очередной раз проверять вооружение и амуницию…

Высокая дверь из мореного дуба, которая выходила на лестницу, ведущую к гробнице, оказалась не заперта. Это мне активно не понравилось, потому что теперь я в каждом беспрепятственном передвижении видел какой-то подвох. Тем не менее мы быстро поднялись по черным гранитным ступеням наверх и остановились у такой же черной металлической двери, которой, похоже, было суждено стать последней в нашем путешествии. Рамиль, шедший первым, повернул бронзовую ручку и потянул дверь на себя. Она мягко и беззвучно открылась, и мы увидели гробницу Ленина сзади, оттуда, откуда наблюдать ее могли лишь избранные. Мы вышли к саркофагу и обнаружили, что мумия находится чуть выше уровня наших глаз. Взглянув на свой „Ролекс“, я обнаружил, что он показывает 7.40. Достать талисманы! — дал я короткую команду.

Мои бойцы стали вытаскивать из карманов монеты, а Цан, вытащив свою из особого чехольчика, по своему обыкновению, кинул ее на гранитный пол. Рубль подпрыгнул, подобно мячику, затем еще раз, уже выше, а потом со свистом понесся к саркофагу, буквально воткнувшись в одну из ниш на пьедестале, которые я уже успел приметить. Я положил свой рубль в соседнюю нишу, а потом то же самое сделали Рамиль, Тыну, Шурик и Рогалик. Один лишь француз возился со своей алюминиевой монеткой, пытаясь затолкать ее в последнюю нишу, но она то выскальзывала из нее, то не влезала, то веревочка мешала. Наконец Рогалик не выдержала и, достав свой десантный нож, резанула по веревке.

— Ой, он горячий, — крикнул вдруг Жора и выпустил свою дырявую монету из кулачка, в который он было зажал ее.

Рубль, прыгая, покатился куда-то вниз, а мои бойцы кинулись за ним. Через минуту они вернулись абсолютно растерянными.

— Слушай, Львович, — сказал подполковник, — тут какая-то хреновня творится. Я сам видел, как рубль упал на гранит, а потом вдруг исчез. И там ведь ни одной дырки нет, а в щель между плитами отделки лезвие бритвы не просунешь!

— А вот насчет дырки вы ошибаетесь. Дырка есть, вот только она не где-нибудь, а в этом рубле была!

С этими словами я решительно достал уже один раз выручивший нас хромированный рубль Веры Григорьевны и точным движением положил его прямо в пустую нишу. Он лег туда так, как будто всегда был составной частью траурного мемориального комплекса. А после этого… После этого ничего не происходило. Не происходило это ничего ровно десять секунд. А потом мы увидели, что верхняя крышка саркофага из розоватого бронированного стекла начинает дрожать, причем с каждой секундой все сильнее.

— Сейчас лоппнет, — спокойно произнес Тыну, — перегите клаза!

Жора мгновенно поднял свой щит (не зря таскал его по подземельям), а остальные закрыли лица руками. Стекло верхней крышки и прозрачные боковые стенки саркофага со странным хрюкающим звуком разлетелись в пыль, которая осыпала нас, не причинив, однако, никакого вреда. А потом мы увидели, как небольшой лысоватый человечек, который, как утверждали, давно уже умер, сначала сел на своем ложе, а потом встал в позу оратора, сунув левую руку в карман, а правую обратив в нашем направлении:

— Вот вы, товарищи, — голос со знакомой по советским фильмам картавинкой, был абсолютно узнаваемым, — вы — обманутые представители рабочего класса, крестьянства, милиции и творческой интеллигенции. Вы оказались введены в заблуждение новыми империалистами. Вы подумайте, кто вам сказал, что где-то тут обитает дьявол? Мы — атеисты, в дьявола, равно как и в россказни церковников, не верим!

При этих словах в воздухе заметно пахнуло серой. Я видел, как Рамиль пытается вытащить из кобуры свой „Шквал“, но его рука как бы замирает, Тыну хочет поднять автомат, но дуло его так и смотрит вниз, Рогалик рвет из ножен свой кинжал, а он не вынимается… Я попробовал что-то сделать со своим маузером, но меня, как только я взялся за деревянную рукоятку, сильно ударило током. И в этот момент я заметил, что с нашей стороны потолок как будто бы становится ниже, более того, огромная гранитная плита просто опускается на наш маленький отряд со скоростью примерно сантиметров десять в секунду. И тут решение пришло ко мне само собой. Я встал в точно такую же ораторскую позу и изрек:

— А все-таки прав был товарищ Троцкий!

При этих словах Ильича передернуло, и он даже опустил правую руку вниз. Плита между тем стала опускаться медленнее.

— И кто это вам сказал, что он был прав? Прав всегда был только я!

— А вот мне рассказывали, что как-то раз собирается на заседание Совнарком, а на столе лежит огромная куча дерьма. Помните?

— Ну, припоминаю, было что-то такое, а Троцкий-то тут при чем?

— Так ведь он первый сказал, что это Сталин нагадил!

— Да вы, батенька, истории не знаете! А Сталин сказал, что это Троцкий! И я, один лишь я смог правильно определить, кто это сделал. Я измерил объем, понюхал и сказал: „Нет, товарищи! Это Алексей Максимович Горький постарался. Какая глыбина! Какой матерый человечище!“ Это, мой юный друг, во все учебники вошло. Хотя говорил я это не про Горького, а про Льва Толстого.

Краем глаза я увидел, что плита, как бы раздумывая, почти остановилась, но у меня немели теперь не только руки, но и все тело. Холод поднимался все выше и выше, а Ильич, со знакомым с детства прищуром, улыбаясь, поглядывал на нашу заторможенную компанию.

Неожиданно сверху раздался знакомый голос:

— Эй ты, лысый черт, ну-ка повернись!

На ступенях лестницы, которая вела в Мавзолей снаружи, стояла, опираясь на костыль, Вера Григорьевна. Травмированная нога ее, пролеченная волшебным рублем Тыну и военными медиками, была закреплена чем-то никелировано-блестящим типа аппарата Илизарова, а в свободной руке она держала свой верный дробовик.

— Ты думаешь что, всех заморозить сможешь? Нет уж, не выйдет это у тебя!

Ленин испуганно повернулся к новому противнику и стал производить какие-то магические пассы, которые, однако, никакого эффекта на Клюшку не оказывали. Зато у меня онемение постепенно пошло вниз.

Вера Григорьевна навела дробовик на пьедестал и пальнула картечным дуплетом двенадцатого калибра. Тонкие каменные плиты рассыпались в пыль, и мы увидели, что под мумией вокруг шахты, в которую опускался на хранение саркофаг, лежат кучи каких-то мелких вещей. Среди них я вдруг увидел свою золотую зажигалку „Дюпон“, которую так и не забрал в казино „Мефисто“. Преодолевая скованность, я сделал два шага, наклонился и взял ее в руки. Как только я это сделал, мой столбняк куда-то исчез.

— Это на них на всех твои чертовские чары действуют, — обращалась к вождю пролетариата Клюшка, — а на меня — хрен! Я давно в таких, как ты, не верю!

В это время Жоржик крикнул:

— А вот мой золотой презервативчик лежит! Я его тоже в казино потерял. Штучное изделие, от самого Версаче, между прочим!

Француз с трудом нагнулся и схватил блестящую упаковку. Распрямлялся он уже быстро, как пружина. А потом Дугушев обнаружил среди колец, ручек, часов и цепочек свою запонку, тоже непостижимым образом исчезнувшую во время последнего визита в казино. Пока Вера Григорьевна заговаривала зубы Ильичу, мы стали искать вещи, принадлежавшие нашим соратникам. Обнаружили любимое колечко Рогалика, которое покойный Джамшуд оставил в казино в залог, но так и не выкупил, золотой зажим для купюр в виде дракона, который исчез у Цана перед тем, как его друг-банкир отправился в свой последний визит в „Мефисто“, массивную золотую цепь Шурика, которую у него забрал директор казино, а также принадлежавшую Тыну царскую золотую десятирублевку, которую проиграл в казино его отец.

Первым начал действовать Шурик, который, почувствовав себя в силе, угрожающе поднял свой кистень. Не успел я и рта открыть, как он размахнулся и шибанул вождя мирового пролетариата кистенем по ногам (выше не удавалось). Ильич от неожиданности крикнул: „Гады!“ — и сиганул с постамента, а затем, прихрамывая, поскакал к двери на другой стороне зала. Я рванул за ним и через несколько секунд догнал классика и схватил его за шиворот: „Врешь, не уйдешь!“ Основоположник ленинизма, видимо ослабленный длительной гиподинамией, вяло сопротивлялся. Но в это время с потолка на нас стали падать куски черного и красного камня.

— Уходи, Григорьевна! — крикнул я. — Ты свое дело сделала!

Клюшка захромала вверх по лестнице, ловко уворачиваясь от падающих камней. А вот нам внизу пришлось тяжело. Один осколок гранита угодил мне прямо по каске, другой ударил в плечо. Соратники уже спешили мне на помощь, но вдруг из какого-то отверстия в стене запахло серой, а потом оттуда вырвался язык синего пламени, причем он был явно направлен в мою сторону. На секунду я ослабил хватку, и пленник вырвался. Застрекотал автомат: это первым успевший поднять оружие наш французский легионер Жорж решил реабилитироваться. Пули угодили точно в середину спины Ильича, но он, прихрамывая, продолжал свое движение к двери. А камнепад сверху все продолжался. Вот одна глыба ударила по голове Тыну, и он рухнул на пол, другая попала в подполковника, в результате чего его правая рука повисла как плеть. Поняв, что обычные пули наместника дьявола не берут, я снова попытался достать из кобуры свой маузер, но обнаружил, что она превратилась в целый на вид кусок дерева. Тогда я снял с плеча кобуру и что есть силы ударил ею о край постамента. Дерево треснуло, и я стукнул по граниту еще раз. Кобура рассыпалась в щепки, и мой маузер выпал на усыпанный щебнем пол. Я наклонился, получив глыбой камня приличный удар по спине, поднял оружие и прицелился, а затем, затаив дыхание, плавно нажал на спуск. Пуля вошла точно в затылок беглецу, находившемуся уже в метре от спасительной для него двери. И вот тут началось что-то фантастическое! Как только ожившая было мумия рухнула на пол, из нескольких невидимых ранее отверстий, обращенных к Кремлевской стене, стали со свистом и грохотом вылетать черно-красные гробы. Мы с трудом уворачивались от этих страшных снарядов. Вот один гроб попал прямо в постамент, и из него вывалилась полуразложившаяся фигура в белом кителе генералиссимуса, но почему-то без наград и пуговиц. Фигура, слава богу, не оживала, но гробы продолжали летать по залу, постепенно кучкуясь около пустого пьедестала. А сверху продолжали лететь каменюки. Мои бойцы, правда, уже освоились и, прячась под щитом Жорика, сумели вытащить поближе к стене потерявшего сознание Тыну и раненого подполковника. Эстонец, правда, быстро очнулся и только тряс головой, с которой слетела его стальная каска. Наконец мы собрались у стены, и, скажу вам, вовремя: постамент вместе с гробами стал медленно уходить вниз. Тело убиенного „смотрящего“ неожиданно подпрыгнуло и покатилось по ступенькам. Вот оно упало на чей-то гроб, похоже брежневский, а затем вместе с ним скрылось из виду. В помещении снова запахло серой. А дыра в полу становилась все шире, и ее рваные края уже подбирались к нам. И тут я услышал голос Рогалика:

— Уходим! Все сюда!

Она стояла рядом с открытой дверью, из которой мы каких-то полчаса назад вышли в траурный зал.

Уговаривать нас не было никакой нужды, и мы быстро заскочили внутрь помещения, втащив туда и эстонца. Последнее, что я успел заметить, прежде чем Шурик захлопнул дверь, это поднимающееся снизу малиновое пламя, напоминавшее вулканическую лаву. Мы побежали вниз по лестнице, понимая, что тонкая металлическая преграда вряд ли выдержит напор адского пламени. В кабинете Сталина, не сговариваясь, двинулись к эвакуационному выходу. Кнопка открытия сработала, и наш отряд стал быстро втягиваться в стальной коридор. Замыкающими были Шурик и Тыну. Неожиданно они, не сговариваясь, остановились. Шурик схватил со стола початую бутылку коньяка и банку тушенки, а Тыну забрал с маленького столика у оттоманки лежавшую там книгу. Снаружи уже слышался треск и свист огня. Наши рейдеры вбежали внутрь убежища и навалились на штурвал, притягивающий тяжеленную герметичную дверь. Через полминуты все звуки снаружи заглохли, и мы почувствовали себя в относительной безопасности.

— Ну что, — сказал Шурик, — теперь и выпить не грех? Как вы думаете?

Я, для острастки пожурив молодого специалиста за рискованный поступок, дал команду расслабиться и по желанию махнуть коньячку. Желание прорезалось у всех, даже у Жоржа, который, попробовав антикварный грузинский напиток первый раз, утверждал, что это фуфло и настоящим бывает только коньяк, который изготавливается во Франции. Правда, нам нужно было еще осмотреть полученные раны и травмы. Серьезнее всех пострадал Рамиль, который вывихнул правое плечо. Шурик, как главный специалист по анатомии, помог ему снять бронежилет, а затем, убедившись, что рука не сломана, сказал:

— Мне нужен твой автомат, Тыну, а также ты и Цан как добровольные помощники фельдшера.

После этого он усадил подполковника поудобнее просунул автомат ему под мышку. Взяв оружие за рукоятку, он попросил Цана крепко держать его за ствол, после чего показал Тыну точку на плече Рамиля.

— Бей сюда, только не так, чтобы кость сломать, понял?

Тыну опустил свой кулак на плечо милиционера, тот вскрикнул, но выскочившая из суставной сумки кость встала на место.

— Садисты вы все-таки, — пробормотал Дугушев, — но молодцы! Дайте выпить что-нибудь…

Глотнув коллекционного коньяка прямо из горлышка, он пустил бутылку по кругу, и через пару минут она опустела. Кроме захваченной Шуриком банки тушенки, в наших рюкзаках обнаружились еще несколько пачек галет, шесть маленьких баночек черной икры, а также бутылка „Гжелки“, которую Тыну прихватил в „ельцинском“ автобусе. Еще было шесть почти полных фляг воды и бутылка боржоми, захваченная мной из сталинских запасов в коллекционных целях. Если смерть от голода и жажды нам, похоже, не угрожала, то вот некоторые другие факторы меня беспокоили. В первую очередь это была заметно повышавшаяся температура в нашем убежище. Наш тоннель был достаточно большим, но, по всей видимости, абсолютно герметичным. Вентиляция, если она и была, скорее всего, была повреждена, поскольку притока свежего воздуха не ощущалось. По расчетам Цана, который с самого начала нашего заточения уселся за свой ноутбук, воздуха нам в лучшем случае хватило бы на двое суток, но, учитывая возрастающую температуру, он определил нашу жизненную квоту примерно в двадцать часов. Связь отсутствовала полностью, навигатор не работал, из чего я сделал вывод о том, что нас завалило достаточно серьезно. Поэтому нам оставалось лишь ждать, тем более что и освещение в нашем убежище постепенно гасло. Я дал команду глотнуть воды и отдыхать, стараясь экономить воздух. Как говорилось в одном детском стишке: „Делать было нечего…“

Увидев, что Тыну внимательно изучает книгу, которую он стащил со стола в комнате отдыха Сталина, я поинтересовался, что это за произведение.

— Этто, госпотин Трахтенпперк, паратный экземпляр товоенной конституции Эстонии. На нем тафали кляттфу высшие чинофники. Если я ферну ее ф Эстонию, то путу национальный герой!

— Ну ладно, герой, давай отдыхать, нас, надеюсь, еще ждут великие дела…

Через полчаса наш тоннель погрузился в полную темноту. Снаружи не доносилось ни звука, и кто-то из бойцов начал даже похрапывать. Я также решил, что лучшим выходом будет беречь силы, и, устроившись поудобнее (хотя как можно устроиться на стальном полу?), провалился в сон.

Судя по светящимся цифрам и стрелкам моего „Ролекса“, проспал я часа два. Правая половина тела за это время основательно затекла, и мне пришлось предпринять определенные усилия, чтобы пошевелиться. Соратники, за исключением Цана, напряженно вглядывавшегося в экран ноутбука, крепко спали. „Надо же, — подумал я, — и никакой фенамин не помог, дрыхнут себе без задних ног“.

— А что, Иван Васильевич, есть у нас какие-нибудь позитивные сдвиги?

— Пока разве что температура перестала расти, что свидетельствует о прекращении извержения и пожара. Еще было два проявления сейсмической активности, примерно пять баллов по шкале Рихтера. Ну и, что самое главное, постепенно начал оживать радиоэфир. Я поставил аварийный маяк на постоянную передачу сигнала SOS, так что наши координаты уже наверняка есть у спасателей. Если наверху еще остались спасатели…

— А не попробовать ли нам выбраться через один либо другой выход? Может быть, там остался проход?

— В сторону центрального траурного зала выйти однозначно невозможно, там пока еще держится высокая температура, и, думаю, все просто расплавилось. А вот насчет второго выхода, думаю, можно попробовать. Если только сейфовая дверь не повреждена настолько, что не сможет открыться, — взрыв в кабинете коммерческого директора ведь был серьезный…

Пока бойцы, разбуженные нашей беседой, просыпались, Цан перетащил компьютер к сейфовой двери и, освещая пространство перед собой аварийным фонарем, подключал щупы к блоку замков. Вскоре раздалось щелканье электромеханических запоров, а затем шипение воздуха, врывавшегося в наше убежище снаружи. Но дверь удалось приоткрыть только на несколько сантиметров, дальше она явно уперлась в какое-то препятствие.

— Единственный выход, — сказал Рамиль, — попробовать сдвинуть дверь направленным взрывом, но тут надо все точно рассчитать, а то в замкнутом пространстве он и нас достанет…

Подполковник и китаец погрузились в расчеты, а остальные отправились в самый дальний конец убежища, чтобы укрыться от взрыва. Подошедший через несколько минут Рамиль построил грамотный оборонительный редут: впереди, прикрываясь омоновским щитом и снятыми с бойцов бронежилетами, удар принимали на себя он сам и Тыну, за ними на пол уселись мы с Рогаликом, а Шурик, Цан и Жоржик прижались к двери в кабинет Сталина. Все острые предметы были убраны, а оружие упаковано в один рюкзак.

— Ну, с Богом, — сказал подполковник. — Аллах Акбар! — и нажал кнопку дистанционного взрывателя.

Сначала мы услышали уже привычный нашим ушам звук взрыва, а потом ударная волна буквально впечатала нас в стальную дверь убежища. Через некоторое время, почти оглохшие, но живые мы стали расползаться по полу. Очнувшийся раньше других Шурик сбегал к месту взрыва и торжественно объявил нам, что путь свободен. Собрав наши скромные пожитки, мы двинулись к выходу из убежища.

Кабинета, принадлежавшего коммерческому директору Мавзолея, просто не существовало. Какие-то остатки разнесенной на куски мебели, оргтехники и человеческих тел — вот что мы увидели в свете наших фонарей. Входная дверь вылетела, а в коридоре лежало несколько изуродованных трупов, которые еще несколько часов назад были боевой группой московского филиала „Триады“. Похоже, что кроме нас ни одной живой души в подземельях Мавзолея не было. Рамиль с Шуриком провели разведку в правую от двери сторону и, вернувшись через несколько минут, сообщили, что коридор полностью завален обрушившимися перекрытиями. Пришлось нам двигаться туда, откуда мы пришли, то есть в сторону станции „Кремлевская“. Освещая путь фонарями, мы спустились в технические помещения, а затем без происшествий пробрались через подземные ходы, переправились через бурную речку и вскоре вышли в верхний вестибюль станции. Эскалаторы, что удивительно, исправно работали, так что спускаться вниз пешком не пришлось.

Плененный Жорой бандит так и сидел в трусах и майке, прикованный к бронзовой ноге Сталина. С помощью Шурика француз расклепал цепь и взял свободный конец ее в руки.

— Встать! — повелительно приказал Жорж. — Двигай вперед, козел!..

Ноутбук Цана разбился при последнем взрыве, телефонная связь не работала, так что ориентироваться нам приходилось по не очень точным картам, которые передал мне Алексеич. „Кремлевская“ была обозначена на них лишь схематично: платформа и два выхода: к Мавзолею и съездовскому залу. Вспомнив уже проделанный мной трюк, я приказал Шурику быстро сгонять наверх и принести остатки водки с барной стойки верхнего вестибюля. Взяв в руки бутылку, я вылил ее содержимое на план-схему станции. К моему удивлению, ничего не произошло. Тогда, порывшись в своем рюкзаке, я достал заветную фляжку с „Фэймос Трахтенбергом“. Плеснул янтарной влаги на мокрый лист бумаги и увидел, как на нем проявляются слова: „Молодцы! Так держать!“ А затем напиток собрался в небольшую лужицу, которая запрыгала в сторону выхода к подземному залу для съездов. Там она на секунду замерла и вдруг взлетела вверх, разбрызгиваясь небольшим (с полметра высотой) салютом. От увиденного соратники мои просто остолбенели. Я взглянул на Рамиля и язвительно спросил его:

— Кто там что-то насчет видений говорил?

Съездовский зал представлял собой обычное помещение для заседаний, мест, наверное, на пятьсот. На сцене стоял стол президиума, задник, как и положено, был красным и плюшевым, скатерть тоже, а на трибуне красовался позолоченный герб СССР. Я вспомнил рассказ Алексеича о том, что в этом засекреченном зале планировалось проводить заседания партийных съездов в узком составе во время ядерной войны. А еще я почему-то подумал, что из этого зала должен быть выход наверх в первый корпус Кремля. Поднялся на сцену, зашел за занавес и увидел дверь в лифтовый холл. Кнопка около лифта была только одна. Я нажал ее, и двери современного, отделанного нержавейкой лифта открылись. Там, где в обычных лифтах располагается панель с кнопками этажей, была маленькая пластиночка с двумя кнопками и стрелками на них, показывавшими вверх и вниз. Я приказал соратникам погрузиться в лифт и нажал кнопку „Вверх“. Лифт со свистом полетел наверх так, что у нас заложило уши. Через несколько секунд он стал притормаживать, а затем мягко остановился. Двери лифта открылись, и мы увидели перед собой большой кабинет со столом для заседаний, большим рабочим столом и приставленным к нему, дабы сделать его Т-образным, маленьким. Позади стола были застекленные стеллажи с книгами, а за столом, между двумя российскими флагами сидел темноволосый человек, примерно моего возраста и что-то писал. Поставив на листе бумаги размашистую подпись, он поднял голову, оглядел нашу живописную компанию и встал.

— Здравствуйте! Я вас ждал. Я…

— Мы знаем, кто вы, — тактично сказал я. — Ваше поручение выполнено!

— И не только выполнено, но и перевыполнено, не так ли? — Президент хитро улыбнулся. — А я ведь ваш старый поклонник. Еще в девяносто восьмом был у вас в „Хали-гали“, смеялся до упаду. И друзья мои (они почти все сейчас со мной работают) тоже захаживали. Замечательные времена были! Но, видите ли, профессия и должность обязывают иногда не афишировать свои предпочтения… Мы, конечно, сейчас боремся с пьянством, но, думаю, вашу победу не грех и отметить.

Президент нажал кнопку вызова на столе, и в кабинет вошла официантка с подносом, уставленным бокалами с шампанским.

— Прошу вас!

Мы разобрали бокалы, причем официантка пыталась вручить шампанское и нашему пленному, которого Жорик оперативно привязал к ножке стола, но остановилась под тяжелым взглядом Рамиля.

Глава государства пожал каждому из нас руку, а потом произнес:

— За вас, друзья мои! За победу!

Я не удержался и добавил, глядя ему в глаза:

— За нашу победу!

Он рассмеялся и сказал:

— Да-да, Владимир Владимирович тоже так любит говорить…

Мы выпили ледяного пенящегося напитка и слушали речь президента уже не так внимательно. В голове появился легкий туман, и я успел только уловить слова о том, что он подписал указ о немедленном закрытии всех игорных заведений, за исключением тотализаторов на бегах, распоряжение о ликвидации всех игровых зон, дал поручения о пересмотре договоров с сетью ресторанов быстрого питания Макдоналдс, фирмой „Кока-кола“, что-то поручал московскому мэру насчет Церетели… Через некоторое время все звуки стихли, и я погрузился в глубокий сон…

Мое пробуждение было каким-то странным. Голова болела так, как будто я после коньяка, вопреки своему обыкновению и здравому смыслу, выпил шампанского. Около моей постели стоял мой водитель Алексей Николаевич и вежливо тряс меня за плечо.

— Рома, подъем, уже семь сорок, нам ехать пора! Ну, Роман Львович, вставайте!

Я нехотя встал и поплелся в ванную. Моя жена Вера подбежала ко мне, оторвавшись от кухонной плиты, чмокнула в щеку и сказала:

— Ромочка, милый, кофе сварен, пирожки разогреты, куриный рулетик на столе, а я побежала, у меня операция через час…

Глядя в зеркало на свою сильно небритую физиономию с небольшим, но заметным синяком под глазом, я подумал, что хорошо бы расспросить водителя о том, где я вчера так прилично погулял. Душ, туалет, бритье, а затем кофе с пирожками.

— Рома, сегодня в костюме надо быть, Вера сказала, что лучше вот этот, темный.

— Леша, слушай, а где это я вчера так набрался?

— Да вы, Роман Львович, почитай уже третьи сутки спать изволили. И если бы я вас не разбудил, еще бы спали. А жена говорила, что у какого-то Медведева, что ли…

— А сейчас куда едем?

— Сказали на прием, даже машину за вами прислали, „Мерседес“. Я, правда, сказал, что лучше на своей поедем, так они ее часа полтора осматривали и с кем-то согласовывали…

— Молодец, правильно сделал! А не помнишь, выступать мне надо?

— Да вроде бы про это ничего не говорили…

Когда мы вышли наружу, я заметил, что мой двор, даже ранним утром обычно забитый машинами, подозрительно пуст. Около подъезда стояли два гаишных „Мерседеса“, мерседесовский же „пульман“, за ним мой скромный „Лексус“, а сзади два микроавтобуса. Я чинно сел в машину, Леша за руль, и наша кавалькада неторопливо выехала на абсолютно пустой Ленинградский проспект. Напротив огромного рекламного щита с надписью: „Klushka & Boxing“ — все для хоккея и бокса» мы развернулись через Третье кольцо и поехали по столь же пустой дороге к центру города. Проезжая мимо Пушкинской площади, я бросил взгляд направо, там где всегда был первый в Москве Макдоналдс. На здании горела огромная вывеска «Rogalik & Bulochka — экологическое питание». Доехав до Манежной, мы совершенно неожиданно повернули направо, вопреки всем правилам движения. Встречных, равно как и попутных, машин, однако, не наблюдалось. Мы неторопливо проехали университетские здания, Дом Пашкова и повернули налево. Въехали на Большой Каменный мост и метров через пятьдесят остановились. Я автоматически посмотрел направо. Статуи Петра Первого на противоположном берегу Москвы-реки не было! А наш кортеж тем временем развернулся и поехал обратно, спустился вниз, а затем мимо отдающих честь милиционеров стал двигаться прямо по направлению к Боровицким воротам. И тут я вспомнил все…

Эпилог

Когда я узнал о последствиях нашего путешествия в подземный мир, то подумал, что у меня, как бы это поделикатнее выразиться, ну, «не все дома», что ли. Некоторое время мне казалось, что дома у меня вообще никого и ничего нет, а потом вместе с потоком информации начали появляться отдельные мысли, которые, правда, лишь через несколько дней приняли вид свойственного мне стройного процесса организации высшей нервной деятельности.

Оказалось, что падение статуи Петра Первого в Москву-реку, случившееся одновременно с извержением потока лавы из-под Мавзолея, было одним из самых малозначительных событий, которые произошли в жизни нашей страны за время моего пребывания в состоянии алкогольного опьянения и преодоления синдрома хронической усталости.

Когда на глазах удивленных москвичей и гостей столицы начал рассыпаться в пыль изваянный в свое время Зурабом Церетели памятник российско-грузинской дружбе, много лет стоявший на Тишинке, никто не мог предположить, что это явление в корне изменит баланс сил в Закавказье. Еще не успели осесть на землю облака пыли от развалившегося монумента, как агентство ИТАР-ТАСС неожиданно получило полномочия заявить о том, что президент Грузии Михаил Саакашвили был свергнут восставшим народом и выдан властям Южной Осетии. Новое грузинское правительство под руководством срочно вылетевшего в Тбилиси Вахтанга Кикабидзе, сделавшего заявление о том, что он все-таки принял орден Дружбы, которым его наградил президент России, немедленно объявило о признании как Южной Осетии, так и Абхазии, а также срочно вызвало для управления Аджарией опального Аслана Абашидзе. Главным внешнеполитическим решением нового грузинского правительства стало заявление о намерении воссоединиться с Российской Федерацией. А в состав этого уважаемого органа вошли Валерий и Константин Меладзе (соответственно министры внутренней и внешней торговли), Тамара Гвердцители (министр культуры), Тина Канделаки (госсекретарь), Лео Бокерия (министр здравоохранения), Григорий Чхартишвили (Борис Акунин) — министр пропаганды, Сосо Павлиашвили (министр без портфеля), Зураб Соткилава (министр госбезопасности), Анзор Кикалейшвили (министр внутренних дел), а также 17-летний футболист московского «Спартака» Жано Ананидзе, возглавивший министерство по делам молодежи. Поскольку промышленность в Грузии практически отсутствовала, а сельское хозяйство пока вышло лишь на рубеж феодального, посты профильных министров было решено временно не вводить. Да, забыл отметить, что Зураб Церетели хотя и был расстроен судьбой своих памятников, но все же получил от московского мэра заказ на монументальную скульптурную композицию «Россия», которую было решено установить на месте бывшего Черкизовского рынка. Правда, для изготовления памятника в виде трех цельнолитых лошадей двухсотметровой высоты, влекущих за собой сани с задремавшим ямщиком, требовалось больше бронзы, чем ее могла произвести отечественная цветная металлургия, что несколько затормозило работу над проектом. Церетели, однако, не унывал и отправился в Южную Америку с письмами от Лужкова и Кобзона, надеясь на то, что братские народы Чили, Боливии, Парагвая и Венесуэлы помогут ему несколькими сотнями тысяч тонн металла.

Как и предвидел президент, наша спецоперация деморализовала воротил игорного бизнеса, которые, лишившись поддержки нечистого, потянулись в страны ближнего и дальнего зарубежья. Интереснее всего, что последовавшее за закрытием казино упразднение игорных зон оказало позитивное влияние на экономику страны. На границе Ростовской области и Краснодарского края, там, где планировалось создать «Азов-сити», неожиданно было открыто крупное нефтяное месторождение. В Алтайском крае, в зоне «Сибирская монета» было обнаружено месторождение нефрита, способное обеспечить этим камнем, крайне популярным в Поднебесной, потребности всего Китая. На территории калининградского «Янтарного края» при подготовительных работах была обнаружена Янтарная комната, а вместе с ней в подземном бункере оказались восемь тонн золота, которое немцы не успели вывезти из Кенигсберга. Наконец, приморская зона превратилась в настоящую житницу. Отдав ее на сорок девять лет в аренду китайцам, мы получили возможность полностью обеспечивать весь Приморский край продуктами сельского хозяйства.

Эстония, которая бурно приветствовала Тыну Вилля, вернувшего ей историческую реликвию — считавшуюся утраченной Конституцию, — объявила референдум о вхождении в состав России. А сам Тыну возглавил движение за воссоединение двух народов и стал самым реальным кандидатом на пост президента страны. Злые языки, правда, обвиняли его в сотрудничестве с бывшими оккупантами, но несколько десятков миллионов долларов, невесть каким образом перекочевавших в Эстонию из капиталов Романа Абрамовича, сделали сговорчивыми не только обычных националистов, но и отряд имени Альфонса Ребене, которому немедленно было присвоено звание Краснознаменного и имя Арнольда Мери — первого эстонца — Героя Советского Союза.

Как только были пересмотрены льготные условия пребывания в России Макдоналдсов, они прекратили свое существование, а в освободившихся помещениях главой правительства Рогалику и ее сестре Миле, по прозвищу Булочка, было поручено организовать сеть ресторанов экологически чистого питания. Благодаря энергичности и предприимчивости двух дам система ресторанов была открыта в кратчайшие сроки и стала пользоваться исключительной популярностью сначала среди москвичей, а потом и по всей стране.

В связи с прекращением деятельности Макдоналдсов в России Госдепартамент США сделал туманное заявление о том, что «Соединенными Штатами будут предприняты адекватные меры», на что заместитель председателя Государственной Думы Владимир Жириновский ответил фразой: «А пусть попробуют! Мы со своими кафе и ресторанами к ним в Вашингтон не лезем!»

Кстати, специальным решением правительства скомпрометировавший себя напиток кока-кола, по представлению главного санитарного врача Геннадия Онищенко, был приравнен к легким наркотикам, а его производство, хранение и распространение отныне карались по всей строгости закона.

Неожиданно для многих магазины сети «Спортмастер» также сменили владельца, которым, в соответствии с решением совета учредителей, стала Вера Григорьевна. За сутки были повешены новые вывески «Klushka & Boxing», а из магазинов был убран весь ассортимент товаров, не имевший отношения к хоккею и боксу. Фирма Клюшки тут же выступила в качестве спонсора будущего супербоя Николая Валуева с Кличко-младшим.

Иван Васильевич Цан, которому я пообещал вернуть его миллионы, некоторое время находился в расстроенных чувствах, поскольку никто из официальных лиц даже не поднимал вопроса о выплате нам вознаграждения за обнаруженный нами воровской общак. Скажу вам, я был бы сильно удивлен, если бы такое случилось. Как выяснилось, если найденные деньги признаются криминальными, то они подлежат обращению в доход государства безвозмездно. Да тут еще и карточка Абрамовича напрочь отказалась выдавать деньги на компенсацию нашему китайскому соратнику…

Ситуацию удалось разрешить с помощью денег «Многогранной» ОПГ, которые были спрятаны нами в особняке Берии. Под видом рабочих Шурик и Цан, которых Рамиль обеспечил необходимым силовым прикрытием, вывезли из подвала особняка мешок с десятью миллионами долларов, замуровав, по моему приказу, до лучших (или худших) времен ящики с золотыми российскими империалами.

Цан получил свои два миллиона и благополучно отбыл в Швейцарию, где открыл фирму по усовершенствованию компьютерных устройств. Поселился в Цюрихе по соседству с домом, где когда-то проживал Ленин. Писал, что такое соседство его не только не смущает, но и, наоборот, напоминает ему о героическом периоде в его жизни.

Я — человек справедливый и поэтому распределил остальные деньги среди бойцов, оставив себе заслуженный гонорар в один миллион.

Шурик, который стал-таки кандидатом исторических наук, окончательно перебрался в столицу и получил должность доцента истфака МГУ. Его лекции об истории пыточного дела, которые он читает в качестве спецкурса, собирают полные аудитории, а написанная им дипломная работа неожиданно расширилась до размеров научного трактата, а потом стала бестселлером и была переведена на все основные языки мира. На свой гонорар он приобрел приличную квартиру, а авторских вознаграждений за издание книги хватит не только ему, но и его внукам, которые, несомненно, у него будут.

Компетентные органы проявили некоторую некомпетентность, порекомендовав московскому правительству отдать Жоржу-Жоржику в собственность клуб «Гей славяне!». Олег Митволь, на территории чьего округа этот клуб находился, даже успел закрыть его и перевести в собственность города, но возмужавший француз совершенно утерял интерес к геям и всему, что с ними связано. Пришлось мэру скрепя сердце отдать ему «Распутин», где нашему соратнику, как мне думается, удастся быстро восполнить упущения, связанные с отсутствием женщин в его интимной жизни. Кстати, свой миллион Жорж потратил на запись и раскрутку своего первого альбома песен на французском языке под названием «Мужлан: шерше ля фам!».

Как я уже отметил, Рогалик со своей сестрой Булочкой открыли сеть ресторанов здорового питания, которые самим своим существованием опровергали тезис о том, что вся пища соответственно книге «О вкусной и здоровой пище» подразделяется на «вкусную» и «здоровую», причем пересекаться они якобы не могут. Во всяком случае, обороты Макдоналдсов в сравнении с «Rogalik & Bulochka» были копеечными. Теперь бывшая бомжиха стала бизнесвумен и признанной светской львицей, ездила на рубиновом «Бентли континентал» и пользовалась повышенным вниманием самых видных и горячих мужчин страны. Однако ни Тельману Исмаилову, ни Сулейману Керимову, ни Руслану Байсарову, не говоря уж об Умаре Джабраилове, не удалось завоевать ее благосклонность. Обычно все их ухаживания заканчивались тем, что она просила наклониться к ней и говорила им на ухо короткую фразу. После этого они бледнели и уходили навсегда. Я, честно говоря, подозреваю, что это была фраза: «Не по сезону шелестишь, кулек!». Но возможно, и ошибаюсь. А свой заработанный миллион Рогалик потратила на подготовку и раскрутку своей книги воспоминаний под названием «Черкизон». Став национальным бестселлером, она легла в основу фильма, который сейчас снимает студия «Коламбия пикчерз».

Миллион, который получила Вера Григорьевна, казалось бы, должен был отправиться на развитие сети ее хоккейно-боксерских магазинов, но их экономика оказалась настолько прочной, что затрат не требовала. Поэтому распорядителем гонорара стал мой водитель Алексей Николаевич, которому мама вполне доверяла. Самое удивительное, что он не бросил работать у меня и, что приятно, теперь не просит прибавки к жалованью. Кстати, по моему представлению, Клюшка была награждена боевой медалью «За отвагу», которая, как говорят, стоит иного ордена.

Дугушев получил обещанный ему чин полковника и высокую должность в центральном аппарате МВД. Его супруга после успешного лечения в питерской клинике была очень удивлена столь стремительным продвижением мужа по служебной лестнице, а также весьма обрадована тем, что семья переехала в новую, уже отделанную квартиру и наконец-то благодаря некоторым поступлениям (их, как сотруднику МВД, Рамилю пришлось не афишировать) перестала нуждаться в чем-либо.

Всех читателей, конечно, волнует, чем, кроме написания этой книги, занимался ваш покорный слуга. Ведь повествование мое заканчивалось на том, что я въезжал в Боровицкие ворота Кремля…

Принимавший меня президент был подчеркнуто вежлив и корректен. Осведомившись о том, как мое здоровье и не желаю ли я еще испить шампанского (я попросил чаю), глава государства поинтересовался, как я вижу свое геройское будущее. Я ответил в том смысле, что типа «всегда готов», в результате чего получил несколько предложений. «Если вам больше интересно с мужчинами (тут возникла многозначительная пауза), то мы можем вам предложить стать художественным руководителем Большого театра, а вот если с женщинами, то, может быть, ансамбль Моисеева вас устроит? Не Бориса Моисеева, конечно…»

Я поблагодарил за столь серьезное внимание, которое было уделено моему трудоустройству, но вежливо отказался от лестных предложений и намекнул, что сейчас важнейшее из искусств — это телевидение.

Президент несколько смутился и попросил секретаря пригласить к нему Суркова. Извинившись передо мной, он пошептался с ним, после чего Владислав Юрьевич обратился ко мне и спросил:

— Может быть, деньгами возьмете? Или недвижимостью какой?

Я не стал артачиться и через полчаса стал единоличным собственником комплекса зданий гостиницы «Советская» и ресторана «Советский», вместе с цыганским театром «Ромэн» и бывшим «Трахтенберг-кафе». Особым распоряжением мэра Москвы я получил в бесплатную аренду на 49 лет пивную напротив моих новых владений, выговорив себе право вернуть ей народное наименование «Антисоветская».

— А не прогуляться ли нам? — спросил меня в конце беседы гарант Конституции.

Отказываться я счел неприличным, и мы, тихонько выйдя из первого корпуса, в сопровождении охраны пошли по кремлевской брусчатке в сторону Спасской башни. Вышли на Красную площадь, прошли вдоль Кремлевской стены, захоронения в которой остались нетронутыми, и подошли к тому месту, где располагался Мавзолей.

Там, где было приземистое строение, за которым раньше было несколько могильных плит, теперь осталась лишь абсолютно ровная площадка. Она полностью повторяла контуры Мавзолея, причем была необычного ярко-красного цвета. На месте могильных плит были такого же цвета прямоугольники.

— Вот думаем, Роман Львович, что со всем этим делать, — сказал президент. — Пробовали залить сверху бетоном и трибуны построить, так бетон испаряется, настолько поверхность горячая…

— А вы Чубайсу поручите, Анатолию Борисовичу! Он же энергетик, живо применение теплу найдет. Кремль отапливать, например, можно будет. Все-таки расходы на содержание государственного аппарата уменьшатся…

— А что, замечательная мысль! Пусть-ка поработает Борисыч над альтернативным источником энергии… И вы к нам захаживайте, все-таки приятно иногда и с умным человеком поговорить. Ну что же, будем прощаться?

Глава государства пожал мне руку, но не удержался, обнял за плечи и сказал:

— Спасибо, Рома, тебе за все…

И эти слова были для меня лучшей наградой…

По дороге к Васильевскому спуску, где меня уже ждал мой водитель с сопровождающей машиной ДПС, я увидел мощную фигуру Алексеича. Он задумчиво смотрел на памятник Минину и Пожарскому.

— А что, Роман Львович, понравилось вам заниматься спасением нашей страны от лукавого?

— Да, знаете ли, Алексей Алексеевич, занятное это дело, но уж больно хлопотное. А самое главное, что никак не удается отличить, где реальность, а где что-то потустороннее.

— А вы и не напрягайтесь. Просто считайте, что все, что с вами произошло, происходит и будет происходить, — это реальность. Или наоборот — абсолютная фантастика. Так гораздо легче жить. Ведь мы с вами никогда не можем знать, что действительно существует в мире, а что является плодом наших мыслей. И, что самое интересное, никто наверняка этого не знает. Во всяком случае, здесь, на Земле.

И когда вам кто-то скажет, прочитав о ваших приключениях: «Рома, этого просто не может быть!», просто улыбнитесь ему, посмотрите внимательно в глаза и спросите: «А вы что, в этом абсолютно уверены?» Думаю, умный человек сам поймет, в чем дело. А другим наша книга будет просто неинтересна, не для них старались… И посмотрите на ваши часы, они все еще показывают семь сорок. Во всяком случае, дважды в день…

Указатель имен

Абашидзе Аслан — опальный политик, по версии авторов, срочно вызванный из Москвы в Грузию, чтобы возглавить Аджарию.

Абдулов Александр Гаврилович — по-настоящему большой и известный актер театра и кино. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Абрамович Роман Аркадьевич — друг Даши Жуковой, бывший чукотский губернатор, владелец лондонского футбольного клуба «Челси» и по совместительству человек, который, если верить мифическому существу Алексеичу (см.), сам того не подозревая, явился главным финансовым спонсором борьбы его тезки Трахтенберга (см.) и соратников против нечистой силы.

Адольф — удивительно, но факт: в 1980 году в Московском институте инженеров железнодорожного транспорта имени Ф. Э. Дзержинского учился молодой человек по имени Николай, а его папу звали, судя по данным учебной части, Адольфом. Пикантность ситуации состоит в том, что сам папа родился в Москве в 1943 году. Авторов до сих пор волнует вопрос: кем были бабушка и дедушка вышеупомянутого студента и как долго им пришлось потом отбывать сроки по 58-й статье УК РФ.

Алексеич (или Алексей Алексеевич) — почти всемогущее существо, в реальности существования которого авторы до сих пор сомневаются. Единственное, что удерживает их от попытки разоблачить главного героя и уличить его во лжи, — это опасение вызвать таким образом неудовольствие Алексеича. А это, судя по многочисленным свидетельствам очевидцев и рассказам людей, которым можно доверять, ничем хорошим не кончалось. А авторы придерживаются мудрой пословицы: «Береженого Бог бережет».

Алексей — он же Алексей Николаевич, водитель главного героя книги, в обычное время отлично справляющийся со своими непростыми обязанностями, но во время действия романа занесенный нелепой случайностью или просто капризом авторов в Италию в услужение к Эросу Рамазотти (см.).

Аман — персидский военачальник, который долго вынашивал идею уничтожения всех евреев. Был разоблачен Мордехаем (см.) и по приказу шаха разорван двумя лошадьми. С тех пор никому еще не удавалось истребить всех евреев, а сами они в память об этом событии отмечают праздник Пурим, и их священной обязанностью является напиться до такой степени, чтобы «не отличать Амана от Мордехая».

Ананидзе Жано — футболист московского «Спартака», которого комментаторы почему-то называют лишь по имени. По версии авторов — будущий министр по делам молодежи и спорта Грузии.

Андрюха — бывший друг и соратник полковника Дугушева (см.), предавший его при первой возможности.

Анимал Гитамович — директор казино «Мефисто», который сменил впоследствии имя на Иржи Попердел (ударение в фамилии на первом слоге). Это, впрочем, ему не помогло.

Аннушка — подруга Татьяны (см.) — героини романа, любовницы теледеятеля К. С. Шпица (см.), в квартире которой все забавы этого генерального продюсера с ней и происходили.

Архипов Сергей — в прошлом — президент «Русского радио», а сейчас заместитель генерального директора ВГТРК. Кроме всего прочего, известен и тем, что сделал то, чего никому до него не удавалось, — заставил главного героя книги похудеть на 32 килограмма в течение двух месяцев.

Аршавин Андрей — нападающий лондонского «Арсенала» и футбольной сборной России. Любимец питерских болельщиков и автор гола в ворота сборной Эстонии, описанного на страницах этой книги.

Байсаров Руслан — бывший муж Кристины Орбакайте, пытавшийся, как рассказывали авторам, ухаживать за Рогаликом (см.).

Бакатин Вадим Викторович — советский партийный и государственный деятель, первый секретарь одного из обкомов КПСС, секретарь ЦК КПСС, затем министр внутренних дел СССР, а с 23 августа 1991 года — последний председатель КГБ СССР.

Басков Николай — поющий блондин, который никак не женится на Оксане Федоровой…

Батинова Лена — лицо реальное. Соведущая главного героя книги на «Маяке». Люди удивляются, как они уживались в одной программе и почему ни разу не подрались.

Бачинский Геннадий — один из лучших радиоведущих «Маяка». Погиб в 2008 году.

Башаров Марат — очень неплохой актер и фигурист, которому (как правило, с его согласия) приписывают различные любовные похождения.

Березовский Борис Абрамович — в прошлом предприниматель и заместитель секретаря Совета Безопасности РФ. Человек, которого некоторые официальные лица и исполнители очень хотят видеть в России. Против него возбуждаются уголовные дела, ему выносятся суровые приговоры и посвящаются статьи, книги и фильмы. Самое интересное, его, живущего в Лондоне под именем Платона Еленина, все это, похоже, совершенно не волнует.

Бендер Остап Ибрагимович — если кто не знает, авторы рекомендуют почитать книги И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Имеет множество последователей в современной России.

Берия Лаврентий Павлович — лицо кавказской национальности. Длительное время руководил органами внутренних дел и госбезопасности СССР. Был известен как любитель женщин и показательных процессов, заканчивавшихся расстрелом осужденных. По версии авторов, именно в саду его дома встречались главный герой и Алексеич (см.).

Бессон Люк — известный режиссер, бывший муж Миллы Йовович, соотечественник Жоржика (см.).

Билан Дима — мальчик из города Нальчик. Любимец педрил, учащихся ПТУ, а также жюри конкурса «Евровидение».

Богомолов Алексей Алексеевич — научный работник, преподаватель, хоккеист, воротила шоу-бизнеса, журналист, государственный деятель, писатель. В книге упоминается несколько раз, в том числе — как один из авторов и человек, который вместе с Макаревичем (см.) спас от позора и несчастной жизни сына Бориса Гребенщикова (см.).

Бокерия Лео — великий врач-кардиолог, по авторской версии — будущий министр здравоохранения Грузии.

Бонд Джеймс — он же агент 007. Как утверждают авторы, ему все-таки, вопреки мнению Яна Флеминга, не удалось уничтожить полковника Суна (см.).

Брежнев Леонид Ильич — генеральный секретарь ЦК КПСС в течение 18 лет, человек, внесший неоценимый вклад в победу над социализмом в СССР. Герой тысяч анекдотов. В контексте книги упоминается как участник конфликта с М. А. Сусловым (см.).

Брейтбург Ким — расшифровка имени — «Коммунистический интернационал молодежи». Было бы интересно, если бы на концертах объявляли: композитор — «Коммунистический интернационал молодежи Брейтбург». Автор музыки к эпохальной песне «Русский парень».

Булгаков Михаил — писатель, с произведениями которого некоторые невежественные литературные критики пытаются проводить параллели, когда оценивают книгу, которую вы держите в руках. Единственное сходство с романом «Мастер и Маргарита» — это основное место действия. Ну и успех у публики, конечно…

Булочка (она же Мила) — младшая сестра Рогалика (см.).

Быстров Владимир — полузащитник питерского «Зенита» и сборной России.

Валуев Николай — «Русский Кинг-Конг», крупнейший боксер современности. На страницах книги делает то, что ему пока еще не удавалось в жизни, — побеждает Владимира Кличко техническим нокаутом.

Вексельберг Владимир — человек, почему-то совершенно бескорыстно вернувший России историческую реликвию — яйца Фаберже (см.).

Вера — как в книге, так и в жизни супруга (сейчас, к сожалению, вдова) главного героя — Трахтенберга Романа Львовича (см.).

Вера Григорьевна — реально существующий персонаж, мама водителя главного героя — Алексея (см.). Любительница хоккея и бокса.

Вилль Арвид — отец Тыну Вилля (см.), по версии авторов, отбывал тюремное заключение за кражу.

Вилль Тыну — один из героев книги, прошедший по прихоти авторов и поворотам сюжета путь от простого эстонского фашиста до борца с дьяволом. Любопытно, что полный тезка этого героя был единственным эстонцем в команде «Химик» (Кохтла-Ярве), которая была чемпионом Эстонской Советской Социалистической Республики в 1985 году.

Влад — реальное лицо, приятель Богомолова (см.) из далеких 90-х. Был убит в 1994 году.

Вовчик — реально существующий персонаж — мастер спорта международного класса по фигурному катанию Владимир Лелюх. Сейчас на тренерской и административной работе.

Высоцкий Владимир Семенович — один из немногих людей, к которым в полной мере можно отнести эпитет «великий». Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Гаппель Бертольд — один из изобретателей пистолета-пулемета МР-38 (МР-40), работавший на германской фирме «Эрма» в конце 30-х — начале 40-х годов.

Гармаш Игнат — он же Гармаш, он же Гармаш И. В. — частный детектив, впоследствии ставший директором ЧОП «Многогранный плюс». Был застрелен при попытке покушения на главного героя книги.

Гарри — адвокат. Ничего общего не имеет с Генри Резником.

Гвердцители Тамара — великая певица, по мысли авторов, будущий министр культуры Грузии.

Генри — адвокат. Ничего общего не имеет с Генрихом Падвой.

Гёте Иоганн Вольфганг — известный немецкий литератор, славу которому в СССР принесло высказывание И. В. Сталина (см.) «Эта штука будет посильнее „Фауста“ Гёте». С момента этого высказывания всем советским школьникам пришлось прочитать «Фауста», чтобы знать, сильнее чего может быть произведение А. М. Горького «Девушка и Смерть».

Гитлер — он же Адольф Шикльгрубер. Не самый плохой художник, бросивший искусство ради политической и военной карьеры. К чему это привело, известно всем.

Голованова Тамара — художественный руководитель ансамбля эстрадного танца «Сувенир», блиставшего в 70–80-х годах на концертных площадках СССР и ряда социалистических стран.

Гомельский Александр — пожалуй, величайший баскетбольный тренер в мире. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Горбачев Михаил Сергеевич — несмотря на то, что он снялся в рекламе московского ресторана «Пицца-хат», тот все равно закрылся. Не помогло и то, что он был экс-президентом…

Гочашвили Георгий (Гоги) — грузинский преступный авторитет, глава службы собственной безопасности казино «Мефисто».

Гребенщиков Борис Борисович — многим известен как Б. Г. Неистощимый выдумщик. Придумал назвать своего сына Гвидоном (см.), от чего его с трудом отговорили Богомолов (см.) и Макаревич (см.).

Гребенщиков Гвидон Борисович — такой человек мог бы появиться, если бы креативное начало Бориса Гребенщикова (см.) не было ограничено его друзьями.

Гребенщиков Глеб Борисович — сын Бориса Гребенщикова (см.), который избежал страшной участи именоваться Гвидоном Борисовичем Гребенщиковым (см.).

Гусев Павел Николаевич — почти 30 лет главный редактор «Московского комсомольца». Сделал его из комсомольской многотиражки медиаимперией, состоящей из полусотни газет и журналов. Один из самых известных охотников в мире.

Гюльчатай — продавщица с Черкизовского рынка, погибшая по собственной глупости.

Джабраилов Умар — бывший сенатор, по версии авторов, отвергнутый Рогаликом (см.).

Джамшуд (Никодим) Зверзаев — стоматолог-садист, мошенник, прибывший в Москву с исторической родины 10 лет назад и весьма успешно торговавший человеческими душами и телами. На свою голову столкнулся с Рогаликом (см.).

Джонс Индиана — герой Харрисона Форда (см.) в серии приключенческих фильмов. Археолог-ботаник, превращающийся в супермена с пугающей быстротой.

Димон — хакер, рекомендовавший главному герою книги китайского специалиста по компьютерам и электронным новинкам Цана (см.).

Дмитриев Александр — один из сильнейших эстонских футболистов. Полузащитник сборной Эстонии.

Довлатова Алла — популярная радиоведущая, не умеющая правильно употреблять слово «низкорейтинговый».

Емельянов Роман — тупой и невежественный тип, сумевший в течение нескольких месяцев разрушить «Русское радио». С его приходом оттуда ушли все творческие люди, в том числе и главный герой книги.

Есенин Сергей — популярный в прошлом поэт. Песни на его стихи Роман Львович Трахтенберг исполнял в хорошем настроении и сильном подпитии.

Жириновский Владимир Вольфович — один из политических долгожителей в новой России, лидер партии ЛДПР. По версии авторов — знакомый главного героя книги.

Жорж (или месье Жорж) — француз, владелец радиостанции «Опа плюс», пытавшийся подогнать творческий коллектив под размеры и формат «Опы».

Жоржик — лицо нетрадиционной сексуальной ориентации, бывший ведущий радиостанции «Опа плюс», обрусевший француз, волею судьбы оказавшийся в составе группы борцов с дьяволом под руководством Трахтенберга Р. Л. (см.). В конце книги резко меняет ориентацию и становится Жорой.

Жулин Александр — бывший фигурист, а ныне тренер и телезвезда. Муж Татьяны Навки (см.).

Зарина — ничем не примечательная продавщица с Черкизовского рынка, подруга Рогалика (см.).

Зверев Сергей — в контексте данной книги не стилист, а радиоведущий.

Иванов — по версии авторов, майор милиции, командир одного из подразделений московского ОМОНа.

Игорь — массажист, вступавший в интимную связь с Татьяной (см.).

Игорь Викторович — знакомый олигарх главного героя, супруг олимпийской чемпионки Лидочки Володиной (см.).

Ирка — сокурсница Татьяны (см.) и ее подруга, рекомендовавшая ей своего брата в качестве наемного хакера.

Исмаилов Тельман — бывший владелец Черкизовского рынка, по версии авторов, неудачно пытавшийся познакомиться с Рогаликом (см.).

Ицек Натанович — он же Робеспьер И. Н. Абсолютно точно не китаец. Человек крайне влиятельный, вот только никто не знает, в какой сфере. Как утверждают авторы книги, с большой степенью вероятности близко знаком с Владимиром Рудольфовичем Соловьевым (см.) и имел с ним некоторые финансовые отношения.

Кабалье Монтсеррат — по версии авторов, почерпнутой ими из «Пресс-газеты», которую главный герой книги использовал по назначению (в качестве туалетной бумаги) — оперная певица, собиравшаяся записать с Романом Трахтенбергом (см.) альбом песен-дуэтов и даже ходившая с ним на дискотеку.

Кавалерьян Карен — очень хороший поэт-песенник. Поговорка «Поэт-песенник = бандит-висельник» относится не к нему.

Канделаки Тина — по версии авторов, будущий госсекретарь Грузии.

Карлов Александр — ведущий программ «Русского радио», покинувший его с приходом Романа Емельянова (см.).

Кацман Абрам Семенович — ювелир, бывший знакомый главного героя, который слишком много знал и, более того, этими знаниями делился. За это и пострадал.

Керимов Сулейман — бизнесмен, по авторской версии, пытавшийся пообщаться с Рогаликом (см.) ближе, чем это предусмотрено протоколом.

Кикабидзе Вахтанг — по версии авторов, будущий премьер правительства Грузии.

Кикалейшвили Анзор — по версии авторов, будущий глава МВД Грузии.

Кличко Владимир — старший брат Виталия Кличко, который, по версии авторов книги, потерпел поражение от Николая Валуева (см.).

Кобзон Иосиф — великий певец и депутат, по версии авторов, активно поддержавший новый проект Зураба Церетели (см.).

Кожевников Сергей — вместе с Сергеем Архиповым (см.) руководил «Русским радио». Стал президентом и взял на работу Романа Емельянова (см.), итогом деятельности которого стало то, что творческий коллектив радиостанции покинул ее практически в полном составе.

Козявкин Вадим — сотрудник службы безопасности казино «Мефисто». По версии авторов, убит при попытке покушения на главного героя книги.

Колобагин — по версии авторов, полковник спецназа ГРУ, освобождающего от бандитов станцию «Фрунзенская-2».

Колокольцев Владимир Александрович — министр внутренних дел России. По версии авторов, именно к нему собрались обращаться оперативники МУРа для того, чтобы получить помощь в расследовании убийства сотрудников казино «Мефисто».

Костян — самый умный из друзей Шурика (см.).

Кэмпбэлл Наоми — высокая темнокожая дама, отказавшаяся выйти замуж за русского журналиста. Кстати, правильно сделала.

Лейла — торговка с Черкизовского рынка, подруга Рогалика (см.). Сейчас работает продавщицей в бутике «Южнобутовский».

Ленин Владимир Ильич — основатель ленинизма, одно из наиболее известных воплощений нечистой силы.

Ленка — бывшая подруга главного героя книги Трахтенберга Романа Львовича (см.).

Лидочка Володина — она же Лисичка, супруга олигарха Игоря Викторовича (см.), очаровательная хрупкая, но сильная блондинка, олимпийская чемпионка по гимнастике.

Линь, он же Линь Бяо (младший) — китаец, специалист по компьютерным технологиям, бывший мастер по ремонту компьютеров на Савеловском рынке. Проживает в Швейцарии.

Линь Бяо — по версии авторов, отец Линь Бяо-младшего, рожденного в сожительстве с госпожой У, солисткой Пекинского национального балета. Китайский оппозиционер, при загадочных обстоятельствах погибший в авиакатастрофе.

Ломоносов Михаил Васильевич — основатель Московского государственного университета своего имени.

Лужков Юрий Михайлович — мэр Москвы (теперь уже бывший), любитель творчества Зураба Церетели (см.).

Ляо — по версии авторов книги, начальник службы безопасности посольства Китайской народной республики в Москве.

Малахов Андрей — телерадиоведущий, способный достать кого угодно.

Макаревич Андрей Вадимович — герой анекдота про Константина Эрнста. На утренней планерке Константин Львович говорит: «А вот мне лично видится новая суперпрограмма, такая кулинарная вся, но с рок-музыкой на русском языке. И чтобы все это происходило под водой! Вот только не знаю, кого в качестве ведущего пригласить…» В контексте книги упоминается как человек вместе с Богомоловым (см.), спасший сына Бориса Гребенщикова (см.) как минимум от несчастного детства, а также рассказчик истории про М. А. Суслова (см.).

Маккартни Пол — тоже известный человек, но, в отличие от Макаревича, больше внимания уделяет музыке. По версии авторов, записал один из вариантов позывных радиостанции «Маяк».

Марина — дама, которая плохо кончила. Появляется на страницах книги один раз, первый и последний.

Маркин Владимир Иванович — официальный представитель Следственного комитета, озвучивающий ключевые решения и ход расследования важнейших дел в средствах массовой информации. По версии авторов, рассказывал об обстоятельствах дела по обвинению подполковника Дугушева (см.).

Мартин — по капризу авторов книги заместитель министра юстиции Эстонии.

Медведев Дмитрий Анатольевич — самый высокопоставленный отечественный фанат группы «Deep Purple». В свободное от этого время или премьер, или президент России.

Меладзе Валерий и Константин — по версии авторов, будущие министры внутренней и внешней торговли Грузии.

Мери Арнольд — первый эстонец — Герой СССР.

Мефистофель — одно из имен дьявола.

Михалков Никита Сергеевич — кинорежиссер, актер, общественный деятель. По сюжету книги — участник торжественного ужина, посвященного визиту эстонской делегации в Россию.

Моисеев Борис — человек, не имеющий отношения к ансамблю Моисеева, но тем не менее тоже весьма известный.

Молотов Вячеслав Михайлович — дедушка Вячеслава Никонова (см.), ветеран КПСС, возглавлявший Совнарком, бывший министром иностранных дел, подписавший пакт Молотова — Риббентропа.

Мордехай — советник персидского шаха, разоблачивший гнусные планы Амана (см.) по уничтожению евреев.

Морозов Савва — российский фабрикант, в свое время поддержавший, на свою голову, большевиков. Построил замечательный особняк на Воздвиженке, в котором сейчас находится дом приемов российского правительства.

Мохов — актер, который исполнял роль клоуна в телепрограмме про цирк, но российскую известность приобрел, лишь подравшись с главным героем книги и выбив ему зуб.

Навка Татьяна — олимпийская чемпионка по фигурному катанию. Жена Александра Жулина (см.), партнерша Марата Башарова (см.), красивая женщина.

Никодим — он же Джамшуд Зверзаев (см.).

Николай Адольфович — студент МИИТа, ныне Университета путей сообщения, папу которого в 1943 году родители назвали Адольфом (см.).

Никонов Вячеслав — внук Вячеслава Молотова, одного из самых известных деятелей КПСС, министра иностранных дел, попавшего в опалу в хрущевские времена. Политолог, президент фонда «Политика». По версии авторов, разъяснял Линь Бяо-младшему (см.) особенности его биографии.

Новиков Аркадий — известный московский ресторатор.

Новикова Катя — вела программы на «Русском радио» до тех пор, пока там не появился Роман Емельянов (см.).

Новожёнов Лев Юрьевич — сатирик, юморист, телеведущий, журналист и очень известный персонаж в московских казино. Запрещал официантам менять его пепельницу во время игры.

Онищенко Геннадий — главный санитарный врач Росси, по версии авторов, приравнявший кока-колу к легким наркотикам.

Орлов Геннадий — самый любимый в Питере футбольный комментатор, автор множества восхитительных перлов.

Осборн Оззи — один из столпов хард-рока. Как утверждают авторы книги, эксклюзивно напел позывные «Маяка».

Павлиашвили Сосо — по версии авторов, член грузинского правительства — министр без портфеля.

Паньков Павел — популярный ведущий, работавший на «Русском радио» до прихода Романа Третьякова (см.).

Паскаль Паша — очень хороший музыкант, певец и сочинитель песен. Отличается не только талантом, но и умом.

Пашков Александр Александрович — в прошлом — один из руководителей таллинского уголовного розыска. По версии авторов, близкий друг Рамиля Дугушева (см.).

Пидорчук — уменьшительно-ласкательное прозвище молодого человека, который соблазнил и оставил без средств к существованию Жоржика (см.).

Плятт Ростислав — великий актер — исполнитель роли легендарного пастора Шлага. К сожалению, герой книги Тыну Вилль (см.) фильм «Семнадцать мгновений весны» не смотрел и о том, что Плятт — это актер, не слышал.

Пожаркин Вадим — редактор отдела расследований «Пресс-газеты», по версии авторов, чуть не утонувший в озере фекалий при попытке сфотографировать утонувший там «Ситроен» с телом Александра Черткова (см.). Был спасен своим любимым другом Матвеем Профанцевым (см.). При этом, как стало известно авторам, оба нахлебались дерьма и долго лечились от дизентерии. Говорят, не очень успешно…

Профанцев Матвей — корреспондент «Пресс-газеты», по версии авторов, спасший своего ближайшего друга Вадима Пожаркина (см.) от мучительной и позорной смерти, после того как тот наглотался фекалий, провалившись в яму с ними во время выполнения своего служебного долга. Авторы даже хотели обратиться к руководителям страны с ходатайством о награждении Профанцева медалью «За спасение утопающих в говне», но в управлении по госнаградам им сообщили, что такой медали пока еще нет.

Пугачева Алла Борисовна — бывшая жена Александра Стефановича (см.).

Пупкин Вася — печально известный персонаж, к которому очень часто прилагается определение «какой-нибудь».

Путин Владимир Владимирович — то президент, то премьер-министр России, мастер спорта СССР по японской борьбе дзюдо. Несмотря на это, Курильские острова Японии не отдал…

Пьеха Стас — родственник Эдиты Пьехи по какой-то линии. В книге поминается в негативном контексте потому, что во время съемки телепрограммы «Жизнь прекрасна» отказался одолжить стул главному герою, а также позорно бежал, убоявшись актера Мохова, с которым главный герой вступил в неравную схватку и прокусил ему палец.

Равшан Зверзаев — брат Джамшуда (см.), борец-убийца.

Рамазотти Эрос — популярный итальянский певец, которому главный герой книги на несколько месяцев одолжил своего водителя Алексея (см.).

Рамиль — он же Дугушев Рамиль Абдулахатович — разжалованный в лейтенанты боевой подполковник, позже полковник милиции. Один из участников битвы против дьявольских сил.

Ребене Альфонс — несмотря на имя, главный военный герой современной Эстонии, командовавший 88-й дивизией СС. В эстонской армии был лейтенантом, а в германской — штандартенфюрером (как Штирлиц).

Рената — редактор вечернего шоу Романа Трахтенберга и Лены Батиновой на радиостанции «Маяк».

Рогалик — умная и красивая женщина, но не без женской глупости, в связи с которой по наущению дьявола связалась с Джамшудом (см.) и Равшаном (см.), благодаря чему перешла в группу деклассированных элементов, сиречь бомжей. Встретившись с главным героем, снова закрепилась на позициях красавицы и умницы, способной побиться с дьяволом.

Роганетта Петровна — настоящее имя Рогалика (см.).

Рогозин Дмитрий — посол России в НАТО.

Руссос Демис — он же «Греческий соловей», крупнейший (в лучшие времена — 165 кг) певец 70–80-х годов. Работал на контрасте между гигантским размером и тоненьким фальцетом, сильно похудел и написал об этом книгу.

Саакашвили Михаил — грузинский президент, по версии авторов, выданный властям Южной Осетии.

Сантана Карлос — американец латиноамериканского происхождения. Здорово играет на гитаре, что и продемонстрировал 4 июля 1987 года на частично отреставрированном по такому случаю стадионе народов (он же имени Сталина) в Измайлове. Концерт был полузакрытый, 30 тысяч зрителей сидели прямо на футбольном поле. А потом стадион стал частью Черкизовского рынка… Для любопытных: не пробовали убрать из фамилии рокера первую букву «н»?

Саркози Николя — супруг известной модели Карлы Бруни, соотечественник Жоржика (см.), а кроме того, президент Франции.

Селищев Сева — по версии авторов, имеет отношение к основанию школы художников-анусиалистов. Бывший капитан ВМФ, служивший 10 лет на подводной лодке и переквалифицировавшийся в создателя многочисленных эротических произведений. Основная фишка — эротические картины видятся как таковые только при взгляде с определенного расстояния, а при рассмотрении с других углов являются пейзажами или натюрмортами. Обилие его выставок вызывает зависть коллег и интерес сексуально озабоченных граждан, охотно покупающих произведения Селищева.

Сименон Жорж — французский писатель, автор детективов о похождениях комиссара Мегрэ. Ему приписывают разной длительности интимные отношения более чем с 5000 женщин.

Синицын — подполковник милиции, заместитель начальника ОРБ, занимавшийся расследованием дел, связанных с казино «Мефисто».

Собчак Ксения — по версии авторов, участница ужина в честь приезда эстонской делегации в Москву, а также ведущая телепередачи «Спокойной полуночи, малыши!».

Соловьев Владимир Рудольфович — как утверждают некоторые интернет-издания, самый коррупционный из российских журналистов. Уважение к нему внушает то, что он ни разу не попался с поличным. В своих литературных произведениях превратился в апостола, карающего и милующего граждан нашей планеты. По версии авторов, знаком даже с самим Ицеком Натановичем Робеспьером…

Соткилава Зураб — певец, по версии авторов — будущий министр безопасности Грузии.

Софья Моисеевна — супруга Ицека Натановича Робеспьера (см.).

Сталин Иосиф Виссарионович — сын осетинского сапожника и по совместительству один из наместников дьявола на земле, деяния которого говорят сами за себя.

Стефанович Александр Борисович — наибольшую известность приобрел тем, что в свое время женился на Алле Борисовне Пугачевой (см.). Кроме того, в качестве режиссера снял несколько художественных фильмов: «Душа», «Начни с начала» и пр. Замечательный рассказчик, к тому же обычно не пьющий.

Стилавин Сергей — ведущий «Маяка», ранее работавший на «Русском радио».

Строев Егор Семенович — легенда российской политики. Награжден пятью орденами «За заслуги перед Отечеством» (орденом третьей степени Ельцин случайно наградил его дважды). Никогда не лез за словом в карман.

Сукин Ангел Митрофанович — администратор казино «Мефисто», по версии авторов, организатор похищения главного героя, за которое поплатился жизнью.

Сун — он же полковник Сун, бывший сотрудник китайской разведки, по слухам, боровшийся с самим Джеймсом Бондом. По версии авторов, комендант студенческого общежития Пекинского университета в 80-е годы. Знаток творческого наследия Председателя Мао.

Суслов Михаил Андреевич — многолетний член Политбюро ЦК КПСС. В книге упоминается как герой рассказа А. Макаревича (см.).

Сушкин — следователь из Санкт-Петербурга, который сумел снять обвинения в тяжких преступлениях с одного из соратников главного героя — Рамиля Дугушева (см.).

Таркан — турецкий певец, прославившийся двумя вещами: песней «Ду-ду» и своим нежеланием идти служить в армию, за что подвергся критике со стороны общественности.

Татьяна — умная дама, знакомая главного героя книги, сумевшая распознать тайные замыслы и увлечения своего мужа и вывести его на чистую воду.

Терехов Сергей — эстонский футболист.

Трахтенберг Роман Львович — главный герой книги. «Великий и ужасный», кандидат культурологических наук, шоумен, телерадиоведущий, меценат, создатель различных шоу: от кабаре до радио и ТВ, книг, фильмов, стихов, песен и пр. Преданный борец за правое дело против нечистой силы.

У (она же госпожа У) — солистка Пекинского национального театра балета. Мать Линь Бяо-младшего (см.).

Удохин — желтый журналист в белых штанах. Все совпадения, о которых кто-то может подумать, прочитав книгу, несомненно, совершенно случайны…

Фаберже — Карл Густав Фаберже, немецкий ювелир, работавший в Петербурге и изготовивший для императорской семьи в 1885–1916 годах 54 пасхальных яйца. Несколько из них на аукционе выкупил и вернул в Россию Виктор Вексельберг (см.), что вызвало множество разговоров о причинах такого поступка. Конец появлению различных версий положило высказывание Е. С. Строева (см.) о своих и чужих яйцах.

Факус Вадим Александрович — по версии авторов книги, бандит — участник ОПГ «Многогранная». Один из исполнителей похищения главного героя книги. Был застрелен вместе со своим братом.

Факус Усман Александрович — младший брат и подельник Факуса Вадима Александровича (см.).

Фольмер Генрих — немецкий инженер, работавший на фирме «Эрма», один из изобретателей и разработчиков автомата МР-38 (МР-40).

Форд Харрисон — однофамилец известного автомобиля и исполнитель роли Индианы Джонса (см.) в известной киноэпопее.

Хафиза — подруга Рогалика (см.), торговавшая на Черкизовском рынке. Сейчас ее при желании можно найти на рынке «Садовод».

Хефнер Хью — основатель журнала Playboy. По версии авторов книги, снабжал главного героя новинками порноиндустрии.

Хрущев Никита Сергеевич — возглавлял СССР и КПСС в 1953–1964 годах. Отличался крутым нравом. Герой многих анекдотов, в том числе и про кукурузу, которую очень любил. Пример анекдота: «На встрече с Хрущевым маленькая девочка говорит генсеку: „А мой папа утверждает, что вы запустили не только спутник, но и сельское хозяйство“. Хрущев отвечает: „Передай папе, что я сажаю не только кукурузу“». В книге упоминается как один из гонителей В. М. Молотова (см.).

Цан Иван Васильевич — он же Линь Бяо (младший) — (см.).

Церетели Зураб — очень известный скульптор. Есть анекдот о том, что он как-то попросил у российского президента Царь-колокол. Когда тот поинтересовался, зачем скульптору нужна историческая реликвия, тот рассказал о задуманной им монументальной скульптуре «Птица-Тройка», символизирующей Россию. «Вот только среднего колокольчика на дуге у ведущей лошади не хватает», — пожаловался Церетели…

Чегем — он же «дед Чегем» — по версии авторов, криминальный авторитет, контролирующий одну из преступных группировок.

Чертков Александр — по версии авторов книги, банкир, один из приспешников Сатаны, с помощью перенаправления финансовых потоков и кредитования подвергающих искушению граждан Российской Федерации.

Чжоу Эньлай — член политбюро Компартии Китая, а позднее официальный наследник Председателя Мао, с которым поссорился Линь Бяо (старший) (см.).

Чижов Андрей — бывший ведущий «Русского радио».

Чубайс Анатолий Борисович — чиновник, которого не любит большинство населения страны. Волей авторов получил важное президентское поручение.

Чхартишвили Григорий (он же Борис Акунин) — по версии авторов, министр пропаганды в новом правительстве Грузии.

Шекспир Вильям — английский драматург. В книге появился исключительно благодаря фразе Евгения Евстигнеева из фильма «Берегись автомобиля».

Шмайссер Хуго — немецкий оружейник, изобретатель автоматической штурмовой винтовки, очень похожей на автомат Калашникова. После войны работал в Ижевске на оружейном заводе.

Шопен Фредерик — композитор, самым исполняемым произведением которого стал похоронный марш.

Шпилевой — информатор МВД, агент Рамиля (см.). Свое прозвище получил за страсть к игре. Кончил свою жизнь очень плохо.

Шпиц Константин Соломонович — некоторые недальновидные читатели почему-то пытаются связывать имя этого чисто вымышленного персонажа с реально существующими людьми.

Шурик — он же Садько Александр Тарасович — выпускник истфака МГУ, специалист по изучению истории пыток. По своим убеждениям — атеист.

Юрик — он же Юри. По версии авторов, бывший министр внутренних дел и главный государственный прокурор Эстонии, знакомый Рамиля Дугушева (см.) и Александра Пашкова (см.).

Яак — представившийся главному герою книги как «просто Яак», первый секретарь посольства Эстонии.

Послесловие

Когда мы с Романом Трахтенбергом работали над этой книгой, мы часто рассуждали о том, как стремительно меняется наша жизнь. Меняется все: люди, страны, политические предпочтения, рушатся, казалось бы, незыблемые основы бытия. Мы в основном закончили наше произведение буквально за несколько дней до смерти Ромы. Редактировать, отшлифовывать детали, писать предисловие и послесловие пришлось мне одному.

Основное действие происходит у нас в 2009 году, поэтому некоторые детали (я их специально не стал осовременивать, могут вызвать недоумение у читателей. Меня спросят: «А что это за магазин „Юпитер“ на Новом Арбате?» И что за «Исторический центр» в доме Трахтенберга? В романе они есть, а с карты Москвы уже исчезли. Точно так же, как кафе «Рябина» и трактир «Черная кошка». Причем исчезли за то время, в течение которого книга неторопливо готовилась к печати. Исчез с политической сцены (переместившись в криминальную хронику) мэр Москвы Юрий Лужков. Многие упоминавшиеся в книге лица сменили место работы, пошли вверх по номенклатурной лестнице или, наоборот, скатились вниз. Владимир Колокольцев, бывший в начале работы над книгой заместителем начальника угрозыска России, стал начальником ГУВД Москвы, а потом и министром внутренних дел. Даже я, когда мне надоела чисто литературная работа, вернулся в журналистику и за отчетный период опубликовал в «Комсомольской правде» два собственных проекта. В первом я худел (и похудел!!!) вместе со звездами Сашей Семчевым, Колей Басковым и Корнелией Манго, а во втором раскрывал тайны спецслужб и первых лиц нашей страны. Затем параллельно стал обозревателем «Совершенно секретно». Написал три книги про все, чем занимался последние полтора года, которые уже вышли в свет, и две по отечественной истории.

Жизнь, к сожалению, приносит нам не только позитивные эмоции и иногда со свойственной ей категоричностью и беспощадностью напоминает о том, что все мы гости в этом мире. А гостям свойственно когда-нибудь уходить. Вот и Рома Трахтенберг, вдохновитель и организатор работы над этой книгой, тоже ушел. Но, с другой стороны, он остался на ее страницах. Вы, уважаемые читатели, увидели его таким, каким он хотел бы быть в другой, вроде бы и фантастической, но почему-то очень напоминающей реальную жизнь. И, что самое главное, у него есть шанс еще раз вернуться к вам. Раскрою секрет: мы с Ромой обсуждали не только экранизацию этого романа, но и возможность работы над продолжением данной книги. Даже придумали основные сюжетные линии, место действия и другие параметры, определяющие содержание новых историй о Романе Трахтенберге и его друзьях. Будет ли новая книга издана, зависит от того, как вы примете наше первое произведение. С другой стороны, я, независимо от чего бы то ни было, начал работу над ней. Изучил записные книжки Романа, записи наших с ним разговоров, и у меня появился четкий план. И что удивительно, появилось ощущение, что мне кто-то все время подсказывает, что делать, поправляет мои ошибки, дополняет уже готовые сюжеты новыми красками. Уж не Роман Львович ли это?

До встречи!

Алексей Богомолов

Content

Роман Трахтенберг
Алексей Богомолов
Рома едет в Кремль

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Указатель имен

Послесловие