Яков Леонтьевич Цивьян

Специальность – хирург

ОТ АВТОРА

Профессия врача постоянно сталкивает меня с людьми, судьбы которых внезапно, вдруг меняются. Неискушенный глаз не сразу увидит эту перемену, да и сам больной подчас долго еще не подозревает о случившемся. Внешне ничто не изменилось. Все выглядит так же, как и прежде. А в действительности для больного человека уже все стало иным.

Начинается новый отсчет времени. Сбился налаженный, привычный ритм жизни. В судьбу человека вошла, нет – ворвалась болезнь! Безжалостно, жестоко и неумолимо диктует ему свои условия, вершит расправу.

Как важно, чтобы в это трудное для человека время рядом оказался толковый, знающий и могущий, добрый и сердечный врач. Только он, врач, вооруженный знаниями и могуществом современной медицинской науки, может помочь попавшему в беду человеку. Только он может вернуть ему утраченное благополучие.

Может, но не всегда… Пока еще не всегда.

Моей специальности – вертебрологии, моим пациентам и посвящено дальнейшее повествование.

Несколько слов о специальности.

Я врач-хирург, работающий в области костно-суставной хирургии, которая в медицинской науке называется ортопедией и травматологией. Я лечу заболевания и повреждения опорно-двигательного аппарата и органов других систем, связанных с костями, суставами, мышцами. В совсем недалеком прошлом все сказанное вполне определяло суть моей специальности и отражало ее содержание. Сегодня такое суждение представляется мне весьма общим.

Дело в том, что в современной ортопедии и травматологии, которая сравнительно недавно выделилась из общей хирургии и считалась, да и сейчас еще частично считается, небольшим, «узким» разделом хирургии, выделены новые большие разделы. Таким недавно родившимся, «молодым», разделом стала вертебрология. И, видимо, столь она важна, трудна и значима, что ее относят не просто к новому разделу ортопедии и травматологии и даже не к новому разделу хирургии, а к новому разделу медицинской науки!

Вертебрологией я и занимаюсь. Повседневно уже в течение двадцати пяти лет. Каждый день, а довольно часто и по ночам.

Вертебрология – это наука о болезнях и повреждениях позвоночника, методах их лечения и предупреждения, о поисках и разработках новых, более эффективных способов лечения и познания сути этих болезней методами моделирования, эксперимента и т. п. Если быть педантом и постараться точно перевести название на русский язык, то оно будет звучать как «учение о позвонке», так как происходит от двух слов: латинского «вертебра» и греческого «логос», что значит «позвонок» и «учение».

О вертебрологии знают мало. Написано много книг о сердечной хирургии, книг серьезных, научных, популярных и даже художественных. Я говорю о сердечной хирургии потому, что она тоже молода, крайне трудна и, я бы сказал, овеяна романтикой, на ней – ореол героизма нечеловечески стойкого хирурга, фанатично преданного своей специальности, своим пациентам, своей работе.

Моя специальность тоже трудна. И я не сомневаюсь в том, что когда она станет столь же известной неспециалистам, как хирургия сердечная, то, может быть, в еще большей степени будет овеяна романтикой. Этому есть причины.

Разве не чудо, когда, «сложенный» болезнью вдвое, человек вдруг становится прямым? Исчезает безобразный горб. Человек больше не ощущает на себе сочувственных взглядов прохожих!

Любая хирургическая специальность весьма ответственна.

В этом спору нет! Но если бы было дозволено выделять в хирургии более ответственные и менее ответственные специальности, то я бы сказал, что вертебрология еще более ответственна, чем сердечная хирургия. Наверно, такое мое утверждение воспринимается неискушенными людьми как парадокс. Но это действительно так! И вот почему.

Операции на сердце производят тогда, когда болезнь ставит человека, страдающего ею (или в недалеком будущем поставит), на грань смерти. Операции на сердце осуществляются по жизненным показаниям – не делать их нельзя. У больного и у врача выбора нет. Операция в этом случае – единственный шанс сохранить или продлить больному жизнь. Это обстоятельство оправдывает предпринимаемое оперативное вмешательство при любом исходе, даже при самом трагическом.

При операциях на позвоночнике все по-иному. При очень многих заболеваниях и повреждениях позвоночника пациенту гибель не грозит. По крайней мере – сию минуту, сейчас! Он может жить многие годы, а при целом ряде заболеваний – до глубокой старости. Другое дело – как жить…

Хирургический риск при операциях на позвоночнике крайне высок, а операции очень часто осуществляются не по жизненным показаниям.

Теперь о моих пациентах.

Хотя вертебрология и новый раздел медицинской науки, это вовсе не значит, что болезни позвоночника появились недавно. Они существуют столько, сколько существует человечество. У целого ряда мумий, найденных в захоронениях далекого прошлого, рентгеновскими методами выявлены следы болезней и повреждений позвоночника.

Врачи глубокой древности, в том числе и великий Гиппократ, знали многие болезни позвоночника и лечили их. С тех пор изменилось многое. Вырос и увеличился объем наших знаний о позвоночнике, его норме и патологии, его болезнях. Медицинская наука и хирургия шагнули вперед, получили новые возможности…

Врач лучше всего распознает те болезни, которые он лучше знает. Это старая истина. Так вот, накопленные знания о позвоночнике, его болезнях и повреждениях позволили современному врачу-вертебрологу четко дифференцировать те болезни, которые ранее объединялись в общие формы и лечились одинаково. Оказалось, что среди очень похожих по клиническому течению заболеваний, даже рентгенологически почти не отличающихся друг от друга, имеются самые разные, требующие совершенно различного лечения. Это знание привело к появлению новых, высоко эффективных методов и способов лечения, позволило весьма существенно улучшить лечебный процесс и, более того, лечить эффективно те заболевания, которые в недалеком прошлом казались неизлечимыми.

…В июне 1983 года в Москве проходил X Европейский Конгресс ревматологов, на котором я имел честь представлять отечественную вертебрологию. Завершая свой доклад об оперативном лечении искривлений позвоночника при болезнях Бехтерева, я пригласил на трибуну двух молодых, улыбающихся, стройных, красивых и очень дорогих мне Веру Т. и Олега С., моих бывших пациентов, жителей Москвы, которых в прошлом я оперировал по поводу грубых бехтеревских горбов. И какую радость и счастье испытал я, когда аудитория встретила их аплодисментами.

Я рассказываю в книге о том, как сложилась жизнь моих пациентов, о их заболеваниях, о современных возможностях моей профессии в лечении этих тяжелых и трудных недугов.

И еще – о взаимоотношениях врача и пациента. Мои пациенты, как правило, лежат в клинике долго. Таков характер их болезней. Длительное общение невольно вызывает у врача чувство привязанности к ним. Они становятся дорогими и близкими людьми, – и чем тяжелее их болезнь, чем труднее «достаются» врачу, тем дороже. Чтобы «уберечь свое сердце», не оказаться в плену у него, врач-хирург должен своевременно не перейти границ разума и чувств, «воздвигнуть спасительную стену» между собой и очень дорогим ему человеком – своим пациентом. Иначе врач не сможет должным образом помочь ему!

Еще мне хочется подчеркнуть, как важно и ответственно слово врача при общении с больными. Как необходимо обдумать каждое слово, прежде чем произнести его. Ведь порой от одного слова зависит судьба человека.

И об этом тоже моя книга.

МОЯ РАБОТА

ПУТЬ В КЛИНИКУ

Окончив с отличием среднюю школу, я направил свои документы в Томский политехнический институт, куда и был зачислен. Однако вскоре, поддавшись уговорам близких людей, я переменил свои намерения, решив, что профессия инженера не лучше профессии врача, и утром вместо вокзала отправился на прием к ректору Новосибирского медицинского института доценту Григорию Терентьевичу Шикову и попросил зачислить меня студентом первого курса. Так я сделал свой первый шаг на долгом пути врача-хирурга. На основании сказанного можно судить о том, какими «важными, серьезными и принципиальными» мотивами руководствовался я при выборе профессии…

Учась в институте, я не проявлял каких-либо склонностей к определенной специальности. Просто учился, спокойно и ровно, не отдавая предпочтения чему-либо, не посещая кружков, не бегая в клиники и на дежурства, ничем особенно не увлекаясь. Много читал, особенно художественную литературу.

Со студенческих лет мне запомнился профессор биологии Николай Михайлович Власенко. Глубина знаний, эрудиция, манеры и дар оратора привлекали нас. Он был строг и требователен. Эта требовательность была вызвана большой любовью к своей специальности и стремлением научить нас. И сейчас профессор Власенко полон интереса к жизни. Он увлекается искусством. При встречах с ним, которые доставляют мне радость, мы вспоминаем его молодость и мои студенческие годы, совместные баталии в волейбол…

В операционную я попал впервые на третьем курсе.

Помню свет ламп, блеск никеля, белизну стен, людей в халатах и масках, распростертое на операционном столе обнаженное тело больного и запахи. Запахи стерильного белья, йода, эфира, специфические запахи операционной, которые сопутствуют мне столько лет и стали неотъемлемыми и дорогими.

Я помню обращенные ко мне слова хирурга Юрия Владимировича Молчанова. Он сказал, что будет оперировать больную с острым аппендицитом и сейчас приступит к местному обезболиванию. Он взял шприц, повернул его иглой кверху, чтобы выпустить пузырьки воздуха… Больше ничего не помню. Очнулся я в коридоре на кушетке.

Так произошло мое первое знакомство с хирургией.

С тех пор на протяжении целого года я не заходил в операционную. При воспоминании о ней я испытывал подступавшую к горлу тошноту, у меня начинала кружиться голова… В конце четвертого курса я вновь попал в операционную. Без каких-либо отрицательных эмоций и переживаний я пробыл несколько часов у операционного стола, наблюдая за действиями хирурга. Так я адаптировался к обстановке операционной.

Первоначально я не испытывал увлечения хирургией. Может быть, это объясняется тем, что во время моего обучения кафедру общей хирургии возглавлял, на мой взгляд, случайный человек – профессор П., до этого занимавшийся нейрохирургией и никогда ранее не преподававший студентам. Я до сих пор помню, как он стоял на кафедре и, уткнувшись в учебник по общей хирургии, монотонно читал страницу за страницей. Ведущий же хирург того времени, известный ученый академик Владимир Михайлович Мыш вел кафедру хирургии в Институте усовершенствования врачей и студентам не преподавал. Он был очень занят лечебной, консультативной и общественной работой, студенты считали счастьем увидеть его на операции или на обходе больных. Позже, уже будучи молодым врачом, я имел возможность встречаться с этим великолепным хирургом. В частности, я был слушателем и последней в его жизни лекции, посвященной столетию общего наркоза.

На старших курсах факультетскую хирургию нам читал доцент Михаил Дементьевич Пономарев. Глубокие по содержанию, прекрасные по форме изложения, интересные и поучительные лекции его я с большим удовольствием посещал и слушал. Нас притягивал ореол блестящего, «всемогущего» хирурга, который окружал его имя. Это был первый в моей жизни человек, который привлек мое внимание к хирургии.

Несмотря на то, что я все еще не был увлечен хирургией, по окончании института как-то само собой решилось, что я буду хирургом. В то время большинство молодых врачей-мужчин стремились в хирургию – наиболее трудную, ответственную и эффективную врачебную специальность. В какой-то степени это можно объяснить военным временем, большой потребностью во врачах-хирургах.

Я был направлен в хирургическое отделение Кемеровской Рудничной больницы, в которой велась весьма интенсивная, напряженная хирургическая работа.

Это первое в моей жизни хирургическое отделение располагалось в отдельном одноэтажном каменном здании дореволюционной постройки во дворе больницы. До сих пор хорошо помню вход в это здание, большой коридор и справа – двери в палаты. Я хорошо помню операционную, в которой приобрел первые навыки по хирургической технике, сделал первые операции, получил право называться хирургом. Круглосуточно в этот хирургический стационар поступали больные с острыми хирургическими заболеваниями и повреждениями. Особенно много больных было с острой непроходимостью кишечника и прободными язвами желудка и двенадцатиперстной кишки. Были и пострадавшие с тяжелой шахтовой травмой.

Почти целый год я проработал младшим ординатором в этом отделении под руководством опытного врача Марии Александровны Черкасовой. Я быстро овладел техникой наиболее часто проводившихся операций. Вскоре мне стали доверять самостоятельные дежурства по неотложной хирургии. По двое, трое суток подряд я не выходил из больницы и не бывал дома. Работал до изнеможения. Работал с увлечением и удовольствием. Именно с увлечением. С тем увлечением, которого не было у меня на протяжении всех лет обучения в институте и знакомства с теоретическими науками и клиническими дисциплинами. Именно здесь я увлекся хирургией, полюбил ее и был покорен ею. Именно здесь понял, что хирургия – это не только операция, не только торжественность операционного зала. Хирургия – это любовь к больному человеку, борьба за его жизнь до последней минуты, без скидок на обстоятельства, без компромиссов. Хирургия – повседневный, тяжелый, порой каторжный труд. Немногим более года я проработал под руководством опытного хирурга, а затем был направлен в межрайонную больницу на должность заведующего хирургическим отделением. Был памятный май 1945 года.

Село, в котором находилась межрайонная больница, отстояло от железной дороги на пятьдесят километров. Попасть в него можно было только на грузовой машине. Через несколько часов езды по пыльной и тряской полевой дороге я оказался на окраине села – месте своего нового жительства и работы. Никто не встречал меня.

Потом за мной приехали из больницы. Видимо, дошла весть о моем прибытии. Экипажем оказалась старая скрипучая телега, в которую был запряжен столь же старый и уставший от жизни бык. Возница, не сказав ни слова, не поздоровавшись и не назвав себя, уложил мои вещи на телегу. И мы поехали вдоль деревенской улицы… Проехали пустырь, после которого показалось побеленное двухэтажное кирпичное здание с очень толстыми стенами и маленькими окнами. Это и была Венгеровская межрайонная больница.

Больница не имела четко профилированных отделений. Были палаты для хирургических, терапевтических и гинекологических больных. Количество этих палат варьировалось в зависимости от потребностей коек того или иного профиля. Родильное и инфекционное отделения были расположены в отдельных строениях во дворе больницы.

В основном здании имелась удовлетворительно оборудованная и оснащенная операционная. Электролампы в операционной получали энергию от движка, и если возникала необходимость оперировать после десяти часов вечера, то движок работал специально до тех пор, пока не заканчивалась операция.

Главным врачом больницы была Антонина Васильевна Кирсанова, терапевт по специальности. Небольшого роста, энергичная, подвижная, неглупая и острая на слово, она была признанной хозяйкой больницы. Хорошо понимавшая шутку, склонная к юмору, а порой и к умной интриге, она легко управляла своей паствой. У нас с ней сразу же сложились добрые дружеские отношения, которые длятся вот уже много лет.

Полной противоположностью ей была второй врач Н. В. К-ва, – акушер-гинеколог по специальности. Полностью лишенная чувства юмора, не понимавшая шутки, она не обладала сколь-нибудь выраженной гибкостью ума и все понимала в буквальном смысле. Это часто являлось поводом для различных неувязок, обид и отсутствия взаимопонимания между нею и другими работниками больницы. И еще. Она панически боялась септических абортов. Этот квалифицированный специалист акушер-гинеколог буквально терялся при виде больных с септическими абортами и готов был на все, лишь бы не иметь с ними дела. С моим появлением в больнице при поступлении подобных пациенток доктор К-ва стала обращаться ко мне с просьбой лечить их. Я не сразу понял истинную причину таких просьб. Мне думалось, что врачи-аборигены проверяют степень моей подготовки и моих возможностей. По этой причине на первых порах я не очень охотно откликался на это. Лишь когда понял истинную причину подобных просьб, я безотказно заменял при необходимости своего старшего коллегу.

Я обязательно должен упомянуть об Александре Ивановиче – старом фельдшере, местном светиле и непререкаемом авторитете. Он каждодневно вел прием в районной амбулатории. Эта амбулатория была расположена недалеко от больницы в длинном одноэтажном деревянном помещении барачного типа. У амбулатории у коновязи стояло несколько подвод, на которых приезжали пациенты из дальних сел и деревень. Обычно первичный осмотр амбулаторных терапевтических больных вел Александр Иванович. Я тоже ежедневно в соседнем кабинете принимал своих хирургических больных. В порядке опеки и шефства над молодым несмышленым врачом Александр Иванович нередко приглашал меня в свой кабинет и поучал премудростям медицины.

Однажды холодным декабрьским днем в очередной раз я был приглашен по какому-то поводу Александром Ивановичем. Войдя в кабинет, я застал следующую картину: на табурете, посреди комнаты, сидел пожилой колхозник с длинной белой бородой. Он был одет в овчинную поддевку, поверх которой был большой дорожный ямщицкий тулуп. И вот через поддевку и тулуп Александр Иванович фонендоскопом «прослушивает» легкие больного. Когда я попробовал выразить сомнение в возможности что-либо прослушать через столь массивную одежду, Александр Иванович с улыбкой, полной достоинства и превосходства, пояснил мне, что с его опытом это ничего не стоит и что, собственно говоря, этим он и отличается от меня – малоопытного и мало что понимающего врача.

…Поселили меня во дворе больницы в маленькой комнатушке, примыкавшей к больничной кухне. Кровать, стол, стул и керосиновая десятилинейная лампа составляли убранство моего жилища. Русская печка, стоявшая в углу комнаты, скрасила мне немало зимних вьюжных вечеров, проведенных в стенах этой комнаты.

Особо я должен упомянуть о семье Журавских. Мария Васильевна Журавская была операционной сестрой. Небольшого роста, худощавая, весьма подвижная, энергичная, добрая и в высшей степени порядочная по натуре – она была прекрасной операционной сестрой, которая во многом помогала мне. Жила она с мужем, двумя дочерьми и пожилыми родителями. Их пятистенный дом находился недалеко от больницы и хорошо просматривался из ее окон. В этом доме я провел много вечеров во времена своей венгеровской жизни. В этом доме я всегда встречал доброе отношение, ласку, заботу, дружбу. Муж Марии Васильевны – инвалид Отечественной войны, спокойный и добрый человек – «командовал» райкомхозом. Дома он находился всецело под властью своей жены, с хорошим тонким юмором принимая и терпя эту власть. В этой семье вообще царил дух добрых отношений между ее членами. Родителям Марии Васильевны также не был чужд юмор, и до сих пор я с большим удовольствием вспоминаю ту пикировку, дружескую и веселую, которая возникала за столом. В этом доме при моем появлении всегда накрывали на стол и кормили меня очень вкусной домашней едой, по которой я порядком скучал в своем одиночестве. Две дочери – Галя и Таня – были школьницами. Сейчас Галя – уважаемый доктор, заведует травматологическим отделением областной клинической больницы, а Таня – инженер. Обе они живут отдельными семьями у нас в городе. Прошло уже много лет с тех пор. Однако и сейчас я испытываю очень теплое чувство к этим людям, с удовольствием и благодарностью вспоминаю их ласковое и доброе отношение ко мне.

Из друзей тех далеких времен я часто встречаюсь с Капочкой, теперь Капитолиной Васильевной, бывшей старшей сестрой Венгеровской больницы. Сейчас она старший лаборант кафедры госпитальной хирургии нашего института.

Этим, пожалуй, исчерпываются мои воспоминания о людях далекой молодости, с которыми свела меня судьба на коротком отрезке моей жизни.

В Венгеровской больнице впервые я оказался один на один со своими пациентами и их недугами. Рядом со мной не было никого из старших, кто мог бы помочь в трудную минуту, дать добрый совет или просто поддержать и подбодрить. При острой необходимости я мог воспользоваться консультацией по телефону и, в самом крайнем случае, – санитарной авиацией. И здесь я должен вспомнить добрым словом славного человека и доброго друга, командира звена санитарной авиации Ивана Филатовича Халуева, который не раз выручал меня и моих пациентов, привозя кровь и при необходимости эвакуируя больных в областную больницу. Он был и тем связующим звеном, которое соединяло меня с близкими, живущими в Новосибирске. И теперь, будучи пожилым человеком, Иван Филатович остается таким же крепким, ладно скроенным, подвижным, добрым, жизнерадостным человеком, встречи с которым всегда доставляют мне радость.

* * *

Я жил в постоянном напряжении, все время ждал поступления тяжелых больных. С особой настороженностью ожидал открытого перелома черепа с повреждением головного мозга. Почему именно такого больного я ждал, я до сих пор не могу объяснить и понять. Как ни странно, такой пациент вскоре действительно поступил…

Это было в конце июня, в жаркий солнечный полдень. Мне сообщили, что я должен прийти в больницу, так как привезли «тяжелого парня». У дверей больницы я увидел лежащего на подводе лицом вверх мужчину на вид лет двадцати, у которого в правой височной области была видна кровоточащая рана. Вблизи нее виднелись островки розовато-серой зыбящейся ткани…

«Мозг выпал наружу… Открытый перелом черепа», – обожгла меня мысль. Случилось то, чего я ждал столько дней с напряжением и неосознанным страхом.

Больной был без сознания. Он не отвечал на мои вопросы, не реагировал на окружающее. Глаза его были закрыты.

С пострадавшим случилось несчастье. Конюх по профессии, этот крепкий молодой мужчина занимался своим обычным повседневным делом. Чем-то взбудораженный жеребец ударил его копытом задней ноги в висок…

Я закрыл кровоточащую рану на виске стерильной марлевой салфеткой, которую мне принесли из операционной, и кое-как прибинтовал ее. Мы осторожно, на руках перенесли пострадавшего в предоперационную, в которой я и стал детально осматривать своего столь «долгожданного» пациента.

Так как он был без сознания, я не мог выяснить его жалоб (о случившемся мне рассказали очевидцы). Выпадало целое звено – жалобы пациента, выяснить которое полагалось после уточнения обстоятельств травмы. Я помню отчетливо, что, согласно существующим канонам, я пытался выявить неврологические изменения у пострадавшего в виде нарушения или выпадения рефлексов, появления патологических знаков и прочих симптомов, характеризующих повреждение головного мозга. Долго и упорно я пытался непременно найти эти признаки: самым тщательным образом проверил характер движений в суставах рук и ног, пытался выявить состояние мышц, их тонус, то есть степень их физиологического напряжения, которое косвенно характеризует состояние некоторых отделов и структур мозга. Молоточком я постукивал по сухожилиям мышц вблизи коленных суставов и стоп, пытаясь определить состояние и характер сухожильных рефлексов. Забыв о том, что больной без сознания, я даже пытался определить степень и уровень сохранности чувствительности у больного.

При кажущейся со стороны целесообразности и логичности действий в голове у меня царил полнейший хаос. Мне не давала покоя одна мысль: как я буду обрабатывать рану? В глазах стояла эта рана и розовато-серое вещество выпавшего головного мозга…

Окончив обследование пострадавшего, я велел ввести необходимые лекарства и готовить его к операции. Прежде чем уйти в операционную, я тщательно выбрил голову больного, формально объясняя свои действия тем, что сделаю это лучше, чем санитарка. Фактически же, подсознательно, я старался отдалить время начала операции, чтобы еще раз взвесить все и проверить свою готовность к ней. Нет сомнения, что я боялся ее.

Долго и тщательно я мыл руки. Меня облачили в стерильные халат и маску. Больного уложили на операционный стол. Как обычно, его руки и ноги привязали к столу мягкими фланелевыми вязками. Туловище закрыли простынями.

Марлевой салфеткой, смоченной спиртом, я тщательно обмыл кожу головы вокруг раны, дважды смазал операционное поле пятипроцентной настойкой йода и закрыл стерильной простыней, в разрезе которой виднелась лишь рана и прилежащие к ней края разорванной кожи.

Осторожно и весьма тщательно я обколол края раны иглой, через которую при помощи шприца ввел триста миллилитров четвертьпроцентного раствора новокаина. Закончив обезболивание, я столь же осторожно стал ощупывать рану. К своему ужасу я понял, что кости черепа повреждены на значительно большем протяжении, чем кожные покровы, так как за пределами кожной раны не определялась свойственная своду черепа твердость, а выявлялось зыбление. Ужас мой был вызван предположением, что костные отломки свода черепа, по-видимому, внедрились в вещество мозга.

Сумею ли я без рентгеновского снимка найти в ране мозга, в его поврежденной ткани, эти отломки и полностью удалить их? Удастся ли мне это? Я хорошо понимал, несмотря на свой небольшой врачебный стаж, что грозит моему пациенту, если в веществе поврежденного мозга останется инородное тело в виде неудаленного отломка кости.

Все эти мысли вихрем роились в моей голове. Я не должен был показывать окружающим своего смятения. Я знал, что любое мое колебание, любой неверный жест быстро станут достоянием не только моих коллег и помощников, но и родственников пациента, а это могло поставить под сомнение правильность оказанной больному помощи и внести ненужное беспокойство.

И вот я приступил к операции. Внешне, как мне казалось, я был спокоен и сосредоточен. Скальпелем я стал иссекать края кожной раны. Давалось это мне нелегко. Рана была неправильной формы с ушибленными, загрязненными землей и навозом краями. Ее сложный рельеф крайне затруднял этот этап операции. Семь потов сошло с меня прежде, чем мне удалось иссечь и удалить края размозженной кожи. Помогавшая мне операционная сестра острыми крючками развела края кожной раны. Все дно ее было покрыто мозговым тканевым детритом – поврежденной мозговой тканью. Марлевыми шариками, смоченными теплым солевым физиологическим раствором, я стал осторожно удалять этот детрит. Наконец мне удалось обнажить края поврежденной кости.

Костная рана имела неправильную, в какой-то степени напоминающую часть копыта лошади, форму. Пинцетом я стал осторожно извлекать костные отломки и складывать их на салфетку, тщательно подгоняя Друг к другу. «Если они,- рассуждал я, – повторят полностью форму костного дефекта – значит, я извлек все отломки, и ни один из них не остался в глубине мозга». Долгим и кропотливым было это извлечение. Наконец, небольшой по величине, семнадцатый по счету костный отломок закрыл последний просвет белой марли. Лежавшие на салфетке костные отломки полностью повторяли по форме дефект кости в черепе моего пациента. Я тщательно остановил кровотечение из разорванных кровеносных сосудов и слегка надсек в отдельных местах края разорванной твердой мозговой оболочки черепа, оболочки, состоящей из очень прочной неэластичной ткани, отделяющей мозг от внутренней поверхности костей черепа. Швы на края разорванной твердой мозговой оболочки я не накладывал, так как знал, что делать этого не следует по той причине, что поврежденная ткань мозга отвечает на травму развитием отека, приводящего к увеличению объема мозга. Развитие отека мозга в условиях замкнутого пространства может привести к его частичной гибели. Оставленные не ушитыми края разорванной твердой мозговой оболочки давали возможность увеличивающемуся под воздействием отека веществу головного мозга выходить, выпячиваться в этот дефект твердой мозговой оболочки и тем самым не подвергаться гибельному для него сдавливанию.

Края раны твердой мозговой оболочки я надсек с целью ослабления ее сдавливающего действия в случае возникновения значительного отека. В те времена я не знал о возможности пластического увеличения поверхности твердой мозговой оболочки методом, разработанным академиком Николаем Ниловичем Бурденко, и не владел им. Края и дно раны я припудрил порошком сульфидина и наложил швы на рану. Поверхность кожи вокруг кожных швов была тщательно смазана настойкой йода. Поверх швов была наложена марлевая повязка.

Операция была закончена.

И вдруг мой пациент открыл глаза и заговорил… На меня это произвело огромное впечатление. Тогда я еще многого не понимал. Возвращение сознания к моему пациенту было воспринято мною как результат моих действий, результат моей операции… Я повторяю, что тогда я еще многого не знал и не понимал. И вот эйфория больного, отсутствие жалоб, веселый тон его ответов на мои вопросы были расценены мною как очень хорошее состояние, как хорошее самочувствие его вследствие проведенного лечения. Значительно позже я понял, что веселый «нрав» моего пациента был результатом так называемой лобной психики – своеобразного психического состояния людей, развивающегося под воздействием повреждения лобных долей головного мозга.

Особенно разительный эффект возвращение сознания у оперированного больного произвело на окружающих. Мой авторитет сразу же поднялся на несколько ступеней.

Пациент был помещен в палату. Я знал, что ему угрожают две опасности. Первая – это возможность развития в ране гнойной инфекции, вторая – развитие отека вещества головного мозга.

Для предотвращения развития гнойной инфекции больному были назначены большие дозы сульфидина, помимо того, который был засыпан в рану. А вот как бороться с отеком головного мозга и как предупредить его появление, я не знал. Едва устроив больного в палату и сняв с себя стерильную операционную одежду, я бросился в свою комнату и стал листать руководство Лежара.

Французский хирург Феликс Лежар написал «Руководство по неотложной хирургии». У меня имелось шестое издание этого руководства, выпущенное в 1906 году. Мне удалось в студенчестве купить его у букинистов за четыреста рублей по старому курсу. Так как таких денег в те времена у меня не было, то я сдал на эту сумму почти все книги, которые имелись у меня. Это руководство и до сих пор привлекает меня живостью языка, ясностью изложения, глубиной мысли.

У Лежара я нашел, что лучшим методом профилактики развития отека головного мозга являются горячие ножные ванны. В те годы еще не было мощнейших дегидратирующих медикаментозных средств, которые вызывают обезвоживание ткани мозга и тем самым предотвращают развитие его отека. А о существовавших тогда возможностях с помощью глюкозы, магнезии и других лекарственных препаратов уменьшить отек мозга я просто не знал. Нигде этому меня не обучали.

И вот, обогащенный почерпнутыми у Лежара знаниями, я бегу в палату. По моему распоряжению принесены два ведра с горячей водой. Я ставлю их около кровати своего пациента. Помогаю ему сесть и опустить ноги в горячую воду. И так несколько раз в течение нескольких дней…

Рана у моего пациента зажила без осложнений. На восьмые сутки были сняты кожные швы. Не развилось у него и отека мозга. Мои ожидания, что мозг начнет выпирать в костный дефект свода черепа, к великому моему счастью, не оправдались. Не возникло у больного и других осложнений, которые могли появиться у него в результате проводившейся мною, мягко выражаясь, слишком активной дегидратации… Увлекшись необходимостью во что бы то ни стало предотвратить возможность отека головного мозга, я полностью пренебрег не менее настоятельной необходимостью соблюдать тщательный покой и не менять положение больного с открытым повреждением черепа и мозга, особенно столь резко, как это происходит при смене положения горизонтального на вертикальное, да еще через несколько часов после полученного повреждения и вскоре после операции.

Этот пациент ушел из больницы на своих ногах физически здоровым. Он остался добродушным, несколько дурашливым, – человеком с лобной психикой.

…В течение многих лет я хранил эти костные отломки, извлеченные из мозгового вещества, в память об одном из первых трудных пациентов, которому была отдана частица моего сердца.

* * *

Из тех далеких времен хирургической молодости в моей памяти хранятся истории еще трех пациентов.

Один из них пришел ко мне в больницу. Это был мужчина средних лет, высокого роста. Поражали в нем страшно выраженная худоба и серая сухая кожа, а также глубоко запавшие глаза с потухшим безжизненным взглядом. Он рассказал, что ничего не может есть. Вскоре после еды у него начинается неукротимая рвота. И так каждый раз. Он постоянно голоден и чувствует, как теряет силы. Болями в области желудка он страдал в течение нескольких лет, а вот в последние полтора-два года стал отмечать появление чувства тяжести после еды в верхней половине живота и вздутие. Данные осмотра больного в сопоставлении с его рассказом позволили без особого труда решить, что больной страдает стенозом – сужением просвета желудка в месте перехода его в двенадцатиперстную кишку, возникшим на почве язвенной болезни желудка, что и мешает продвижению пищи в кишечник. В желудке скапливаются застоявшаяся пища и желудочный сок, что приводит к постепенному его расширению и истончению стенок.

Больной нуждался в срочной помощи. Единственное, что могло помочь ему, – это операция, с помощью которой следовало создать возможность пище свободно проходить из желудка в двенадцатиперстную кишку и другие отделы кишечника. Большого опыта в подобных операциях у меня не было, но несколько раз я участвовал в таких операциях в качестве ассистента и хорошо знал технику их. В сороковые годы при таких состояниях редко делалась резекция – удаление части желудка. Чаше в этих случаях прибегали к наложению анастомоза – обходного пути для прохождения пищи, позволявшего ей, минуя суженный отдел желудочно-кишечного тракта, выйти в кишечник. Вот эту операцию я и собирался сделать.

Больной был принят в больницу. После проведенного обследования была начата подготовка к операции. Эта подготовка заключалась прежде всего в пополнении водного баланса больного, истощенного постоянными, изнуряющими рвотами. В подкожную клетчатку, в вену ежедневно вливались солевые растворы, глюкоза, витамины и другие необходимые организму вещества. С помощью питательных клизм в организм больного вводились жиры, белки. За время такого подготовительного лечения больной несколько окреп, улучшился тургор – напряжение его кожи, прекратились рвоты. Откладывать операцию больше было нельзя. Дальнейшая подготовка оказалась бы изнурительной и для больного, и для меня. Больной устал ждать. Он был измучен болезнью и жаждал выздоровления. Я устал от ожидания операции: все эти дни во сне и наяву многократно мысленно проделывал я эту операцию, рисуя одну за другой ее картины. Они преследовали меня всюду. Я больше ничем не мог заниматься, ни о чем не мог думать.

Накануне операции ночь была беспокойной. Поздно вечером я в который раз зашел в палату к больному. Он спал. Еще раз проверены назначения больному и наказано дежурной сестре внимательно следить за его состоянием. Особой надобности в этом не было, так как и без напоминаний сестра хорошо знала свои обязанности. Но, видимо, иначе я не мог. Перед сном еще раз просмотрел в руководствах описание хода операции, возможные ошибки и осложнения. Особенно внимательно штудировал книгу Владимира Михайловича Мыша, в которой детально был освещен интересовавший меня вопрос.

Все попытки хоть ненадолго уснуть были тщетны. Калейдоскоп мыслей проносился в моей голове. Перед глазами вставали самые страшные и самые тяжкие осложнения, которые могут возникнуть при этой операции. Казалось, что они обязательно возникнут, что их возникновение фатально, неизбежно. С большим трудом я дождался утра…

Очень хорошо помню, как томительно и долго шла операция. Помню, как большой синюшный желудок скользил в моих малоопытных руках. Помню, как я боялся неосторожным движением нанести непоправимый вред этому больному желудку. Помню и чувство усталости, навалившееся на меня. Мне казалось, что операция никогда не будет завершена.

Наконец, задний анастомоз был завершен наложением последнего шва.

Собрав последние силы, я с трудом ушил переднюю брюшную стенку и наложил повязку…

Казалось, что я больше никогда не войду в операционную, столь трудно и физически, и особенно морально досталась мне эта первая в хирургической жизни самостоятельная операция на желудке… Какое-то время я был отрешен от всего. Ну а потом вновь пришло беспокойство… Беспокойство за содеянное, беспокойство за судьбу оперированного… В палате, где находился больной, было тихо и торжественно. Впрочем, эта тишина и торжественность чувствовались во всей больнице. Они угадывались в поведении нянечек и сестер, в молчаливости больных, в озабоченности моих коллег, в необычном внимании к случившемуся… По тем временам сделанная мною операция была не повседневной для сельской больницы, особенно Венгеровской, где долгое время вообще не было хирурга.

Усталости как не бывало. Я вновь был полон энергии, жажды деятельности, забот о своем больном, о его судьбе, об исходе операции.

После операции на желудке и кишечнике обычно на какое-то время исчезает перистальтика – свойственное этим органам постоянное сокращение и расслабление их стенок, благодаря которому содержимое желудка и кишечника передвигается по желудочно-кишечному тракту. Возобновление перистальтики свидетельствует о восстановлении деятельности оперированного органа, и обычно хирург очень ждет ее. Не зря же говорят, что для хирурга нет лучшей музыки, чем восстановившаяся перистальтика кишечника. И вот через два часа после окончания операции я сидел около своего пациента и слушал его живот в надежде уловить столь желанную перистальтику. Увы, ее не было, она не выслушивалась и не определялась.

Отсутствие навыков и опыта привело к тому, что совершенно закономерное для первых часов после оперативного вмешательства отсутствие перистальтики было принято мною за начало развития грозного осложнения в виде так называемого «порочного круга», суть которого сводится к тому, что пища не передвигается в кишечник, а циркулирует в желудке. Не зря же говорят, что обычно врач находит у больного то, что он знает, то, о чем он думает. Я был настолько под властью своих ожиданий, что принял возможное за действительное.

Вместо того, чтобы дать больному покой и отдых, мы начали вливать ему различные лекарства, нужды в которых, как теперь я понимаю, и не было. Я не отходил от своего пациента. Слушал его живот и ждал. Ждал и слушал. Ни единого звука.

Мои совершенно необоснованные опасения час от часу крепли. Стал поить больного небольшими глотками воды… Естественно, что его вырвало. Дал ему съесть сырое яйцо. Рвота повторилась. И полнейшая тишина в животе. Мертвая тишина. Всю ночь я провел у постели больного.

К утру полностью созрело и окрепло представление о возникшем осложнении. Я мысленно представлял себе все случившееся, и меня охватывал ужас. За ночь были неоднократно перечитаны те места в руководствах по хирургии, где писалось об этом осложнении и мерах по его устранению. Шаг за шагом я представлял ту повторную операцию, которая необходима для устранения якобы возникшего осложнения. Я находился под властью необходимости произвести эту повторную операцию по поводу несуществующего осложнения, осложнения, которое возникло в моей голове и которое отсутствовало у оперированного пациента…

Утром, уже в который раз придя в палату к больному, я решил еще раз проверить свои предположения и начал из чайной ложки поить больного водой. Одна ложка… Две… Три… Рвотных движений не появлялось… Десятая… Двенадцатая… Рвоты не было.

И тут впервые меня обожгла мысль: «Не ошибаюсь ли я? Имеется ли осложнение, от которого я пытаюсь избавить своего пациента?»

Через час я снова сидел у постели больного, придирчиво расспрашивал его о самочувствии и испытываемых ощущениях. Заставил его выпить сырое яйцо. Рвоты не было. Показалось, что в животе моего пациента исчезла та мертвая тишина, которая так пугала меня, что в его брюшной полости наметился какой-то сдвиг.

Действительно ли улавливался шум перистальтирующего кишечника, или это тоже было моей фантазией, так и не могу решить до сих пор. Но это заставило меня воздержаться от повторной операции и терпеливо ждать. Мои ожидания оказались не напрасными.

В ближайшие дни у оперированного восстановилась нормальная деятельность желудка и кишечника, и он начал быстро поправляться…

Много лет прошло с тех пор. Прошла моя неопытность, наивность в хирургии. Я стал многое понимать. Приобрел опыт и уменье. Но тех часов, проведенных у постели больного в ожидании перистальтики кишечника, не забыл.

Позволю себе немного отвлечься и вернуться к существующему утверждению, что врач находит у своих пациентов то, что он знает. В этом афоризме заложен весьма глубокий смысл: чем больше знает врач, чем шире его профессиональный кругозор, тем чаще, увереннее и лучше он распознает истинные страдания у своих пациентов. Это действительно так. Знаю это по себе. Неоднократно ловил себя на том, что, ознакомившись с какой-либо новой для себя болезнью, ее признаками и проявлениями, я вскоре распознавал ее у встретившихся мне больных. Вначале это казалось случайностью, везением. Только значительно позже я понял, что новые знания позволили мне увидеть то, что давно находилось около меня, но чего я не знал и потому не мог распознать. Этот афоризм хорошо выражает необходимость врача постоянно совершенствовать свои знания, профессиональные возможности, врачебное искусство. Без этого нет врача. Без этого есть ремесленник, который по усвоенному им шаблону лечит больных, который может принести своим пациентам не выздоровление, а несчастье, горе.

Но врачу мало только знаний. Ему нужно преломление этих знаний через клинический опыт, через повседневное общение со своими пациентами. Врач должен понимать, знать и отчетливо представлять свои возможности. Это уже область деонтологии – ученья о дозволенном, о том, что может позволить себе врач по отношению к пациенту, доверившему себя врачу… Но к этому вопросу я еще вернусь…

Вторая пациентка была женщиной… Впервые я увидел ее лежащей на телеге вблизи больничного крыльца.

Приблизившись к телеге, я не заметил привычных контуров человеческого тела. Увидел гору, возвышавшуюся над телегой… Когда убрали одеяло, обнажилось худое, изможденное, бледное лицо старой женщины, тонкие руки и ноги и большой живот. Казалось, что руки и ноги и голова этой женщины являются придатками самого важного, самого главного – этого непостижимо большого живота.

Стало понятным, что больная страдает асцитом – скоплением жидкости в полости живота. А вот от чего оно возникло, я не знал.

Асцит может возникнуть от самых различных причин: и от заболевания сердца, печени, и от чисто механического сдавления кровеносных сосудов, через которые оттекает кровь от органов живота. Лечение различных форм асцита представляется и сейчас весьма сложным, а порой бесперспективным, а в те годы возможности лечения были еще более скромными.

Из расспросов больной было установлено, что ей всего тридцать девять лет, что уже много лет она больна, что заболевание началось с появления чувства тяжести в животе и постепенного увеличения его в объеме, что последние четыре-пять лет она не встает с постели.

В начале заболевания увеличение живота было принято за беременность. Затем это предположение отвергли. Был выявлен асцит неизвестной причины. Больную лечили симптоматически, т. е. лечением пытались устранить не причину болезни, которая оставалась неясной, а лишь отдельные проявления ее, отдельные симптомы. Так, неоднократно из живота выкачивали скопившуюся в нем жидкость, что давало больной временное облегчение. А затем жидкость скапливалась вновь…

Обследование, проведенное в больнице, показало, что у больной имеется гигантская киста яичника, которая сместила все органы живота и сдавила крупные кровеносные сосуды, через которые должна была бы оттекать венозная кровь. Вследствие постоянного застоя крови и невозможности ее оттока жидкая часть крови, пропотевая через стенки кровеносных сосудов, попадала в брюшную полость и скапливалась в ней. Помимо гигантской, постоянно увеличивающейся в размерах кисты к увеличению объема живота приводило и скопление асцитической жидкости в нем.

Изменения в органах брюшной полости привели к тому, что больная не могла в течение многих лет нормально питаться. Рвоты, ненормальная деятельность желудка и кишечника, нарушение нормального кровоснабжения желудка, кишечника и других органов живота привели к значительному истощению организма больной. По этим причинам она и выглядела исхудавшей, старой, истощенной.

Избавить больную от страданий могла только операция. И при условии, если после нее неполноценно работавшие органы смогут восстановить свою нормальную деятельность.

Технически предстоящая операция не представляла трудностей. Опасение вызывала лишь вероятность коллапса – быстрого падения артериального давления и нарушения сердечной деятельности при вскрытии брюшной полости. Это могло возникнуть вследствие того, что после вскрытия живота снимается повышенное давление на кровеносные сосуды брюшной полости и в них устремится кровь, которая и заполнит все русло кровеносных сосудов брюшной полости. Такой значительный приток крови в брюшную полость обеднит кровью мозг, сердце, легкие, что и приведет к тому состоянию, которое объединяется понятием коллапса.

Этого следовало избежать. Если не избежать, то во всяком случае свести к минимуму.

Операция началась с откачивания жидкости из брюшной полости. Постепенным удалением жидкости из брюшной полости я медленно понижал давление в ней, что и способствовало постепенному притоку крови к органам живота и тем самым снижало степень и силу последующего коллапса. Специальным медицинским стилетом была проколота передняя брюшная стенка, и через прокол стала вытекать прозрачная, как слеза, жидкость…

Вот наполнился один десятилитровый таз… Вот наполнился второй такой же таз… Живот пациентки значительно спал, он уже не высился горой над операционным столом, а напоминал собою большой резиновый баллон, из которого частично выпустили воздух.

Казалось, что прошло не девяносто минут с момента прокола брюшной стенки, а целая вечность, тишина в операционной и монотонный звук стекающей в таз струи асцитической жидкости утомляли…

Мне казалось, что в животе больной осталось немного жидкости и можно приступить к основному этапу операции.

Вот рассечены кожа, подкожная клетчатка, фасции – то есть все слои, которые образуют переднюю брюшную стенку. Они истончены вследствие длительного растяжения из-за накопившейся в животе жидкости. И только брюшина оказалась избыточно утолщенной. По сравнению с нормальной она была толще в пять-шесть раз: так среагировал организм больной на имевшуюся вредность – брюшина стала толще, прочнее, чтобы противостоять избыточному внутри-брюшинному давлению. Как только я вскрыл живот, хлынула жидкость. И вот на моих глазах спавшиеся сосуды кишечника и других органов живота быстро начали наполняться кровью. И одновременно с этим снижалось давление и падала сердечная деятельность. Коллапс все же развился…

Введением сердечных лекарств и внутривенными вливаниями крови и жидкости удалось поднять артериальное давление и улучшить сердечную деятельность больной. Постепенно выравнялось и давление в сосудах брюшной полости. Можно было продолжать операцию.

Киста занимала всю брюшную полость. Она была белесоватого цвета, слоистой и имела множество полостей, наполненных студнеобразной жидкостью. В нее врастало довольно большое количество крупных кровеносных сосудов, некоторые из них достигали толщины пальца. Однако она была подвижной, имела достаточно длинную ножку. И удалить ее не представляло трудностей. Я тщательно перевязал и рассек все кровеносные сосуды, входившие в кисту, прошил и перевязал ножку кисты.

Еще раз проверил ткани, из которых состояла ножка кисты. Хотел лишний раз убедиться, что в ножку кисты не входят такие образования, повреждение которых может плохо сказаться на состоянии больной. Убедившись в отсутствии таких образований в составе ножки, я пересек ее. С большим трудом мне удалось извлечь кисту из живота пациентки и буквально скатить ее в таз, стоявший у операционного стола. Потом выяснилось, что весила она двадцать четыре килограмма.

Я приступил к ушиванию передней брюшной стенки. Она представлялась избыточной от имевшего место в течение многих лет перерастяжения. В виде складок она свисала с операционного стола.

В послеоперационном периоде у больной возникли тяжелейшие поносы… Она теряла жидкость и белки… Несмотря на то, что ежедневно в вены больной и под кожу вливали жидкости, белковые препараты, кровь, – она истощалась. Это состояние больной было вполне объяснимо: длительно сдавленный кишечник вдруг обрел свободу, к нему стала в избытке притекать кровь, он после длительной скованности стал усердно и избыточно работать… И вот результат – профузные поносы… Казалось, что справиться с ними и остановить их невозможно.

Так длилось три недели. Затем все прекратилось.

Больная начала поправляться. К концу пятой недели она встала на ноги. Неправдоподобно худая, с животом, отвисшим ниже колен, она, как тень, бродила по палате. Постепенно походка ее окрепла, а живот пришлось завязывать туго стянутой простыней. По настоятельной просьбе больной и ее родных я отпустил ее домой.

Через два года, уже работая в Новосибирске, я прилетел в Венгерово на срочную операцию. Коротая время в ожидании обратного самолета, я читал. За мной прибежала нянечка, которая сказала, что меня вызывают вниз. Спустившись, я увидел высокую статную женщину, которая с улыбкой шла мне навстречу…

С трудом, пожалуй, больше интуитивно, я узнал в этой здоровой, цветущей женщине свою бывшую пациентку с кистой…

Трогательной была наша встреча. Бывшая моя больная была совершенно здорова. Она тут же доказала мне это, пройдя несколько кругов вприсядку. Счастлива была она, счастливы были ее близкие, счастлив был и я…

Третий пациент, запомнившийся мне, ребенок… Мите было девять лет. В летние каникулы он вместе со своим двоюродным братишкой, восьмилетним Сашей, пас коров в двух-трех километрах от села. Ребята коротали время за игрой в ножичек… Они поспорили. Предметом спора была очередность обладания ножичком. Скоро спор перешел в полушутливую борьбу.

Ребята упали и продолжали борьбу, катаясь по траве. И вдруг Митя ощутил острую боль в груди слева – там, где бьется сердце.

Он вскрикнул не столько от боли, сколько от испуга. Еще больше испугался Саша, увидав торчащую из груди Мити рукоятку складного ножа.

С ножом в груди Митя пошел в село, Саша остался караулить коров…

Три километра мальчик шел с раненым сердцем…

На околице села его встретили взрослые и принесли в больницу.

Митя был в полном сознании и подробно рассказал о случившемся. Особых болей он не испытывал. Они появлялись лишь при глубоком вдохе, который невольно совершал Митя, так как не хватало воздуха. И увеличивающаяся слабость… Бледное лицо с широко открытыми глазами… Нет, в них не было испуга, а скорее удивление: как такое могло случиться?

На лбу крупные капли пота. Синюшные губы. Частое дыхание и чуть уловимая одышка… Рукоятка перочинного ножичка подергивалась ритмично, синхронно с пульсом, с каждым его ударом…

Я понял, что у Мити ранено сердце. Диагноз не составил большого труда даже для меня, тогда молодого врача. Это подтверждалось и дополнительным обследованием Мити. Оказалось, что границы притупления звука, обычно определяемые при помощи выстукивания пальцами, характеризующие величину сердца, были сильно увеличены, расширены. А тоны сердца едва прослушивались. Они были глухими и далекими. Это значило, что кровь, истекающая из раненого сердца, в значительной степени заполнила сердечную сорочку, внешнюю оболочку, окутывающую сердце, и растянула ее. Увеличенные границы тупости в области сердца – это и есть границы сердечной сорочки, заполненной кровью, а глухость тонов сердца есть результат толстого слоя излившейся крови, отдаляющего сердце от поверхности грудной клетки. С каждым сокращением сердечной мышцы в сердечную сорочку выбрасывается новая порция крови, что приводит к тому, что, с одной стороны, органы и ткани тела не дополучают столь необходимые им кислород и питательные вещества, а, с другой стороны, работа сердца затрудняется из-за того, что свободного пространства в сердечной сорочке становится все меньше и меньше. Сдавленное сердце может прекратить свою работу, остановиться. Эта так называемая тампонада сердца в результате возникшего кровотечения спасла Митю от гибели, но если не принять срочных мер, возможна остановка сердца, а в больнице нет дефибриллятора – прибора для нормализации работы сердечной мышцы.

Ранение всякого крупного кровеносного сосуда сопровождается кровотечением. Чем больше калибр раненого сосуда, чем ближе этот сосуд расположен к сердцу, тем кровотечение более значительное, более массивное. Ранение сердечной мышцы тем более опасно. Помимо того, что ранение сердечной мышцы – это повреждение мотора, который осуществляет продвижение крови во все органы и ткани человека и возврат ее в сердце, ранение сердца, если оно проникает в полость, всегда реальность значительного кровотечения, которое может быстро обескровить человека и привести его к гибели. Степень и темп кровотечения при ранениях сердца во многом определяются величиной раны в области сердечной сорочки. Если эта рана значительная, то изливающаяся из раненого сердца с каждым его сокращением кровь вытекает из сердечной сорочки наружу… И так всякий раз с каждым новым сокращением сердечной мышцы. Если же рана в сердечной сорочке не велика и не зияет, то изливающаяся из раненого сердца кровь скапливается в полости сердечной сорочки, а образующийся при этом кровяной сгусток как бы тампонирует рану в сердечной мышце и не дает возможности новым порциям крови свободно вытекать наружу. Этот кровяной сгусток можно сравнивать с пластырем, которым моряки затыкают пробоину в днище корабля при кораблекрушениях… Только этот пластырь не дает возможности морской воде проникнуть в трюм корабля, а кровяной сгусток при ранении сердца ограничивает возможность истечения крови из раненого сердца, но слишком большой сгусток может сдавить ослабленное ранением сердце и привести к остановке его!

Необходима была операция, в процессе которой следовало обнажить сердце, найти рану и ушить ее.

И это на живом, сокращающемся, работающем сердце… Но иначе Митя может погибнуть!

Ранения сердца в наше время не редки.

Каждый хирург, работающий на неотложной хирургии, имеет на своем счету большее или меньшее количество пациентов с ранением сердца. В мировой хирургической литературе описаны сотни благоприятных исходов у пострадавших с ранением сердца. И я уже сделал теперь не одну такую операцию. Но Митя был первым…

Из книг и руководств я знал ход этих операций, технику осуществления, возможные осложнения. Кроме меня около Мити не было никого, кто мог бы ему помочь. Не было времени для долгих размышлений. Только активное действие могло спасти мальчика.

Противоречивые чувства владели мной. Были сомнения. Был страх за Митю. Была тревога – справлюсь ли?

…Эта тревога всегда со мной. Вот уже много лет я хирург. Хирургия, рукодействие стали моей повседневностью. И сколько бы раз ни делал операцию, как бы свободно ни владел ее техникой, беспокойство о том, справлюсь ли с этой операцией именно у этого пациента, овладевает мною. И так каждый раз…

Митя уже в операционной. На лицо наброшена наркозная маска. Ловлю себя на том, что даже завидую мальчику. Он «безмятежно» спит. Ему нет нужды беспокоиться о чем-то… Вокруг торчащей рукоятки ножичка смазана кожа, да и сама рукоятка тщательнейшим образом обеззаражена йодной настойкой. Грудная стенка закрыта стерильной простыней. В обе стороны от торчащего ножа рассекаю ткани, пересекаю ребра у места их прикрепления к грудине, вхожу руками в грудную клетку и только после этого вытаскиваю лезвие ножа из сердца. Ранее сделать этого я не смел, боялся. Боялся, что извлечением лезвия нарушу «равновесие», возникшее в месте ранения, что хлынет струя крови, с которой не справлюсь. Ну, а теперь сердце обнажено, доступно моим рукам…

Сердечная сорочка увеличена в размерах. Она напряжена и едва передает сокращение сердечной мышцы. Ее плотная, крепкая серебристо-серая ткань, очень прочная и надежная, предельно растянута и приобрела фиолетово-синюшный оттенок. Это просвечивает скопившаяся в ней кровь. Из полуторасантиметровой раны с ровными и гладкими краями, как будто бы она не случайно нанесена ножом, а сделана аккуратным и опытным хирургом, подтекает струйка крови. Продолжая рану сердечной сорочки кверху, быстро рассекаю ее. Из полости сердечной сорочки вываливается большой вишневый сгусток крови, по форме напоминающий чайное блюдце. Этот сгусток сдерживал истечение крови из раненого сердца. До поры до времени он был полезен.

А вот и рана в сердце. Она расположена в области левого желудочка – самого мощного отдела сердца, который нагнетает кровь в аорту – основную магистраль артериальной системы человеческого тела. С каждым сокращением сердечной мышцы из раны мощной струей выбрасывается струя крови. Она бьет мне в лицо. Осторожно и бережно тонкой круглой хирургической иглой прошиваю края раны в сердечной мышце. Каждое сокращение сердца будто бы хочет вырвать из моих рук нить, которая должна сблизить края сердечной раны и восстановить герметичность поврежденного сердца. Вот завязана одна нить – наложен первый шов. Вновь прошиваю края раны, сближаю их наложенным швом и завязываю концы нити прочным хирургическим узлом. Рана в сердечной мышце уменьшилась наполовину. Еще один последний, пятый, шов, и рана в сердце ушита. Кровь больше не поступает из полости левого желудочка. Сердце работает ритмично. К счастью, его ритмичная работа не нарушилась ни разу! Смотрю на него с восхищением и признательностью за то, что оно не остановилось.

Тщательно удаляю сгустки кропи из сердечной сорочки. Накладываю швы на края рассеченной сердечной сорочки и прочно завязываю их. Последнее усилие – и ушита рапа грудной стенки. А я вое еще прислушиваюсь к работе сердца: сокращается ли оно? Нормален ли ритм этих сокращений? Достаточна ли величина их? Боюсь остановки сердца!

К счастью, все благополучно. Сердце работает ритмично, спокойно, непрерывно. Как же я благодарен ему!

Митя поправлялся ровно, без осложнений. Через три недели его забрали домой. Я часто навещал его. Потребность видеть его долго была необходима мне…

Мальчик Митя стал взрослым и здоровым человеком…

Почти целый год я напряженно работал в районной больнице. Этот год дал мне многое. Я приобрел самостоятельность как врач-хирург, умеющий принимать решения и отвечать за свои поступки, поверил в свои силы.

Этот год был для меня хорошей жизненной школой, и я всегда с удовольствием и признательностью вспоминаю его.

* * *

Ранней весной тысяча девятьсот сорок шестого года я был отозван в областную клиническую больницу на должность ординатора ортопедо-травматологического отделения, на базе которого работала кафедра ортопедии и травматологии Новосибирского государственного института усовершенствования врачей, возглавлявшаяся в то время профессором Симоном Леонтьевичем Шнейдером.

Попав в клинику, я претерпел тяжелую психологическую ломку; вместо действенной и, как мне казалось, нужной людям неотложной хирургии я был вынужден заниматься лечением пациентов, раненных на фронтах Отечественной войны, с огнестрельными повреждениями рук, ног, таза. Оперативные вмешательства по поводу гнойных процессов в костях и суставах, осложнивших открытые переломы, казались мне скучными, шаблонными, «столярными» вмешательствами, не требующими знаний, ловкости, хирургического мастерства…

Пройдет время, и я пойму, сколь трудны и ответственны операции на органах опорно-двигательного аппарата. Пойму, что они сложнее и труднее вмешательств на других органах, в том числе и на органах брюшной полости. Но это будет потом…

…А тогда я был под влиянием романтики самостоятельной хирургической деятельности на ниве неотложной хирургии с ночными вызовами и ответственными решениями. И вот, чтобы утолить свой «голод» по полостной хирургии, которую я полюбил и по которой очень скучал, я стал ходить на дежурства в больницу скорой помощи. В дежурных бригадах я вначале не занимал никакого официального положения. Приходил и дежурил. Дежурил и ходил за ответственным хирургом. Слушал и смотрел. И если вдруг мне удавалось даже переливать кровь, а тем более участвовать в операции в качестве второго или даже третьего ассистента, я был счастлив. Материально эти дежурства никак не компенсировались…

И сейчас считаю, что каждый молодой врач-хирург, независимо от того, в какой области он специализируется, обязан пройти школу неотложной хирургии, так много дающую, столь широко раздвигающую перед ним хирургические горизонты, играющую такую большую роль в становлении хирурга. По этой причине всех своих молодых помощников обязываю дежурить в больницах неотложной хирургии и порой с удивлением и грустью вижу, как неохотно некоторые из них выполняют это требование.

Несколько раз я попадал в дежурные бригады, старшим хирургом в которых был Вениамин Захарович Котляр. Он подкупал своим добрым отношением, вниманием. Я стал искать встреч с ним и приходил на дежурства только в те дни, когда дежурил он. Он приметил меня. Вскоре как-то само собой получилось, что я вошел в состав его бригады и стал официальным дежурным. Я следил за каждым жестом Котляра, не упускал ни одного его слова. Он терпеливо и бережно учил меня искусству хирургии. Именно искусству. Его владение хирургией нельзя было назвать иначе.

Наконец, мне была доверена в больнице неотложной помощи первая самостоятельная операция по поводу ущемленной паховой грыжи. Потом – по поводу острого аппендицита. Потом – внематочной беременности. Потом – прободной язвы желудка. А потом холецистэктомия – удаление желчного пузыря, резекция желудка – удаление его части, многоплановые, порой весьма трудные и сложные операции по поводу непроходимости кишечника, ушивание разорванной печени, удаление селезенки. А несколько позже мне были доверены еще более сложные операции первичной хирургической обработки огнестрельных переломов, случавшихся порой, сложные и ответственные вмешательства по поводу огнестрельных ранений брюшной полости и грудной клетки.

Терпеливо и любовно Вениамин Захарович пестовал меня. С каждого дежурства я уходил обогащенным сокровищами великой хирургической науки. Я приобрел знания, опыт. Блестящие по форме и глубокие по содержанию обсуждения состояния больных, судьба которых решалась минутами, проводимые Котляром, являлись для меня уроками врачебного искусства. В силу своих возможностей я стремился перенять все это. Я многому научился у него. Вскоре мне была оказана большая для врача и хирурга честь – роль ответственного дежурного.

Мы очень сблизились с Вениамином Захаровичем, несмотря на разницу в возрасте в двадцать лет. Не раз в трудные минуты он поддерживал меня своей дружбой, преданностью и мужской любовью, верностью и бескомпромиссностью, мудростью, опытом врача и человека высочайших моральных правил. И я платил ему тем же.

Котляр учил меня не только неотложной хирургии и травматологии. От него я познал тонкости диагностики. Он помог мне понять и полюбить ортопедию и травматологию. От него я узнал, что казавшаяся мне неинтересной и почти неживой костная ткань живет сложнейшей жизнью. Он научил меня понимать тончайшие изменения в поведении этой самой реактивной, самой чуткой, самой изменчивой и, наверное, самой уязвимой в организме человека ткани. Он помог увидеть, как реагирует костная ткань на различные болезнетворные воздействия, как изменяется ее структура, плотность и прочность при различных болезнях, которые, казалось бы, не имеют никакого отношения к костной системе и опорно-двигательному аппарату вообще.

Он помог мне разобраться в сложнейших вопросах биомеханики суставов, научил улавливать тончайшие изменения в состоянии и поведении этих удивительнейших «шарниров» человеческого тела на основании малейших изменений их контуров, цвета кожи, походки человека, ощущений, получаемых при прикосновении к ним. Он научил меня правильному толкованию рентгеновских снимков, по изменению в которых я стал читать течение болезней костей и суставов, сухожилий и мышц.

Будучи прекрасным специалистом в области костно-суставного туберкулеза, он привил мне «вкус» к больным с этой весьма сложной патологией.

Благодаря Котляру я полюбил ортопедию и травматологию, она стала моим призванием, я отдал ей свое сердце.

На фотографии, которую он мне подарил незадолго до своей смерти, было написано: «Другу души моей». Точно такое же чувство и я испытывал к нему. Он был и остался другом души моей…

В первый год моего пребывания в клинике на меня обрушился целый поток нового, непознанного. Это новое было во всем. И люди. И взаимоотношения между ними. И характер работы. И взаимоотношения с пациентами. И строгая субординация. И просто незнание многого из того, что уже было известно моим коллегам по клинике. Да и сама клиника с ее широкими и длинными коридорами, палатами, с высокими потолками, обходами профессора в сопровождении сотрудников всех мастей и рангов и прочими другими атрибутами – все это было так непривычно мне, знавшему пока только районную Рудничную больницу и районную Венгеровскую.

Я жадно впитывал в себя все это новое. Много читал. Много работал. Старался как можно скорее восполнить пробелы в своих знаниях. Трудно привыкал к порядкам в клинике. К субординации. К отсутствию самостоятельности.

Не обходилось без недоразумений и конфликтов. Однажды я «отменил» назначение профессора. В другой раз не выполнил распоряжение заведующего отделением, а в третий – не согласился с рекомендациями доцента. Это являлось результатом отсутствия клинического воспитания, так как ускоренный курс обучения в институте и самостоятельность первых шагов моей врачебной деятельности не позволили мне познать и впитать в себя этот весьма важный модус поведения, столь необходимый для правильной постановки работы в клинике.

Видимо, потому, что я сам все это прошел, я так хорошо понимаю молодых врачей, приходящих ко мне в клинику. Во многих из них я вижу себя в этот первый год пребывания в клинике. Для того, чтобы облегчить им период адаптации, я как можно раньше стараюсь разъяснить преимущества и недостатки работы в клинике, чтобы они могли решить: приемлема ли для них клиника с ее строжайшей дисциплиной и субординацией, кажущимся отсутствием самостоятельности и необходимостью подчиняться знаниям и опыту старших, способны ли они к терпеливой и кропотливой работе, которая позднее даст новое качество опытного и знающего врача-клинициста. И это вовсе не в ущерб своей индивидуальности! Наоборот.

Индивидуальность развивается и укрепляется, опираясь на знания, опыт, авторитет клиники. Если, конечно, такие знания и опыт имеются в клинике и если клиника имеет такой авторитет. Я говорю так по той простой причине, что видел много клиник и не могу утверждать, что все они обладают названными качествами.

Если все упомянутое не приемлемо для молодого врача, то лучше ему уйти из клиники на самостоятельную работу. Самостоятельная работа имеет тоже свои преимущества.

Этот первый год моего пребывания в клинике почти не оставил в памяти ярких воспоминаний о моих пациентах, за исключением одного.

Он был студентом. Большой, сильный, красивый парень. Я знакомился с историей его жизни, жалобами. И подсознательно, необъяснимо во мне пробуждалась какая-то симпатия к этому совершенно незнакомому человеку. Будто интуитивно я уже тогда чувствовал, что буду связан с ним долгие годы.

Он жаловался на боли в колене. Они появились у него без какой-либо причины полгода тому назад. Вначале были эпизодическими: редко возникали на очень короткое время, а затем исчезали, и он забывал о них. Потом они стали появляться все чаще и чаще, труднее исчезали. Он вынужден был обратиться к врачу. Тот направил его в клинику.

И вот он в палате. Несколько растерян и обеспокоен. Непривычная обстановка. Непривычна больничная пижама. Непривычно положение больного. И, конечно, страх. Страх за свою судьбу, за свое будущее.

Если кто-либо попытается уверить меня, что есть люди, которые, попав в хирургическую клинику, не испытывают страха, не поверю. Я видел много тысяч самых различных людей. И все испытывали страх. Страх перед неизвестностью. Позже, когда все определяется, у многих это чувство проходит. В данном случае «все» – это чаще всего дата операции. Как ждут больные этого дня!..

Проведенное детальное обследование показало, что у юноши имеется так называемая гигантоклеточная опухоль большой берцовой кости. Сами по себе эти опухоли в большинстве случаев относятся к категории доброкачественных, то есть не грозят жизни больного, а лишь разрушают кость, а если располагаются вблизи сустава, то – и сустав. Однако примерно у пятнадцати из ста подобных больных эти опухоли являются первично злокачественными. Они способны к метастазированию – переносу своих клеток в другие органы человеческого тела и развитию в этих органах новых очагов опухоли. Тогда такая опухоль уже таит угрозу жизни больного. Если при доброкачественной форме опухоли обычно следует ограничиться удалением только опухоли, сохранив остальную часть кости и тем более ноги, то при злокачественной форме следует прибегать к более радикальным методам – ампутации, усечению конечности или даже полному ее удалению.

При изучении рентгенограмм моего пациента были обнаружены признаки злокачественного роста опухоли. Этот молодой, красивый, сильный мужчина должен был расстаться со своей ногой до колена. Таким был суровый приговор, вынесенный профессором Шнейдером и его старшими помощниками. А выполнить этот приговор было поручено мне…

Ни малейшей тени сомнения в правильности принятого решения у меня не возникало. Да и не могло возникнуть. Для этого не было никаких оснований. Но внутри во мне все бунтовало. Не мог я смириться с тем, что молодой человек должен остаться без ноги, что нет другого выхода, что он станет инвалидом. Я уже тогда знал и понимал, что современные возможности протезирования в значительной степени восполнят удаленную часть ноги. Но все же…

В эти минуты в моем сознании признаки грозной злокачественности как-то отдалялись, уходили.

И как бы в противовес этому трезвый и холодный рассудок тут же воспроизводил страшные картины могущей возникнуть трагедии, если не удалить ногу. В своем воображении я представлял его сильное, большое тело беспомощным и истощенным, страдающим от нестерпимых болей и постепенно, но неудержимо гибнущим!

Таковым было мое душевное состояние перед первой самостоятельной плановой ампутацией.

…Ампутация была произведена. Послеоперационный период прошел без каких-либо осложнений. Молодой человек вскоре выписался из клиники. Протез почти полностью компенсировал утраченную часть ноги. Люди, не знающие, что он подвергся ампутации, никогда не догадываются об этом, столь хороша его походка. Он закончил институт. Женился. У него растут, да уже теперь выросли, сыновья. Он руководитель крупного научно-исследовательского учреждения.

И все же всякий раз, когда я встречаюсь с ним, испытываю какое-то необъяснимое чувство вины. Это чувство объяснить я не могу. Оно нелогично. Для него нет ни малейших оснований. А избавиться от него не могу. Все было сделано правильно. Никакая самая жестокая и тщательнейшая экспертиза не сможет в чем-либо упрекнуть людей, решивших его судьбу. Показания к ампутации были абсолютными и совершенно правильными! А подсознательно я продолжаю испытывать чувство вины.

Если бы он пришел ко мне сегодня, если бы тридцать лет тому назад я обладал опытом сегодняшнего дня, основывающимся на возможностях современной медицинской науки, я бы сохранил ему ногу.

ПЕРВЫЕ ШАГИ В НАУКЕ

В июне тысяча девятьсот сорок шестого года я был переведен на должность младшего научного сотрудника создаваемого в Новосибирске научно-исследовательского института ортопедии и восстановительной хирургии.

Сеть таких институтов решением Советского правительства была создана в нашей стране для лечения инвалидов Великой Отечественной войны, получивших ранения на фронтах.

Директором Новосибирского ВОСХИТО, как именовался институт, был назначен профессор Шнейдер. Часть сотрудников, работавших под его руководством, он пригласил на работу в формируемый им институт. В их число попал и я.

Пятого июня тысяча девятьсот сорок шестого года впервые я подошел к двери большого по тем временам четырехэтажного здания, занимавшего угол пересечения улиц Каменской и Фрунзе, которое было предоставлено институту. Вот с тех пор каждый день рано утром я и прихожу к этой двери…

До войны в этом только что отстроенном здании располагался техникум. С первого дня войны и все долгие и трудные военные годы здесь располагался госпиталь, в котором лечились раненые. Вот на базе такого госпиталя и создавался институт. Очень хорошо помню тот день, когда впервые я переступил его порог. Из сотрудников тех времен в настоящее время в институте работают трое – мой помощник, почти доктор наук, Вера Ивановна Летина, тогда молодой врач со стажем, превышавшим мой на два года, медицинская сестра Антонина Ивановна Зверева, которая в последующем многие годы будет старшей медицинской сестрой клиники, и я.

Шел организационный период в формировании института. Приходили новые люди. Создавались клиники, лаборатории, отделы.

Я был определен в клинику, которая занималась восстановительной хирургией последствий боевых ранений. Официальным руководителем – шефом клиники был профессор Симон Леонтьевич Шнейдер. Его непосредственным помощником была кандидат медицинских наук (что по тем временам было редкостью), молодая, энергичная, талантливая Рахиль Михайловна Фурман. Всегда оживленная, деятельная, удивительно доброжелательная к людям, она располагала к себе. Ее любили и сотрудники, и пациенты. Она удивительно умела ладить с людьми. Это вовсе не значит, что она была беспринципной. Наоборот, норой приходилось удивляться ее настойчивости, твердости характера, если дело касалось вопросов, в решении которых она не могла пойти на компромисс.

Рахиль Михайловна прекрасно владела пластической хирургией. Она с большим успехом разрабатывала и внедряла в повседневную практику клиники новые по тем временам пластические операции на коже, на мышцах, на костях. Она была непревзойденным специалистом в этой области хирургии. Ее таланту обязаны здоровьем и жизнью сотни больных, среди которых было много раненых фронтовиков. Рахиль Михайловна разработала радикальные методы оперативного лечения огнестрельных остеомиелитов, за что ей была присвоена степень доктора медицинских наук. Тяжелая болезнь и нелепая смерть оборвала жизнь этой замечательной женщины, прекрасного человека и талантливого хирурга…

В этой клинике я встретился еще с одним прекрасным человеком и блестящим хирургом, которому позднее буду обязан жизнью. Я имею в виду профессора Бориса Александровича Вицина, заведующего кафедрой госпитальной хирургии, который тогда был старшим научным сотрудником.

Энергичный, веселый, он, казалось, никогда не знал усталости и мог часами стоять у операционного стола. У него была удивительно легкая рука. Самые тяжелые больные выздоравливали после его операций.

Он был врачом по призванию, он часами, сутками не отходил от тяжелых больных. Он выхаживал их собственными руками. Таким он и остался, став профессором и руководителем самой большой хирургической клиники. В этом я убедился на собственном опыте, проведя однажды в его клинике десять, не совсем легких для себя, дней в качестве пациента.

Вицин научил меня торакальным операциям – операциям на грудной клетке и ее органах. Сейчас, оперируя на позвоночнике и используя оперативные доступы через грудную клетку, я не раз с великой благодарностью вспоминаю Бориса Александровича.

* * *

Шло время. Организационный период закончился, и институт встал на ноги. Сложился коллектив сотрудников. Избирались темы для научных разработок, ставились опыты на животных, проводились лабораторные исследования, накапливались клинические наблюдения.

За это время я тоже достаточно прочно встал на ноги как врач, как хирург. А вот с наукой у меня не ладилось. Пытался заняться исследованиями в области ампутации конечностей. Однако будучи недостаточно искушенным в научных изысканиях, я слишком поздно понял, что собираюсь «изобрести велосипед».

Вспоминая сейчас дни своей научной молодости, невольно сравниваю себя с теми молодыми научными сотрудниками, которые приходят ко мне в клинику. Каждый из них находится в поле моего зрения. За ростом каждого слежу пристально и внимательно. Если в молодом научном сотруднике заложены хотя бы минимальные возможности и склонность к научной работе, если он проявляет хотя бы элементарные, с моей точки зрения, признаки работоспособности, он получает тему для научных исследований, как правило, уже в первый год работы в клинике. Более того.

Он получает методики, которыми должен пользоваться, детальный рабочий план научных исследований, а чаще и готовый основной материал. Он постоянно контролируется мною. Он может прийти ко мне с любым дельным вопросом в любое время.

Видимо, это следствие дней моей научной молодости. Я был лишен этого. Я не уверен, что научный руководитель должен поступать именно так, как поступаю я. Но в свое время я очень страдал от кажущегося безразличия к своей научной судьбе. Может быть, более правильно поступал мой шеф, способствуя научному «выживанию» наиболее стойких и наиболее способных. Повторяю: я не уверен в своей правоте.

Однажды, во время одного из обходов, остановившись около больной с переломом шейки бедра, профессор Шнейдер, посмотрев на меня, сказал, что шейками бедра стоит заняться, лечим мы их плохо и исходы лечения печальные. Я понял это как предложение разработать данный вопрос и воспринял разговор как руководство к действию. Больше к нему мы не возвращались. Через два года, когда я принесу шефу рукопись уже готовой кандидатской диссертации, прочитав ее, он скажет, что не ждал столь детальной разработки вопроса и не думал, что за такой короткий срок я успею столько сделать. Но это будет через два года…

Предстояла большая и напряженная работа. Работа, по которой я тосковал и которой давно мечтал заняться. И я приступил к ней. Было это в конце тысяча девятьсот сорок девятого года.

При помощи головки и шейки бедра нога человека соединяется с туловищем – тазом. Вся тяжесть человеческого туловища, передающаяся на ноги человека, проходит через шейки бедер. Особенно велики нагрузки на шейку бедра при беге, прыжках и других подобных движениях. В ответ на эти чрезмерные нагрузки рациональная природа путем эволюции на протяжении миллионов лет, с тех пор как человек принял прямое – ортостатическое положение, придала этому отделу бедренной кости человека весьма целесообразное строение, позволяющее шейке бедра легко выдерживать эти значительные нагрузки – в толще ее появились упрочняющие образования, которые инженеры конца девятнадцатого столетия назвали самыми удивительными инженерными сооружениями, которые создала природа в организме человека. Некоторые из этих сооружений напоминают арочные мосты, другие представляют собою утолщенные балки плотной кости, распространяющиеся по наиболее нагружаемым направлениям в шейке бедра.

Вот эта самая шейка бедра, вернее, бедренной кости, соединяет тело – основную часть бедренной кости с головкой бедра. Она отклонена от бедренной кости под тупым углом кнутри и кпереди.

Головка бедра через вертлужную впадину таза сочленяется, то есть соединяется путем образования сустава, с тазом, образуя тазобедренный сустав. Благодаря подвижности в этом суставе человек может сидеть на стуле, присесть на корточки, подпрыгнуть, бегать, идти и совершать бесконечное множество других движений. Вертлужная впадина, головка и шейха бедра окружены специальной оболочкой, которая является капсулой тазобедренного сустава. Таким образом, головка и шейка бедра расположены в полости тазобедренного сустава. Это приводит к тому, что шейка бедра постоянно орошается синовиальной жидкостью, своеобразной густой кристально чистой жидкостью, являющейся как бы смазкой для трущихся поверхностей сустава. Располагаясь внутри сустава, шейка бедра лишена прямого контакта с мышцами, как другие отделы бедренной кости. А это приводит к тому, что кровеносные сосуды из мышц не могут переходить в костную ткань шейки бедра и не снабжают ее кровью. Наконец, шейка бедра не имеет надкостницы, наружной оболочки, окружающей почти все кости скелета человека и являющейся источником, из которого формируется и образуется костная ткань для заживления и сращения сломанной кости. Следовательно, три особенности отличают шейку бедра от других отделов бедренной кости и других костей вообще: расположение внутри сустава, недостаточное кровоснабжение из-за отсутствия контакта с мышцами и отсутствие надкостницы. Эти три особенности шейки бедра привели к тому, что переломы ее срастаются медленно и плохо и то только при особом условии – при наличии идеального и прочного контакта отломков шейки бедра на срок в десять – двенадцать месяцев, в течение которого наступает их сращение.

Благодаря целесообразной и прочной структуре шейка бедра почти никогда не ломается у детей, подростков, людей среднего возраста. А уж если возникает такой перелом у человека молодого или человека средних лет, то для этого должно возникнуть значительное, чрезмерное насилие. Вот я вспоминаю, как холодным декабрьским вечером тысяча девятьсот пятидесятого года привезли в клинику машиниста электровоза П. Он был машинистом-инструктором, обучавшим будущих машинистов электровозов. Это был молодой, крепкий мужчина ростом два метра десять сантиметров и весом около ста тридцати килограммов. Он не выглядел чрезмерно полным или тем более тучным – он просто был могучим сорокалетним мужчиной. А попал он ко мне по следующей причине…

Вернувшись из очередного рейса до станции Барабинск, он при выходе из кабины электровоза поскользнулся на оледеневшей ступени и всей своей массой упал на правый бок, ударившись верхней частью бедра о шпалу, оказавшуюся вблизи.

Сразу же появилась значительная, пронизывающая боль во всей правой ноге… Будучи человеком волевым, сильным, никогда ранее ничем не болевшим, П. преодолел эту боль. Он встал на ноги. И хотя испытывал боль в ушибленной ноге, сделав несколько шагов, решил, что дойдет до больницы. И он пошел в больницу. Один. Поздним морозным декабрьским вечером. В больнице на сделанном рентгеновском снимке ничего не нашли и сказали, что имеется ушиб. И П., превозмогая боль, отправился домой. Один. Почти ночью.

Ему было необходимо перейти через виадук, перекинутый через железнодорожные пути вблизи городского железнодорожного вокзала. Он благополучно прошагал все ступени лестницы и поднялся на переходную платформу, и вот на этой скользкой платформе его ноги разошлись в стороны и он опять упал…

На мгновение он потерял сознание от пронзившей его боли в этой же ранее ушибленной ноге… Самостоятельно подняться он уже не смог… По поводу перелома шейки бедра я оперировал его. Он поправился и в последующем вернулся к своей профессии.

Я вспоминаю всегда о П., как о человеке, у которого перелом шейки бедра возник как бы в два этапа. При падении с двухметровой высоты кабины электровоза вследствие большой массы П. на шейку его бедра подействовало колоссальное усилие, которое, как выяснилось на основании изучения рентгеновских снимков, привело к образованию трещины в очень прочной шейке бедра этого крепкого молодого мужчины. И лишь повторное воздействие при скольжении ног сломало шейку его бедра…

Вот сколь прочна эта самая шейка у людей до поры до времени!

Как правило, переломы шейки бедра являются печальной «привилегией» людей пожилого возраста. И возникают они под воздействием минимального насилия.

Вот лег спать старый человек в свою постель, в которую он каждый вечер ложится на протяжении многих лет. Повернулся на бок, чтобы принять привычную ко сну позу, и вдруг почувствовал боль в области тазобедренного сустава. Ни поднять, ни повернуть ногу – свою собственную ногу, которая безотказно столько лет служила ему и подчинялась его воле. Оказывается, возник перелом шейки бедра под воздействием тяжести его туловища!

Пришел пожилой человек в баню. Поскользнулся и упал на бок. Падал-то он так неоднократно в своей жизни и все сходило! А вот сейчас появилась сильная боль в тазобедренной области, и нога перестала подчиняться ему – случился перелом шейки бедра!

Идет пожилая женщина по улице, и нужно ей перейти дорогу. Вот она опустила ногу, чтобы сойти с высоко расположенного тротуара на более низкое полотно дороги. И в момент переноса туловища почувствовала внезапную резкую боль в паху. Возник перелом шейки бедра под влиянием веса этой худенькой старушки.

С возрастом организм человека, его ткани и органы изнашиваются, в них происходят невосполнимые изменения.

У любой, самой современной машины изнашиваются отдельные части и целые агрегаты, изготовленные из самых современных сверхпрочных материалов. В этих случаях производят замену изношенных частей новыми, полноценными.

А у человека? Как поступить с его изношенными тканями и органами?

«Бог не создал запасных частей для человека!» – так примерно звучит плакат у главного конвейера на заводах Форда, предупреждающий рабочих о необходимости строго соблюдать технику безопасности!

И, действительно, нечем заменить изношенную шейку бедра у старого, пожилого человека, у которого она претерпела значительные возрастные, или, как мы, врачи, говорим, инволютивные изменения. Они заключаются в том, что исчезают, рассасываются внутри-шеечные образования, придававшие ей сверхпрочность, истончаются наружные слои более плотной – компактной, как мы ее называем, кости. Механическая прочность шейки бедра значительно снижается. Она уже не в состоянии выдержать те нагрузки, которые были обычными для нее у этого же человека пятнадцать – двадцать лет тому назад, когда он был молодым. Не зря же один из основоположников нашей отечественной ортопедии Генрих Иванович Турнер сравнивал шейку бедра пожилого человека со спичечным коробком, наполненным табачным пеплом!

Если к этому добавить, что переломы шейки бедра у пожилых людей срастаются дольше из-за ухудшающегося с возрастом кровоснабжения этого отдела бедренной кости, если учесть, что пожилой человек не может подолгу лежать в постели, то станут понятными все те трудности, с которыми сталкивается врач.

И сейчас перелом шейки бедра – это катастрофа в жизни пожилого человека, да и не только в его жизни, а в жизни его семьи, его близких. Это, как говорил Г. И. Турнер, «катастрофа, которая может подтолкнуть стрелку жизни пожилого человека… к смерти».

В сороковых годах переломы шейки бедра лечили с помощью гипсовых повязок или постельным режимом с вытяжением сломанной ноги грузами, чем и создавался покой для отломков шейки. Ни тот, ни другой методы не давали хороших результатов. Часто пожилые люди погибали от воспаления легких, сердечных осложнений или воспалительных процессов, к возникновению которых приводили быстро развивающиеся у них пролежни – изъязвления кожи. В нашей стране, как и в других странах мира, в это время только начал получать распространение метод оперативного лечения переломов шейки бедра, предложенный зарубежным ортопедом Смит-Петерсоном. Этот метод заключался в том, что оперативным путем отломки шейки бедра сколачивались металлическим трехлопастным гвоздем. Для этих новых операций не было оснащения, аппаратуры, соответствующих рентгеновских аппаратов.

Отечественная травматология пошла своим самобытным путем.

В те времена, о которых я пишу, лишь начиналась разработка этого вопроса. В Свердловске Александра Яковлевна Чеботарева разрабатывала оперативный метод лечения переломов шейки бедра. В Москве, в Басманной больнице, Аркадий Владимирович Каплан, один из ведущих травматологов нашей страны, мой большой друг, также исследовал эту проблему.

…Как-то утром, когда я пришел на работу, мне сказали, что в женскую палату, в которой лечатся больные с переломами ног, меня просит зайти вновь поступившая пациентка.

Когда я вошел в палату, я увидел только голову старой женщины, беспомощно лежавшую на низкой подушке. Меня поразило неподвижное лицо этой женщины – тусклые, безжизненные глаза, устремленные в одну точку, бескровные сухие губы, сморщенная пергаментная кожа… Безразличие и безучастность ко всему окружающему и, в первую очередь, к себе и своей судьбе выражало это лицо… По положению левой ноги, прикрытой простыней, я понял, что у старой женщины перелом шейки левого бедра…

Я уловил что-то далекое и знакомое в лице и стал мучительно вспоминать, откуда я знаю этого человека?

Не поворачивая ко мне своего лица, женщина назвала меня по имени. Так мои пациенты обычно меня не называли. И тут я вспомнил, вернее, узнал ее. Это была А. Ф., моя учительница по литературе. Вглядываясь в ее лицо, я с трудом находил столь знакомые мне черты любимой учительницы. Любимой за человечность, за объективность, за порядочность, за доброту. За знания, которые она дала, за эрудицию, одухотворенность, стремление поделиться всеми богатствами души и ума с нами – ее учениками.

Незадолго до этой встречи я видел А. Ф. на улице. Она, как всегда, была жизнелюбива, энергична. Несмотря на свой почтенный возраст, она много двигалась, всем интересовалась, имела ясную голову и светлый ум. А тут…

Общее истощение, прострация, моральное бессилие, отсутствие желания жить, развивающееся у большинства пожилых людей с переломами костей.

Я не отходил от А. Ф. Ее лечили очень энергично. За каждым назначением, будь то введение камфорного масла, дыхательная гимнастика, банки или протирание кожи, я следил насколько мог бдительно. Всеми доступными средствами мы пытались сделать ее более активной, стойкой, сопротивляемой. Я привел в палату всех соучеников, которых смог найти в городе, чтоб как-то повысить волю А. Ф. к жизни. Все было напрасно. Она таяла день ото дня. У нее развилась застойная пневмония. Нарушилась и нормальная работа сердца. Поднялась высокая температура. Несмотря на самый тщательный уход, у А. Ф. появилось истончение и покраснение кожи, а затем и изъязвление ее. Все чаще и чаще А. Ф. впадала в сонливое полубессознательное состояние. А на седьмые сутки после поступления она не вернулась к действительности. Она тихо угасла. На моих глазах погиб дорогой мне человек…

Случай с А. Ф. еще больше подхлестнул меня. Необходим был более надежный метод лечения переломов шейки бедра.

Передо мною стоял ряд довольно трудных по тем временам задач. Прежде всего следовало изыскать материалы, из которых можно было бы изготавливать гвозди для соединения отломков сломанной шейки бедра. По тем временам это была нелегкая задача.

Я стремился найти такой материал, который, будучи введенным в кость человека, не требовал бы потом повторной операции для извлечения отслужившего свою службу гвоздя после сращения отломков. Появившиеся тогда нержавеющие стали не устраивали меня, так как не отвечали моим замыслам: они требовали повторной операции.

Мое внимание привлекли две работы. Первой была работа академика Владимира Михайловича Мыша, относящаяся к 1911 году, в которой он сообщал об успешном использовании для соединения отломков сломанных костей штифтов из коровьего рога. Второй была работа немца Рена и японца Вакабаяши, которые примерно в то же время, что и В. М. Мыш, сообщили также об успешном применении гвоздей из коровьего рога для нужд костной пластики.

Я решил испытать возможность использования коровьего рога для соединения отломков сломанной шейки бедра.

И начались опыты на безотказных, милых моему сердцу собаках. Много раз они верой и правдой служили мне и моим ученикам, помогли в разработке новых методов и способов лечения болезней и повреждений тазобедренного сустава и позвоночника.

Суть проводимых исследований заключалась в том, что в шейку бедра собаки вводились гвозди, изготовленные из коровьего рога. Спустя определенные сроки эти гвозди вместе с окружающими их тканями извлекались и подвергались весьма тщательному изучению под микроскопом. Это было необходимо, чтобы ясно представлять, какую же реакцию со стороны тканей вызывает коровий рог, введенный в толщу кости. Какова ранняя реакция? Какова реакция тканей через неделю? Через месяц? Через три месяца? Через полгода? Через год?

Эти исследования показали, что коровий рог не вызывает какой-либо вредной, опасной для человека реакции со стороны костной ткани. Довольно быстро он окружается выраженной капсулой – оболочкой, которая изолирует его от окружающих тканей, наподобие того, как внешняя оболочка электрического провода изолирует сам медный проводник, по которому проходит электрический ток, от окружающей среды. Организм животного, а следовательно, и человека как бы защищает себя от проникшего в его ткани инородного тела – в данном случае штифта из коровьего рога – плотной и прочной капсулой. Следовательно, эти штифты не принесут вреда тканям шейки бедра человека, в которую они будут введены. Коровий рог инертен для тканей человека. Он обладает именно теми качествами, которые мне нужны!

Первая часть задачи была выполнена: я нашел необходимый мне материал, выдержавший экспериментальное исследование.

Второй, не менее трудной задачей оказался поиск наиболее целесообразной формы гвоздей из коровьего рога, которые вписывались бы в размеры сломанной шейки бедра, достаточно надежно и прочно удерживали бы ее отломки.

На это ушло много времени. Много часов и дней провел я в мастерской, испытывая различные профили гвоздей на прочность. Оказалось, что лучше всего отвечает нужным требованиям четырехгранный гвоздь, напоминающий по своей форме штык трехлинейной винтовки; на этой форме гвоздя я и остановился.

Наконец, пожалуй, самой трудной задачей являлась третья. Она заключалась в разработке техники введения гвоздя в отломки сломанной шейки бедра. Если смотреть на бедренную кость скелета человека, лишенную окружающих ее мышц, фасций, клетчатки, то невольно возникает вопрос: имеется ли какая-либо сложность во введении гвоздя в шейку бедра? Ведь все очень просто! К сожалению, это не так. Шейка бедра находится далеко от кожной поверхности человеческого тела. Она расположена в глубине тканей и окружена большим мышечным массивом. Она не доступна для ощупывания рукам врача. Путем ощупывания нельзя определить положение ее отломков. Хирург пытается определить углы отклонения шейки бедра и ввести гвоздь строго по центральной оси. Именно по центральной оси. Только тогда отломки шейки бедра будут скреплены наделено. Если нее гвоздь отклонится в одном из отломков сломанной шейки от этой центральной оси, надежного скрепления не наступит. Отломки не будут прочно удерживаться. Они сместятся и сращения их не произойдет.

Я обратил внимание на то, что при вращении ноги скелета внутрь за счет перемещения головки бедра во впадине сустава шейка бедра временно как бы теряет свое отклонение кпереди и располагается параллельно плоскости операционного стола.

Практически это значило, что при введении гвоздя в отломки сломанной шейки бедра я могу пренебречь отклонением шейки бедра кпереди, так как оно временно устранено. И если я буду вводить гвоздь параллельно плоскости операционного стола, то в данной плоскости он пройдет по центральной оси шейки бедра.

Находить второй угол отклонения шейки бедра, отклонение ее кнутри, было проще.

Исследования подтвердили правильность моих представлений и расчетов. Можно было переходить к клиническим операциям.

И вот потянулись томительные дни ожиданий. Пациентов с переломами шейки бедра, которые обычно всегда имеются в клинике, не стало! Каждое утро я с надеждой приходил в клинику и каждое утро надежда не оправдывалась. Больные с переломами шейки бедра исчезли! Они не поступали в клинику!

Наконец, однажды утром в палате я увидел маленькую старушку с седой головой, которая поступила в клинику с долгожданным диагнозом. Это была К. семидесяти девяти лет – моя первая пациентка, которой я произвел операцию по своей (своей!) методике.

Я очень волновался перед операцией, беспокоился за свою больную. Видимо, в те годы я еще недостаточно владел собой, не умея скрывать свои переживания от окружающих, особенно пациентов. Мое беспокойство заметила старушка. Она удивительно терпеливо перенесла операцию, которая проходила под местным обезболиванием – без выключения сознания. Более того, нашла в себе волю и мужество, чтобы подбодрить меня.

Операция прошла успешно, осложнений не возникло. К. была выписана из клиники. А через десять месяцев она пришла сама с букетом цветов. Она очень хорошо ходила, не хромала и не испытывала каких-либо неприятностей и болезненных ощущений в ранее сломанной ноге. Она оказалась удивительно приятным человеком со светлой и ясной головой, несмотря на свой возраст. В течение девяти лет после операции – до конца жизни – у К. все было хорошо. Я питал к ней, пожалуй, родительское чувство. Она стала для меня дорогим человеком, которому была возвращена возможность жить.

Странное это отношение – врача к пациенту, которому он вернул здоровье, а может быть, и жизнь. Уж очень близкими и дорогими становятся эти люди. Я испытываю к ним чувство огромнейшей благодарности за то, что они благополучны, что не «подвели» меня, что поправились, что живут и чувствуют себя хорошо.

Успех первой операции окрылил меня. Больных с переломами шейки бедра стало поступать много. Их переводили из других больниц и даже из ближайших городов и селений.

Понадобились роговые гвозди в большом количестве. И тут я столкнулся с неожиданными трудностями. Нужны были достаточно толстые роговые пластинки для изготовления прочных гвоздей. А такие роговые пластинки можно было получить только от старых больших быков. На мясокомбинате, где я получал рога, таких больших и старых быков не забивали. И пришлось заводить связи с деревенскими забойщиками скота.

Все мои знакомые, кто выезжал или вылетал в районы области, получали задание – привести с собой рога старых больших быков. Я обзванивал все районные больницы области и просил помочь. Вскоре я стал известен как доктор, собирающий рога старых быков. Вокруг этого много иронизировали, шутили. Ну, а мне было не до шуток. Моим пациентам нужны были роговые «гвозди».

Лечение больных шло успешно. Результаты лечения тоже были хорошими. Я много работал. Реферировал литературу. Писал черновой вариант кандидатской диссертации.

Дни летели за днями.

Осенью тысяча девятьсот пятьдесят первого года была завершена диссертация и я представил ее на проверку своему шефу. Через полтора месяца он вернул мне рукопись, полностью одобрив ее.

А жизнь в институте шла своим чередом. Я много оперировал. Вел больных. Участвовал в конференциях, дежурил по неотложной помощи. А вечерами и ночами, в дни, свободные от дежурств, писал. Продолжал накапливать клинические наблюдения. Изучал отдаленные исходы лечения…

В этом же году в институт пришел новый директор Дмитрий Петрович Метелкин, который сыграл большую роль в развитии института.

Наконец, диссертация моя была завершена и принята к официальной защите в Ученый Совет Томского медицинского института.

Когда я принес свою работу официальному оппоненту профессору Венгеровскому, он, посмотрев на название работы, поднял брови кверху и, не обращаясь ко мне, удивленно произнес, что рог и наука плохо совместимы. Но, полистав работу, оставил иронический тон и сказал, что она его устраивает и он будет оппонировать.

Через восемь лет я встречусь с профессором Венгеровским еще раз. Он будет официальным оппонентом при защите мною докторской диссертации. Но об этом речь впереди…

* * *

В апреле тысяча девятьсот пятьдесят второго года я успешно защитил кандидатскую диссертацию. Из младших научных сотрудников я был возведен в ранг старших научных сотрудников, что применительно к вузу значило – доцент.

Это был серьезный шаг на пути овладения специальностью, в моем становлении как научного работника.

Впереди был непочатый край работы…

ИСКУССТВЕННЫЙ СУСТАВ

Переломы шейки бедра, которыми я интенсивно занимался, невольно привлекли мое внимание к тазобедренному суставу в целом.

Следует подчеркнуть, что тазобедренный сустав представляет в хирургии вообще, а в ортопедии и травматологии в особенности, весьма серьезную проблему. Важность именно этого сустава определяется прежде всего той функцией, которую он несет в человеческом организме, и значительной частотой поражения его различными болезненными процессами. Выключение из нормальной деятельности одного тазобедренного сустава приводит человека к серьезной инвалидности. Кроме чисто физической инвалидности, заболевание тазобедренного сустава приводит, если можно так выразиться, к социальной инвалидности. Под этим термином я понимаю ограничение возможностей человека в выборе жизненного пути, профессиональной направленности и других моментов, определяющих духовную и социальную жизнь человека. Если болезнью захвачены оба тазобедренных сустава, то человек становится тяжелейшим инвалидом, не имеющим возможности обслужить себя в быту. Это уже трагедия.

Особенно тяжела потеря нормальной деятельности тазобедренных суставов для девушки, женщины. Она не может стать женой, она лишается счастья материнства и, следовательно, не может нормально жить.

Разные тяжелейшие болезни поражают этот важный сустав человеческого тела. Воспалительные процессы разрушают его. Дегенеративные процессы коверкают гладкую поверхность суставных концов, что приводит к утрате нормальной деятельности сустава.

При болезни Бехтерева поражаются оба тазобедренных сустава. С такими пациентами приходилось неоднократно сталкиваться. И я был бессилен хоть в малейшей степени облегчить их участь. А они крайне нуждались в помощи, причем помощи эффективной и срочной. Болезнь Бехтерева чаще всего поражает людей молодых, которые еще не устроили своей личной жизни или только-только наладили ее. И вот на этих молодых людей, чаще мужчин (женщины болеют этой болезнью в десять раз реже, чем мужчины!), обрушивается такая беда.

Уже тогда я был знаком с Николаем В., двадцатипятилетним мужчиной. Он жил в нашем городе с матерью. Учился. Работал. Жил хорошо и беззаботно. Как-то после купанья в осенней реке у него заболело горло. Не придав этому особого значения, Николай оставался на ногах и лечился домашними средствами. Спустя три недели у него поднялась температура и появились ломящие боли в мышцах туловища и суставах. Через три дня температура стала нормальной, а боли прошли так же внезапно, как и начались.

Он продолжал работать, забыв об этом печальном эпизоде. А через шесть месяцев вновь поднялась высокая температура без каких-либо к тому причин. Вновь появились боли в мышцах туловища и суставах. Суставы опухли, покраснели и двигаться стало очень трудно.

Николай вынужден был провести три недели в постели, прибегнув к врачебной помощи. О том, что это начало его жизненной трагедии, он не подозревал. Не знал этого и лечивший его врач.

Прошло какое-то время. В результате лечения боли прошли, нормализовалась температура, восстановились движения в суставах, и Николай «поправился». Поправился, но не избавился от болезни. Она временно отступила, чтобы собраться с силами для новой атаки.

…Этих атак было много. Силы Николая уже не восстанавливались до исходной нормы. Он терял их постепенно. А болезнь наступала. И каждый раз после очередного наступления оставляла в организме Николая очередной след. Он стал отмечать появление болей в пояснице. Постепенно эти боли поднимались выше. Они захватили грудной отдел позвоночника, а затем и шейный. Появилось ограничение движений в пояснице, чувство скованности в ней. Николай уже теперь не мог, как раньше, свободно наклоняться, разгибаться, поворачиваться. Какой-то тормоз сдерживал его позвоночник, не давал ему свободно двигаться. А если Коля пытался более стремительным движением преодолеть этот тормоз, эту скованность, то возникала резкая пронизывающая боль… Исчез аппетит. Не было желания выходить на улицу. С большим трудом он заставлял себя утром, преодолев жестокие боли, встать с постели, умыться, побриться, одеться и идти на работу. Все чаще эти утренние подъемы превращались для него в мучительную пытку.

Затем боли в тазобедренных суставах стали постоянными. К ним присоединились боли в правом коленном суставе, а спустя относительно короткое время и в левом… Для передвижения по улице Николай был вынужден прибегнуть к помощи трости, а затем и костыля. Через короткое время он уже не мог передвигаться без двух костылей. А болезнь захватывала новые позиции…

Николай потерял возможность есть твердую пищу, так как появились сильные боли при жевании в челюстно-височных суставах. Вскоре к ним присоединилось и уменьшение движений в этих суставах.

К концу четвертого года с начала болезни, – с момента появления, казалось бы, безобидных болей в горле после купанья в холодной воде, – Николай превратился в постельного больного, который без посторонней помощи не мог передвигаться и менять положение своего тела…

Николай был не единственным пациентом подобного рода.

Кроме слов надежды и перспективы более эффективного лечения в будущем я ничего не мог обещать этим несчастным людям.

* * *

В недалеком прошлом хирургическое лечение болезней и повреждений тазобедренного сустава считалось высшим классом ортопедической хирургии и было посильно далеко не всем специализированным клиникам. Да и сейчас во многих ортопедо-травматологических клиниках операции на тазобедренном суставе считаются потолком возможностей хирурга.

Операции на тазобедренном суставе, которыми преследовались цели восстановления утраченной подвижности в нем, после так называемых артропластических операций заканчивались неудачно. И если артропластические операции приводили к более или менее благоприятному результату при повреждениях тазобедренного сустава и некоторых других заболеваниях, то при болезни Бехтерева возникало повторное онеподвиживание, замыкание сустава.

Многие поколения отечественных и зарубежных хирургов отдали свои знания, ум, сердце и руки учению об артропластике. Много сил и труда было приложено ими для того, чтобы попытаться вернуть утраченную подвижность суставу.

В русской литературе термин «артропластика» впервые был произнесен К. К. Рейером в 1884 году. Артропластика претерпела длительный путь развития, прежде чем приняла форму и содержание сегодняшнее.

Давно было подмечено врачами, что если между отломками сломанной кости, вернее, между концами этих отломков, попадает мышца, то такие отломки не срастаются. Это явление мы, врачи, называем интерпозицией. Попавшая между отломками сломанной кости мышечная ткань как бы изолирует один отломок от другого и не дает образующейся в виде «костной мозоли» молодой костной ткани, исходящей из концов этих отломков, соединиться в единое целое. Сращение перелома не наступает. На месте бывшего перелома образуется подвижность. В отличие от истинного сустава, в котором подвижность является совершенно нормальной функцией, место в области несросшегося перелома, где возникают ненормальные для здорового человека движения, называют «ложным суставом». Следовательно, появление ложного сустава – это осложнение, плохой, неблагоприятный исход при лечении переломов.

Но вот французский хирург Вернейль в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году решил использовать это возникающее при переломах костей осложнение с пользой для больных. Интерпозицию мышц, как основную причину возникновения ложного сустава, он решил применить в качестве способа, с помощью которого можно возвратить подвижность потерявшему подвижность, или, как мы, врачи, говорим, – анкилозированному, челюстно-височному суставу. Он считал, что часть жевательных мышц, проложенных между разъединенными концами костей, образующих челюстно-височные суставы, благодаря движению в которых человек может открывать и закрывать рот, говорить, есть, пить, вызовет образование подвижности в месте бывшего сустава и тем самым будет способствовать восстановлению подвижности нижней челюсти. Весьма знаменательно и интересно, что идея, высказанная Вернейлем, спустя двадцать девять лет практически была претворена в жизнь русским хирургом И. Ф. Сабанеевым в Одесской городской больнице.

С этого взяла свое начало одна из основных групп методов восстановления утраченных движений в суставах – интерпозиционная артропластика, то есть восстановление утраченной подвижности суставов путем помещения различных прокладок между разъединенными суставными концами.

Для восстановления различных суставов используются различные мышцы. Однако вскоре врачи хватились, что мышца является весьма ценной функционирующей тканью, использование которой для прокладки между вновь сформированными суставными концами приводит к потере тех видов движений, которые осуществлялись за счет деятельности этой мышцы. Кроме того, мышца, вследствие своей нежной структуры и небольшой прочности, оказалась не самым хорошим материалом для целей интерпозиции.

Вместо мышцы начинают использовать подкожную жировую клетчатку, кожу, фасции. Наиболее пригодной оказалась фасциальная ткань – плотная, надежная, прочная ткань, которая под кожей окружает отдельные группы мышц и образует для них своеобразные футляры. Ее широко начинают применять в различных клиниках, в которых производились артропластические операции. Однако далеко не всегда получаемые благоприятные результаты заставляют искать другие материалы для интерпозиции. Это объясняется тем, что большинство врачей-хирургов считало благоприятный исход артропластики зависящим исключительно от материала, который используется для прокладки между вновь сформированными суставными концами.

И вот для интерпозиции пытаются использовать целлулоидные пластинки, магнезиальные, пластинки из золота, из слоновой кости, коллодий, пчелиный воск, парафин, пергамент и другие материалы неорганической природы.

Однако использование этих материалов не улучшило исходов артропластических операций, наоборот, во многих случаях, когда применялись эти материалы, результаты оказывались худшими, чем при употреблении фасций или подкожного жира. Нередко после этих операций в области сформированного сустава открывались раны, через которые длительное время выделялись кусочки пергамента, целлулоида, золота.

Стремясь улучшить исход лечения при артропластических операциях, целый ряд ученых приходят к мысли о целесообразности вообще отказаться от интерпозиции и изыскать другие способы обработки суставных концов.

Появляется новая группа артропластических операций, при которых сформированные суставные концы подвергают обжиганию высокими температурами или прижиганию крепкими кислотами.

Такая «обработка» образованных суставных концов в месте вновь сформированного сустава приводила к тому, что тонкий слой обнаженной кости, подвергшийся воздействию высокой температуры или кислоты, становился абсолютно неспособным к воспроизводству костной ткани, а следовательно, и сращению суставных концов.

Однако и этот метод не придал артропластическим операциям нового существенного качества. Результаты были примерно такими же, как и после операций с интерпозицией фасций.

Я много оперировал. Приобрел значительный опыт. Однако попытки мобилизовать сустав у больных, страдающих болезнью Бехтерева, оканчивались неудачей. Эффект операции был очень кратковременным.

Я продолжал упорно искать возможность улучшить результаты лечения этих тяжелейших больных. Мое внимание привлекли работы французских ортопедов – братьев Жана и Робера Жюде, которые при некоторых заболеваниях тазобедренного сустава стали удалять измененную головку бедра и замещать ее искусственной головкой из акриловой пластмассы. Они производили как бы внутрисуставное протезирование, то есть внутрь сустава помешали искусственный протез головки бедра, который обеспечивал подвижность в этом вновь образованном суставе.

Казалось бы, новая, оригинальная мысль. Но вот у Николая Ивановича Пирогова, гениальнейшего русского хирурга, примерно за сто лет до братьев Жюде возникла такая же идея. Он предлагал при поражении крупных суставов удалять негодные суставные концы и заменять их «шарнирами» из слоновой кости.

Несбыточная для тех времен мысль стала повседневной реальностью сейчас. Это определяется новыми возможностями, появившимися к середине нашего столетия.

Прежде всего это успехи промышленной химии, породившей полимерные материалы, среди которых медиков привлекли полимерные смолы – акриловые пластмассы. Эти прочные пластмассы зарекомендовали себя как материал, который может находиться в живом организме – организме животного, человека – и не вызывать каких-либо отрицательных реакций со стороны окружающих тканей. Это дало возможность врачам-ортопедам изготавливать те самые «запасные части», которыми человек был обойден при своем «создании» и которые могли бы в какой-то мере заменить «сработавшиеся» органы человека.

Немалую роль сыграло и появление антибиотиков – лекарственных веществ, которые надежно предупреждают развитие гнойной инфекции в ране. А это крайне важно при тех операциях, когда используются имплантаты-конструкции, по форме соответствующие целой кости или ее части, помещенные в организм человека с целью замены пораженной болезненным процессом целой кости или части ее. Если при использовании таких имплантатов в послеоперационной ране возникает гнойный воспалительный процесс, то вся операция не удалась, так как лишь удаление имплантата приведет к заживлению раны. А применительно к тазобедренному суставу это особенно валено, так как операции на нем еще в очень недалеком прошлом часто осложнялись развитием гнойной инфекции.

Наконец, развитие хирургии вообще, учения об обезболивании в частности, и появление новых совершенных способов обезболивания позволили успешно проводить эти обширные и довольно травматичные операции на человеке.

Протезы братьев Жюде завладели моими помыслами.

Но, кроме скудных сведений, почерпнутых из доступной литературы тех лет, я ничего не мог узнать.

Из акриловых пластмасс я раздобыл пластмассу АКР-7, которую только-только стали применять для изготовления зубных протезов. Раздобыв эту пластмассу, я пришел к Алексею Николаевичу Суранову, заведующему нашей экспериментальной мастерской, и рассказал ему, что мне нужно. Он быстро сделал пресс-формы, ножки из нержавеющей стали и изготовил несколько протезов головки бедра… кролика.

С того времени прошел двадцать один год. Потом я работал в гораздо более сложных и трудных областях ортопедической хирургии, мне удавалось решать значительно более трудные и сложные вопросы. Я «подружился» с позвоночником человека. Я встал с ним «на дружескую ногу». Он стал для меня повседневным и доступным. А вот эти маленькие протезы головки бедра кролика я бережно храню столько лет…

Как уже отмечалось, прежде чем что-либо новое использовать на больных людях, следует тщательно изучить это новое в эксперименте на подопытных животных. Следует убедиться в безвредности этого нового для человека, для его живых тканей. Это стало для меня законом с первых шагов хирургической жизни и свято соблюдается сейчас.

Кроли хорошо переносили операцию. Но когда заживала послеоперационная рана и они начинали пользоваться лапой с искусственной головкой из пластмассы, наступали переломы бедренной кости. Тонкостенная бедренная кость не выдерживала нагрузок со стороны ножки протеза.

Проделав около десяти опытов на кроликах, я понял, что эти верные помощники хирурга-экспериментатора не подходят для моих опытов.

Решил, что для предполагаемого эксперимента наиболее подходящими будут собаки. Крупные беспородные дворняги без родословной и благородных предков, но выносливые, неприхотливые и сильные, – преданные мои друзья. Они не подвели меня тогда. В последующем они не подводили меня и при разработке множества новых операций на позвоночнике. Они верно служили и служат мне. Они столь же верно служили и служат моим ученикам и помощникам. Верные. Бескорыстные. Преданные. Ласковые. Приветливые. Всегда радостно скулящие при моем появлении.

И это несмотря на то, что я причинял им только горе. Правда, во имя здоровья человека. Но им-то – беду и горе…

Были изготовлены новые протезы, по форме и размерам соответствующие головке бедра собаки. Опыты были поставлены более чем на ста собаках. Многие из подопытных собак жили с искусственной головкой бедра до трех лет. Деятельность их сустава отлично восстанавливалась, настолько отлично, что неискушенный взгляд не мог отличить естественный, нормальный сустав от сустава, в котором головка была заменена на искусственную.

В различные после операции сроки изымались суставы собак с искусственной пластмассовой головкой и тщательно изучались под рентгеновскими лучами, под микроскопом, в лаборатории сопромата и испытывались многими другими методиками. Рентгеновские исследования показали, что протез головки бедра хорошо переносится тканями, окружающими его. Исследование этих тканей под микроскопом также показало, что никакого вредного воздействия на них протез не оказывает. Эксперимент был налажен. Полученные данные были весьма обнадеживающими.

Одновременно я работал над конструкцией протеза головки бедра, который собирался использовать в клинике, у больных людей.

Протез братьев Жюде меня не устраивал по своим конструктивным данным. Он состоял из акриловой головки и прямого короткого трехлопастного гвоздя из нержавеющей стали. К бедренной кости протез крепился путем вколачивания этого короткого гвоздя по центральной оси шейки бедра со стороны сустава. Нагрузки, падавшие на протез в процессе ходьбы и других движений, приводили к тому, что ножка протеза постепенно расшатывалась в кости шейки, а это вызывало нарушение монолитности бедра с протезом головки. Появлялись боли в суставе, ограничивались движения. Больные не могли пользоваться ногой.

К тому времени, о котором я пишу, несколько больных было прооперировано М. Д. Михельманом и В. Н. Блохиным в Москве, в Центральном институте травматологии и ортопедии, и Д. К. Языковым в клинике ортопедии и травматологии Центрального института усовершенствования врачей. Были использованы протезы, подобные протезам братьев Жюде, а также протезы, в которых вместо металлического стержня в качестве ножки протеза использовался пучок проволоки. Результаты этих операций были неблагополучными и не вдохновляли врачей-хирургов. Из-за отсутствия достаточного опыта, нужных приспособлений и качественных протезов отношение к этому методу у нас в стране сложилось к тому времени отрицательное.

Я стремился создать протез, более устойчивый к нагрузкам, который бы не расшатывался в кости и не менял своих соотношений с бедром в процессе нагрузок на него.

После многих усилий, бесконечных проб и исследований мне удалось, как тогда казалось, создать такой протез. По теперешним представлениям он далек от совершенства, но был лучше существовавших в то время. Протез состоял из пластмассовых головки и шейки бедра. Они были наварены на длинный металлический стержень, представлявший собою ножку протеза и закреплявшийся на бедре путем вколачивания этой ножки не по короткой оси шейки бедра, как у протезов Жюде, а по длинной оси бедра, по ходу его костномозгового канала. Нагрузки, приходившиеся на ножку моего протеза, падали не поперечно, а продольно по ее длиннику, что не способствовало расшатыванию ножки в бедренной кости. Это испытывалось на специальных стендах. Проведенные инженерные расчеты подтвердили мои умозаключения.

Для того, чтобы избежать вращательных движений ножки протеза в бедренной кости, ей была придана форма трехгранника, каждая из граней которого представляла собою лезвие ножа. Эти грани врезались во внутреннюю стенку костномозгового канала бедренной кости и тем самым делали невозможными вращательные движения ножки протеза.

Казалось, что протез головки и шейки бедра такой конструкции соответствует своему назначению.

Полученные в эксперименте данные были вполне благоприятными и позволяли без всякого беспокойства за пациентов применять протезы в клинике. Но, повторяю, требовались кое-какие уточнения.

* * *

Все было готово для осуществления операции внутрисуставного протезирования тазобедренного сустава на больном человеке.

Что значит внутрисуставное протезирование?

Под протезом понимается искусственный орган (или часть органа), который выполняет какую-то функцию отсутствующего органа (или его отсутствующей части). Простейший пример протеза – конструкция, которая имитирует часть отсутствующей ноги или всю ногу, часть руки или всю руку. В зависимости от степени технического, конструктивного совершенства протеза определяется и его полезность, то есть степень замены им отсутствующего органа или его части. Так, протез ноги осуществляет в основном опорную функцию ноги. В какой-то степени он воспроизводит естественные движения ноги в шарнирах, заменяющих суставы. Он сохраняет для человека, лишенного ноги или ее части, и «чувство земли», то есть передает на оставшуюся часть ноги ощущение неровности почвы, ее плотность и т. д. Более совершенные технически протезы руки способны воспроизводить некоторые естественные движения нормальной руки за счет биоэлектрической активности оставшихся сохраненными мышц. Это все наружные протезы.

А вот искусственные конструкции, замещающие часть кости – ее внутрисуставной конец, то есть конец кости, образующий со смежной костью сустав, называют внутренними, внутрисуставными протезами, а оперативные вмешательства, позволяющие осуществить замену внутреннего органа или его часть, – внутренним, а применительно к суставу – внутрисуставным протезированием.

Операция внутрисуставного протезирования сводилась ко вскрытию больного сустава, выделению его суставных концов, их разъединению, вывихиванию измененной болезненным процессом головки бедра в операционную рану, удалению больной головки вместе с шейкой бедра, закреплению ножки протеза в толще бедренной кости, вправлению искусственной головки бедра во впадину таза, подшиванию ранее отделенных мышц к бедру и ушиванию кожной раны. Степень трудности этой операции определялась болезнью, которой страдал больной. При несросшихся переломах шейки бедра все манипуляции обычно несложны. При этом заболевании головка бедра свободна, не сращена с вертлужной впадиной таза и очень легко извлекается. Замена ее осуществляется быстро, на протяжении двадцати пяти – тридцати минут.

Значительно сложнее все это выглядит при болезни Бехтерева. Дело в том, что у пациентов с болезнью Бехтерева разрушаются суставные хрящи, покрывающие концы костей, образующих сустав. Разрушение этих покровных хрящей приводит не только к тому, что движения в суставе становятся болезненными, а их амплитуда уменьшается, но и к тому, что расположенная под ним губчатая кость обнажается и начинает контактировать с губчатой костью другого, – противолежащего суставного конца. Лишенные изоляции суставным хрящом обнаженные суставные концы в конечном итоге срастаются костной мозолью и перестают двигаться относительно друг друга. Наступает неподвижность сустава – анкилоз.

Следовательно, при внутрисуставном протезировании у пациентов, страдающих болезнью Бехтерева, после обнажения места бывшего сустава возникает необходимость в разъединении сросшихся суставных концов костей, образующих сустав, – в отделении головки бедра, приросшей к вертлужной впадине таза. Это сводится к рассечению костной ткани между головкой и вертлужной впадиной широким сферическим долотом, имеющимся в специальном наборе инструментов, разработанных мною для операции внутрисуставного протезирования тазобедренного сустава. Второй особенностью является необходимость формирования вертлужной впадины, разрушенной болезненным процессом.

Все было готово к тому, чтобы осуществить операцию внутрисуставного протезирования в клинике. Создан набор хирургических инструментов. Самым тщательнейшим образом отработана техника операции в анатомическом театре, изготовлены протезы различных размеров. Внутренне я тоже был готов к предстоящему…

* * *

Мой выбор пал на Гену П. Ему было тогда всего двадцать шесть лет, но он уже был инвалидом первой группы. Такой человек не может даже обслужить себя в быту. Это очень тяжелая инвалидность.

А началось все с ангины. Переходящие боли в правом тазобедренном суставе. Затем все прошло. А затем более сильная атака болезни, множество других атак, каждая из которых оставляла все более тяжелые следы. Неподвижность нижнего отдела позвоночника. Неподвижность и боли… Боли и последующая неподвижность всего позвоночника. Боли в тазобедренных суставах. Затем боли в коленных суставах… Ограничение подвижности в крупных суставах ног. Полная неподвижность в обоих корневых суставах ног. Трости… Костыли… Бесконечные посещения лечебниц… Надежды… Отчаяние и опять надежды… Бесконечные лекарства… Курорты… Физиолечебницы с их сложной аппаратурой… Опять надежды… И тяжелейший финал. Бесперспективность… Безнадежность… Полная зависимость от помощи других, даже в бытовых мелочах.

Гена с трудом передвигался на двух костылях. К счастью для него, болезнь пощадила его коленные суставы. Неподвижность позвоночника, тазобедренных суставов привела к тому, что он не мог сидеть, долго стоять. Он мог только лежать… И это в двадцать шесть лет.

Я сделал Гене операцию внутрисуставного протезирования вначале на правом тазобедренном суставе. Это была моя первая операция при болезни Бехтерева. Теоретически я был готов к ней, и все же действительность превзошла все мои ожидания.

Неподвижный, замурованный болезнью сустав, потерявший все совершенство и гармонию, свойственные нормальному здоровому суставу. Плотные, утолщенные, кажущиеся безжизненными поверхностные слои кости, сероватой, необычной. А под этой серой плотной костью – озера костного жира. Все это следы длительной неподвижности, бездеятельности сустава. Мышцы, хрупкие, пропитанные жиром. Те самые мышцы, которые производят любое движение в нашем теле – осознанное или неосознанное. Они настолько изменены болезненным процессом и бездеятельностью, что ломаются от малейшего прикосновения…

Я удалил головку и шейку бедра. Тщательнейшим образом иссек капсулу сустава, во-первых, для того, чтобы вместе с ней удалить все нервные окончания и тем самым облегчить процесс восстановления движений в искусственном суставе, избавив Гену от болезненных восприятий, а во-вторых, для того, чтобы предотвратить распространение по этой капсуле молодой костной ткани, которая может превратить капсулу в костную скорлупу, мешающую движениям пластмассовой головки. Сформировал новую вертлужную впадину. Ее поверхность тщательно затер пчелиным воском для того, чтобы скольжение головки в ней было более легким. Электроножом обжег края сформированной впадины, чтобы не образовывалась молодая костная ткань, которая может извратить сферическую форму впадины и тем самым нарушить движения во вновь образованном суставе. После закрепления ножки протеза на бедре и вправления головки – искусственной головки – в вертлужную впадину ушил и наложил гипсовую повязку на всю ногу.

Гена перенес операцию хорошо. С нетерпением я ждал двадцать первого дня с момента операции, чтобы снять повязку и начать движения во вновь образованном суставе.

Тревожными были эти три недели. Наконец, наступил долгожданный день. Была снята повязка и швы. Нога выглядела нормально. Кроме послеоперационного рубца, она внешне ничем не отличалась от другой ноги. С большим трудом я подавил в себе обуревавшее меня желание воспроизвести полный объем движений и ограничился только тем, что позволил сделать минимальные качательные движения в новом суставе…

В последующие дни я почти не отходил от Гены. Меня буквально тянуло к нему. Мне казалось, что в мое отсутствие может случиться что-то непредвиденное, страшное. Каждый день несколько наращивалась амплитуда движений в новом суставе. Эти движения были болезненными. Мышцы отвыкли сокращаться, отвыкли от свойственной им деятельности. Отвыкли от движений окружающие сустав другие анатомические образования и, в первую очередь, крупные кровеносные сосуды и нервы. По этим причинам наращивать движения в суставе следовало очень осторожно, дозированно, бережно.

При движениях сустав поскрипывал. Это было расценено как отсутствие «смазки» внутри сустава – ведь он не имел синовиальной оболочки, внутренней оболочки капсулы сустава, которая в нормальном суставе вырабатывает смазку – синовиальную жидкость. Как восполнить это? Чем заменить естественную смазку нормального сустава? Решил сделать искусственную смазку. Мой выбор остановился на персиковом масле, предварительно простерилизованном и смешанном с новокаином. Двадцать миллилитров такого масла и было введено Гене в новый сустав. Движения в суставе стали более плавными, исчез скрип, а от примеси новокаина почти полностью исчезли боли. Восстановление движений в суставе пошло быстрее, увереннее…

Через шесть недель с момента операции стали появляться уже и активные движения в суставе – за счет напряжения его собственных мышц, а к концу третьего месяца движения восстановились в достаточном объеме. Гена мог сгибать ногу до прямого угла – это уже давало ему возможность сидеть на стуле, если бы не вторая, неподвижная в тазобедренном суставе нога. Радовали не только возраставшие в объеме движения в новом суставе, но и крепнущие мышцы бедра, что вселяло надежду на последующую полноценную работу ноги.

Через четыре месяца я сделал операцию внутрисуставного протезирования на втором суставе. И с этой операцией Гена справился хорошо. И во втором суставе движения восстановились достаточно полно.

Через восемь месяцев, с момента первой операции на правом тазобедренном суставе, Гена сам ушел домой…

И вот с тех пор прошло более двадцати лет. Я пристально следил за Гениной жизнью. Сначала он выходил на улицу на костылях. Вот он первый раз опять попал в кинотеатр и просидел (просидел в кресле!) целый сеанс!!! Это поймет и оценит только тот, кто в молодости в течение десяти лет не мог посещать кинотеатра из-за того, что не мог сидеть! Не мог делать того, что обычные здоровые люди делают ежеминутно, не задумываясь над этим. Потом оставил один костыль и стал ходить с помощью трости и другого костыля. Вот, наконец, он бросил костыли, которые столько лет были постоянными его спутниками.

В 1975 году я был приглашен в Харьков на шестой Всеукраинский съезд ортопедов-травматологов Украины. Эмблемой своего съезда украинские коллеги избрали изображение торжествующего выздоровевшего молодого человека, ломающего костыль из-за ненадобности. В зале, над столом президиума, висело большое панно с изображением этой эмблемы. А я, увидев его, вспомнил Гену, когда более двадцати лет тому назад он у меня в кабинете оставил свой костыль и ушел без него…

Гена поступил в институт, окончил его и работает. Он инженер-экономист. Женился. У него родилась дочь. Изредка я бываю у них дома. И каждый раз, конечно, смотрю на его ноги… Вижу, как уверенно он ходит, и радуюсь за него…

Вторым моим пациентом с болезнью Бехтерева был Николай В., о котором я упоминал ранее. Его исходное состояние было более тяжелым – помимо тазобедренных, болезнь сковала и коленные суставы. Он не мог не только вставать с постели, но даже и повернуться без посторонней помощи.

Я оперировал его вначале на одном суставе, а затем, через определенный промежуток времени, на другом. После первой операции я подметил, что Николай стал хорошо – почти полностью – открывать рот. Я не мог найти объяснения этому. Потом, накопив опыт и количество наблюдений, я подметил, что совершенно закономерно увеличивается объем движений в суставах, в которых эти движения были ограничены, но в какой-то степени сохранены, после операции на другом неподвижном суставе. Позже французские ортопеды описали подобное же наблюдение. Видимо, этот эффект «развязывания» движений в таких суставах с ограниченной подвижностью зависел от общего воздействия на организм больного, связанного с оперативным вмешательством, неизбежным кровоизлиянием в ткани, наподобие того, как действует введение экстракта алоэ и других веществ, вызывающих общелечебный эффект.

Коля получил возможность передвигаться с помощью костылей, сидеть, самостоятельно вставать с постели, поворачиваться. Обычные вещи для нормального, здорового человека. Но как же они сложны для человека, которого искалечила болезнь! Он не выздоровел полностью, но жизнь его стала хоть немного легче.

Потом было еще много таких же сложных, трудных и тяжких пациентов. Я старался, как мог, облегчить их тяжкую участь, облегчить их существование, облегчить их жизнь. Многие из них до сих пор помнят меня, пишут мне, рассказывают о событиях своей жизни. И это мне очень дорого.

Я оперировал пациентов, страдающих не только болезнью Бехтерева. Оперировал больных и с различными заболеваниями суставов, в том числе и так называемыми артрозами – дегенеративными поражениями суставов.

Мне вспоминается Толя Б., двадцати с небольшим лет. У него после вывиха развился артроз тазобедренного сустава. Толя страдал от болей, движения в суставе почти полностью отсутствовали. Я настоятельно предлагал Анатолию «замкнуть» сустав, то есть оперативным путем сделать его совершенно неподвижным, что устранит боли и сделает ногу опорной, выносливой. Эту так называемую операцию артродеза мы производим у молодых людей, у которых все остальные суставы ног здоровы и профессия которых не требует обязательного сохранения подвижности в больном суставе. Эта операция особенно благоприятна для людей, занимающихся физическим трудом. Но Толя был непреклонен. Он и слушать не хотел о замыкании сустава. Он настаивал на «искусственной головке».

Я стремился разубедить Анатолия, потому что считал, да и сейчас считаю, что искусственный полусустав или целый сустав у людей молодых следует делать только тогда, когда ничто другое им не помогает, например, у пациентов с болезнью Бехтерева. Здесь выхода нет. А там, где можно у молодого пациента заменить эту операцию другой, лучше ее не делать. Как бы совершенна ни была операция внутрисуставного протезирования, но все же живая костная ткань и мертвое вещество искусственной головки не очень-то «дружат» между собой и рано или поздно может возникнуть между ними конфликт, чреватый нарушением восстановленной функции сустава. Слишком активная жизнь молодого человека, избыточные нагрузки на искусственную головку могут привести к усталостному перелому ножки протеза или головки его.

Но все-таки мне пришлось уступить Анатолию, и я прооперировал его, заменив его больную, измененную дегенеративным процессом, головку бедра акриловой.

Движения в суставе у него восстановились очень быстро и в полном объеме. Исчезли боли. Он хорошо пользовался ногой и совсем не хромал. Зная, что я готовлю фильм о результатах лечения пациентов, подвергшихся внутрисуставному протезированию, он настоял быть непременным участником его. И во время съемки старался вовсю. Он приседал на корточки. Вставал. Опять приседал. Разводил ноги в стороны. Ходил. Прыгал. Бегал. Он старался продемонстрировать наглядно, насколько хорошо восстановилась его нога. Действительно, она не отличалась от второй, здоровой ноги.

А потом Анатолий исчез с моего горизонта…

И встретились мы с ним через пятнадцать лет.

…Я узнал его сразу. Он рассказал мне, что на протяжении этих пятнадцати лет не знал никаких забот со своей ногой, забыл, что она когда-то у него болела, прекрасно пользовался ею, работал, танцевал, а при случае и плясал вприсядку. Но вот несколько дней тому назад во время пляски он почувствовал внезапную боль в суставе оперированной ноги, боль, как при переломе, – острую, пронизывающую. Сразу же «потерялись» движения в суставе. Он не смог наступить на ногу.

Я осмотрел ногу Анатолия и направил его в рентгеновский кабинет. Мои предположения подтвердились. Сломалась ножка протеза – наступил ее усталостный перелом, перелом металлической ножки от перегрузок.

Рассказал Анатолию, что сломанный протез следует удалить и все же «замкнуть» сустав. Анатолий опять категорически воспротивился этому и потребовал замены протеза на целый.

– Ну, а если вы еще раз сломаете и этот, что тогда делать? – спросил я его. Не сомневаясь ни минуты, он ответил, что тогда еще раз сделаем операцию и заменим сломанный протез на новый – третий по счету.

Я заменил сломанный протез у Анатолия на новый, целый.

Вот уже семь лет Анатолий не появляется. Хочу надеяться, что все благополучно.

Эксперимент был завершен. Со своими наблюдениями я впервые выступил на Всероссийской научной конференции ортопедов-травматологов в Ленинграде в мае тысяча девятьсот пятьдесят шестого года.

Я беспокоился за свой доклад, за то, как его встретят, так как знал, что к внутрисуставному протезированию среди «сильных мира сего» отношение отрицательное. Правда, тогда у нас в стране никто серьезно разработкой метода не занимался. Я надеялся, что своим материалом сумею доказать целесообразность этой операции для тех пациентов, у которых ничто другое эффекта не дает. Я надеялся на справедливую, объективную, деловую критику.

Наконец, открылась конференция. Повторяю, что впервые присутствовал на подобном форуме. Все меня восхищало, волновало, интересовало, все казалось значительным, необычным, торжественным. И люди. И сама обстановка. И помещение института, где работал сам Роман Романович Вреден, один из основоположников отечественной ортопедии.

Заседание открывает блестящий генерал от медицины – эрудит и умница Семен Семенович Гирголав, один из признанных военных, да, пожалуй, и гражданских травматологов. В президиуме конференции Михаил Исаакович Куслик, Тимофей Сергеевич Зацепин, Владимир Григорьевич Вайнштейн, Федор Родионович Богданов и другие представители старшего поколения отечественных ортопедов, чьи имена ассоциируются у меня с классикой моей специальности, так как ранее, чем увидеть их воочию, я многократно встречал эти имена в книгах, статьях, журналах…

Вот называют мое имя…

Я выхожу на трибуну. Обращаюсь к залу. И удивительное спокойствие нисходит на меня. Я совершенно спокоен. Исчезло волнение. Нет никакого напряжения. Голова совершенно ясная. В ней четко выстроились фразы, которые я должен произнести. А дальше все просто. Речь моя спокойна и логична. Это я четко понимаю. Контролирую свои мысли, свои движения. Показываю слайды, на которых проходят один за другим мои пациенты. Вот Гена… Вот Николай В. …Вот Толя Б. …Для меня это не просто картинки. Для меня это люди, с которыми пережито так много, что они стали родными, близкими… Это люди, судьба которых мне далеко не безразлична… Ведь про каждого из них я мог бы рассказывать бесконечно долго и не казенно – так было, так стало, – а детально не только об их физическом состоянии, о болях, о подвижности в суставах до и после операции, как это я сейчас делаю, но и об их стремлениях, душевных переживаниях, надеждах и мечтах, об их мужестве, о пережитом ими…

Очень хочется говорить об этом. Но не имею права. Язык мой должен быть бесстрастным и академичным, сухим и объективным. Только факты… Одни факты безо всякой эмоциональной окраски. Эмоциям здесь не место. А так хочется поведать собравшимся о сильной воле Николая В.! Какое мужество он проявил в ответственнейшие недели послеоперационного периода! С каким мужеством он, сжав зубы, «разрабатывал» свои новые суставы, закусив губы от боли! Да разве он один? А другие?

Вот произнесена последняя фраза. Уложился точно в отведенные для доклада минуты.

Зал молчит. Я все время чувствовал, что хорошо слушали меня… А вот что будет, когда зал заговорит? И заговорит ли он?

Заседание продолжается. Сижу на своем месте. На трибуне следующий докладчик…

Объявлен перерыв. Мои спутники поздравляют меня с хорошо сделанным докладом… Поздравляют и посторонние.

После перерыва заседание будет продолжено: ответы на вопросы и обсуждение докладов – самое важное для меня. Как воспримут то, чему я отдал столько труда, времени и сил?

И началось.

Было задано несколько малозначащих вопросов докладчикам, в том числе два вопроса мне. А потом начались выступления в прениях.

Из пятнадцати сделанных на этом заседании докладов практически обсуждался только мой. По нему выступили шестнадцать человек, и каких! И каждый с критикой! И каждый с острым словом! Вот Лазарь Ильич Шулутко, в последующем мой большой друг, к которому я питал и питаю чувство большого уважения и дружбы, со свойственным ему юмором, широкой и благожелательной улыбкой рекомендует мне не зашивать рану, а вшить в ее края замок-молнию на тот случай, когда протезы будут ломаться. Тогда будет все просто: раскрыл молнию, вытащил сломанный протез головки бедра и заменил его новым. А замок опять закрыл! Зал бурно реагирует смехом. Зал веселится. А мне не до веселья. Я готов принять деловую критику. Но зачем же так!

Последним выступил Михаил Исаакович Куслик. Спокойно и деловито разобрал мой доклад. Он заключил, что не следует отделываться шутками об услышанном. Надо взвесить. Проследить. Посмотреть, что получится в отдаленные сроки. Видимо, строгие показания позволят отобрать тех пациентов, которые получат пользу от предлагаемого докладчиком метода. Так он закончил.

Его слова были каплей бальзама, которая попала на мое израненное предыдущими выступлениями сердце…

И еще Иван Леонтьевич Крупко, тогда полковник медицинской службы, позже медицинский генерал, пригласил меня к себе в клинику рассказать о внутрисуставном протезировании.

Исполнилось двадцать лет после описанного мною. Почти каждый год бываю в этом зале, а забыть первого своего выступления, вернее реакции на него, не могу.

Теперь бы я отнесся к такой критике по-иному. Считал бы, что мой доклад получил блестящую оценку. Ведь людям, даже ведущим специалистам, сказать было нечего. Не было ни опыта, ни знаний, за исключением литературных, в этой области. Вот и свели все к шутке. А тогда? Тогда я был убит неудачей…

Случившееся заставило еще раз строго и трезво оглядеться… Основным выводом, который я сделал для себя, было убеждение в том, что, несомненно, внутрисуставное протезирование – нужный и полезный метод лечения некоторых болезней тазобедренного сустава, что его следует еще более активно разрабатывать и внедрять в клинику. Однако требуются строгие, продуманные и обоснованные показания, чтобы доказать полезность и целесообразность этого метода. Я хорошо понял, что смогу доказать полезность и целесообразность внутрисуставного протезирования тазобедренного сустава только тогда, когда докажу его эффективность для больных, которым все другие существующие методы лечения пользы не принесли.

И клиника стала заполняться тяжелейшими больными. В основном, это были молодые люди.

До сих пор перед моими глазами стоят Павлик К. и Лиля М., у которых из всех суставов туловища движения сохранились только в локтевых да, частично, в пальцах кисти. Они страдали анкилозирующим полиартритом с детских лет. Маленькие, тщедушные, внешне не соответствующие своему возрасту и кажущиеся подростками, они беспомощно лежали на постели с неподвижными, искривленными болезнью ногами и руками. Прежде чем вернуть подвижность их давно замершим тазобедренным суставам, требовалось до десятка других операций на других отделах рук и ног.

В июне 1977 года Павлик К. сообщил мне, что у него все благополучно, что он свободно передвигается, много ходит, что у него хорошая семья, дети. Это через двадцать с лишним лет после операции.

Внезапно заболела старшая сестра клиники Ольга Васильевна Озерова. Всегда энергичная, подвижная, не знающая покоя, она твердо «правила» в клинике, отлично выполняла свои обязанности. Авторитет ее был общепризнанным и бесспорным… И вдруг Ольга Васильевна стала жаловаться на боли в правом бедре. Вначале она не придавала им значения. Но боли становились сильнее. Сделали рентгеновский снимок и обнаружили большую опухоль в толще бедренной кости. Опухоль относилась к числу так называемых энхондром – хрящевых опухолей, располагающихся в толще кости. Первично доброкачественные, эти опухоли в определенном проценте случаев могут превращаться в злокачественные, поэтому подлежат обязательному удалению.

У Ольги Васильевны опухоль, разрастаясь в толще бедренной кости, разрушила значительную часть костной ткани. Постоянные боли, невозможность пользоваться ногой и обнаруженная опухоль требовали решительного оперативного вмешательства. Решая вопрос о характере предстоящей операции, профессор Шнейдер высказался в пользу удаления верхней трети бедренной кости вместе с головкой и шейкой бедра. Решено было заменить удаляемую часть пораженной опухолевым процессом кости акриловым протезом.

Мы с Алексеем Николаевичем Сурановым занялись изготовлением такого протеза. Его размеры и форма были уточнены по рентгеновскому снимку с учетом проекционного увеличения изображения на нем. Была отлита специальная пресс-форма и изготовлены два экземпляра акрилового протеза на ножке из нержавеющей стали, которые своим внешним видом и размерами соответствовали отделу бедренной кости, подлежащему удалению.

Оперировал Ольгу Васильевну Симон Леонтьевич. Я участвовал в операции в качестве первого ассистента…

Вот уже двадцать лет оперированная правая нога Ольги Васильевны является опорной, ведущей ногой, так как вторая – левая нога поражена трофической язвой – хронической незаживающей раной. Ольга Васильевна ведет домашнее хозяйство. Она воспитала внука, доведя его до института. Она удовлетворительно передвигается без посторонней помощи…

Экспериментальные исследования были завершены. Накопилось достаточное количество клинических наблюдений. Можно было приступать к некоторым обобщениям и выводам. Работа в клинике занимала все мое время. Писал ночами. Мало спал. Дело дошло до того, что я перестал чувствовать разницу между ночью и днем. На основании проделанной работы я писал монографию – первую у нас в стране по внутрисуставному протезированию тазобедренного сустава. Свои наблюдения и исследования оформлял и в виде докторской диссертации.

И повседневная работа в клинике. Пациенты. Операции. Текущие дела. А дома письменный стол. Две рукописи. Специальная литература. Художественная литература.

Несомненно, что держался я нервным перевозбуждением, которое давало мне силы для всего этого. И когда сил уже не было и нужен был какой-то перерыв, разрядка, я приходил к Вениамину Захаровичу Котляру. Это могло быть вечером, в полночь или глубокой ночью.

Наша дружба была, как говорил М. Светлов, «понятием круглосуточным». Добрым словом, шуткой, а то и просто молчанием он помогал мне прийти в себя, отдохнуть.

К началу 1958 года я сдал рукопись монографии в издательство. К середине этого же года на 1500 страницах машинописи был закончен черновой вариант докторской диссертации. Я отвез его в Москву своему научному консультанту, академику Николаю Николаевичу Приорову.

По возвращении домой решил немного передохнуть от слишком интенсивной работы последних лет… И потерялся. Не знал, куда девать свое время. Мне не хватало прежнего напряжения. Тосковал по законченным рукописям, по исследованиям, по нехватке времени. Его вдруг оказалось слишком много.

Выручили книги. Запоем читал абсолютно все, что попадало под руки.

Прошли первые недели. И опять стало не хватать времени. Пришла типографская корректура, началась работа с редактором, художником. Стал еще раз перепроверять рукопись своей докторской… И повседневная работа…

А тут меня вызвал директор института и предложил принять руководство клиникой. Мои просьбы подождать немного, дать возможность хотя бы завершить докторскую и представить ее к защите не были приняты во внимание. Приказом «впредь до избрания по конкурсу» я был назначен руководителем клиники ортопедии и травматологии.

Так я пришел к руководству клиникой, той самой клиникой, в которую немногим более десяти лет тому назад пришел молодым, начинающим врачом. Было мне тогда тридцать семь лет.

В 1959 году, когда диссертация была оформлена, я позвонил в Томск своему первому оппоненту при защите кандидатской диссертации – профессору Венгеровскому. Представившись ему, спросил, помнит ли он меня и не согласится ли быть первым оппонентом моей докторской диссертации? Он ответил, что «отлично помнит шейку бедра» и с удовольствием будет оппонировать мне. Его ответ решил все. Утром я улетел в Томск.

Вернувшись домой, я стал готовиться к предстоящей защите. Меня очень заботило, как в течение отпущенных для защиты двадцати минут смогу изложить весь тот большой экспериментальный и клинический материал, которым располагал. Дело еще осложнялось тем, что в общем-то довольно специальный, специфический вопрос я должен был излагать перед Советом, в составе которого было много людей, далеких от этого вопроса.

Было решено попытаться снять небольшой пятнадцатиминутный кинофильм, в котором можно было бы наглядно отобразить все то, что было сделано. Не рассказать, а показать! Не зря же народная мудрость гласит, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Такой фильм помог отснять заведующий фотолабораторией Василий Романович Качанов. Этот фильм и до сих пор хранится у меня. Когда я читаю студентам патологию тазобедренного сустава, то демонстрирую этот фильм. И всегда невольно вспоминаю те времена. И людей, окружавших меня в те, теперь далекие годы! К этому времени под моим руководством уже выполнялись три кандидатские диссертации.

Самым первым моим диссертантом был Юрий Михайлович Прохоров. Он работал ординатором в отделении городской больницы, которым руководил доктор Котляр. Вениамин Захарович привел его ко мне и настоял на том, чтобы я руководил его работой. Работа Юрия Михайловича была посвящена оперативному лечению так называемых вертельных переломов бедра – переломов бедренной кости в области верхнего конца бедра – разновидности переломов шейки бедра, встречающихся у очень старых людей. Он успешно работал и проявил достаточную смекалку и хорошую выдумку. Предложил гвоздь своей конструкции. Он успешно лечил этих трудных пациентов. Сейчас Прохоров – доцент кафедры факультетской хирургии нашего института.

Вторым моим диссертантом к тому времени стал Эдвард Александрович Рамих. О нем я скажу несколько позже. Я хочу лишь подчеркнуть, что диссертация Рамиха была знаменательна тем, что явилась первой в большой серии работ, посвященных патологии позвоночника, которой я посвятил себя.

Третьим моим диссертантом была Вера Ивановна Летина. Я предложил ей заняться костной пластикой на задних отделах позвоночника. Она провела очень интересную по тем временам работу, сочетавшую в себе исследования на животных и наблюдения в клинике, успешно защитила ее и стала кандидатом наук. До сих пор она является моим помощником. Позднее В. И. Летина соберет уникальный материал по сколиотической болезни и оформит его в качестве докторской диссертации.

В начале апреля я был вызван на защиту диссертации. Впервые в истории Томска защита докторской диссертации строилась на показе кинофильма. Кинолента помогла мне доходчиво показать сделанное мной, показать хоть какой-то выход для тяжелейших пациентов, с которыми практически имеют дело врачи всех специальностей.

Вопросов не было.

Выступили оппоненты.

А затем тайное голосование. Решающие минуты. Итог многолетней работы. Признание или непризнание моей научной состоятельности, научной зрелости. Минуты крайнего напряжения!

Все голосовали «за». Мне была присуждена ученая степень доктора медицинских наук.

Через несколько месяцев Высшая Аттестационная Комиссия утвердила меня в ученом звании доктора медицинских наук. Спустя полтора года мне было присвоено звание профессора.

Тем самым я формально достиг той высшей ступени, которая давала право на руководство клиникой, право самостоятельного творчества, право избрать самостоятельное направление в науке…

Таким направлением стали болезни и повреждения позвоночника. С увлечением я работал в области патологии позвоночника. Вокруг этой проблемы удалось сплотить весь коллектив клиники. Круг работ по патологии позвоночника расширялся…

В декабре 1961 года я был приглашен с докладом в Ученый Совет Центрального института травматологии и ортопедии в Москву. Почти два часа меня слушали, а окончание доклада встретили аплодисментами.

Наряду с руководством клиникой ортопедии и травматологии я возглавил научную работу в масштабах всего института.

Институт стал набирать научный потенциал. Вскоре он крепко утвердился как научное учреждение, могущее решать серьезные научные проблемы, стал ведущим в стране по проблеме патологии позвоночника.

С 1967 года основной моей должностью стало заведование кафедрой ортопедии и травматологии Новосибирского медицинского института, совместительством – должность заместителя директора по науке и на общественных началах – руководство клиникой ортопедии и травматологии.

Фактически же все оставалось по-прежнему. Лишь прибавилась работа со студентами… В 1971 году я был освобожден от должности заместителя директора по науке.

МОЯ СПЕЦИАЛЬНОСТЬ

Видимо, пора рассказать более подробно о моей специальности. Кое-какое представление о ней складывается из предыдущего повествования, но этого недостаточно.

Слово «ортопедия» дословно переводится как «прямое дитя». А слово «травматология» означает «учение о повреждениях». Следовательно, смысл специальности заложен уже в ее названии. Ортопедия и травматология изучают различные аспекты повреждений и заболеваний органов опоры и движения и делают все для того, чтобы наши дети и взрослые были физически здоровыми и развитыми, хорошо и гармонично сложенными. Видимо, по этой причине более двухсот лет тому назад французский врач Николя Андри предложил считать эмблемой этой специальности молодое, растущее деревце, искривленный ствол которого привязан к ровному, как струна, колышку. Направляя рост искривленного ствола, он должен выпрямить деревце и сделать его здоровым.

Эта эмблема символична! Как внимательный садовник заботится о растущем деревце с искривленным болезнью стволом, так и врач-ортопед должен заботиться о своих пациентах.

Именно в раннем детском возрасте, когда организм ребенка пластичен и податлив, следует начинать лечение. Тогда и успех более вероятен, более устойчив!

Ортопедия и травматология отличаются от других хирургических специальностей целым рядом особенностей. Пациенту недостаточно, если он будет избавлен от болей и страданий, если будет возвращена утраченная функция пораженному болезнью органу. Ему настоятельно необходимо, чтобы пораженной части туловища была возвращена нормальная форма, свойственная здоровому человеческому телу. Поясню свою мысль…

Когда хирург лечит больного по поводу острого аппендицита, он удаляет отросток кишки, не заботясь о том, как в последующем будет выглядеть кишечник. Когда хирург лечит больного по поводу язвенной болезни и удаляет часть больного желудка или даже весь желудок, он не заботится о том, как внешне будет выглядеть оставшаяся часть желудка, лишь бы она работала хорошо, позволяла больному нормально питаться и не причиняла болей.

В упомянутых выше примерах, да и во многих других, когда оперативное вмешательство производится на органах, не имеющих отношения к формированию внешнего вида человека, ни пациента, ни врача не беспокоит то, что больной орган или его часть удалены или под воздействием лечебного оперативного вмешательства изменили свою форму, внешний вид. Все это скрыто в глубине человеческого тела. Ведь ни у кого не возникнет мысли назвать человека с удаленным аппендиксом инвалидом, калекой.

Ну, а в нашей специальности?

Если удален даже только один большой палец стопы, человек начинает хромать, так как значительно ухудшилась опорность его ноги. Раз он хромает – он инвалид, калека. Этого не скроешь. Если при переломе костей ноги отломки будут сопоставлены неточно, то, несмотря на восстановление подвижности в ноге и ее опорности, останется хромота, из-за которой человек не будет чувствовать себя полноценным, а окружающие будут воспринимать его как инвалида. Если доброкачественная опухоль поразила часть бедренной кости, нельзя ограничиться удалением части кости, пораженной опухолью. Нога укоротится, изменит свою форму. Человек будет хромать, станет физически неполноценным. Значит, в этом случае необходимо не только удалить часть кости, которую поразила болезнь, но и восстановить длину бедра и его форму.

Следовательно, в нашей специальности недостаточно избавить человека от болей и вернуть органу функцию. Необходимо еще сохранить или восстановить нормальную анатомическую форму и внешний вид пораженного органа!

Что это так, я хорошо знаю из общения со своими пациентами, особенно молодыми. А их, молодых, очень много. Они готовы на любые испытания. Они готовы бесчисленное количество раз подвергнуться оперативному вмешательству, лишь бы любой ценой избавиться от физического недостатка, которым они страдают, и стать похожими на обычных людей. Невозможно забыть этих полных мольбы просящих глаз, готовности все перенести, перетерпеть ради того, чтобы стать похожим на обычного человека.

Вот приходит девушка-подросток. Жестокая болезнь искорежила ее туловище. Она жалуется на боли, усталость, бессонницу. И множество всяких других жалоб, которых не должно быть при этой болезни. И когда на прямой вопрос сказать честно, почему она пришла ко мне, она с глазами, полными слез, отвечает, что привело ее стремление хоть немного походить на людей обычных! А сколько же их приходит каждый день?! Девушек и юношей, молодых женщин и мужчин, пожилых людей! И всех их, в первую очередь, приводит ко мне желание походить на обычных людей.

Я хирург ортопед-травматолог, лечу больных с различными заболеваниями и повреждениями органов опоры и движения: костей, суставов, мышц, сухожилий, конечностей, лопатки, ключицы, таза, грудной клетки и позвоночника.

Все эти анатомические образования и органы играют колоссальную роль в жизни человека.

Череп поддерживает форму головного мозга и защищает его от внешних механических воздействий.

Грудная клетка представляет собою вместилище для сердца, легких, пищевода, трахеи и других органов. Она защищает их от вредных внешних воздействий, осуществляет дыхательную функцию.

Грудная клетка часто подвержена повреждениям. Ребра, образующие ее каркас и придающие ей форму и прочность, подвергаются переломам. Они ломаются от механического насилия, прилагаемого к грудной клетке: при падении, автомобильных катастрофах, обвалах. Если сломаны одно, два ребра, то это, чаще всего, не представляет опасности для пострадавшего человека и требует несложного лечения. Множественные переломы ребер приводят к серьезному расстройству дыхания, так как нарушается нормальная подвижность стенок грудной клетки, от чего во многом зависит правильная работа легких. И тогда жизнь пострадавшего находится в опасности и необходима срочная помощь ортопеда-травматолога. Помимо таких закрытых повреждений грудной клетки в обычной жизни встречаются так называемые открытые повреждения, возникающие чаще всего вследствие ранения ножом. Тяжесть такого повреждения определяется тем, ранило ли лезвие ножа только ткани передней стенки грудной клетки или еще и прилежащие органы. Вы помните пастушка Митю, о котором я рассказывал? Вот у него было открытое ранение грудной клетки, сочетавшееся с ранением прилежащего сердца. Может быть ранено легкое. Может быть ранен пищевод, трахея, крупный кровеносный сосуд и другие органы грудной клетки. Может быть ранен грудной проток. В зависимости от того, какой орган ранен, определяется и тяжесть состояния больного, а также исход ранения. Но и ранение только грудной стенки, проникающее в грудную полость, приводит к расстройству дыхания.

Часто встречаются переломы ключицы. Ключица взрослого человека – это довольно прочная кость, округлая в сечении, имеющая форму латинской буквы «S». Она в виде распорки вставлена между рукояткой грудины и наружне-верхним краем лопатки. Именно ключица придает надплечьям, которые в обыденной жизни неправильно называют плечами, разворот, ширину («косая сажень в плечах»!) и дает руке возможность правильно работать. При переломах ключицы нарушается нормальная работа всей руки. Иногда при переломах ключицы могут оказаться ранеными подключичные артерии, и вена, и даже стволы плечевого сплетения.

В плечевом суставе чаще, чем в каком-либо другом, случаются вывихи. Это объясняется наличием в суставе большой округлой головки и относительно мелкой впадины лопатки, с одной стороны, а с другой – большой амплитудой движения, совершаемого в этом суставе. Обычно вывих происходит под воздействием значительного внешнего насилия – падения, удара значительной силы. После такого вывиха в последующем могут появляться вывихи от минимальных усилий: от обычного простого движения в этом суставе, отведения руки, незначительного поворота ее. Это уже не травматический вывих, а так называемый привычный вывих, который часто встречается.

Плечо, предплечье, кисть очень часто могут быть повреждены в обычной жизни: в процессе труда, во время занятий спортом и т, д. Частота повреждений руки объясняется тем, что именно рука является тем органом человеческого тела, который непосредственно контактирует с окружающими человека предметами внешней среды, именно рука участвует в трудовых процессах.

Должен сказать, что рука, и особенно кисть, в ортопедо-травматологической клинике пользуется привилегированным положением. Оно определяется важностью сохранения полноценной кисти при лечении ее по поводу различных повреждений и заболеваний, а также значительными трудностями лечения. Те методы лечения, которые приемлемы для других отделов человеческого тела, оказываются недостаточными, малоэффективными для кисти. Так, скажем, в результате ранения возник дефект кожи на предплечье или на бедре. Для мало-мальски квалифицированного хирурга-травматолога лечение такого дефекта не представляет каких-либо трудностей. Методом пересадки кожи, которая берется со здоровых отделов, этот дефект легко закрывается. А вот если такой дефект возник на кончике пальца – его закрытие перерастает в сложнейшую, тончайшую операцию. Ведь кончик пальца – это орган осязания. Чтобы сохранить его, на рану следует пересадить такой лоскут кожи, который был бы чувствительным к восприятию, как обычная, нормальная кожа ладонной поверхности пальцев. А достигнуть этого можно только в том случае, если пересаживаемый лоскут кожи сохранит свои нервные связи.

Среди заболеваний кисти встречается так называемая контрактура Дюпюитрена, названная так по имени врача, который описал его. Это заболевание чаще всего возникает у скрипачей, пианистов и других людей, профессия которых связана с движениями кисти и пальцев. Болезнь возникает медленно, незаметно для человека. На ладони кисти появляются уплотнения, которые постепенно ограничивают возможность разгибания пальцев. Они теряют свою подвижность. Суть заболевания в том, что расположенная под кожей ладони соединительнотканная фиброзная пластинка, так называемый ладонный апоневроз, перерождается и теряет свою эластичность: утолщается, сморщивается, стягивает ладонь и пальцы. Особенно трудно приходится тем людям, у которых оказываются пораженными обе кисти. Тогда необходимо оперативное лечение, которое приводит к восстановлению утраченных движений в пальцах и кисти.

Невозможно перечислить все те беды, которые в процессе человеческой жизни могут обрушиться на кисть. Человек вдруг замечает, что пальцы не слушаются его. При сгибании и разгибании один из них, согнувшись до определенного угла, далее не сгибается из-за какого-то препятствия. Это так называемый стенозирующий лигаментит: кольцевидная связка, через которую проходят сухожилья каждого пальца, на этом пальце в силу своего болезненного состояния начинает утолщаться, что приводит к уменьшению ее просвета. В этом суженном просвете кольцевидной связки и ущемляется сухожилие.

Вот еще одно заболевание. Пианистка, недавно закончившая консерваторию, не может работать. Через пять-десять минут после начала игры появляются нетерпимые боли в ладонной поверхности предплечья, а пальцы сводит судорога и они теряют силу. Это так называемый тендовагинит – воспаление сухожильных оболочек. Эта болезнь, склонная к повторениям – рецидивам, может привести к тому, что пианистка должна будет бросить свою любимую работу.

Чтобы закончить рассказ о верхней конечности человека, должен упомянуть еще о лопатке, которая наряду с ключицей участвует в образовании плечевого пояса и образует впадину плечевого сустава. Лопатка реже подвергается повреждениям, так как защищена мышцами, покрывающими ее снаружи и изнутри.

Таз человека является мощным и крепким костным кольцом, которое как бы объединяет нижние конечности человека – его ноги – с туловищем. Это тазовое кольцо является очень прочным и способным выдерживать значительные нагрузки. Еще в начале нашего столетия повреждения таза насчитывались единицами, так как встречались крайне редко. Редко человек сталкивался в процессе своей жизни и работы с такими усилиями, которые могли бы преодолеть прочность тазового кольца. Но вот в нашу жизнь все увереннее и настоятельнее внедряется индустриализация. И на работе появляются мощные машины, которые способны развивать значительные усилия. И на наших улицах появляется все большее и большее количество автомобилей. И не просто автомобилей. А все более мощных, со вее большими и большими скоростями. И мотоциклы. И поезда с большой скоростью. И троллейбусы. И трамваи.

И в быту, в повседневной жизни, и на работе, и на улице человек все больше и больше «сталкивается» с механизмами, моторами, скоростями, быстро передвигающимися массами, которые угрожают ему. И в тех случаях, а их становится все больше и больше, когда такая угроза реализуется и насилие прилагается к области таза, его прочность не в состоянии противостоять ему и таз ломается.

Чем больше врачи ортопеды-травматологи стали сталкиваться с переломами костей таза, тем лучше стали понимать те процессы, которые происходят в человеческом организме при этих повреждениях.

Было время, когда люди наивно полагали, что сломанная кость таит в себе чисто механические, опорные нарушения, и проводили аналогию с целой и сломанной палкой. Ну что же, сломалась тазовая кость! Нарушилась целость монолита тазового кольца! Нарушилась опора головки бедра в таз! Ну и все! Полежит человек положенное ему количество дней и недель. Срастется сломанная тазовая кость, и все восстановится!

А в жизни получалось не так. Чем тяжелее перелом таза, тем чаще люди гибнут от шока. Шок – это особое состояние человеческого организма, которое порождается нарушением жизненно важных функций его и возникает при травме. «Шок» – слово английское и в переводе на русский язык означает «удар». При шоке нарушаются кровообращение, дыхание, деятельность мозга. Слаженная, отрегулированная работа систем человеческих органов начинает давать перебои вследствие обрушивающегося на них удара.

Одной из серьезных причин возникновения шока является кровопотеря. Чем больше кровопотеря, тем тяжелее шок. Шок, возникающий на почве кровопотери, так называемый геморрагический шок (геморрагия – кровопотеря, кровоизлияние), имеет свои особенности, свои оттенки. Шок при тяжелых переломах таза имеет симптомы выраженного геморрагического шока.

Вот и выяснилось, что при переломах любой кости возникает кровотечение. Но оно не видно, так как происходит в толщу тканей, окружающих сломанную кость. При переломе такой кости, как бедро, кровопотеря внутрь тканей составляет до литра крови.

При переломах тазовой кости, особенно ее задних отделов, возникает очень большое кровотечение. В течение очень короткого времени человек с таким переломом таза может потерять три-четыре литра крови, а то и больше. Если же учесть, что в организме человека среднего роста и веса циркулирует около шести литров крови, то кровопотеря в 3-4 литра представляется катастрофичной, ставящей его на грань жизни и смерти. Но этого мало. Оказалось, что кровотечение при переломах таза и по темпам кровопотери приближается к кровопотере, которая возникает при повреждениях крупных, магистральных сосудов, ну, скажем, таких, как бедренные или подвздошные артерии.

Как же можно объяснить, что при переломе тазовой кости возникает обильное кровотечение? Очень просто. Тазовая кость – губчатая, в ней имеется большое количество мелких кровеносных сосудов. Суммарное кровотечение из множества мелких сосудов и дает эффект повреждения сосуда большого калибра. Кроме того, вокруг таза имеется большое количество сосудистых сплетений, которые обволакивают тазовую кость снаружи и изнутри. При переломе таза часть этих сплетений повреждается. Из них возникает кровотечение. Да и мышцы, окружающие тазовую кость, тоже частично повреждаются. А мышцы – это всегда кровеносные сосуды, т. к. мышечная ткань хорошо снабжается кровью. Таким образом, при переломе тазовой кости возникает кровотечение из кости, сплетений и мышц. Причем в первые дни после перелома кровь теряет способность свертываться. Чтобы восстановить эту способность, следует вводить лекарственные вещества, повышающие свертываемость крови, например, эпсилон-амино-капроновую кислоту.

Восполнить кровопотерю можно переливанием крови в больших количествах и в очень быстром темпе вливания. Выживали те пострадавшие, которым в минуту вливалось не менее ста миллилитров консервированной крови. Это много. Эго – шесть литров в час.

О корневом суставе ноги – тазобедренном суставе – я уже рассказывал. Хотел бы еще дополнить, что переломами шейки бедра и болезнью Бехтерева не исчерпываются те беды, которые обрушиваются на этот важнейший «шарнир» человеческого тела. Многие болезни поражают этот сустав. Среди них важное место занимают так называемые врожденные вывихи бедра. Хотя это и врожденное заболевание, оно не обязательно – его можно и нужно предупреждать! Это очень важно. Суть его в том, что в силу не всегда понятных причин нормальное развитие элементов тазобедренного сустава у ребенка во внутриутробном периоде его развития вдруг задерживается и начинает отставать. Это отставание выражается в том, что впадина, с которой сочленяется головка бедра, оказывается мелкой, вытянутой, напоминающей собачье ухо. Головка бедра не вмещается в эту мелкую впадину, не имеет достаточного упора в нее и имеет тенденцию к выхождению из впадины. Вот с такими врожденными отклонениями от нормы и рождается ребенок. Вывиха, как такового, нет. Есть условия для его возникновения. И вот если эти изменения в тазобедренном суставе, которые мы называем дисплазией (недоразвитие), остаются незамеченными, то, когда ребенок начинает ходить, у него разовьется вывих. Недостаточно удерживаемая в вертлужной впадине головка из-за недоразвития крыши впадины под воздействием вертикальных нагрузок на ногу начинает смещаться вверх, и возникает вывих.

Очень интересно, что врожденные вывихи бедра встречаются неравномерно на свете. Так, их почти нет у японцев, у китайцев. В европейских странах они встречаются примерно в одном проценте. А вот в Грузии этот процент увеличивается до восьми. А у селькупов, живущих на Приобском Севере, почти половина девочек страдает врожденным вывихом. Настолько давно и массово встречаются врожденные вывихи у селькупов, что традиционно наиболее желанной и красивой невестой в недалеком прошлом считалась у них девушка с двухсторонним вывихом бедра!

Чем определяется такое распределение частоты врожденных вывихов? Что это – генетическая обусловленность, фатально неизбежная? Нет. Ничего подобного! Исследования наших отечественных ученых убедительно показали, что фатальности здесь нет. А зависит частота и отсутствие вывихов от того, как обращаются родители с новорожденными в первые дни, недели и месяцы их жизни.

В странах Востока новорожденных детишек с первых дней их жизни матери носят на спине. При этом ребенок как бы охватывает своими ножками спину матери, а это приводит к тому, что ножки ребенка постоянно разведены в стороны. А при отведении бедер головка бедра центрируется в вертлужной впадине. Благодаря ранней и постоянной центрации головки бедра в недоразвитую вертлужную впадину, последняя под влиянием такой центрации начинает правильно развиваться, и в конечном итоге устраняется бывшее недоразвитие впадины. Следовательно, условия для возникновения вывиха исчезают. И к моменту, когда ребенок становится на свои ножки, вывих возникнуть не может – условия для его возникновения ликвидировались!

А в Грузии с древнейших времен было принято содержать новорожденных в специальной деревянной люльке – «аквани». В этой люльке новорожденный лежит на спине, а его сведенные к средней линии ножки прикреплены специальными ремешками ко дну этой люльки. Прикреплены в том положении, которое способствует отхождению верхних отделов бедер от таза, то есть выхождению головки бедра из вертлужной впадины. Короче говоря, такие условия содержания новорожденных способствуют тому, чтобы дисплазия перешла в вывих. Это и происходит в конечном итоге. Происходит по той простой причине, что не создается центрация головки, а, наоборот, создается децентрация ее. Диспластический сустав не восстанавливается до нормального, как это бывает при ранней центрации головки, а, наоборот, дисплазия его усугубляется. К моменту вставания на ножки у такого ребенка головка бедра по величине и форме не соответствует вертлужной впадине. Крыша вертлужной впадины отсутствует. Следовательно, нет хорошего упора головки бедра в таз. И вот при каждом шаге ребенка постепенно головка смещается кверху и полностью выходит из вертлужной впадины. Возникает вывих.

Только так объясняется частота вывихов в одних местностях земного шара и их редкость в других.

А это крайне важно! Раз нет фатальности (ведь вывих-то врожденный!), значит, с ним, с этим довольно распространенным заболеванием, можно бороться. Его можно предотвращать. И действительно можно. И этим занимается тоже врач ортопед-травматолог!

К великому сожалению, несмотря на все профилактические меры, которые широко проводятся в нашей стране, все же какое-то количество детей с дисплазией тазобедренного сустава превращается в пациентов с врожденным вывихом бедра.

Если лечение врожденного вывиха начато рано, в первые годы жизни ребенка, тогда можно рассчитывать на успех. Если же этот срок пропущен, то лечение чрезвычайно трудно, а исход может быть печальным.

В арсенале ортопедо-травматологической клиники существует большое количество самых различных методов оперативного лечения врожденных вывихов бедра, из которых подбирается тот, который наиболее целесообразен и полезен данному пациенту. Но важнее профилактические меры по выявлению детей с дисплазией тазобедренного сустава в родильных домах.

Кстати, я говорил о важности центрации головки бедра в вертлужную впадину при дисплазии тазобедренного сустава, о важности разведения бедер. Так вот оказалось, что об этом знали в глубокой древности. В Армении при раскопках были найдены керамические вазы с рисунками. На одной вазе был изображен худой, тощий ослик, верхом на котором сидит юноша. Ноги этого юноши вблизи стоп под брюхом ослика связаны веревкой. На другой вазе тот же ослик изображен у ведра с водой с раздутым, увеличенным в объеме животом, как это бывает у животных, которые выпьют большое количество воды. Долгое время не могли понять, что же изображено на этих вазах, не могли разгадать суть этих изображений. Но вот, сопоставив изображения на вазах со сведениями, добытыми из древних армянских рукописей, установили, что на вазах изображен метод лечения врожденных вывихов бедра в древней Армении. Как же лечили в те времена врожденный вывих бедра?

Ослика в течение семи дней кормили соленой пищей и не давали ему воды. Естественно, что под влиянием такого пищевого «режима» он тощал и страдал от жажды. А на восьмой день на него верхом садили пациента, страдающего врожденным вывихом бедра. Ноги этого пациента в области щиколоток связывали веревкой под брюхом ослика.

Ослика со всадником-пациентом подводили к колоде с водой и давали пить вволю. Под воздействием выпитой воды брюхо ослика раздувалось, увеличивалось в объеме. Это приводило к тому, что бедра пациента подвергались медленному, постепенному разведению в стороны, а следовательно – центрации головок и вправлению их во впадину.

Таким образом, принципы профилактики и лечения врожденного вывиха бедра, которые положены в основу всех современных методов и способов, были предложены в далекой древности народной мудростью!

И еще один вывод из рассказанного мною. Широко распространенное пеленание новорожденных порочно и вредно. Вспомните люльку «аквани» и количество врожденных вывихов бедра в Грузии, вернее, в Грузии прошлых лет! Ведь пеленание создает те же взаимоотношения между головками бедер и вертлужными впадинами, что и люлька «аквани».

Говоря о тазобедренном суставе, я не могу не коснуться проблемы дегенеративного поражения этого сустава – артроза, или, как его называют в специальной литературе, «коксартроза». Артроз возникает после врожденного вывиха бедра, после различных воспалительных заболеваний суставов, после повторных мелких повреждений, после одномоментной значительной травмы, в результате общих заболеваний организма и т. д. Таким образом, артроз является финалом самых разнообразных болезней суставов, в том числе и тазобедренного. Печальна участь людей, страдающих этой болезнью. Ограничение подвижности, боли в ноге при движениях, среди ночи, невозможность опереться на ногу, хромота, искривление туловища, общая и профессиональная инвалидность – вот что такое коксартроз. Не всегда врачу понятна причина возникновения болезни, поэтому нет и надежного метода лечения. Все существующие сейчас оперативные и неоперативные методы не удовлетворяют специалистов. Одним из способов лечения артрозов тазобедренного сустава является внутрисуставное протезирование.

Переломы костей бедра и голени встречаются очень часто, в самых различных возрастных группах. В лечении их ортопедия и травматология достигла значительных успехов.

Перелом самой крупной в организме человека бедренной кости в недалеком прошлом лечили или длительным постельным пребыванием больного, поврежденная нога которого удерживалась в нужном положении системой тяг и грузов, или большой, весящей около пуда, гипсовой повязкой. Сегодня такой перелом в большинстве случаев мы лечим оперативно. Операция заключается в том, что отломки этой кости соединяются большим и прочным металлическим стержнем из особых марок нержавеющей стали или титана, который проводится через толщу этих отломков. Через десять-двенадцать дней пациент может встать на ноги и приступать на поврежденную ногу. Через определенное время отломки кости, удерживаемые в нужном положении металлическим гвоздем, хорошо и прочно срастаются, а гвоздь за ненадобностью удаляется.

Хорошим методом лечения некоторых видов переломов костей ноги является метод, разработанный курганским ортопедом-травматологом Г. А. Илизаровым, при котором отломки кости удерживаются наружными металлическими стержнями, прикрепляющимися к ним. Этот метод с помощью аппарата Г. А. Илизарова позволяет успешно лечить и другие болезни костей и суставов.

Повреждения и болезни коленного сустава характерны для спортсменов и артистов балета. Неимоверные перегрузки, которые испытывает коленный сустав этих людей, приводят к срыву гармоничной деятельности этого самого сложного в человеческом организме сустава.

Особенно часто повреждаются мениски сустава. Мениски – это хрящеподобные образования в форме полулуний, залегающие между бедренной и большой берцовой костями. Они являются как бы прокладками, которые обеспечивают идеальное прилегание суставного конца одной кости к суставному концу другой. Очень часто эти прокладки не выдерживают перегрузок и рвутся. Тогда их разорванные концы ущемляются между костными суставными концами и вызывают резкую боль, неподвижность в суставе и невозможность пользоваться ногой.

Нередко разрываются и связки коленного сустава. Вместо связок врачи используют лавсан. Ленты из лавсана заменяют человеку разорванные связки и являются теми запасными частями, которые не были отпущены человеку при его создании.

На протяжении многих лет деятельность ортопеда-травматолога ограничивалась лечением повреждений и заболеваний рук и ног. Болезни позвоночника лечили другими, неоперативными методами: массажем, гимнастикой, ношением корсетов и аппаратов, природными факторами на курортах. Это было вызвано тем, что операции на позвоночнике до последнего времени были весьма рискованными и опасными, что объясняется местоположением позвоночника и функциями, которые он выполняет. Располагаясь в центре человеческого тела, позвоночник несет функцию опоры. Он является тем становым хребтом, вокруг которого формируются и группируются все другие органы. Позвоночник является и органом движения. Благодаря подвижности и эластичности его человек совершает бесчисленное многообразие движений.

Кроме того, позвоночник – совершеннейший биологический амортизатор, смягчающий любое движение человеческого тела, а также вместилище для спинного мозга.

Располагаясь в центре, позвоночник окружен жизненно важными образованиями, повреждение которых равносильно гибели человека. В области шеи к нему примыкают крупнейшие кровеносные магистрали, которые обеспечивают головной мозг кислородом и питательными веществами. Здесь же располагаются трахея и пищевод, глотка и гортань, щитовидная и паращитовидные железы, нервные стволы, идущие к диафрагме и сердцу.

В грудном отделе к позвоночнику тесно примыкают сердечная сорочка и сердце, дуга аорты и сама аорта, грудной отдел пищевода и трахеи, основные бронхи, легкие и их корни, грудной проток.

В поясничном и пояснично-крестцовом отделах к нему примыкают брюшная аорта, подвздошные артерии и вены. Все это магистрали – основные пути, по которым к ногам и тазу притекает кровь, насыщенная кислородом и питательными веществами, и оттекает отработанная, насыщенная тканевыми шлаками и углекислотой. Это такие кровеносные сосуды, к которым самые опытные, самые искушенные хирурги относятся с почтением и уважением. Более восьмисот раз в своей хирургической жизни я имел с ними дело и всегда испытывал трепет от их анатомического величия, от их могущества, от сознания того, что в них широчайшей струей течет живительная кровь, без которой жизнь человека немыслима. Видимо, этим объясняется испытываемое всякий раз беспокойство за судьбу пациента, когда кровеносные сосуды, особенно венозные стволы с очень тонкой стенкой, расползаются в руках, как тело медузы.

Вот эти особенности в строении позвоночника человека и особенности его взаимоотношений с другими важнейшими органами и анатомическими образованиями и явились, да и сейчас являются, одной из основных причин того, что хирургия этого станового хребта человеческого тела стала развиваться только в последние 20-25 лет.

Чуть не забыл отметить еще одну важнейшую особенность позвоночника человека! В отличие от позвоночника всех других животных он занимает прямое – вертикальное положение. Исследования многих ученых, в том числе и мои, показали, что на вертикально расположенный позвоночник падают неимоверные нагрузки, которые снимаются с него, если он принимает горизонтальное положение. Этим колоссальным нагрузкам успешно противостоит здоровый, полноценный, не подвергшийся болезненным изменениям позвоночник. Противостоит постоянно – всю человеческую жизнь.

Уже давно врачами и учеными был подмечен такой факт: к вечеру рост человека уменьшается на два, а то и на три сантиметра, а утром, если этот человек провел ночь в постели, прежняя величина его роста восстанавливается. Оказалось, что причина этого уменьшения роста кроется в тех самых совершенных биологических амортизаторах – межпозвонковых дисках.

Межпозвонковые диски – это действительно уникальные анатомические образования в человеческом организме. Они выполняют три основные обязанности в позвоночнике человека. Первая их обязанность заключается в соединении отдельных позвонков в единый орган – позвоночный столб. Они удерживают позвонки и предупреждают возможность смещения их. Вторая, не менее важная и ответственная обязанность межпозвонкового диска – это обеспечение подвижности одного позвонка относительно другого.

Когда акробат или танцовщица поражают нас гибкостью своего тела и изяществом движений – это связано с деятельностью межпозвонковых дисков, которые ценой неимоверных перегрузок, приходящихся на них в это время, обеспечивают сложнейшую динамику прекрасного человеческого тела.

Третья обязанность межпозвонковых дисков – обеспечение амортизации. Именно они не дают двум смежным позвонкам приблизиться настолько, чтобы коснуться друг друга своими костными поверхностями под воздействием больших нагрузок, например, при переносе груза рабочим, при неудачном приземлении парашютиста, при падении с высоты.

Интересные образования эти межпозвонковые диски! Хотя они и известны анатомам много столетий – еще со времен Андрея Везалия – они нет-нет да и преподнесут какую-нибудь загадку.

Когда космонавты попали в условия невесомости, они стали отмечать, что в течение весьма короткого времени их рост увеличивается на несколько сантиметров. Космонавты небольшого роста были очень довольны этим, а среднего и высокого роста – тоже не огорчались. Ведь каждый из нас хочет быть повыше и постройнее! Но вот при возвращении на землю, в условиях, в которых начинала действовать гравитация, вскоре рост этих «выросших» людей возвращался к исходной норме.

Что же оказалось?!

А оказалось, что межпозвонковые диски, вернее, их мякотные ядра, расположенные в середине диска, не испытывая вертикальных нагрузок, которые отсутствуют в условиях невесомости, максимально расправлялись за счет сил внутридискового давления и их высота становилась максимально допустимой, максимально возможной. Суммарные увеличения высоты каждого межпозвонкового диска и приводили к удлинению позвоночника, которое и давало эффект увеличения роста человека. Стоило только включиться в работу силам земного притяжения, как высота межпозвонковых дисков несколько снижалась, что и приводило длину позвоночного столба к исходным величинам.

Позвоночником я занимаюсь уже двадцать лет. Это самый сложный и наименее разработанный раздел моей специальности. Ему отданы ум, сердце, время, труд, стремления, надежды. С ним связано мое будущее как специалиста и ученого.

Попытки лечить болезни и повреждения позвоночника делались в глубокой древности.

Человечеству давно были известны люди с различными заболеваниями и искривлениями позвоночника. Одним из наиболее ярких, броских и частых проявлений болезненных состояний позвоночника является горб, порождаемый искривлением позвоночника и ребер. Таких больных, презрительно нареченных «горбунами», темные и непросвещенные люди выделяли из своей среды, преследовали и порой изгоняли из общества. Не понимая причин такого значительного отличия от людей обычных, здоровые люди относили внешнюю непохожесть на счет «нечистой силы» и считали этих несчастных людей связанными с ней. Люди боялись «горбунов», связывали с ними сбои беды и несчастья, преследовали и даже сжигали на кострах.

По мере развития естественных наук все более очевидным становилось, что горб – это следствие болезни, что таких людей следует жалеть, что эти несчастные люди требуют заботы, внимания и лечения. Естественно, что вначале такое лечение носило чисто эмпирический характер.

Так, великий Гиппократ и его ученики лечили искривления позвоночника следующим весьма, мягко выражаясь, своеобразным образом. Пациент взбирался на высокую лестницу, приставленную к стене. Он привязывался к лестнице ремнями так, что его лицо было обращено к стене. «Доктор», лечивший больного, отталкивал лестницу от стены, и больной падал вместе с ней навзничь, ударяясь спиною и, в первую очередь, вершиной горба о землю. В результате такого падения наступал перелом позвоночника на вершине горба, вследствие которого горб или исчезал, или значительно уменьшался в размерах. Но такое «лечение» сопровождалось неизбежным повреждением спинного мозга, а следовательно, и непоправимыми и неизлечимыми параличами, то есть полной неподвижностью и нечувствительностью всех отделов тела, расположенных ниже вершины горба. За такое «излечение» пациент расплачивался жизнью, так как вскоре погибал от присоединявшихся дополнительных болезней, чаще всего – заражения крови.

В первые столетия нашей эры Цельс и Гален при различных искривлениях тела человека, ног и рук широко использовали гимнастические упражнения. Гален предложил такие термины, как «кифоз», «лордоз» и «сколиоз», обозначающие в классической ортопедии различные формы искривлений позвоночника. Термины эти употребляются и сейчас.

Арабские врачи и ученые также внесли свой вклад.

В частности, Разес (850-932 гг. н. э.), Абулказем (1013-1106 гг. н. э.) разработали приемы массажа. Предполагается даже, что само слово «массаж» произошло от арабского слова «mass», что значит нежное подавливание, поглаживание. Арабским врачам принадлежит идея использования гипса для лечения переломов.

Определенный вклад в мою специальность внес известный мыслитель, философ и врач Востока Авиценна, живший в 980-1037 гг. нашей эры, полное имя которого, кстати, звучит так: Абу Али Хусейн ибн Абдаллах Ибн Сина.

В 1650 году английский врач Глиссон детально описывает те изменения в организме больного, которые возникают при «английской болезни» – рахите. Им же предлагается знаменитая петля Глиссона для вытяжения позвоночника за голову, которая до настоящего времени широко применяется во всех странах мира.

В 1741 году француз Николя Андри предлагает термин «ортопедия». Им же было выпущено двухтомное руководство по этой специальности.

Английский врач Литлл, живший в 1810-1876 годах, описал спастический паралич у детей, который и до сих пор называется болезнью Литлля.

Дюпюитрен кроме контрактуры кисти описал перелом нижней трети голени, вошедший в медицину как перелом Дюпюитрена. Последующее рентгеновское изучение не внесло ничего нового в описание этого перелома.

Молено назвать много других людей, которые способствовали развитию ортопедии, но это уже придаст моему рассказу оттенок специального повествования. Остановлюсь только на развитии ортопедии в нашей стране, чтобы показать тог самобытный путь, который она прошла в России.

В 1806 г. Е. О. Мухиным, учителем Николая Ивановича Пирогова, была издана книга «Первые начала костоправной науки», в которой был обобщен опыт автора и других русских хирургов по лечению переломов костей. Русские врачи К. Гибенталь (1815 г.) и В. А. Басов (1842 г.) были одними из первых в Европе, применившими гипс для лечения переломов. В последующем гипсовая повязка была в деталях разработана и усовершенствована Н. И. Пироговым. Нет, пожалуй, ни одного раздела в травматологии, в который не внес бы свой вклад Н. И. Пирогов. В 1840 году он описал заживление ран перерезанных сухожилий, в 1843-1844 годах строение синовиальных и фасциальных футляров на ногах и руках. В 1852 году Пирогов разработал свою знаменитую костнопластическую ампутацию голени, которую он назвал операцией для бедных. Дело в том, что в те времена протезы стоили очень дорого и были не по средствам простым солдатам, раненным во время войны. Вот Пирогов и задумал так ампутировать ногу, чтобы после операции пациенты могли обходиться без протезов и ходить на этой ампутированной ноге. Этой операцией Пирогов заложил основы костнопластической хирургии.

В 1900 году в Петербурге при Военно-Медицинской академии создается первая русская ортопедическая клиника под руководством Генриха Ивановича Турнера, а через шесть лет – там же – Ортопедический институт, возглавляемый Романом Романовичем Вреде-ном. В 1907 году в Харькове под руководством Михаила Ивановича Ситенко открывается Медико-механический институт.

После Великой Октябрьской революции в нашей стране организуется ряд ортопедо-травматологических институтов и больниц.

В последующем травматология и ортопедия, проделав весьма длительную эволюцию, выделилась из общей хирургии в самостоятельную медицинскую дисциплину и приобрела важнейшее значение среди других хирургических специальностей. Об этом говорит хотя бы тот факт, что 65-70% всех хирургических больных являются больными с болезнями опорно-двигательного аппарата. Мне представляется, что моя специальность длительнее всего будет нужна людям будущего.

ОПЕРАЦИЯ

В ортопедии и травматологии используются различные методы воздействия на болезнь, на больной орган или часть его. Именно в этой специальности широко распространены массаж и лечебная гимнастика, различные водные процедуры в виде подводного массажа, простого и лечебного плаванья. Простая и лечебная ходьба, любые дозволенные болезнью движения очень полезны таким больным, так как гиподинамия, то есть пониженная подвижность, для них гибельна.

Не меньшее значение имеют и физические методы лечения в виде различных электропроцедур, ультразвуковой и лучевой терапии, введения в организм лекарств с помощью электротока и т. п., а также курортное лечение, лечение диетой, витаминами, медикаментами.

Но все же наиболее эффективными методами лечения в моей специальности являются методы, связанные с рукодействием. Однако рукодействие далеко не всегда связано с раной. В моей специальности существует много так называемых бескровных операций, когда, например, вправляют вывих головки плеча или бедра или когда сопоставляют отломки кости при ее переломе. Эти операции не сопровождаются рассечением покровных тканей, но порой более трудны и сложны, чем операции «кровавые». Но все же самым действенным методом лечения является хирургическая операция.

Операция всегда связана с чувством страха – уж слишком противоестественна она для человека, особенно человека здорового, внезапно попавшего в клинику с внезапно наступившим повреждением. Да и длительно болеющие люди обычно нелегко соглашаются на операцию – я имею в виду пациентов общих хирургических стационаров. Операция связана с чувством страха и у врача. Во всяком случае, у меня она всегда вызывает беспокойство. Но об этом несколько позже.

Всякая операция для пациента, да и для врача-хирурга, представляется сложной и трудной, а для врача еще и ответственной процедурой в лечении больного человека. Несколько особняком стоят оперативные вмешательства на позвоночнике.

Операции на позвоночнике, несмотря на все достижения медицинской науки и хирургии, пока еще остаются уделом отдельных клиник. Это объясняется, с одной стороны, сложностью и трудностью этих операции, а с другой – повышенным хирургическим риском.

Что значит повышенный хирургический риск?

Любая хирургическая операция связана с определенным риском возникновения осложнений с различными для оперируемого последствиями, вплоть до трагического исхода – не столь еще совершенны наши знания, методы лечения и способы предотвращения случайностей и просто несчастных случаен, возникающих в процессе оперативного вмешательства.

Пусть этот риск исчисляется десятыми, сотыми или тысячными долями процента. Пусть реальность этих осложнений и трагических исходов невелика. Но она имеется. Она существует. И когда трагедия коснется конкретного человека и его близких, забудется, что это тысячная доля процента! Да это никого и не будет интересовать!

Так вот, при операции на позвоночнике хирургический риск во много крат возрастает из-за тех особенностей позвоночника, о которых говорилось выше.

В моей специальности есть еще одна особенность, в значительной мере отличающая ее от других хирургических специальностей.

Болезни бывают разные. Есть болезни, которые следует лечить лекарствами, соответствующей диетой, определенным распорядком жизни – режимом, курортами, и болезни, которые требуют только хирургического лечения. Если операция не будет сделана вовремя, то человек погибнет.

К таким болезням относятся: острый аппендицит, прободная язва желудка, непроходимость кишечника, злокачественные опухолевые процессы, такие как рак желудка, рак легкого, рак грудной железы, кровотечение из разорванной селезенки или печени при их повреждении, многие пороки развития сердца. Во всех перечисленных случаях и множестве других обычно имеются абсолютные жизненные показания к операции. Четкость этих показаний настолько очевидна, что она вооружает врача правом настаивать на операции. Более того, отсутствие возможности выбора и применения каких-либо других методов лечения облегчает положение хирурга, когда он ставит показания к операции.

Если в процессе такой операции возникнет осложнение или наступит смерть, врач несет меньшие моральные издержки. Он делал и сделал все для того, чтобы спасти больного, отстоять его здоровье и жизнь. Сознание абсолютной необходимости произведенного оперативного вмешательства в какой-то мере примирит врача-хирурга со случившимся.

А вот многие ортопедические заболевания, в том числе и болезни позвоночника, довольно часто непосредственно не угрожают жизни пациента. Со многими из них человек может жить годы и даже десятилетия. Вопрос только – как жить? Пусть неполноценно, пусть с ограничениями, пусть большую часть в неподвижности, пусть инвалидом – но жить!

С течением времени болезнь будет прогрессировать. Человеческий организм приспосабливается в какой-то мере к усугубляющейся болезни, но возможности его не беспредельны. А время лечения может быть упущено!

Правда, редко кто из пациентов соглашается на такую «редуцированную» жизнь. Обычно бывает наоборот – приходится сдерживать стремление оперироваться. Из многих тысяч прошедших передо мною людей лишь единицы отказывались от активного оперативного лечения.

И вот если пациент, который без операции мог бы еще жить несколько лет, погибнет в процессе оперативного вмешательства или после него? Как почувствует себя хирург в этой ситуации? Ведь жизненных, абсолютных показаний к оперативному лечению не было!

По собственному опыту знаю, во что это обходится врачу. Бессонные ночи, часы раздумий, размышлений и самоистязания, апатии и безразличия, стремление уединиться, укоры собственной совести – состояние, приводящее к грани неверия в свою любимую специальность и отказу от нее. Слишком дорого платит хирург за свои «профессиональные неудачи»! И все это усугубляется абсолютным доверием и беспрекословным подчинением больного твоим решениям и твоей воле! Это доверие, которым оделяют нас пациенты, еще больше, еще острее заставляет чувствовать всю ответственность перед ними, перед своей собственной совестью!

Правда, все то, о чем только что говорилось, никогда не останавливает меня перед решением вопроса в пользу оперативного лечения, если я понимаю, что оно может принести пользу больному человеку и облегчить его последующую жизнь. Хирург в этих случаях должен принимать волевое решение. Иначе его пациенты будут расплачиваться слишком дорогой ценой за мягкотелость и нерешительность врача.

Если имеется хоть какой-нибудь шанс облегчить положение больного даже ценой операции повышенного хирургического риска, то такую операцию не только следует, но и необходимо осуществить!

* * *

Будничное, повседневное, обычное в моей специальности слово – операция!

Само по себе разумеющееся действенное завершение усилий многих людей в течение многих дней, а может, и недель. Эти усилия затрачиваются на то, чтобы решить целый ряд положений. Нужна ли операция? Необходима ли она? Необходима ли она сейчас, сегодня или можно ждать? Если ждать, то сколько? Какой она должна быть применительно к данному пациенту? Каков объем этого вмешательства? Какова степень хирургического риска? Каковы шансы на выздоровление или хотя бы улучшение?

Слово, которое многократно произносится мною и моими помощниками даже на протяжении одного дня, казалось бы, обычное, привычное слово. Емкое слово. Слово с большим содержанием и смыслом. Слово, нацеливающее на действие.

Ну, а что оно значит для пациентов?

Я припоминаю, как бледнели лица крепких, волевых, сильных духом людей, когда они узнавали, что им нужна операция. Это вполне закономерно и не должно вызывать удивления. Операция вырывает человека из привычного жизненного круга. Как бы он ни был уверен в ее безопасности, он понимает, что какая-то доля риска не исключена.

Еще больше, пожалуй, чем для самого пациента, это слово значит для его близких. Если врач в интересах больного что-то не договаривает, скрывает от него, то с его близкими он абсолютно откровенен. Ни морально, ни юридически он не имеет права скрыть от родственников больного истинное положение вещей.

И вот это, казалось бы, спасительное и вместе с тем пугающее слово врывается в жизнь людей, которые были слишком далеки от него. Оно разрушает планы, отменяет необходимые, неотложные дела, вносит сумятицу в привычный ход жизни. Операция – очень емкое слово!

Хоть я и сказал, что операция – будничное, обычное, повседневное для меня слово, это не совсем верно.

Оперативное вмешательство… Вмешательство в сложнейшую жизнь органов человека, порой не разгаданную до конца деятельность… Операции… Сколько сделано их за долгую хирургическую жизнь! Простых и сложных, обычных и необычных, повседневных и редких. Эта привычная деятельность настолько прочно вошла в мою жизнь, что стала насущной потребностью, жизнь без нее уже немыслима. Если почему-то операционный день в клинике не состоялся, я чувствую себя неуютно, кажется, что день прошел зря.

И вместе с тем операция – это всегда нечеловеческое напряжение. Напряжение физическое, нервное, интеллектуальное. Это концентрация мысли, ума, силы воли, выдержки, знаний, уменья и действия.

Многие считают, что хирургия есть соединение науки и искусства. Наверное, это справедливо. Ленинградский хирург, академик Ф. Г. Углов пишет, что хирург за одну, только одну хирургическую операцию физически теряет столько же энергии, сколько тратит ее за целую смену металлург, работающий в горячем цехе у мартена. Это лишь физической энергии, а сколько еще тратится энергии нервной? Разве количественно можно измерить ее? Это, повторяю, за одну операцию. А если приходится подряд в один день делать две, три, а то и четыре такие операции!

И все же операция для меня – это всегда в определенной мере радостное событие, в какой-то мере праздник, потому что с ее помощью я более действенно, физически, своими руками помогаю больному человеку!

Операция – это и неимоверное беспокойство.

Прежде всего – это беспокойство за больного, за правильность установленного тобой диагноза, который подтвердит или опровергнет операция. Это и беспокойство за техническое выполнение операции, а также за то, как больной войдет в наркозный сон и как он будет выходить из него. Это беспокойство и за то, насколько доступным окажется очаг болезни, насколько радикально удастся удалить пораженные болезнью ткани…

И еще неисчислимое множество различных причин и поводов для беспокойства, которые концентрируются вокруг основного «беспокойства» – беспокойства за то, справится ли пациент с теми неимоверными перегрузками, которые придется испытать ему в процессе операции, операции, которая должна излечить его от болезни…

МОИ ПОМОЩНИКИ

Это беспокойство за судьбу пациента разделяют мои помощники – друзья и соратники, каждый из которых обеспечивает свой раздел в предстоящей операции. Их много – помощников и учеников. Они разные по возрасту, характеру, образованию, по должности и квалификации, по месту в науке. Но все они необходимы. Крайне необходимы. Если любой из них не окажется вдруг в нужную минуту на своем месте, то ни о какой операции не может быть и речи.

Это прежде всего старшая операционная сестра. Она – хозяйка операционной. Она обеспечивает техническую и материальную стороны подготовки предстоящей операции. Она стоит со мной плечом к плечу у операционного стола. Из ее рук я получаю инструменты. От ее внимания, точности движений во многом зависит ход операции. От нее зависит стерильность, асептика, антисептика и многое другое. От ее педантичности, непримиримости, принципиальности зависит инструментальное, техническое и материальное обеспечение операции.

Она неизменный мой помощник во всех операциях.

Она привыкла ко мне.

Я привык к ней.

Она понимает каждое мое движение, каждый мой жест. Она хорошо знает, вернее, чувствует каким-то шестым чувством, как лучше помочь мне. На нее полагаюсь, как на самого себя.

Эта высокая миловидная женщина бесконечно преданна клинике, больным, своей работе. Она легкоранима в повседневном общении с людьми. При малейшей обиде, резком слове, несправедливости лицо ее пламенеет, а из глаз начинают капать по-детски крупные слезы. И вместе с тем она удивляет меня своей выдержкой и хладнокровием в самых трудных и сложных ситуациях, случающихся во время операции. Очень я дорожу ею, ценю за человеческие и деловые качества…

Не менее важна помощь и старшей сестры клиники.

Я знаю ее много лет. Раньше она работала старшей операционной сестрой. Она умна, тактична, оперативна, исполнительна, обладает волевым характером, она может вести за собой подчиненных. За то короткое время, в течение которого она работает, клиника преобразилась.

Другой мой верный и постоянный помощник – врач-анестезиолог. Это первый и главный мой помощник. Современный наркоз очень сложен и ответствен. Он требует от врача-анестезиолога больших знаний, уменья и искусства. Врач, ведущий наркоз, поддерживает ритм сердечной деятельности в нужных параметрах, регулирует частоту и глубину дыхания. Он, в зависимости от сложившейся ситуации, повышает артериальное давление или снижает его до критических цифр, тем самым доводя до минимума возможную кровопотерю. Он регулирует функцию почек, следит за степенью расслабления мускулатуры, чтобы облегчить хирургу осуществляемое вмешательство.

Врач-анестезиолог управляет деятельностью органов и систем жизнеобеспечения беспомощного, распростертого на операционном столе человека, не имеющего возможности сделать самостоятельно даже простой вдох или выдох.

В недалеком прошлом, это еще хранится в моей памяти, наркозный сон велся весьма примитивно и забота о нем всецело лежала на оперирующем хирурге. Помимо внимания к операционной ране и манипуляциям в ней оперирующий хирург должен был уделять не меньшее, а порой большее внимание состоянию пациента и течению наркоза, отвлекаясь от своего основного дела. Теперь эту заботу о больном с хирургом разделяет врач-анестезиолог. Искушенная в своей специальности, она обладает глубокими знаниями, уверенно работает вместе со мною на пульте управления жизнью больного. Но между моими действиями и действиями анестезиолога существует разница. Я своими действиями, производимыми во имя спасения человека и избавления его от тяжкого недуга, невольно могу вывести спасаемого мною человека из параметров жизни, а она, мой первый помощник,- врач-анестезиолог, своим искусством и умением удерживает его в параметрах жизни. Поэтому она – самый главный, самый первый, самый надежный помощник! Вот уже десять лет мы работаем бок о бок.

Она в самых сложных и трудных ситуациях показала себя зрелым и умным, толковым и решительным врачом, который до последней возможности будет бороться за жизнь больного. И при, казалось бы, совершенно безнадежном состоянии больного, когда уже все испытано и все возможное сделано, она может найти выход. Этот выход не случайность. Он закономерность, основанная на знании физиологии и патофизиологии, фармакологии и биохимии, трансфузиологии и кровезамещающей терапии. Таким образом, во время операции жизненно важные функции организма оперируемого осуществляются не спонтанно, как у человека в обычных условиях, а действиями врача-анестезиолога, от ума, знаний и искусства которого зависит жизнь пациента.

Только с таким умным и любящим своих больных врачом выполнимы сложные операции.

Это мои помощники – молодые хирурги-ортопеды, которые, несмотря на свою молодость, уже многое умеют. Это и более зрелые, более искушенные в жизни хирурги ортопеды-травматологи. Они разные в обычной жизни. Кажется, что их интересы так же многообразны, как многообразна жизнь. И тем больше поражает их организованность и единство, когда дело касается больного…

Еще один мой помощник – молодой врач, который после окончания института работал в организационном отделе клиники. С первых дней он рвался к хирургии. Ему пошли навстречу. Перевели в клинику. Мне он казался исполнительным и послушным. Правда, мои старшие помощники отмечали в нем некоторое зазнайство. Он жаден до жизни. Охотник и автомобилист. Привязан к животным. Его руки умеют многое. Видимо, этим объясняется в значительной мере его ловкость и умение при манипуляциях на живых тканях человека. Вместе с тем он не всегда усидчив и достаточно глубок. Не всегда собран и порой обидчив. Но вообще-то в нем много хорошего. Его любят в коллективе. Привязан к нему и я… Если имеющиеся у него хорошие качества возьмут верх, если он не зазнается и заставит себя работать, то может вырасти в хорошего хирурга.

А вот другой… Высокий и молчаливый, со спортивной фигурой… Смуглый, с тонкими чертами лица, выразительными темными глазами, приятной мягкой речью. Немногословен. Педантичен и исполнителен. И тем неожиданнее его обаятельная улыбка, с лукавинкой и юмором сказанное острое слово. На этого человека можно положиться. На него можно оставить самого тяжелого больного совершенно спокойно.

А какого труда он мне стоил!

Казалось порой, что не будет из него хорошего врача, не получится… Сколько раз я ругал его, сердился на него… И вот раскрылся в нем прекрасный врач, заботливый, внимательный и добрый, врач, который не оставит больного в трудную минуту. Он один из лучших моих молодых помощников. Он хорошо оперирует. В его технике нет внешнего блеска. Все делается им обстоятельно, надежно, уверенно. Такой же он и в науке. Он не допускает неточностей в своих исследованиях. Больные любят его. Любит его и персонал клиники. Ему бы больше твердости, принципиальности, и я был бы спокоен за него.

Есть еще один. Совсем юный. Интеллигентен. Мягок. Хорошо воспитан. Робок и нерешителен, видимо, пока от недостатка знаний, от навалившихся требований – успей то, сделай это, прочти там, узнай здесь… А опыта пока нет. Но ведь это совершенно закономерно. Ортопедия и травматология в студенческие годы мелькает десятидневным циклом практических занятий и несколькими лекциями среди множества прочих медицинских дисциплин. А ведь это один из основных разделов хирургии. Можно повременить с больным, страдающим ревматизмом, катарактой, язвенной болезнью желудка, но нельзя не оказать немедленную помощь шоковому больному, пациенту с разорванной артерией, пострадавшему с открытым переломом бедра, голени. Нельзя не оказать помощи пострадавшему с осложненным переломом позвоночника, с открытым и закрытым повреждением грудной клетки! Нельзя! Нельзя! Каждая минута промедления угрожает его здоровью, а нередко и жизни.

По этой причине я считаю, что любой врач обязан уметь оказывать хотя бы элементарную помощь пациентам с повреждениями.

К сожалению, пока это не так. Нередко даже опытные хирурги не знают основ травматологии, не говоря уже об ортопедии…

Вот и этот, только что пришедший…

Но он научится. Он будет знать. Я уверен в этом.

Вопрос времени. А время работает на него…

Особенно продуктивно время будет работать на него, если и он сам будет много, упорно, настойчиво, серьезно работать.

Есть и многие другие… Разные… Более сорока стали кандидатами наук, и двенадцать завершили докторские диссертации. Все они преданы нашей любимой специальности и больным.

Все ли?

Да. Все те, кто выдержал период адаптации в клинике, кто выдержал порой весьма жесткую, но совершенно необходимую в нашей работе требовательность руководителя, кто понял, как важны здесь самодисциплина, четкость и педантичность, глубокие знания и настойчивость, умение до конца бороться за жизнь больного…

Клиника занимается изучением заболеваний и повреждений позвоночника. Патология позвоночника в современной медицинской науке представляет собой весьма значительный, большой и важный раздел. Такое право на самостоятельность она получила по целому ряду причин. Прежде всего, потому что большое количество подобных пациентов, особенно молодых, страдают именно заболеваниями позвоночника. Во-вторых, трудность и сложность лечения, особые специальные методы и способы обследования таких больных. В-третьих, важность и значимость той функции, которую несет позвоночник в организме человека. И, наконец, деонтологические особенности хирургии позвоночника.

О деонтологических особенностях меня заставляет говорить то, что в последние годы методы ортопедической хирургии, методы активного хирургического лечения многообразных и сложных болезней позвоночника занимают все большее и большее место и приобретают важнейшее значение. Если в недалеком прошлом эти активные методы лечения были привилегией отдельных клиник и отдельных специалистов, то сегодня многие из них становятся достоянием более широкого круга врачей.

По-моему, это и хорошо, и плохо.

Хорошо, потому что большее количество больных может получить полноценное лечение, если это лечение проводится грамотным специалистом по продуманным и обоснованным показаниям.

Плохо по той причине, что хирургические методы лечения в руках недостаточно грамотного врача могут привести к тяжелым осложнениям и нанести больному серьезный ущерб. Вот почему мне и представляется особенно важной деонтологическая сторона хирургии позвоночника.

Кого можно, нужно и должно лечить оперативными методами лечения?

Кто и в каких условиях может оперировать пациентов с патологией позвоночника?

Оба эти вопроса представляются мне одинаково важными.

Важность их определяется тем, что хирургия позвоночника, как я уже упоминал, является хирургией повышенного риска – при оперативных вмешательствах на позвоночнике пока еще реальны осложнения, грозящие жизни пациента. Важность этих вопросов определяется и тем, что часто оперативные вмешательства на позвоночнике производятся не по жизненным показаниям.

Невольно возникает вопрос, не будет ли более правильным и разумным не предлагать такому пациенту оперативное лечение, предоставить болезненному процессу в позвоночнике продолжать свое развитие?

С моей точки зрения, это неверно.

Конечно, при уверенности в том, что операция принесет больному пользу, его следует лечить наиболее надежным и эффективным способом, несмотря на то, что такой способ таит в себе повышенный хирургический риск.

Но прежде, чем браться за оперативное лечение, каждый врач должен решить для себя целый ряд очень важных вопросов: владеет ли он в достаточной мере техникой хирургических операций на позвоночнике? В состоянии ли он провести предполагаемое оперативное вмешательство?

Положительно ответив на эти вопросы, врач должен еще решить, имеются ли в его распоряжении необходимые оснащение и инструментарий, достаточно опытные помощники, нужное количество крови. Короче говоря, в состоянии ли он оградить своего пациента от возможных случайностей. Имеет ли он право подвергнуть жизнь пациента риску предполагаемой операции. Имеет ли он моральное право произвести необходимое оперативное вмешательство. Не лучше ли для пациента лечиться у более знающего, более опытного и квалифицированного специалиста.

Расплатой за недостаточно объективное решение этих вопросов может быть здоровье, а то и жизнь пациента. Об этом всегда должен помнить врач хирург-ортопед.

Следовательно, прежде чем решаться оперировать больного человека на позвоночнике, каждый врач должен решить для себя – дозволено ли ему это?

Очень интересно наблюдать за моими помощниками и учениками на протяжении периода их становления.

Вот они, робкие, застенчивые, смущающиеся, появляются в клинике. Мало что понимают, мало что знают. А время бежит…

Постепенно осваиваются, привыкают, набираются знаний. С накоплением знаний приходит уверенность в себе, в действиях, в поведении. Один быстрее, другой медленнее осваивают специальность. Возникает первое испытание, первое столкновение с действительностью. Я имею в виду допуск к операционному столу. Ведь все, как правило, рвутся к операционному столу. А их не пускают.

Я глубоко убежден в том, что к операционному столу нельзя допускать неподготовленного хирурга. Операционный стол – это не учебный полигон. К нему может встать только квалифицированный врач, который многократно участвовал в подобной операции в качестве ассистента, неоднократно воспроизводил предстоящую операцию в анатомическом театре. Только тогда. И никаких скидок. По этой простой причине в клинике я допускаю к операционному столу только того, кто доказал свои знания и умение. Никаких уступок. Твердо. Настойчиво. Постоянно.

А время бежит дальше…

Одни быстрее, другие медленнее постигают жизнь клиники. Осваиваются. Становятся «своими» и очень быстро выступают в роли старожилов перед вновь пришедшими.

Одни быстрее, другие медленнее втягиваются в научную работу клиники, выбирают тему исследований. Научная работа – это тяжелый, я бы сказал, каторжный труд. Каторжный, особенно для клиницистов. Ведь на них лежит вся лечебная работа.

Научными исследованиями они занимаются после операционного дня, после изнурительного ночного дежурства. Ночами. За счет сна. За счет отказа от развлечений, от театров, кино, посещения друзей. За счет уплотнения рабочего дня. За счет использования каждой минуты времени. И так не день, не два, не месяц, а годы.

Работа на энтузиазме. Работа без материальных поощрений.

Представление о том, что работа научных сотрудников хорошо оплачивается, не совсем верно. Материальные блага приходят значительно позже…

Должен сказать, что научный руководитель часто попадает в трудную ситуацию. Такая ситуация порождается системой подготовки научных кадров.

Существуют различные пути подбора научных кадров. Чаще всего научный руководитель, руководитель клиники подбирает для работы людей, которые кажутся ему перспективными. В клинику приходят и «целевые» аспиранты – аспиранты, которых направляет учебный институт или научно-исследовательское учреждение для выполнения кандидатской диссертации. Так как время пребывания в клинике «целевого» аспиранта ограничено, то довольно быстро он получает тему для научного исследования. Его работа включается в план. А спустя несколько месяцев выясняется, что этот «целевой» аспирант ни по человеческим, ни по деловым качествам не пригоден к научной деятельности… А его работа включена в план. И нет никакой возможности, никакого пути исключить ее из этого плана. И хоть этот человек совершенно непригоден к научной работе, в большинстве случаев руководитель вынужден «тянуть» его, вплоть до того, что выполняет за него львиную долю его работы. Ну, а «защитившись» и получив ученую степень, такой научный работник долго паразитирует в науке, не давая взамен ничего…

Видимо, придет время, я в этом нисколько не сомневаюсь, когда эта сложность исчезнет с пути научных руководителей. Это крайне необходимо. В интересах дела. В интересах развития науки. В интересах государства. Нельзя, чтобы случайные люди попадали в нашу науку.

Я должен с удовольствием отметить, что мои подопечные обычно мало меняются после того, как становятся кандидатами или докторами наук. Большею частью они остаются прежними, хорошими, преданными клинике и больным.

Однако изредка наблюдаются и отклонения.

Была у меня ученица. Она пришла в клинику после окончания одного из столичных вузов. Пришла на должность младшего научного сотрудника. Говорила, что чуть ли не с пеленок мечтала об ортопедии и травматологии.

Общительная. Улыбчивая. Доброжелательная. Услужливая. Говорливая. Располагающая к себе. Приветливая. Понимающая юмор. Склонная к поэзии. Она быстро находила точки соприкосновения с людьми. Быстро переходила на «ты».

С энтузиазмом и завидной энергией она взялась за выполнение порученного ей экспериментального исследования. Довольно быстро и успешно шла ее работа. Незаметно пролетело два года. Отрабатывались серия за серией экспериментальные исследования, оформлялись протоколы, успешно шло изучение микроскопического строения тканей на тазобедренном суставе подопытных животных. А затем написаны целые главы работы. И все легко. Без натуги. С улыбкой.

А вот и написан литературный обзор – обзор литературы по вопросу, касающемуся проведенного исследования. Так же легко и быстро, без малейшей натуги сданы полагающиеся экзамены по четырем необходимым для нашей специальности дисциплинам. Меня порой настораживала «легкость», с которой она выполняла свою работу.

Работа была завершена, представлена к официальной защите и успешно защищена. Вскоре «ученица» была утверждена в ученой степени кандидата медицинских наук.

И тут наступило мое первое разочарование…

Дело в том, что обычно младшие научные сотрудники, успешно защитившие кандидатскую диссертацию и не менее успешно освоившие специальность, избирались в клинике на должность старшего научного сотрудника. Эта должность в научно-исследовательском институте соответствует положению доцента в вузе. Кроме того, что должность старшего научного сотрудника – это серьезный шаг в продвижении по научной лестнице, она дает и значительные материальные преимущества. Я твердо убежден в том, что старшим научным сотрудником может и должен быть только высококвалифицированный специалист – это прежде всего. Ну и, конечно, достаточно способный научный работник. Человек, даже способный, даже успешно защитивший диссертацию, но не являющийся достаточно опытным специалистом в своей профессии, не может и не должен быть старшим научным сотрудником. Я так считаю по той простой причине, что старший научный сотрудник получает определенные права. А эти права можно давать только человеку, который принесет пользу больным людям и нашей науке. Только такому человеку. Если эти условия не соблюдены, то, как это ни парадоксально звучит, неквалифицированный, малограмотный старший научный сотрудник (а с такими, к сожалению, приходится встречаться!) будет использовать свое право во вред больным, во вред науке.

Зная мои установки, эта «ученица», будучи недостаточно искушенной в ортопедии и травматологии, вдруг стала проявлять неожиданно для меня, да и не только для меня, повышенный интерес к одной из теоретических дисциплин. Оказалось, что причиной столь горячего интереса к этой теоретической дисциплине явилось то, что в этой лаборатории имелось место старшего научного сотрудника. И моя «ученица», бросив «любимую с пеленок» ортопедию и травматологию, стала теоретиком. К тому времени она достаточно глубоко «увязла» в работе по предложенной мною теме для докторской диссертации. И эта работа была выполнена ею успешно. Она стала доктором медицинских наук, заведует лабораторией. Мы и сейчас работаем с ней в контакте. Она не лишена способностей. Так же улыбчива. Так же дружелюбна. Так же контактна. Но все же назвать ее своей ученицей я не могу – ведь она так просто и легко изменила делу.

Я ничего не говорю о моих старших помощниках… Их тоже много… Руководители отделов, доценты, старшие научные сотрудники, ассистенты кафедры… Все они тоже разные. В них много хорошего, устоявшегося, уже не поддающегося изменениям.

С моими помощниками я всегда чувствую себя хорошо, уютно, спокойно. Их присутствие порождает во мне чувство уверенности, надежности, прочности бытия. Мне кажется, что с ними я все преодолею, с ними не страшны трудности.

Удивительна человеческая натура! Приходилось мне оперировать не у себя в клинике, а в других местах. В прекрасных, оборудованных по последнему слову медицинской техники, оснащенных всем новейшим оборудованием, хорошо организованных операционных! В операционных, которые и сравнить по этим признакам невозможно с той операционной, в которой я повседневно работаю. И всегда я, сравнивая, – поражаюсь, приятно поражаюсь, той несказанной уверенности и спокойствию (если можно говорить о каком-то спокойствии во время операции), которые овладевают мною, когда я «дома», в своей клинике, в своей операционной, со своими друзьями-помощниками.

МОИ ПАЦИЕНТЫ

МАРИНА

В клинику была доставлена семнадцатилетняя Марина О. Она не могла ходить. Причиной этого был развившийся паралич ног, который возник внезапно.

Паралич – это очень страшно! Особенно ужасно и страшно, когда паралич возникает внезапно. Вдруг, среди полнейшего благополучия, среди обычной нормальной жизни у полноценного и здорового человека, который и не подозревает о существовании паралича, наступают внезапные изменения. А эти изменения заключаются в том, что собственные ноги, послушно выполнявшие все твои желания, распоряжения и приказания, вдруг перестают тебя слушаться.

Ты хочешь встать, а ноги не подчиняются тебе.

Ты хочешь опереться на них, а они тебя не держат.

Ты хочешь поднять ногу, переместить ее, как обычно ты делал это, не задумываясь и не придавая этому особого значения, а она – твоя собственная нога, часть твоего тела, твоего существа – тебя не слушается, не выполняет твоих распоряжений, не подчиняется тебе! Более того, тебе кажется, что у тебя вдруг не стало твоих собственных ног! Они исчезли! Ты потерял их!

Но и это не все. Ты пытаешься «найти» свои ноги, ощутить их. Ты трогаешь их руками, но они не чувствуют прикосновений рук. Как это необычно, противоестественно, страшно.

Твои ноги не чувствуют ни тепла, ни холода. Они не отличают прикосновения теплой руки от прикосновения холодного металла. Они не чувствуют боли! Ты можешь колоть их иглой, а они не чувствуют уколов. Они не в состоянии отличить тупое от острого! Это очень непривычно и непонятно.

Но и это не все.

Кожа твоих ног и других частей тела, охваченных параличом, и другие ткани, лишенные защиты вследствие утраты болевой чувствительности, не ощущающие прикосновений, давления, температурных изменений, становятся совершенно беззащитными перед обычными для них воздействиями. Даже от прикосновения простыни, давления одеяла, складки на поверхности постели, получасового пребывания в одном положении, в одной позе, появляются изъязвления, раны, целые участки, лишенные кожного покрова. Ноги отекают, становятся необычно толстыми, бесформенными, лишенными привычных контуров. Порой их объем увеличивается в два, а то и в три раза. Кожные покровы не выдерживают такого давления, идущего изнутри от скопившейся в тканях отечной жидкости, и трескаются, разрываются.

И все это усугубляется внезапностью случившегося, наступившей полнейшей беспомощностью и зависимостью от других!..

Марина росла веселой и жизнерадостной девочкой. Родители ее были здоровыми людьми. Среди ее близких и известных им родственников больных тоже не было. Кроме обычных, свойственных маленьким детям болезней, Марина ничем не болела.

Первые неприятности возникли в Марининой жизни тогда, когда ей исполнилось семь лет.

Однажды, купая Марину, мама заметила какую-то разницу между левой и правой половинками ее спины. Она не могла не только рассказать, в чем состояла эта разница, она не была даже уверена в том, есть ли эта разница. Ей показалось! Еще раз внимательно осмотрела и ощупала свою дочку и ничего не нашла.

На время пришло успокоение. Но только на время. Очередное купанье Марины ожидалось уже не просто, а с некоторым напряжением, с некоторой тревогой. И вот вместо того, чтобы просто тереть мягкой мочалкой нежное тельце своей маленькой дочки, Маринина мама ищет необычного – ищет отклонений в ее тельце. Вот ей показалось, – опять показалось!- что будто бы правая лопатка девочки находится не на одном уровне с левой, как было раньше. Ей показалось, что правая лопатка ушла кверху, а ее нижняя часть, угол лопатки, отклонилась кнаружи и отстоит от средней линии тела больше, чем левая. И будто бы левое надплечье расположено пониже, а правое – повыше.

Но все это очень неубедительно. И не понять, есть это или нет? То есть, то нет! Позвала мужа. А тот рассердился, ничего не увидел и велел не выдумывать. И так при каждом купании.

Когда Марине исполнилось девять лет, стало очевидно, что в строении ее туловища появились отклонения. Правое надплечье располагалось несколько выше левого, правая лопатка больше отстояла от позвоночника и располагалась несколько выше, чем левая, грудной отдел позвоночника будто бы образовывал выпуклость в правую сторону. Приданием определенной позы, определенного положения туловища Марине удавалось устранить большинство этих неполадок, но полностью выровнять тельце девочки уже не удавалось. Этот период в жизни Марины совпал со значительным ростом ее – она вытянулась, стала несколько угловатой.

Обеспокоенные родители показывали девочку врачам. Говорилось о том, что у Марины имеется неправильная – порочная осанка туловища, что за девочкой следует внимательно следить. Был назначен соответствующий режим и гимнастика. Отныне Марина спала на жесткой постельке. Тонкий тюфячок стелился на толстую фанеру, которая была уложена на кровать девочки. И подушка была небольшой, плоской, как блин. Девочку приучили спать на спине, не поворачиваться на бок, особенно на правый. Она ежедневно занималась гимнастикой.

Но, несмотря на все это, появившиеся в тельце Марины отклонения медленно, исподволь, с каждым годом ее жизни, неукоснительно прогрессировали. Исчезли сомнения в том, что правое надплечье выше левого. Это теперь уже обнаруживалось обычным осмотром. Асимметрия надплечий улавливалась и в одежде. Отчетливо было видно, что грудной отдел позвоночника образует не прямую отвесную линию, как у нормального и здорового ребенка, а имеет выпуклость, обращенную вправо. Справа в области задней поверхности грудной клетки ребра больше, чем слева, выстояли кзади и образовывали выпуклость – задний реберный горб. В двенадцатилетнем возрасте у девочки было констатировано искривление позвоночника – его грудного отдела – один из признаков так называемой сколиотической болезни, нередко встречающейся у детей.

Марину стали лечить более интенсивно. Она посещала кабинет лечебной гимнастики, занималась плаваньем в бассейне, носила корсет. Проводившееся необходимое лечение не давало сколько-нибудь ощутимого эффекта. Наоборот, болезнь прогрессировала, развивалась. Марину поместили в больницу, где ей была произведена операция, суть которой сводилась к закреплению позвоночника в нужном положении с помощью костной пластики – пересадки кости – для предотвращения последующего увеличения деформации позвоночника.

Боковое искривление позвоночника было известно человеку с древнейших времен. Я упоминал уже, что более семнадцати столетий тому назад это искривление позвоночника было названо римским врачом Галеном – сколиозом. Тем самым Галеном, которому еще при его жизни римским императором был воздвигнут памятник в Риме с надписью: «Антоний – император римлян, Галену – императору врачей». Гиппократ в своем 46-м афоризме отмечал, что тяжелые формы бокового искривления позвоночника ведут к ранней смерти. Позже многими врачами и учеными отмечалось, что люди, страдающие тяжелыми формами сколиоза, редко доживают до сорокалетнего возраста.

Разные авторы приводят различные цифры, характеризующие частоту этого заболевания. Эти цифры колеблются в пределах от двух до сорока процентов. По данным нашей клиники, сколиотическая болезнь встречается в 1,3%. А это значит, что в каждой тысяче людей число больных сколиотической болезнью достигает тринадцати. Это много. Давно отмечено, что девочки болеют этой болезнью примерно в два раза чаще, чем мальчики. Объяснение этому явлению искали в том, что якобы девочки имеют более слабую мускулатуру, что они ведут менее подвижный образ жизни. Однако в наше время, когда девочки так же, как и мальчики, довольно активно занимаются спортом и туризмом, это соотношение также сохраняется. Значит, видимо, дело не в этом, а в чем-то другом.

Мы, врачи, пока еще не знаем, от каких причин развивается сколиотическая болезнь. Нам известны причины лишь некоторых форм болезни. Так, мы хорошо знаем, что боковое искривление позвоночника развивается при некоторых ненормальностях развития позвоночника – аномалиях. Это так называемая врожденная форма заболевания. Мы знаем, что если наступает паралич в части мускулатуры туловища, как это бывает при вирусном заболевании – полиомиелите, то развивается паралитический сколиоз, сколиоз от бездеятельности – паралича – группы мышц.

Есть и некоторые другие формы сколиотической болезни, причины возникновения которых нам известны. А вот наиболее часто встречающиеся и наиболее тяжело протекающие виды так называемой идиопатической формы сколиотической болезни нам, врачам, неясны. Мы не знаем до сих пор, отчего они возникают. Существует множество различных теорий, с помощью которых пытаются объяснить причину возникновения этого заболевания.

Так, в начале нашего столетия широкое распространение получила так называемая теория школьного сколиоза. Согласно этой теории сколиотическая болезнь является результатом того, что ребенок, попадая в школу, вынужден сидеть за партой долгие часы в течение многих лет. Так как парта не всегда удобна и не всегда соответствует росту школьника, он вынужден наклоняться, сидеть изогнувшись, принимать неправильную позу. Постепенно это порочное положение, эта неправильная поза закрепляется. В позвоночнике возникают анатомические изменения, которые и превращают до того здоровый позвоночник в больной. Согласно этой теории сколиотическая болезнь есть результат чисто внешних факторов. В пользу этой теории свидетельствовало то, что чаще всего сколиотическая болезнь выявляется в возрасте 7-9 лет, то есть тогда, когда дети начинают посещать школу.

Если эта теория соответствует действительности, то предотвратить возникновение сколиотической болезни очень легко и просто. Стоит только сконструировать пригодную школьную мебель, следить за правильной посадкой ребятишек в классной комнате, следить, чтобы они сидели ровно, периодически менять им места в классе, чтобы они не привыкли к одной позе, – и сколиотическая болезнь исчезнет.

Всем этим и занялись врачи-гигиенисты и школьные врачи. Прошло время, а количество больных со сколиотической болезнью не уменьшилось. Следовательно, теория школьного сколиоза оказалась несостоятельной.

Целый ряд ученых и врачей большое значение в происхождении сколиотической болезни придавали рахиту, возникающему от недостатка витамина Д. В нашей специальной литературе даже появилась особая форма сколиотической болезни – рахитический сколиоз. Но вот в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов нашего столетия немецкий ученый Ратке, сопоставив большие цифры, убедительно показал, что во всем мире количество больных рахитом неуклонно из года в год уменьшается, а количество больных сколиотической болезнью не только не уменьшается, а имеет тенденцию к неуклонному росту. Раз это так, то, видимо, рахит не имеет какого-либо отношения к возникновению сколиотической болезни.

Многие ученые считают, что причиной сколиотической болезни является неравномерное развитие мышц туловища. Из-за такого неравномерного развития мышцы одной половины туловища берут перевес над мышцами второй половины, что и приводит к искривлению позвоночного столба. Но и эта теория имеет целый ряд противоречий, почему ею и нельзя объяснить причины возникновения сколиотической болезни.

Есть еще и неврогенная теория, согласно которой искривление позвоночника при сколиозе возникает из-за изменений в спинном мозге, которые носят врожденный характер.

И эта теория не может объяснить причины возникновения сколиоза из-за целого ряда имеющихся в ней противоречий.

В последние годы врачи и ученые все более и более склоняются к тому, что сколиотическая болезнь зависит от совокупности целого ряда причин, среди которых одной из важнейших является врожденное нарушение нормального химизма тканей, в том числе костной и хрящевой ткани. В силу такого нарушения нормального развития тканей появляется асимметричный рост отдельных анатомических элементов позвонков, который в конечном итоге и приводит к возникновению сколиотической болезни.

Существует целый ряд и других теорий, пытающихся обосновать и объяснить причины возникновения сколиотической болезни. Несмотря на существование большого количества самых различных теорий, причины возникновения сколиотической болезни остаются пока неясными и ждут своего разрешения.

Однако нам хорошо известно, что сколиоз – это не просто искривление, деформация позвоночника, как считалось ранее. Сколиоз – это общее тяжелое заболевание всего человеческого организма, которое в случаях прогрессирования болезни и ее злокачественного – быстрого течения вызывает тяжелейшие изменения во всем организме больного. Нет, пожалуй, ни одного органа, ни одной системы органов человеческого тела, которые бы не были вовлечены болезнью в патологический процесс.

В первую очередь и, пожалуй, наиболее жестоко страдают сердечно-сосудистая и дыхательная системы человека. Искривление позвоночника приводит к искривлению грудной клетки. Меняется расположение сердца, отходящих от него крупных кровеносных сосудов, легких. Для того чтобы прогонять кровь через легкие, сдавленные искривленной грудной клеткой, правая половина сердца должна затрачивать более значительные усилия, чем обычно. Это приводит к постепенному увеличению правой половины сердца, которое становится столь большим, что его называют «бычьим».

Сжатые деформированной грудной клеткой легкие не в состоянии в полной мере снабжать ткани организма больного нужным количеством кислорода. Развивается хроническое кислородное голодание, что крайне вредно сказывается на развитии больного ребенка или подростка.

Меняется положение диафрагмы, пищевода и трахеи, сосудов и сердца. Желудок, кишечник, почки и все прочие внутренние органы претерпевают значительные изменения. Искривляется таз. Грудная клетка приобретает неправильную форму. Образуется горб.

о самые грубые и самые серьезные изменения при сколиотической болезни происходят в позвоночнике. Меняется его форма. Вследствие искривления позвоночника происходят изменения в строении и отдельных его элементов. Меняется форма тел, дужек, остистых, поперечных и суставных отростков. Меняется форма позвоночного канала, в котором расположен спинной мозг. И если она изменяется так, что сдавливается спинной мозг, тогда развивается паралич – одно из самых тяжелых, самых страшных осложнений сколиотической болезни!

Начавшись исподволь и медленно прогрессируя, сколиотическая болезнь вначале проявляет себя малозаметными неубедительными симптомами, которые постепенно развиваются, становятся более отчетливыми, а при выраженных формах болезни и кричащими.

Сколиотическая болезнь является сложным и весьма тяжким заболеванием. Она может возникнуть у, казалось бы, совершенно здорового ребенка. Трудно смириться с тем, что, несмотря на колоссальные усилия большого количества ученых различных специальностей, мы еще далеки от разгадки причин ее возникновения. Трудно смириться с тем, что далеко не всегда мы можем предотвратить ее тяжелейшие последствия. Не зря же Генрих Иванович Турнер относил сколиоз к тем заболеваниям, перед которыми «мы стоим, низко понурив голову», а Бизальский назвал его «крестом современной ортопедии».

* * *

Несмотря на болезнь и выпавшие на ее долю жизненные испытания, Марина сохранила веселый и благожелательный характер, любовь к людям и жизни. Она была деятельна, подвижна. Всегда окруженная подругами и товарищами, она находилась в гуще школьных событий. Ее доброта и человечность, сердечность и приветливость привлекали. Люди тянулись к ней, она была тем центром, вокруг которого группировались ее сверстники.

Марина не вспоминала о своей болезни. Она забыла о ней. Казалось, что болезнь отошла в прошлое и безвозвратно отступила. Казалось, что все плохое – в прошлом.

Но вот однажды Марина ощутила слабость в ногах. Это ощущение было мимолетным. На миг ей показалось, что у нее исчезли ноги. И затем так же внезапно они появились. Сначала как не совсем свои. Чужие. Не совсем подчиняющиеся ей. А затем все как обычно. Нормальные, послушные ей, подчиняющиеся ее воле ноги.

Все это было мгновением. А затем опять полное благополучие.

Опять жизнь, полная деятельности, забот, неотложных дел. Жизнь, заполненная друзьями, занятиями в школе, в бесчисленных кружках. Посещение театров, кино. Все как у всех. Все как обычно.

И если на первых порах нет-нет да и всплывало где-то в глубинах памяти то мимолетное, как искра, мгновение, леденившее душу и сердце, то с течением времени это воспоминание возникало все реже и реже.

Но вот спустя какое-то время однажды утром при попытке встать с постели Марина вновь почувствовала уже возникавшую однажды в ногах слабость. Но на этот раз слабость не была мимолетной. Она не исчезла. И это встревожило Марину! В памяти возникли те несчастные сверстники, о которых ей приходилось слышать во время ее пребывания в больнице. Сверстники, которых жестокая болезнь сделала неподвижными, прикованными к постели!

Ноги стали «ватными». Они не удерживали Марину. При попытке сделать шаг Марина упала. Марина не смогла не только встать на свои ноги, но и вообще потеряла способность двигать ногами. Они перестали подчиняться своей хозяйке и выполнять ее распоряжения. К исчезновению движений очень скоро присоединилась потеря чувствительности. Маринины ноги перестали ощущать прикосновения, отличать горячее от холодного, тупое от острого. Марина «потеряла» свои ноги.

Развился паралич…

В таком состоянии и была доставлена Марина в клинику.

Первое мое впечатление от Марины – большие, настороженные, полные недоумения и непонимания черные глаза, в которых затаился немой вопрос. Чуть удлиненное тонкое лицо с гладкой бледноватой кожей. Иссиня-черные волосы, расчесанные на прямой пробор и ниспадающие на плечи. Прямой, правильной формы нос. Приятный рисунок мягких полных губ. И полная неподвижность… Полная беспомощность… Невозможность… Невозможность и недоступность всего того, что было так просто и доступно совсем недавно, что так просто и доступно сейчас всем здоровым людям.

И самое главное – невозможность понять, как это случилось, смириться со случившимся, с внезапностью случившегося…

И беспокойство: что будет?

Хотя суть случившегося с Мариной была понятна мне сразу же, целый ряд деталей и особенностей течения процесса требовал уточнения. После помещения Марины в палату началось детальное обследование ее состояния.

Обследование больного, да еще такого, как Марина, – это сложная и кропотливая работа, в которой участвует много людей.

Один из моих помощников – врач-ортопед, к которому Марина попала в палату, стал ее лечащим врачом. С этого момента он являлся ответственным за обследование Марины, качество его, его полноту и продолжительность во времени. Он стал ответственным и за состояние Марины, за все то, что может с ней случиться. Он отныне был обязан уметь предвидеть могущие возникнуть изменения в Маринином состоянии и вовремя принять меры к предотвращению нежелательных изменений. Он был обязан организовать своевременное и полноценное обследование Марины и построить план этого обследования.

Марина была тщательно осмотрена лечащим врачом. Подробно, с педантичностью и скрупулезностью, обстоятельно и детально в историю болезни были записаны все те изменения и отклонения от средней нормы, которые были обнаружены в ее состоянии. В последующем ежедневно в эти записи будут вноситься коррективы, отражающие те изменения, которые произойдут в состоянии больной. В течение нескольких дней из пальца и венозного сосуда локтевого сгиба Марины забиралась кровь для различных исследований. Изучался состав крови: соотношение ее жидкой и плотной частей, состав жидкой части крови – плазмы, количество белков в ней, структура этих белков, количество красных кровяных телец – эритроцитов, количество белых кровяных телец – лейкоцитов, их состав и строение, количество кровяных пластинок – тромбоцитов. Изучался биохимический состав крови. Изучалось время свертываемости крови. Способность Марининой крови к свертыванию. Групповая принадлежность крови и другие ее особенности. Все это крайне важно. Если придется оперировать Марину, то без знаний о крови, ее составе и ее особенностях приступить к операции будет нельзя. Все перечисленные мною сведения и многие другие крайне важны! Я обязательно должен знать состояние у Марины так называемой свертывающейся системы крови, то есть я должен иметь отчетливое представление о том, способна ли она к свертыванию вообще и свертывается ли она в обычное время. Л у Марины, оказывается, кровь обладает пониженной способностью к свертыванию. Значит, из рассеченных в процессе оперативного вмешательства мелких и мельчайших сосудов, из которых в обычных условиях, при нормальной свертываемости крови, кровотечения не возникает, возникнет длительное кровотечение, которое суммарно приведет к большой, непредвиденной кровопотере. И в такой же степени важно все другое.

Так же детально обследуется моча, ее количество и состав. Это тоже крайне важно. Состав мочи, ее цвет, количество, удельный вес, количество солей в ней и многое другое отражают состояние выделительной системы человеческого организма, состояние работы почек. А без нормальной работы этой системы человеческий организм существовать не может. Эта система может отказать во время операции или в послеоперационном периоде. По этой причине я обязан знать ее состояние, ее возможности, ее слабые места.

Тщательно изучается и обследуется работа сердца. Его возможности. Его резервы. Ведь в процессе предстоящего оперативного лечения оно должно быть готово к повышенным нагрузкам, которые падут на него в ближайшем будущем. Маринино сердце многократно выслушивается. Записываются его биотоки, отражающие состояние сердечной мышцы. Измеряется артериальное и венозное давление. Тщательно изучается пульс. На сердце, его работу обращается особое внимание.

Ведь при сколиотической болезни сердце претерпевает порой серьезные изменения. Вот и следует весьма тщательно установить, в какой степени болезнь затронула сердце Марины, какие следы она оставила в нем? Чтобы не упустить никаких деталей и не пропустить всех мельчайших подробностей в состоянии сердца Марины, оно подвергается и рентгеновскому исследованию.

Детально обследуется Маринин позвоночник. Изучаются самым тщательным образом те изменения, которые внесла болезнь в его структуру и форму. Мало того, что болезнь внесла очень серьезные изменения в строение Марининого позвоночника, ранее бывшая операция костной пластики также оставила на нем весьма серьезный след, который может внести дополнительные трудности в технику предстоящей операции, если таковая понадобится. Помимо чисто клинических методов позвоночник Марины изучается с помощью обзорных рентгеновских снимков и рентгеновских срезов через определенные слои позвоночного столба, так называемой томографии.

Самым тщательным образом специалистом-невропатологом изучается состояние центральной нервной системы Марины – и в первую очередь состояние спинного мозга: те нарушения, которые возникли в нем, в его деятельности под влиянием развивающейся болезни. Помимо чисто клинического изучения с помощью осмотра, проверки движений, различных видов чувствительности, наличия или отсутствия движений, их объема и характера, производится специальное исследование – пункция позвоночного канала. Оно заключается в том, что путем проникновения кончика специальной иглы под оболочки спинного мозга изучается давление спинномозговой жидкости, циркулирующей под этими оболочками. Кроме того, эта жидкость извлекается шприцем для последующего лабораторного изучения.

Каждый день я осматриваю Марину. Изучаю ее физическое состояние. Изучаю те изменения, которые происходят в ее больном организме. Не меньше, чем физическое, меня интересует и беспокоит ее психическое, вернее, психологическое состояние. Поверит ли она мне? Поверит ли в то, что я смогу помочь ей? Это крайне важно. Важно для меня, как врача, важно для нее. Если поверит, то нам – мне и Марине – будет значительно легче бороться с ее болезнью. Значительно повысятся шансы на ее выздоровление. Моральные, волевые качества больного могут быть отличными помощниками врача, но они могут стать и непреодолимой преградой на пути к выздоровлению.

А потом все полученные данные будут вынесены на обсуждение всего коллектива, я имею в виду – врачебного, клиники. Здесь тщательно еще раз будут взвешены все высказанные соображения, возникшие мнения и гипотезы. Каждый из присутствующих, независимо от ранга и положения, возраста и стажа, научных степеней и званий, сможет высказать свое мнение и предложения, как лучше лечить Марину, как, с его точки зрения, лучше помочь ей, как выручить Марину из беды, в которую она попала. Это последняя, высшая наша инстанция в клинике. Ну, а потом, выслушав все сказанное, я выскажу свое мнение, которое уже станет обязательным для проведения в жизнь. Моим заключительным выступлением будет подведен итог проведенному обследованию состояния Марины. Будет сформулирован диагноз болезни и будет намечен план предстоящего лечения. Изменения в этот план лечения в последующем могут быть внесены только с моего ведома. А для этого вносящему эти изменения, если надобность в таковых возникнет, нужно будет убедить меня в целесообразности этих изменений, в их рациональности и полезности для Марины.

Таков порядок, заведенный в клинике.

Более глубокое изучение состояния Марины и детальное ознакомление с данными клинического обследования, с данными анализов крови и мочи, спинномозговой жидкости с ее динамикой в оболочках спинного мозга, ее давлением, с данными рентгеновского обследования и многократных неврологических обследований позволило подтвердить создавшееся представление о том, что причиной возникшего паралича явилось сдавление спинного мозга в искривленном болезнью позвоночнике.

Оказалось, что отступившая было болезнь вновь заявила о себе. И заявила довольно жестоко…

Стало совершенно очевидно, что спасти Марину может только операция.

Здесь я вынужден сделать отступление и рассказать о том, как лечится в настоящее время сколиотическая болезнь, можно ли и каким образом помочь Марине.

За исключением отдельных редких случаев, лечение всякого больного, страдающего сколиотической болезнью, начинается с так называемых консервативных, то есть неоперативных методов. Лечение проводится примерно так, как оно проводилось Марине в начале заболевания. Главное в этом неоперативном лечении – разгрузка позвоночника, направленная на то, чтобы снять с него вертикальные нагрузки и тем самым уменьшить условия для возникновения его искривления, деформации. Разгрузка позвоночника достигается различными методами. Положением лежа, ношением разгрузочных корсетов, исключением физических нагрузок. Проводится систематический массаж, лечебная гимнастика. Большую пользу приносит плаванье как метод наиболее гармоничного развития мускулатуры. Целесообразное питание пищей, богатой витаминами, пребывание на свежем воздухе – все это улучшает состояние больных и повышает возможности их организма. В нужных случаях проводится и специальная коррекция – исправление уже наступившего изменения позвоночника. Она осуществляется или с помощью гипсовых кроваток, специальных гипсовых повязок, корсетов или системы вытяжения. Лучше всего такое лечение проводить в условиях специальных школ-интернатов, которые созданы в целом ряде городов нашей страны. В этих специальных школах-интернатах больные дети живут, лечатся и учатся.

Однако даже самое совершенное неоперативное лечение является успешным примерно в трех четвертых всех случаев заболевания, точнее у 75-77 из 100 больных. У остальных это лечение не дает эффекта. Болезнь прогрессирует и часто приобретает «злокачественное» течение. В этих случаях продолжение консервативного лечения бесперспективно, и врач вынужден прибегать к более действенному, оперативному лечению. Следовательно, оперативному лечению подвергаются наиболее тяжелые и сложные больные из числа страдающих сколиотической болезнью. Однако и оперативное лечение, хотя оно и более действенно, к сожалению, далеко не всегда дает желаемое излечение.

Из оперативных методов лечения сколиотической болезни наибольшее распространение во всем мире, да и у нас в стране, получил так называемый задний спондилодез – костная пластика на задних отделах позвоночного столба. Та операция, которая была ранее сделана Марине. Суть этой операции состоит в том, что обнажаются задние элементы позвоночника на всем протяжении его искривления. С остистых отростков, дужек и суставных отростков острым тонким долотом снимается плотная наружная оболочка кости и таким образом обнажается подлежащая губчатая кость. На нее укладываются костные трансплантаты-саженцы.

Когда трансплантаты прирастают к материнскому ложу – обнаженной губчатой кости задних отделов позвонков, позвоночник на всем протяжении искривления из органа сегментарного, состоящего из отдельных подвижных позвонков, превращается в неподвижный орган, напоминающий, грубо говоря, костную палку. Задача такого оперативного спаяния отдельных подвижных позвонков в единую костную колонну – предотвратить увеличение дальнейшего искривления позвоночника.

Хотя эта операция и является наиболее распространенной и общепризнанной, однако исследования, проведенные в нашей клинике, показали, что она не в состоянии решить основной поставленной перед ней задачи. Искривление позвоночника после нее продолжает увеличиваться, прогрессировать.

По этой причине задняя костная пластика на позвоночнике производится в моей клинике не как операция, способная приостановить прогрессирующее течение сколиотической болезни, а как завершающий этап других оперативных вмешательств.

А других оперативных вмешательств при сколиотической болезни появилось очень много. Их настолько много, что мне пришлось создать специальную классификацию этих операций. Многие из них родились в моей клинике и были предложены мною. Группы операций, представленные в этой классификации, выполняют различные задачи. Наиболее важные из них – так называемые лечебно-профилактические. Это значит, что операциями данной группы достигаются две цели – лечение болезни и предупреждение ее дальнейшего развития.

Вот передо мной лежит фотография, с которой на меня смотрит чудесный темноглазый парень в матроске. Это Алешка К. Так он называет обычно себя. С Алешкой мы знакомы и дружим уже более четырех лет. У него очень рано – в двухлетнем возрасте – был выявлен врожденный сколиоз пояснично-грудного отдела позвоночника. Причиной этого врожденного сколиоза явился дополнительный, или, как мы его называем, сверхкомплектный полупозвонок, располагавшийся справа между двенадцатым грудным и первым поясничным позвонком. Появление такого полупозвонка привело к тому, что правая половина позвоночника росла несколько быстрее левой. Это, в свою очередь, привело к тому, что Алешкин позвоночник в пояснично-грудном отделе стал выгибаться вправо, образуя дугу. В этих случаях, по мере роста позвоночника, искривление его увеличивается и нередко приводит к серьезным деформациям позвоночника – к тяжелейшим степеням сколиотической болезни.

Я уже давно, на протяжении многих лет лечу таких ребятишек оперативно – делаю им лечебно-профилактическую операцию. Суть этой операции сводится к полному удалению добавочного полупозвонка, что на нашем медицинском языке называется тотальной спондилэктомией. Тотальная – полностью, целиком. Спондилэктомия – удаление позвонка. Удаление позвонка целиком, полностью, единым блоком. Этой операцией преследуются две цели: лечение уже наступившего искривления и предотвращение последующего увеличения искривления. Если эта операция сделана рано, когда искривление позвоночника еще не выражено, она эффективна. После удаления такого дополнительного полупозвонка количество позвонков справа и слева выравнивается и позвоночник растет равномерно, симметрично.

Вот когда Алешке не было еще и трех лет, я сделал ему такую операцию – удалил сверхкомплектный полупозвонок. После этой операции его позвоночник за четыре года выровнялся и стал прямым. Надеюсь, что все неприятности у Алешки позади. Вырастет он чудесным парнем. Уверяет меня, что обязательно будет врачом. И непременно хирургом-ортопедом. Видимо, впечатления раннего детства – его пребывание в клинике – что-то оставили в его душе. Ну, а сейчас он школьник. Пишет мне часто. Увлекается шахматами. Говорит, что изучил столицы всех стран мира. Грозится приехать ко мне и проэкзаменовать меня в моих познаниях географии. Пусть жизнь его будет счастливой!

А недавно мне позвонила Иринка М. Ей уже семнадцать. Ее я знаю двенадцать лет. Робким, несвойственным ей голосом попросила разрешения прийти поговорить. Пришла. Поговорили…

…Говорит, что любит своего Мишу. И он любит ее. Можно ли ей выйти за него замуж? Нет, не сейчас, а… месяца через три-четыре…

Спрашивает меня по той простой причине, что двенадцать лет из прожитых ею семнадцати привыкла спрашивать у меня разрешение: можно ли встать с постели, встать на ноги, сидеть, снять корсет, бегать, прыгать, плавать, ходить на лыжах, ходить на танцы… ну и, наконец, выйти замуж.

Иринку я оперировал двенадцать лет тому назад по поводу идиопатической формы прогрессирующей сколиотической болезни.

Заплаканная мама привела свою дочку ко мне на консультативный прием. Она была в отчаянии. Девочка в течение двух последних лет страдала искривлением позвоночника, возникшим «от ничего». Лечили ее детские врачи. Мама аккуратнейшим образом выполняла все врачебные назначения. Однако болезнь прогрессировала. Девочке становилось хуже. Ее маленькое тельце начало деформироваться. Услышав, что я занимаюсь лечением сколиотической болезни, Иринкина мама привела ее в клинику.

Хоть и прошло уже с тех пор двенадцать лет, но я очень хорошо помню первое Иринкино появление. Ко мне в кабинет мама ввела ее за ручку. Маленькая, светленькая девчоночка с льняными волосиками, завязанными в две торчащие косички. Такие же белесые брови и ресницы и удивительные васильковые глаза. Чуть вздернутый носик, на который набрызганы веснушки…

Болезнь зашла тогда далеко. Через платьице было видно искривление позвоночника и грудной клетки…

Вскоре я оперировал Иринку…

При идиопатической форме сколиоза нет дополнительных позвонков или полупозвонков, как это было у Алешки. Нет и других отклонений от анатомической нормы. Однако позвонки, образующие кривизну позвоночника, имеют клиновидную форму – на вогнутой стороне их высота уменьшена, а на выпуклой – увеличена. По законам биологической механики в таких условиях вследствие разницы в давлении, испытываемом позвонками по вогнутой и выпуклой сторонам, половина позвонка, расположенная на выпуклой стороне, растет быстрее, чем половина позвонка, расположенная на вогнутой стороне. Это и приводит к дальнейшему увеличению искривления позвоночника.

Попытаться приостановить болезнь можно путем подавления роста позвонков по выпуклой стороне искривленного позвоночника. Тогда замедленный рост половины позвонков, расположенных по вогнутой стороне, начнет обгонять прекратившийся рост вследствие его искусственного подавления по выпуклой стороне. Со временем не только не будет увеличиваться искривление позвоночника, но и наступит исправление ранее наступившего искривления. Наступит как бы самоисправление – самокоррекция искривленного позвоночника.

Это тоже лечебно-профилактическая операция, направленная и на коррекцию уже имевшейся деформации и на предупреждение последующей…

Вот в пятилетнем возрасте Иринка и перенесла такую операцию. Так как грудной отдел ее позвоночника был искривлен вправо, то для обнажения правой половины позвонков, образующих грудную кривизну, была вскрыта правая плевральная полость. Легкое маленькой девочки, представлявшее собой светло-розовый комочек воздушной ткани, было отведено кверху – к его корню. Была рассечена плевральная пластинка, покрывающая позвоночник спереди, а под ней были перевязаны артерии и вены, идущие поперек каждого из тел позвонков.

Иринкин позвоночник представлял собою не прямой, вертикальный столб, а дугу, выпуклостью обращенную вправо. На шести позвонках по их выпуклой половине я иссек ростковые пластинки. Образовались клиновидные дефекты между этими позвонками, выпуклостью обращенные вправо. За счет этих клиновидных дефектов кривизна позвоночника несколько уменьшилась, так как уменьшилась высота позвонков по их выпуклой стороне.

Ну, а в последующем левая половина этих шести позвонков росла быстрее их правой половины, что и привело к самокоррекции искривленного позвоночника, и он стал прямым…

Иринка отлежала положенных четыре месяца и после наложения гипсового корсета первый раз встала на ноги. Тогда она побледнела, у нее закружилась голова. Возник так называемый ортостатический коллапс – обморочное состояние, возникающее при переходе из горизонтального положения в вертикальное после длительного лежания. Это явление почти закономерное и встречается в ортопедической практике довольно часто.

Вот она выписалась из клиники и ее увезли домой. Каким желанным тогда был для нее родной дом после почти шестимесячного пребывания в клинике и четырехмесячного, почти неподвижного, лежания в гипсовой кроватке после операции…

Вот прошел год. Гипсовый тяжелый корсет снят. И каким же удобным, легким и прекрасным показался Иринке съемный ортопедический корсет, состоящий из металлических шин и пластмассы.

Иринка пошла в школу. Сидеть ей не разрешалось, и долгое время на уроках она стояла. А потом ей было разрешено сидеть… Какая это была для нее радость!

А потом был снят корсет. Иринка долго не могла привыкнуть к этому. Она очень просила разрешить ей еще поносить корсет. Она боялась. Ей казалось, что ее позвоночник не выдержит без корсета. А потом она поняла, как приятно ходить просто в легком платьице. Как же хорошо быть свободной – иметь возможность вволю посидеть, постоять, побегать, потанцевать… И не спрашивать на каждом шагу – можно ли то, можно ли это?

А потом пришла ранняя любовь – награда за все пережитое… И вот Иринка уже спрашивает меня, может ли она выйти замуж…

А Володю Ю, привез ко мне его отец. Жили они, да и теперь живут, в одном из небольших таежных селений Приморского края, затерявшихся в бескрайней Дальневосточной тайге. Следопыт, охотник, пасечник, знакомый с промыслом «корня жизни» – женьшеня, отец Володи был человеком высокого роста и крепчайшего сложения. Своими помыслами и образом жизни он сросся с тайгой, ее прелестями, опасностями, радостями и невзгодами. Другой жизни не знал и не хотел.

И его сын был крупным и сильным. С ранних лет отец прививал Володе любовь к тайге, к родным местам.

А в четырехлетнем возрасте с Володей случилась беда. Он перенес тяжелейшее вирусное заболевание – полиомиелит, в результате которого оказалась парализованной почти вся мускулатура его туловища. Болезнь пощадила ноги и руки, а вот мышцы туловища оказались бездеятельными, бессильными.

Тяжело переживал отец беду сына. Редко улыбался. Мало говорил. Замкнулся. Часто уходил в тайгу. Рано стал седым.

А мальчик рос. Несмотря на тяжелейшие последствия болезни, Володя рос крупным, сильным мальчиком. Он не отставал от отца на таежных тропах.

Чем взрослее становился Володя, тем сильнее выражались последствия болезни. Под тяжестью могучего торса с «косой саженью» в плечах Володин позвоночник, лишенный поддержки мощнейших мышц туловища, погубленных перенесенной болезнью, изгибался, расшатывался и вскоре сложился вдвое, наподобие перочинного ножика. Грудная клетка у Володи находилась у таза. Непропорционально длинные ноги и руки делали его туловище безобразным. Уродство усиливалось большим горбом, образованным искривленным позвоночником. Лишь опираясь в сиденье стула своими сильными руками, Володя мог выпрямить туловище, и тогда оно преображалось, становилось большим, пропорциональным и даже красивым.

Мальчик превращался в подростка. Он все чаще и чаще спрашивал отца о себе. Что с ним? Почему он отличается от своих товарищей? А потом он стал юношей. Из-за своего уродства он и подумать не смел о танцах, общении со сверстницами, о проявлении первых пробуждавшихся в нем чувств…

И вот отец привез Володю в клинику…

Большая, красивая голова юноши с огромными серыми глазами, светло-русыми волосами. Приятные мягкие губы, застенчивая улыбка, за которой скрывается очень многое – и без вины виноватость, и смущение за доставляемые хлопоты, и надежда… Сильные ноги спортсмена. Сильные руки. Объемная грудная клетка спереди… И безобразный горб. Володя страдал тяжелейшей формой так называемого паралитического сколиоза, возникшего вследствие перенесенного в раннем детстве заболевания.

Лечение таких форм паралитического сколиоза представляется весьма сложным. Существующие методы стабилизации – укрепления позвоночника путем заднего спондилодеза, оказываются несостоятельными.

Для таких форм сколиотической болезни я разработал многоэтапную операцию, заключающуюся в том, что в процессе четырех этапов последовательно сначала укрепляется задний отдел поясничных позвонков, а затем – его передний отдел, в третьем этапе закрепляется передний отдел грудных позвонков и в последнем, четвертом, этапе – задний отдел грудных позвонков.

Лечение довольно длительное и сложное, требующее выдержки, терпения, уверенности в благополучном завершении и у пациента, и у врача. Лечение, чреватое возможностью острых ситуаций и осложнений. Если первый и четвертый этапы, этапы вмешательства на задних отделах грудных и поясничных позвонков, относительно не сложны и не требуют от больного и врача особых качеств, то второй и третий этапы лечения, вмешательства на передних отделах поясничных и грудных позвонков, порой складываются драматично. Дело в том, что костная ткань тел позвонков у таких больных очень разрежена. В ней среди очень редко расположенных единичных костных балок располагается значительное количество костного мозга. Ткань тел таких позвонков довольно интенсивно кровоточит. Кровопотеря может быть значительной, порой критической. Значит, я – хирург должен быть во всеоружии. Значит, мой первый помощник – анестезиолог должна быть начеку, на повышенной готовности. После таких операций поглядываешь на нее и на больного, жизнь которого она поддерживала всю операцию, и не знаешь, кто же пациент? До того бледным и усталым выглядит ее лицо, и глаза уходят куда-то глубоко, глубоко, полные тревоги, напряжения. Да и я как-то взвешивался… До полутора килограммов теряю за один такой этап операции.

В результате многоэтапного оперативного лечения позвоночник приобретает достаточную жесткость, чтобы противостоять падающим на него вертикальным нагрузкам. Он фактически превращается в крепкую костную «палку», которая и «держит» туловище. Человек хорошо приспосабливается со временем к неподвижному позвоночнику, и тот хорошо служит ему.

Вот такому длительному и сложному лечению и был подвергнут Володя. На протяжении двух с половиной лет четыре раза я оперировал его. Четыре раза возвращаться в клинику для операции – это мужество и сила воли. И между этапами – большой, тяжелый, неудобный гипсовый корсет…

И вот Володя кончает медицинский институт. Это высокий, статный парень. И никто не подумает, увидев его в одежде, что было с ним все то, о чем я рассказал.

Характер оперативных вмешательств, которые были произведены Володе, заставляет отнести их к числу стабилизирующих – укрепляющих позвоночник. Стабилизирующие операции, в том числе и задний спондилодез, часто являются завершающими во многоэтапном оперативном лечении сколиотической болезни.

Существует еще одна группа оперативных методов лечения сколиотической болезни – это группа корригирующих операций. Корригировать – значит исправлять. С помощью этих операций исправляется уже возникшее искривление позвоночника.

Корригирующие операции на костях и суставах человека делаются давно. Не представляется сложным исправить искривленную бедренную кость, плечевую кость, кости голени. В опытных руках такая операция исчисляется минутами… А вот исправить искривленный позвоночник трудно. Трудно и опасно. Опасно по той причине, что в его канале проходит спинной мозг и при исправлении деформированного позвоночника спинной мозг может пострадать.

Эта группа оперативных методов лечения сколиотической болезни представлена множеством различных способов.

В нее входят операции, где применяются различные металлические конструкции, с помощью которых удерживается в нужном положении исправленный позвоночник.

Среди таких конструкций довольно широкое распространение получил так называемый дистрактор, работающий по принципу домкрата. Дистрактор обычно устанавливается по вогнутой стороне кривизны так, что одна его ножка упирается в позвонок, расположенный на верхней точке искривления, а вторая – на нижней точке. Путем раскручивания муфты дистрактора увеличивается его длина, что и приводит к уменьшению или устранению кривизны позвоночника. В настоящее время в клинике применяется несколько конструкций дистракторов.

К корригирующим операциям относится и предложенная, разработанная и внедренная мною в клинике операция так называемой сегментарной вертебротомии, суть которой сводится к тому, что позвоночник рассекается как бы на отдельные сегменты, чем достигается дополнительная подвижность на стыке этих сегментов. За счет такой подвижности и осуществляется исправление деформации.

Существует еще целый ряд других операций, с помощью которых мы, хирурги-ортопеды, пытаемся лечить сколиотическую болезнь. Порой это довольно сложные и трудные вмешательства, к сожалению, не обеспечивающие желаемого эффекта.

Применительно к Марине и течению ее болезни решение подвергнуть девочку оперативному лечению, как последней попытке, последнему шансу выручить ее из беды, было мучительным и трудным.

Что значит попытаться избавить Марину от возникшего паралича?

…Эта трудная для пациента и не менее трудная для врача-хирурга операция шаг за шагом проходит перед моими глазами. Мысленно я представляю все этапы этого редко производимого в клиниках мира оперативного вмешательства.

У нас в стране впервые такая операция была сделана мной в 1962 году. Андрей Б. в течение многих лет страдал сколиотической болезнью. И вот в возрасте девятнадцати лет внезапно, в течение нескольких дней, у него развился тяжелейший паралич. Со времени операции прошло четырнадцать лет. Андрей благополучен. Работает вагоновожатым в трамвайном парке. Потом были еще такие больные. И вот теперь Марина.

Искривленный и искореженный болезнью позвоночник Марины представляется очень сложным и мало доступным для рук хирурга. Трудность оперативного вмешательства усугубляется ранее бывшей операцией, в результате которой на позвоночнике Марины возник дополнительный мощный слой прочной кости в виде крепкого и неприступного барьера, вставший на пути хирурга к залегающему в глубине позвоночного канала спинному мозгу. Для того чтобы помочь Марине вновь стать здоровой, необходимо на большом протяжении обнажить спинной мозг, освободить его из позвоночного канала, создать для него новое ложе и переместить его в это новое ложе, освободить от сдавливающих его костных оков-удавок.

И каждый шаг в этой трудной и сложной операции связан с возможностью непоправимой беды, катастрофы, так как работать приходится в измененных болезнью и бывшей ранее операцией тканях, в которых нарушены нормальные анатомические соотношения.

Мой рассказ не будет понятен, если я не объясню некоторые особенности в строении и деятельности спинного мозга человека. Он проводит распоряжения, отдаваемые главным центром человеческого организма – головным мозгом, к рукам, ногам и разным другим органам человеческого тела. По нему идет и обратная связь от органов человеческого тела к головному мозгу.

Такое представление, конечно, весьма упрощенно. В жизни все это гораздо сложнее. Ведь спинной мозг выполняет еще целый ряд важнейших функций в человеческом организме, в частности функцию регулятора трофики тканей человеческого тела. Это значит, что состояние тканей – их вид, плотность, устойчивость к внешним воздействиям, сопротивляемость и целый ряд других очень сложных процессов, протекающих в тканях, зависит от состояния и полноценной работы спинного мозга.

Всем известно, что спинной мозг расположен в толще позвоночника, в специальном позвоночном канале. Этот канал является идеальным футляром, идеальным хранилищем для столь нежного, тонкого и сложного образования, каким природа сотворила спинной мозг. На уровне каждого позвонка от спинного мозга отходят спинномозговые корешки, с помощью которых и осуществляется связь с «периферией». Вместе с корешками идут и питающие спинной мозг кровеносные сосуды – артерии и вены, одни из которых доставляют вместе с кровью кислород и питательные вещества, необходимые тканям спинного мозга для нормальной жизнедеятельности и непрерывной работы, а другие отводят от спинного мозга углекислоту и иные продукты жизнедеятельности. Без нормального притока крови – нормального кровообращения – спинной мозг не может выполнять свою важную и сложную функцию. При отсутствии достаточного кровоснабжения или даже частичном затруднении и уменьшении притока свежей крови очень нежная ткань спинного мозга быстро погибает…

Спинной мозг устроен так, что его средний отдел, соответствующий грудному отрезку позвоночника, обеспечивается кровью всего из трех-четырех артериальных веточек. Вот этот-то отдел спинного мозга у Марины и оказался сдавлен деформированным позвоночником.

Не только спинной мозг оказался сдавленным стенками искривленного костного позвоночного канала, но и артериальные веточки, снабжающие его ткань свежей – артериальной кровью, оказались изогнутыми, растянутыми и сдавленными так, что их просвет стал непроходимым для крови.

В процессе предстоящей операции извлечь спинной мозг Марины из костного канала необходимо для того, чтобы избавить его от сдавления стенками костного канала и дать возможность свежей артериальной крови свободно доставлять ему кислород и питательные вещества.

А для того чтобы извлечь Маринин спинной мозг, необходимо широко вскрыть позвоночный канал, удалив значительную часть его костных стенок. И в обычных ситуациях эта операция представляется очень сложной и трудной технически. А у Марины?! Ведь у нее, кроме естественных стенок канала, состоящих из дужек позвонков, остистых и суставных отростков, имеется еще мощное костное напластование, образовавшееся в результате бывшей операции заднего спондилодеза.

Но для того чтобы извлечь Маринин спинной мозг, нужно не только широко раскрыть позвоночный канал, удалив значительную часть его стенок, а еще необходимо пересечь не менее четырнадцати-шестнадцати спинномозговых корешков.

Из опыта предыдущих подобных оперативных вмешательств я знаю, что пересечение каждого спинномозгового корешка может сопровождаться коллапсом, то есть падением артериального давления до неопределяемых цифр, ставящих оперируемого на грань жизни и смерти, о которой я уже упоминал. И мучительные минуты ожидания. Страшные минуты беспокойства за исход операции. Беспокойство, восстановится ли кровяное давление хотя бы до минимальных, необходимых для жизнедеятельности тканей и органов границ, свидетельствующих о том, что смерть отступила и пациент опять возвращен к жизни. И так может быть четырнадцать-шестнадцать раз. Столько раз испытывать страх потерять больного и обрести надежду на его возвращение к жизни!

Этим не исчерпываются трудности. Вызволение спинного мозга из позвоночного канала будет сопровождаться значительной кровопотерей, которая может быть больше, чем количество крови, циркулирующей в организме. Порой при таких операциях приходится производить так называемое полное обменное переливание крови. Это значит, что кровь пациента, которая утрачена во время операции, замещается донорской. Сама процедура массивного переливания крови таит в себе много сложностей и неожиданностей для больного и может стать причиной серьезных неполадок и осложнений…

Но ведь другого выхода нет! Нет его у Марины. Нет его и у меня.

Наступил день операции. Обычный операционный день… Волнуюсь больше, чем обычно, чем всегда… Волнуюсь больше, потому что боюсь… Боюсь за Марину… За ее жизнь… За последствия операции, ее исход…

Волнуется и анестезиолог. Она, как всегда, сдержанна и серьезна. Ее распоряжения кратки. Движения предельно точны. По этой собранности и некоторым другим, еле уловимым признакам вижу, как она напряжена, чего стоит ей эта собранность, это внешнее спокойствие… Я хорошо понимаю ее. Она боится, хватит ли ее искусства, умения, знаний, чтобы удержать жизненно важные функции Марининого организма в пределах обратимости, возвратить к жизни… Боится за Марину. Считанные минуты до начала операции. Собственно говоря, можно начинать. Но я тяну. Жду.

Наконец начинаю. Рассек мягкие ткани – кожу, подкожную клетчатку, мышцы. Мышцы в области позвоночника изменены. Они более плотны, белесоваты от рубцовой ткани, которая образовалась в них в процессе первой операции. Я отделил мышцы от остистых отростков, полудужек и суставных отростков с обеих сторон позвоночника. А далее вся работа сосредоточивается на вогнутой части позвоночника. Именно здесь я должен буду широко открыть позвоночный канал. Я обнажил поперечные отростки грудных позвонков и прилежащие к ним отделы ребер. Технически все это очень сложно у Марины. Значительное искривление грудного отдела позвоночника привело к тому, что ребра очень сблизились друг с другом, пространства между ними значительно уменьшились и выделение их из окружающих тканей и подлежащей тонкой плевры очень затруднено. Прежде чем выделить концы ребер, я должен удалить костный мост – след первой операции.

Работаю долотом и молотком. Костными кусачками – мощными и сильными. Вся беда в том, что совсем рядом с очень прочной костной тканью расположены тончайшие реберные сосуды, спинномозговые корешки, плевра, изнутри выстилающая грудную клетку. Трудно, работая долотом и молотком, не повредить эти нежнейшие образования. Если повредить плевру, то моментально атмосферный воздух проникнет в плевральную полость и подожмет, поддавит левое легкое Марины. А дыхание у нее и так не блещет. Болезнь сделала свое дело! И существующая компенсация держится на пределе, да и кровеносные сосуды следует беречь.

Наконец-то удалены костные напластования и обнажены поперечные отростки и позвоночные концы ребер. Я удаляю поперечные отростки восьми позвонков, позвоночные концы ребер, прилежащих к этим позвонкам. Ребро за ребром. Всего восемь. А рядом видна колеблемая дыханием плевра – тонкая, прозрачная – как папиросная бумага…

Это только подготовка к основному этапу, доступ к заднебоковой стенке позвоночного канала. Затем удалены суставные отростки и полудужки восьми позвонков. Обнажается мешок твердой мозговой оболочки, в которую заключен спинной мозг.

Для того чтобы извлечь спинной мозг из позвоночного канала, следует слева на вогнутой стороне искривленного позвоночника удалить и заднебоковые отделы тел позвонков. А это сопряжено с обнажением значительной поверхности губчатой кости, что всегда связано со значительной кровопотерей. Этот этап операции также завершен.

Теперь на всем нужном мне протяжении открыт позвоночный канал, обнажен спинной мозг, заключенный в свои оболочки.

Могу детально осмотреть его. Прежде всего я вижу, что спинной мозг, прилежащий к наиболее искривленному отделу позвоночника, совершенно не пульсирует. Это тревожный признак, говорящий о серьезных нарушениях… Далее, совершенно отчетливо спинной мозг подразделяется на две половины, границей которых является вершина изгиба искривленного позвоночника. На этой вершине спинной мозг истончен – это хорошо видно через его оболочки. Он тоньше нормального в два-три раза. Сквозь полупрозрачную ткань оболочек спинного мозга отчетливо внизу, сколь бледна его ткань в месте истончения из-за отсутствия притока артериальной крови. Все это говорит о тяжелейших изменениях, которые произошли в его строении, что и привело к нарушению его деятельности – параличу.

Обратимы ли они?

И еще… Застойные, синюшные, потерявшие свойственный им блеск, оболочки спинного мозга с расширенными, переполненными темной кровью венами.

Спинной мозг как бы расплющен, прижат к передней стенке искривленного позвоночного канала. Он словно распят на ней растягивающими его в стороны спинномозговыми корешками.

Теперь я должен освободить его, сделать подвижным прежде, чем извлечь его из деформированного канала и уложить в новое ложе. Для этого я рассекаю спинномозговые корешки.

Прежде чем рассечь спинномозговые корешки, ввожу в них новокаин, чтобы свести к минимуму возможность возникновения коллапса и шока. И это несмотря на то, что Марина находится под наркозом. Артериальное давление у Марины снижается, однако не до катастрофических цифр… Глубокого, мучительно-глубокого коллапса не наступает. Это, несомненно, заслуга анестезиолога… Спасибо ей…

Вот и этот ответственный этап операции позади. Рассечено нужное количество спинномозговых корешков. Спинной мозг обрел подвижность. Сразу же изменился его внешний вид. Он принял свойственную ему форму округлого шнура. Уменьшился венозный застой – наполнение вен уменьшилось, они стали более узкими. И – самое главное! Появилась пульсация в тех отделах спинного мозга, в которых ее не наблюдалось! Это очень важно. Это очень благоприятный признак. Я перемещаю спинной мозг левее искривленного позвоночника и несколько кпереди от него и укладываю его в мягкие ткани. Рассекаю твердую мозговую оболочку продольно. Это нужно для того, чтобы спинной мозг чувствовал себя свободно.

Теперь все. Большего сделать я не могу.

Еще раз осматриваю операционное поле, поле боя за здоровье и жизнь Марины. Еще раз проверяю, надежно ли остановлено кровотечение. Не подтекает ли где-нибудь спинномозговая жидкость… Вроде все спокойно… Все нормально. Можно ушивать края раны.

Операция у Марины прошла хорошо.

Что значит «операция прошла хорошо»? Разве могла она пройти плохо?

Разве может соседствовать слово «плохо» со словами «хирургическая операция»?

Конечно, нет!

Хирург не имеет права допускать брак в своей работе. Он, в отличие от всех других людей, лишен права на ошибки.

«Плохо» не значит, что были ошибки и недоделки в процессе операции, а «хорошо», – что их не было. Речь идет не об этом. Это «хорошо» неуловимо. Его чувствует и понимает только хирург по состоянию больного, по состоянию тканей в ране, их окраске, по пульсации обнаженного спинного мозга и другим признакам.

Вот после Марининой операции и осталось у меня это самое чувство, что все прошло хорошо.

После завершения операции состояние Марины благополучно. Показатели основных жизненных функций полностью удовлетворяют моего помощника анестезиолога. Об этом свидетельствует появившаяся на ее усталом и измученном лице умиротворенная, добрая улыбка.

Спадает напряжение. Это угадывается по глазам, по лицам присутствующих, по самой атмосфере операционной и всей клиники.

Я уже давно подметил, что в каждом операционном дне участвуют почти все больные. Они участвуют во всем!

От них во многом зависит то настроение, с которым пациент идет на операцию, а порой даже и то – согласится или не согласится он на нее. Они живо обсуждают состав участников операции. Они советуют, у кого лучше оперироваться, а кому не следует доверять. Они напутствуют очередного больного перед операцией. Дают последние наставления. Обучают «хорошему тону» поведения.

Они шефствуют над родственниками и близкими оперируемого. Они ждут окончания операции. Они настораживаются, если через положенное, по их мнению, время больного не вывозят из операционной. Они тревожатся, если замечают, что в операционную доставляется дополнительная кровь, кардиограф, если вызывается лаборант.

Они все время начеку!

И вот после Марининой операции даже наиболее строгие судьи не проявляют беспокойства. Но можно ли быть спокойным за Марину? Можно ли расслабиться, отвлечься, переключиться?

Пока еще нет. Оснований для беспокойства еще достаточно. Как справится Марина с той перестройкой, которая возникла в ее организме под действием наркоза, оперативного вмешательства, массивных вливаний крови, введенных лекарственных веществ?

Справится ли сердце? Будет ли оно так же, как и до операции, в эти решающие для Марины часы и дни безотказно служить ей? Справится ли оно с теми перегрузками, которые приходятся на него? Будет ли адекватным дыхание? Обеспечат ли Маринины легкие достаточный приток кислорода, потребность в котором может оказаться повышенной? Марина молодая. Ее сердце сильное и выносливое. Болезнь еще не успела нанести ему непоправимый вред. Оно должно справиться со всеми трудностями. Об этом говорят данные дооперационного исследования. Об этом свидельствуют и показатели его деятельности, получаемые через определенные отрезки времени и после операции. А вот легкие?!

Они и в обычных условиях, сложившихся в Маринином организме под влиянием болезни, работают неполноценно. А тут наркоз, операционная травма, кровопотеря, вмешательство на ребрах, которое само по себе весьма затрудняет дыхание даже у совершенно здорового, крепкого человека. Не возникнет ли воспаление легких или грозный, порой молниеносный, отек их?

С первых минут окончания операции и выхода Марины из наркозного сна делается все, чтобы предотвратить эти тяжкие осложнения. Мой помощник – анестезиолог помогает Марининому сердцу. Она помогает Марининым легким дышать, а временами полностью «дышит» при помощи аппарата за Марину.

И все же следует быть очень внимательным и настороженным к малейшим изменениям со стороны сердца и легких, которые могут оказаться первым, самым ранним сигналом тревоги.

Операционная травма, кровопотеря и массивное замещение крови вызывают в кровеносном русле значительные изменения. Станут ли они обратимыми? Не снизится ли способность крови к свертыванию, которая может стать неуправляемой? Или, наоборот, не повысится ли свертываемость крови настолько, что приведет к закупорке сосудов, к опасной, а порой роковой тромбоэмболии?

Постоянное внимание и контроль! Контроль и внимание! Контроль за работой сердца, его ритмом и силой, с которой оно выбрасывает кровь, за тем, как оно собирает отработанную кровь и распространяет по тканям и органам Марины кровь очищенную, насыщенную кислородом и питательными веществами.

Внимание легким! Контроль за их работой. Какова их жизненная емкость? Не снизилась ли она? Обеспечивают ли они потребность Марининого организма в кислороде? Об этом свидетельствуют газы крови, которые определяются по мере надобности. Прослушивается ли дыхание? Каково его качество? Каковы его ритмы и частота?

Внимание и контроль! Контроль и внимание!

Внимание послеоперационной ране. Будет ли она заживать гладко, без осложнений? Малейшее нагноение такой раны приведет к неизбежной катастрофе. Ведь обнажался большой, колоссальный мышечный массив. Обнажалась на большом протяжении губчатая кость позвоночника. Обнажалась плевра! И на значительном протяжении обнажен и перемещен в новое ложе спинной мозг!

Вся надежда на старшую операционную сестру. На ее педантичность и тщательность. Я уверен, что и на этот раз, как всегда, все сделано для того, чтобы в послеоперационной ране не возникло осложнений. Но и элемент случайности полностью исключить невозможно. Нельзя исключить и возможность вспышки инфекции, которая может находиться в тканях больного.

Пущены в ход мощнейшие антибиотики.

И еще раз внимание и контроль! Контроль за работой сердца. За дыханием. За составом и количеством мочи. За работой почек, печени и других органов и систем.

И самое главное – результат операции. Сможет ли Марина встать на свои ноги? Вновь почувствовать их? Вновь обрести «потерянное» туловище?

Это зависит от многого. И прежде всего, от степени восстановления жизнедеятельности спинного мозга в новых условиях, созданных операцией.

Результат операции у Марины сказался довольно быстро. Уже к концу первой недели у нее восстановилась почти нормальная деятельность тазовых органов. Она почувствовала себя в этом отношении нормальным человеком, не зависящим от воли окружающих… А что это значит, может понять только тот, кто пережил такое состояние. Заметно улучшилась и деятельность Марининых ног. Появились самостоятельные, как мы, врачи, их называем, «активные» движения. Активные, то есть производимые человеком по его воле и в том направлении, которое он сам определяет. Движения эти были слабыми. Малосильные мышцы Марины были не в состоянии сразу же воспроизводить полный объем движений – уж слишком долго они бездействовали. Но день ото дня мышцы набирали силу, становились крепче. Движения ног становились увереннее, сильнее.

Стала появляться и чувствительность. Вначале появилась тактильная – Марина стала чувствовать прикосновение к своим ногам. Потом болевая – Марина стала отличать острое от тупого. Наконец, температурная – Марина стала различать горячее от холодного. Значительно улучшилась трофика тканей. Исчезли отеки. Кожа приобрела нормальный вид, нормальную окраску, нормальную упругость.

Все это говорило о довольно быстрой нормализации деятельности спинного мозга.

Изменилось и внутреннее состояние Марины. С ее лица не сходила улыбка. Да и вся клиника радовалась за нее. Постоянно у нее находились «гости» из других палат, которые хотели оказать Марине внимание и выразить свою радость.

Быстрое улучшение в состоянии Марины было праздником для всей клиники. Ну и, естественно, для меня. Что может быть дороже для врача, чем выздоровление тяжелого пациента?

Марина терпеливо переносила строгий постельный режим. Она находилась в гипсовой кроватке без права самостоятельно изменить свое положение. Гипсовая кроватка – это гипсовый слепок человеческого тела, который точно повторяет контуры тела. Такая кроватка придает туловищу больного покой и заданное положение.

К концу второго месяца движения в ногах Марины восстановились в полном объеме и приобрели достаточную силу.

Туловище Марины было заковано в большой гипсовый корсет, и она была поднята на ноги. На две минуты встала на ноги около своей кровати. И все…

А сколько было радости! И у Марины! И у всех ее окружающих!

В последующие дни Марина вставала на ноги и даже стала делать несколько шагов. Такое медленное привыкание, фактически обучение ходьбе заново, вполне естественно после столь длительного пребывания в постели, да еще из-за бывшего паралича!

Однако в конце недели при вставании на ноги Марина почувствовала моментальную слабость в ногах и задержку мочеиспускания. Наша общая радость омрачилась! В Марининых глазах вновь появилось недоумение и, пожалуй, тревога.

Я уложил Марину в постель и не разрешил ей вставать. Стало очевидно, что под влиянием вертикальных нагрузок неокрепший позвоночник меняет свое положение, несколько деформируется и сдавливает спинной мозг.

Прошло еще два месяца строгого постельного режима. Деятельность ног и органов малого таза восстановилась, стала безупречной. Вновь было решено поставить Марину на ноги. Она встала. Правда, в большом гипсовом корсете. Встала. Легко пошла. И стала ходить…

* * *

Марина встала на ноги. Она вновь обрела «потерянные» ноги и тело. Она здорова. Она дома. Она сама ушла из клиники.

Через шесть месяцев был снят гипсовый корсет. Оперативным путем позвоночник Марины был закреплен. Он стал выносливым к вертикальным нагрузкам. И эту операцию Марина перенесла хорошо. Хочется надеяться, что в этот раз Марина ушла из клиники насовсем…

СИБИРСКИЙ «МОРЖ»

Вы, конечно, знаете, кого называют «моржами». «Морж» это мужественный человек с волевым сибирским характером. Ему посильно заставить себя в сорокаградусные морозы опуститься в ледяную воду речной проруби.

Это не просто физическая закалка. Это характер. Мужество. Воля. Владение собой…

Что он «морж», я узнал значительно позже от его многочисленных друзей, которые на протяжении всех лет болезни не оставляли его и трогательно заботились о нем.

А познакомился я с ним в одной из клиник, куда он был помещен на лечение, а я приглашен на консилиум – совет специалистов, решающий, как лучше, быстрее и правильнее помочь больному.

Бросилось в глаза сильное тело атлета, которое не умещалось на больничной кровати. Мощный торс, сильные руки и ноги. Идеальные по форме – хоть рисуй с них анатомические таблицы. И это несмотря на то, что уже почти месяц, целый месяц, он прикован к постели.

Максим К. – инженер-физик, жил с женой и маленьким сыном в одном из высотных домов нашего города. С интересом работал в области ядерной физики. Был способным. Преуспевал. Кроме своей работы увлекался спортом, которому отдавал все свободное время. Особенно – велосипедным и плаванием. Отличный пловец, он ни на день не прекращал купания в реке поздней осенью, а затем и зимой в проруби, несмотря на сильные морозы и снежную пургу.

Потом, узнав его ближе, я с удовольствием отметил, как он тонко чувствует юмор, как охотно шутит даже в самые трудные для себя минуты жизни. Человек, понимающий и любящий юмор, как правило, хороший человек. Позже я раскрою в нем и другие качества. Особенно доброту. Удивительно добрым и отзывчивым был Максим К. – и это в очень трудную для него пору жизни. Ведь я узнал его уже очень больным человеком, человеком, который, будучи могучим, сильным и всегда здоровым, вдруг превратился в постельного больного, а затем инвалида без шансов на выздоровление. И в этот трудный период он был добрым и благожелательным к людям. Таким он останется до последнего дня своей жизни…

Этот рослый, сильный, добрый, атлетического сложения человек уже почти целый месяц был тяжело болен. Настолько тяжело, что был прикован к постели.

Я уже упоминал о том впечатлении, которое произвело на меня его отлично развитое тело спортсмена, пропорционально развитое, гармоничное, красивое тело молодого мужчины.

Тем более поражало несоответствие: мощь этого красивого молодого тела – с одной стороны, и его беспомощность – с другой.

За месяц до нашей первой встречи в больнице Максим летними сумерками возвращался домой. Он быстро ехал на велосипеде по специальной дорожке. Она предназначена только для велосипедистов, никем никогда не занимается, почему Максим и развил значительную скорость. Вдруг он внезапно резко склонился, пригнулся к рулю велосипеда всем своим туловищем… очень быстро, очень резко и очень внезапно… Сработал защитный рефлекс хорошо натренированного тела спортсмена.

Только в следующий момент Максим осознал, почему он сделал это. Сделал он это для того, чтобы спасти свои глаза от тонкой проволоки, которая каким-то негодяем была натянута на уровне глаз человека, едущего на велосипеде, поперек велосипедной дорожки…

Много позже, после детальных расспросов он вспомнит, что в момент резкого и внезапного пригибания к рулю велосипеда в спине у него появились какие-то неприятные ощущения, которым он вначале не придал никакого значения.

Он благополучно доехал до своего дома. Взяв на плечо велосипед, он, как обычно, поднялся легко на девятый этаж к себе домой. Как обычно – принял душ, как обычно – поужинал, как обычно лег спать. Ощущения в спине, в то время уже отчетливо воспринимавшиеся им, хотя и не вызывали сильных болей, но беспокоили его своей необычностью и постоянством.

Утром на работе ощущения в спине стали более интенсивными, особенно когда он садился. Эти не очень болезненные, но принявшие постоянный характер, упорные, необычные и неприятные своей непривычностью для его здорового и сильного тела ощущения беспокоили Максима. Его товарищи по работе, тоже увлекающиеся спортом и по этой причине считавшие себя знатоками в лечении различных спортивных травм, сделали ему массаж спины, будучи уверенными, что имеют дело с растяжением мышц и связок, возникших при внезапном и резком наклоне.

К середине рабочего дня неприятные ощущения в спине перешли в болезненные. В спине появилась боль… Боль острая, усиливающаяся. Боль, не дающая сосредоточиться ни на чем другом. Боль, которой этот человек никогда ранее не испытывал…

Максим был вынужден прервать работу и уйти домой. Он принял горячий душ, растерся полотенцем. И показалось ему, что боль будто бы отступила…

Ночь прошла в несвойственной Максиму полудреме. Хороший многолетний тренаж обычно позволял ему уснуть в любое необходимое время и проснуться в точно заданную им себе минуту.

Утром, выходя из ванной комнаты, он почувствовал слабость в ногах. При следующем шаге ноги его стали ватными и перестали удерживать его тело. У дверей ванной он упал и уже самостоятельно встать на свои, бывшие всегда очень сильными и выносливыми, ноги не смог.

Так он оказался в больнице… У него развился паралич.

Но отчего же он возник у Максима? У этого атлетически сложенного, молодого, сильного мужчины? Ведь у него не было искривления позвоночника? Ведь он никогда ничем не болел?

Параличи – понятие собирательное. Они возникают от многих, самых различных причин.

* * *

Я уже упоминал, что одной из анатомических структур позвоночного столба является так называемый межпозвонковый диск, связывающий отдельные костные позвонки в единое целое – позвоночник, позволяющий совершать этим позвонкам движения одному относительно другого и представляющий собою совершеннейший биологический амортизатор. Эти межпозвонковые диски соединяют между собой и шейные, и грудные, и поясничные позвонки.

Каждый межпозвонковый диск в свою очередь состоит из двух так называемых гиалиновых пластинок, центрально расположенного мякотного ядра и находящегося по периферии фиброзного кольца.

Нет надобности здесь в деталях описывать весьма целесообразное строение межпозвонкового диска и его крайне рационально продуманные природой тонкие и важные для человека функции. Место этому в специальных научных трактатах. Скажу только о самом необходимом.

Гиалиновые пластинки, так названные потому, что построены они из гиалинового хряща, вставлены в тела позвонков наподобие перевернутых часовых стекол. Они – эти гиалиновые пластинки – отграничивают тело позвонка от межпозвонкового диска, являются границей между телом и диском. Между этими двумя вогнутыми пластинками располагается мякотное, или, как его называют, пульпозное ядро, состоящее из несжимаемой желеподобной ткани. Оно – это пульпозное ядро – представляет собою как бы шарикоподшипник, на котором «катаются» тела двух смежных позвонков. По периферии гиалиновые пластинки окружены и взаимосвязаны фиброзным кольцом – внешней оболочкой межпозвонкового диска, состоящей из весьма прочных коллагеновых волокон.

Я упоминал о том, что многосложная и очень важная для позвоночника работа, осуществляемая межпозвонковым диском, возможна только до тех пор, пока диск здоров и полноценен. Стоит только межпозвонковому диску «заболеть», как он сразу же становится несостоятельным и не выполняет своей работы. Больше того, как я уже упоминал, от может явиться причиной тяжкой беды для человека.

Пришел как-то ко мне на прием молодой мужчина. Был он по профессии столяром. Стал жаловаться, что ощущает какие-то неудобства в шее. Устает у него шея. Не болит, а устает и как-то «млеет». Особенно к концу дня. Вот и пиджак кажется тяжелым, да и ворот рубашки сдавливает шею. И болей-то особых нет. Вообще эти ощущения болями назвать нельзя, но они изнуряют и беспокоят его.

Я изучил внимательно рентгеновские снимки больного и самым тщательным образом осмотрел его. Решил, что целесообразно провести обследование в клинике, куда он был помещен.

Детальное тщательное обследование показало, что у этого молодого столяра имеются умеренные изменения в верхних шейных межпозвонковых дисках в виде так называемых дистрофических изменений, то есть изношенности их. Однако степень этих изменений представлялась мало выраженной, а порождаемые ею ощущения не требовали активного лечения. После месячного пребывания в клинике и соответствующего неоперативного лечения столяр был отпущен домой.

А спустя два месяца я был срочно вызван в приемный покой к тяжелобольному, который был доставлен в клинику. В приемном покое неподвижно лежащим на носилках я увидел столяра, который относительно недавно был выписан из клиники. Он трудно дышал. Жаловался на «отсутствие» туловища, рук, ног. Он не мог пошевельнуть ни пальцами кистей и стоп, ни руками, ни ногами. Неподвижным было все его туловище. Не выполняли своих «обязанностей» и органы малого таза.

Даже беглый осмотр позволил безо всякого сомнения установить, что у молодого человека квадриплегия, то есть паралич рук и ног. Зная этого больного по предыдущим осмотрам во время его первичного пребывания в клинике, я понял, что причиной его беды являются шейные межпозвонковые диски. Последующее обследование подтвердило это.

Оказалось, что во время работы он укладывал деревянную плаху на козлы для распиловки. Во время подъема этой довольно тяжелой плахи, что потребовало от него значительного силового напряжения, он почувствовал внезапную острую боль в шее, а затем слабость в руках и ногах, а затем «отсутствие» туловища. Все стало совершенно ясно.

Измененные, частично подвергшиеся дегенеративно-дистрофическим изменениям верхние шейные межпозвонковые диски во время чрезмерного напряжения не выдержали и разорвались. Через разрывы в фиброзных кольцах кзади, в сторону спинного мозга «выпали» мякотиые ядра этих межпозвонковых дисков и сдавили спинной мозг в верхнем шейном отделе. Это и привело к параличу рук и ног, «потере» туловища.

Вот какую опасность представляет для человека неполноценный, «больной» межпозвонковый диск.

Такие пациенты повседневны. Их десятки, сотни. Может быть, не у всех столь ярко выражены проявления болезни. Далеко не у всех развиваются крайние степени болезни в виде паралича. Но всегда это заболевание протекает тяжко, изнуряет заболевшего человека.

Реже болезнь начинается так, как она возникла у Максима и молодого столяра. Если бы она так начиналась и протекала часто, то это было бы ужасно. Ужасно по той простой причине, что таких пациентов очень много – сотни, тысячи, десятки тысяч. Много дней потери трудоспособности падает на эту болезнь межпозвонкового диска, которая известна под названием межпозвонкового остеохондроза.

Чаще заболевание развивается медленно, постепенно, исподволь.

Если заболевает поясничный диск, то болезнь начинается с чувства усталости в поясничном отделе позвоночника. К концу рабочего дня, при более значительной физической нагрузке, при тряске в автомашине появляются неприятные ощущения в поясничном отделе позвоночника, присоединяющиеся к чувству усталости. А затем появляются боли. Эти боли могут быть различными по интенсивности, местоположению, характеру. Они могут быть чуть выраженными и весьма значительными. Иногда они бывают острыми, как удар кожа. Их порой и называют прострелом. Изнуряющие своим постоянством, не оставляющие человека днем и ночью, чаще усиливающиеся при вертикальном положении человека и несколько затихающие в положении лежа, эти боли лишают человека покоя и сна.

Боли могут локализоваться только в поясничной области, не выходя за ее пределы. Но эти же боли могут распространяться и на ноги и охватывать чаще одну, реже обе ноги. Они могут ощущаться в области ягодичных мышц, по наружной поверхности таза, в области паха, на внутренней поверхности бедра, в промежности и во многих других местах.

Характер болей может быть также самым различным. Они могут быть жгучими, колющими, стреляющими, сдавливающими и прочими.

Эти боли усиливаются при изменении положения, при малейшем движении, при кашле, внезапном смехе, чихании. Холодная погода, сырость усиливают эти боли.

Человек теряет возможность двигаться. Он избегает движений, боится их, так как любое, порой весьма незначительное движение вызывает резкое усиление болей. Человек теряет работоспособность. На многие недели и месяцы он становится больным, нетрудоспособным, инвалидом. В масштабах нашего огромного государства это выражается в колоссальных потерях рабочей силы, колоссальных денежных потерях. А если к этому прибавить стоимость лечения огромного количества больных, которое проводится бесплатно, то станет очевидно, во что поясничный остеохондроз обходится государству, не говоря уже о моральном и физическом ущербе, который он приносит болеющим людям.

Это поясничный остеохондроз. Но ведь межпозвонковые диски имеются и в шейном, и в грудном отделах позвоночника.

Так вот, по частоте заболевания считается, что шейный межпозвонковый диск занимает второе место. Правда, не все так считают. Некоторые утверждают, что шейные диски занимают не второе, а первое место, что поясничные межпозвонковые диски поражаются болезнью реже шейных.

Шейные и поясничные межпозвонковые диски соперничают между собой по частоте заболевания, так как и те и другие находятся в наиболее подвижных отделах позвоночника.

Заболевания шейных дисков приводят к возникновению более разнообразных проявлений болезни. Это и понятно. Ведь они расположены в шейном отделе, там, где находится верхний отдел спинного мозга с его более сложной функцией. Заболевания шейных дисков реже возникают так внезапно и остро, как это случилось у описанного мною молодого столяра. Чаще, как и в поясничном отделе, болезнь развивается постепенно, медленно, исподволь.

Появляются неприятные ощущения в шее. Голова становится неимоверно тяжелой – шея с трудом выдерживает ее тяжесть. Шея быстро и легко устает. Обычно к середине рабочего дня человек начинает «чувствовать» свою шею, она начинает беспокоить его, появляются болевые ощущения. Появляются боли в затылочной области головы. Иногда боли могут возникнуть в области глаз, надбровных дуг или в других отделах головы. Не столь редко боли возникают на значительном отдалении от шейного межпозвонкового диска – в области желудка и других внутренних органов. Боли в области сердца часто имитируют так называемую стенокардию, или, как ее называют в народе, – «грудную жабу», болезнь сердечной мышцы, возникающую от недостаточного снабжения ее кровью из-за частичного сужения или вследствие стойкого спазма кровеносных сосудов, по которым кровь притекает к сердечной мышце. Такая боль при шейном межпозвонковом остеохондрозе возникает из-за того, что сдавливаются в области больного диска нервные веточки, которые идут к сердцу. Этим и имитируется боль в области сердца, которое в общем-то совершенно здорово.

Или, скажем, совершенно здоровый человек начинает замечать, что при внезапном повороте головы у него возникает головокружение и появляется чувство тошноты. Вот идет он по улице, а его окликает знакомый. Он резко поворачивает голову и падает от головокружения или обморока, развившегося при повороте головы. Это тоже результат заболевания шейного межпозвонкового диска – шейный межпозвонковый остеохондроз. Вблизи шейных дисков проходит так называемая позвоночная артерия, по которой кровь притекает к основанию мозга. Если проходимость этой артерии нарушается, то головной мозг человека – его основание – начинает испытывать кислородное голодание и работает неполноценно. Такая неполноценная работа части головного мозга и выражается головокружениями, тошнотой, а то и обморочными состояниями. Нарушение проходимости позвоночной артерии возникает от сдавления ее больным диском.

Или человек замечает, как его правая или левая рука, реже обе одновременно, начинает слабеть, в ней порой возникают боли, порой чувство онемения и другие необычные, не свойственные здоровой руке ощущения. Постепенно становится очевидным, как та или иная группа мышц руки «худеет», истончается. На коже такой руки появляется необычная окраска, она становится влажной, холодной на ощупь. Это тоже проявление шейного межпозвонкового остеохондроза, следствие сдавления больным шейным межпозвонковым диском проходящего вблизи него спинномозгового корешка, что и приводит к возникновению описанных мною изменений.

А порой возникают и такие случаи, как у молодого столяра, о котором я говорил.

И, наконец, грудные межпозвонковые диски. Они тоже подвергаются болезненным изменениям и могут причинять человеку большие неприятности. Вот такой нижний грудной диск вызвал паралич у Максима. А чаще такие грудные диски, подвергнувшись дегенеративным изменениям, приводят к возникновению болей в грудном отделе позвоночника и в грудной клетке. Эти боли, как обручи, стягивают грудную клетку человека, не дают ему возможности свободно вздохнуть, громко говорить, смеяться – в общем здорово мешают жить. Порой эти боли принимают столь мучительный характер, что человек не находит себе покоя ни днем, ни ночью.

Приехал ко мне как-то молодой мужчина. На глазах слезы. Много людей проходит передо мною ежедневно. Среди них много тяжелобольных, порой безнадежных, болеющих долго и трудно. Но все же слезы на глазах мужчины, да еще молодого – это в общем-то редкость. Большие черные глаза южанина, а в них глубокая грусть, страданье, безысходная тоска и слезы…

Он – директор средней школы. Историк. Лет девять тому назад появились колющие боли в груди. Внимания на них не обратил и не придал им значения. Продолжал вести обычный образ жизни. Много работал. А осенью того же года боли усилились, появившись вновь. Интенсивность и длительность их была более значительной, чем в первый раз. Лечился амбулаторно. Боли прошли. Два года чувствовал себя хорошо. Забыл о случившемся и считал это случайностью, эпизодом в жизни. Ну, а через два года в третий раз появившиеся боли уже не оставляли его. Ни многократное стационарное лечение, ни курорты, на которых он бывал почти ежегодно, ни физиотерапевтическое лечение эффекта не давали.

Боли приняли постоянный характер. Были довольно сильными. Приняли характер жгучих. Школьные уроки, педагогические советы, собрания, заседания превратились для него в пытку. Особенно уроки. Учитель. Директор школы. Молодой мужчина. И вдруг больной. Ребята могут не понять. Да и нельзя ему показать им свои страданья. Он извелся от бессонницы, от постоянных изнуряющих болей, от беспокойства за свою семью, за свое дело. И вот приехал.

Я положил его в клинику, считая, что все его жалобы связаны с заболеванием грудных межпозвонковых дисков.

Обследование подтвердило это мое предположение.

Я оперировал его. Во время операции я удалил шесть грудных дисков. Острота болей снизилась.

Выписал я его со значительным улучшением, но не выздоровлением. Беспокойство за его судьбу оставалось у меня. Оно подкрепилось тем, что на одном из контрольных осмотров через четыре месяца после выписки он вновь жаловался на боли, был встревожен и неуравновешен. А потом он исчез с моего горизонта.

Обычно пациенты исчезают с моего горизонта по двум основным причинам. Чаще всего, в абсолютном большинстве случаев такой причиной является хорошее состояние бывших больных, их выздоровление. Значительно реже – в моей практике это было в единичных случаях – неверие в меня, как врача.

Мне казалось, что в данном случае имел место тот редкий в моей практике вариант, когда пациент разочаровался во мне, не получив столь желанной ему помощи.

И как же я был счастлив, когда мой исчезнувший пациент вдруг нашелся. Да не просто нашелся, а нашелся выздоровевшим, энергичным, веселым человеком, забывшим о болезни, о мучительных болях, о бессонных ночах.

Он рассказал мне, что после последнего своего посещения клиники стал чувствовать себя лучше. Постепенно боли стали ослабевать, а затем и вовсе прошли. Настолько это состояние, состояние без ощущения болей, было необычным и непривычным для него, что он и верить-то в это боялся. Это нужно понять: состояние без ощущения болей – необычное состояние! Такие ассоциации могут возникнуть только у человека, долго и много страдавшего от болей!

И вот он чувствует себя здоровым человеком!

Сопоставляя все случившееся со сроками операции и последующим состоянием пациента, я понял, что никакого чуда не случилось, а все шло так, как и должно было быть.

Дело в том, что после того, как я удалил шесть грудных дисков в позвоночнике своего пациента для того, чтобы сохранить опорность позвоночника, я сделал еще и костнопластическую операцию на телах позвонков. Обычно сращение между костными саженцами, заменяющими удаленные межпозвонковые диски, и телами позвонков наступает через шесть-десять месяцев. До наступления этого сращения возможны остаточные боли. Вот эти-то остаточные боли в раннем послеоперационном периоде и гипнотизировали меня. Памятуя о довольно тяжком исходном состоянии этого своего пациента, я все время ждал возврата болей и, видимо, где-то подсознательно недостаточно твердо был уверен в эффективности сделанной мною операции. Вот и недостаточно трезво и объективно отнесся я к его состоянию в ближайшие месяцы после сделанной операции… А когда наступило прочное сращение, исчезли и боли…

Грудные межпозвонковые диски часто приносят беду человеку. Вот к каким тяжким последствиям может привести человека «больной» неполноценный межпозвонковый диск. И шейный… И грудной… И поясничный…

И пациентов таких многие сотни тысяч…

Следовательно, «заболевает» межпозвонковый диск у человека довольно часто. И «заболевание» это возникает от тех изменений, которые он претерпевает в процессе жизни человека. Дело в том, что межпозвонковый диск, испытывая на себе довольно значительные и постоянные вертикальные нагрузки, рано претерпевает изменения в своей структуре. Согласно моим наблюдениям и исследованиям, проведенным моими помощниками, не столь редко в межпозвонковых дисках десяти-, двенадцатилетних ребятишек уже можно наблюдать эти так называемые дегенеративно-дистрофические изменения. Суть этих изменений сводится к тому, что начинает меняться состав и строение отдельных структур и частей межпозвонкового диска. Так, мякотное ядро, состоящее у здорового человека на девяносто девять с лишним процентов из воды, начинает «усыхать».

Оно уплотняется, становится крошковидным и теряет свои гидродинамические свойства. В гиалиновых пластинках и фиброзном кольце появляются разрывы и трещины. Отдельные участки фиброзного кольца, особенно его задненаружные отделы, теряют свою прочность и легко рвутся. Если на такой неполноценный межпозвонковый диск падает внезапная нагрузка, которую нормальный, неизмененный диск легко и просто переносит, он не выдерживает такой нагрузки и отвечает на нее поломкой своих функций и структуры.

Вот одиннадцатый грудной межпозвонковый диск у Максима, расположенный между телами одиннадцатого и двенадцатого грудных позвонков, оказался неполноценным, измененным. Резкий наклон туловища в тот момент, когда Максим внезапно пригнулся к рулю велосипеда, оказался той чрезмерной нагрузкой, которая и привела к разрыву задних отделов фиброзного кольца, тех отделов, которые участвуют в образовании передней стенки позвоночного канала, в котором располагается спинной мозг. В этот разрыв фиброзного кольца устремились находившиеся под повышенным давлением массы измененного мякотного ядра, которые и сдавили спинной мозг Максима поперек. Это механическое сдавление привело к нарушению кровоснабжения спинного мозга и нарушению его нормальной деятельности. Так возник паралич у Максима…

Изменения в межпозвонковых дисках, о которых я говорил ранее, явление вполне закономерное, физиологическое. У каждого человека с возрастом в межпозвонковых дисках – шейных, грудных, поясничных – неизбежно возникают эти изменения. Но обычно они развиваются постепенно, длительно и очень медленно, настолько постепенно, длительно и медленно, что организм человека успевает приспособиться к этим изменениям, и, как правило, они не приводят к болезни и не вызывают никакой беды. А вот в некоторых условиях, порождаемых жизнью человека, его общением с внешней средой, нагрузками, воспринимаемыми его позвоночником, и многими другими внутренними особенностями данного человека и факторами внешней среды, этот процесс в межпозвонковых дисках может протекать быстро, порой очень быстро, в течение относительно короткого времени, и тогда организм человека не успевает приспособиться к этим новым условиям, возникшим вследствие изменений в дисках. Вот тогда может возникнуть беда. Как у Максима…

При целом же ряде профессий такие изменения в межпозвонковых дисках, да и вообще в позвоночнике, возникают рано и являются правилом. В первую очередь, к таким профессиям следует отнести акробатов, артистов балета, гимнастов, людей, занимающихся тяжелой атлетикой, грузчиков и многих других, у которых позвоночник подвергается ранним и значительным, интенсивным нагрузкам.

Консилиум специалистов, на который я был приглашен, согласился с тем, что причиной паралича, наступившего у Максима, явился разрыв измененного нижнего грудного диска, массы которого сдавили его спинной мозг на уровне выпадения диска в межпозвонковый канал.

Вернувшись в палату, я сказал Максиму, что ему необходима операция, которая может облегчить его состояние. Он охотно согласился и в тот же день был переведен в мою клинику…

Решение о необходимости подвергнуть Максима операции диктовалось тем, что иного выхода найти было нельзя. Как и у Марины, операция была единственной реальной возможностью разрешить тот конфликт, который возник между выпавшим диском и сдавленным им спинным мозгом Максима…

* * *

В операционные дни жизнь в клинике начинается рано. Идет подготовка к предстоящим операциям. Проверяется аппаратура, инструментарий, оборудование… Идет последняя генеральная ревизия готовности, чтобы в процессе операции не возникло каких-либо непредвиденных случайностей…

Уже вымылась моя старшая операционная сестра. Вымылась и оделась в стерильное операционное белье. Несколько позже все это повторяют все участники предстоящей операции – и я, и мои помощники. Все, кто так или иначе будут иметь отношение к операционной ране, должны быть стерильными, чтобы не внести руками инфекцию – микробов – в нее. А пока она, моя старшая операционная сестра, готовится к предстоящей работе: разбирает стерильное белье, складывает инструменты, готовит шовный материал и… зорко следит за действиями своих помощниц, – операционных сестер и санитарок, которые по ее указаниям готовят операционную к предстоящему трудовому дню, к предстоящей работе. У нее много, очень много забот и обязанностей…

На месте и дежурный по операционной. На долю этого врача падает диспетчерская работа по организации операционного дня. Он отвечает за своевременную «подачу» пациента в операционную, за своевременную готовность моих помощников, за дисциплину в операционной, за то, чтобы «гости» в операционной, прежде чем попасть в нее, были соответствующим образом экипированы, чтобы была готова кровь для переливания. В общем он в ответе за все… Сестра-анестезист, помощник моего анестезиолога, проверяет аппаратуру для дачи наркоза; готовит столик со шприцами и лекарствами, которые будут вводиться больному в процессе ведения современного сложного и ответственного наркоза.

Около Максима в палате, где он пока еще находится, тоже деловая суета. Производится так называемая премедикация – подготовка к предстоящему наркозу. Заключается она в том, что Максиму вводятся различные лекарственные вещества, которые должны притупить его эмоции, ввести в полудремотное состояние, помочь работе сердца для того, чтобы он легче «вошел» в наркозный сон.

Через тридцать-сорок минут после премедикации его доставят в операционную.

А в предоперационной начинают готовиться к операции мои помощники-хирурги, которые будут мне ассистировать в процессе предстоящего хирургического вмешательства. Все они, как и другие участники операции, в белых полотняных штанах и рубашках, в таких же белых чулках, одетых поверх обуви.

В современной операционной, насыщенной приборами и аппаратами, к одежде присутствующих и, в первую очередь, к одежде хирургов предъявляются строгие требования. Категорически запрещена одежда из синтетики, которая может привести к взрыву наркозного аппарата: в современной операционной уж очень много статического электричества. Все желающие присутствовать в операционной придирчиво осматриваются персоналом на этот счет, а студенты предупреждаются заранее о необходимости оставить в день посещения операционной одежду из синтетики дома.

Все это неукоснительно повторяется каждый операционный день. Все это я хорошо знаю, так как наблюдаю вот уже почти двадцать лет, в течение которых руковожу клиникой.

Вот на каталке в операционную привезли Максима… Начинает священнодействовать анестезиолог со своими сестрами-анестезистами.

На область печени, легких, головного мозга и периферических артерий закрепляются датчики, которые на протяжении всей операции будут сигнализировать о степени кровоснабжения этих важнейших органов человека и о перераспределении крови в организме Максима. В зависимости от получаемых данных мой постоянный и неизменный помощник врач-анестезиолог будет принимать необходимые решения и вносить коррективы в работу этих жизненно важных органов оперируемого. В вены локтевых сгибов Максима введены тонкие зонды из пластмассы, через которые при надобности в его кровяное русло будут вводиться необходимые лекарства, жидкости, растворы, кровь, плазма, кровезаменители, витамины и многое другое, в чем возникнет необходимость… Все подготовлено и для того, чтобы каждые пятнадцать-двадцать минут брать на исследование фильтрат почек, который дает очень ценные сведения о состоянии оперируемого…

В последний раз проверяется наркозная и записывающая аппаратура…

Наготове дефибриллятор на случай внезапной остановки сердца – аппарат, который при помощи высоковольтных разрядов заставляет вновь работать остановившееся сердце…

Максим уже спит от действия введенных в его кровь снотворных… Но это еще не тот наркозный сон, который необходим для предстоящей операции. По команде анестезиолога в вену введены лекарства, которые выключают действие поперечнополосатой мускулатуры. Выключается и дыхательная мускулатура, и если бы пациент не был в состоянии сна и за него бы не дышали аппараты, искусственно управляемые анестезиологом, он бы не смог дышать самостоятельно. Он не смог бы поднять руку или ногу, он не смог бы сказать слова, так как его мускулатура парализована действием введенного лекарства.

Вы, вероятно, знаете о существовании кураре – яда, которым индейцы смазывали наконечники своих стрел и поражали своих противников. Смерть их противников наступала от того, что кураре выключало действие поперечнополосатой мускулатуры, и человек погибал от удушья. Вот эти лекарства, которые введены в вену Максима, по своему действию являются аналогами кураре. Но он не умрет, так как дышать за него будет дыхательный автомат, работу которого неусыпно контролирует анестезиолог. А выключить самостоятельное спонтанное дыхание оперируемого нужно для того, чтобы в наркозном сне осуществлялось более полноценное, регулируемое и управляемое искусственное дыхание. Кроме того, выключение поперечнополосатой мускулатуры очень помогает хирургу. Без этого многие операции были бы не выполнимы технически.

Автомат для дыхания подключен к легким Максима через резиновую трубку, которая введена в его трахею и герметизирована в ней так, что помимо нее воздух не может поступать в легкие.

Максим спит… Он находится на операционном столе в операционном положении – в том положении, в котором удобнее всего хирургу производить вмешательство. Он укрыт стерильным бельем. Обнажено только операционное поле – та часть поверхности его тела, через которую я буду подходить к месту случившейся беды – к выпавшему диску.

Мои ассистенты заняли свои места, и я могу приступить к операции…

* * *

Лечение межпозвонковых остеохондрозов любой локализации: и шейной, и грудной, и поясничной в основном производится неоперативными методами. Специальный режим, физические методы лечения, курорты, массаж, лекарства – в абсолютном большинстве помогают больным избавиться от болей и вернуться к работе. Правда, после такого консервативного лечения нередко возникают рецидивы болезни.

Оперативному лечению мы, хирурги-ортопеды, подвергаем очень небольшой процент больных с межпозвонковыми остеохондрозами. Хотя этот процент и небольшой, но в абсолютных цифрах таких больных уж очень много. Оперативное лечение применяется тогда, когда многократно испробовано лечение консервативное или когда нужно действовать быстро, не теряя ни минуты. Как у Максима. У него ждать нельзя. И так потеряно много драгоценного времени. Нельзя было ждать и у столяра, о котором я рассказывал…

Следовательно, в определенном проценте случаев, при определенных медицинских, а порой и социальных показаниях следует лечить межпозвонковые остеохондрозы только оперативно.

Но и здесь нет единства взглядов. Этих больных оперируем не только мы – хирурги-ортопеды, но и нейрохирурги. Они считают возможным лечить таких пациентов по той простой причине, что нередко при заболевании межпозвонкового диска вторично в болезненный процесс вовлекаются спинномозговые корешки или спинной мозг, сдавливаемый частью выпавшего диска. Вот нейрохирурги и направляют свое вмешательство на то, чтобы удалить эту часть выпавшего межпозвонкового диска и тем самым устранить сдавление спинного мозга или спинномозгового корешка. Следовательно, их лечение не является радикальным. Оно не направлено на устранение основной причины, породившей сдавление спинного мозга или его элементов, а направлено лишь на устранение только одного из осложнений болезни – удаление части выпавшего диска и освобождение спинного мозга или спинномозгового корешка. Сам же больной диск остается на прежнем месте и вновь может стать источником неприятностей для человека.

Я вспоминаю одного молодого старшину, который был оперирован нейрохирургами по поводу сдавления поясничного спинномозгового корешка частью выпавшего поясничного диска. После операции он сразу же почувствовал себя хорошо. У него полностью исчезли боли и онемение в ноге. А через два дня после операции он внезапно чихнул, и сразу же появились еще более сильные боли в ноге, а стопа оказалась полностью парализованной. Это произошло от того, что при чихании от резко возросшего в межпозвонковых дисках внутридискового давления выпала оставшаяся после операции часть мякотного ядра и еще более жестко сдавила спинномозговой корешок. Пришлось мне повторно радикально оперировать этого старшину…

Но и это не все. Мало того, что при таких операциях не устраняется основная причина болезни; для того, чтобы удалить часть выпавшего диска, обычно удаляют дужки позвонков, чем еще больше усугубляется нарушение опорной функции позвоночника, которая и без того страдает вследствие поражения межпозвонковых дисков…

* * *

В декабре 1965 года я был приглашен посмотреть больного в одну из клиник Ленинградской Военно-Медицинской ордена Ленина академии имени С. М. Кирова…

Так я познакомился с семьей Х-ых.

Федор Яковлевич X. родился на Азовском море. Всю свою сознательную жизнь связывал с морем. Учился морскому делу в Ленинграде и прочно сжился с Балтикой. Стал блестящим капитаном дальнего плавания. Бывал во многих портах мира. А в войну командовал кораблем Ладожской флотилии, обеспечивая Ленинграду «дорогу жизни».

После войны вернулся к своей мирной капитанской профессии. Женился. Все было прекрасно. Здоровье. Любимая работа. Любящая и любимая молодая жена…

Но вот как-то у Федора появились боли в пояснице. Он, будучи физически крепким и сильным человеком, никогда ничем не болевшим, не обратил на них внимания. И они вскоре прошли. А затем повторились. И опять прошли. А затем опять повторились. И так несколько раз. Как часто бывает при возникновении поясничного межпозвонкового остеохондроза. А потом наступило такое время, когда боли стали постоянными и от неоперативного лечения не прошли. Был помещен в нейрохирургическую клинику. Предложили операцию. После операции облегчения не наступило. Оперирован был повторно. А потом в третий раз…

Я застал его тяжелым постельным больным. Тогда ему было пятьдесят четыре года, а выглядел он много старше. Одутловатое серое лицо. Темные тускловатые, недоверчиво смотрящие глаза из-под нахмуренных бровей. Предельная раздражительность. Неверие в возможное излечение. И полнейшая беспомощность. Малейшая попытка изменить положение, повернуться самостоятельно в постели, кашлянуть, засмеяться, чихнуть – вызывали приступы тяжелейших болей в позвоночнике и в ногах. Все с посторонней помощью. Полная зависимость от людей. И это у привыкшего командовать, волевого, самолюбивого человека…

А рядом с ним беспредельно преданная ему жена. Изящная блондинка небольшого роста, много моложе его. Она забросила работу, дом и многое другое. Все свое время, всю себя она отдавала больному мужу, все ее помыслы и стремления были связаны с ним.

Дрожащие губы и глаза, полные слез…

Федор был тяжелейшим больным. Его физическое состояние было крайне тяжким. Много времени он находился в клиниках. Трижды оперировался. Поясничный отдел его позвоночника представлялся совершенно неопорным. Он не мог даже минимально противостоять падающим на него вертикальным нагрузкам, а малейшие попытки нагрузить его приводили к возникновению приступов сильнейших болей, которые и в покое не оставляли Федора.

Такая несостоятельность поясничного отдела позвоночника была следствием ранее произведенных оперативных вмешательств, при которых, видимо, мало думалось о том, как же будет в последующем работать позвоночник. Четыре из пяти поясничных позвонков в результате произведенных вмешательств были лишены дужек и остистых отростков, части тех опорных структур позвонков, которые определяют во многом его толерантность, выносливость к вертикальным нагрузкам. Эти структуры позвонков удалялись в процессе бывших операций для того, чтобы удалить части выпавшего диска и освободить корешки.

Состояние Федора осложнялось и его моральными переживаниями, о которых я упоминал.

Командованию клиники я предложил перевести Федора в Новосибирск, на что все охотно согласились, в том числе Федор и его жена… Вскоре он поступил ко мне в клинику. Жена его тоже приехала с ним.

Началось детальное обследование состояния и деятельности каждого органа, сложнейшей системы органов человеческого организма, не просто человеческого, а организма больного человека. У Федора в процессе этого обследования были выявлены серьезнейшие отклонения в деятельности некоторых органов, в частности сердца.

Обследование показало, что поясничный отдел его позвоночника совершенно несостоятелен как орган опоры и движения. Крайняя степень дегенерации поясничных межпозвонковых дисков, усугубившаяся вследствие бывших оперативных вмешательств, приведших к чрезвычайным перегрузкам и без того измененных дисков, функция которых была нарушена уже до первой операции.

Его позвоночник, вместо единого прочного устойчивого к нагрузкам органа, как бы превратился в скопление отдельных, мало связанных между собой остатков позвонков, части каждого из которых были удалены в процессе бывших операций. Кроме того, спинномозговые корешки, расположенные вблизи этих позвонков, рубцовым процессом были фиксированы к этим неустойчивым остаткам позвонков, что и порождало сильные боли и изменения со стороны элементов спинного мозга.

Проведенное обследование убедительно показало, что попытаться улучшить состояние Федора можно только с помощью еще по крайней мере двух оперативных вмешательств, из которых с помощью первого – основного следовало попытаться укрепить ослабленный поясничный отдел позвоночника в сплошной костный монолит, способный противостоять вертикальным нагрузкам, а с помощью второго – удалить проволоку и другие ненужные материалы, которые использовались во время первых, ранее бывших операций.

Трудности предстоявшего Федору оперативного лечения усугублялись его моральным состоянием, его душевными перепадами, его неверием в благоприятный исход, да и, честно говоря, отсутствием у меня уверенности в том, что удастся достигнуть улучшения в состоянии этого больного.

Федор беспрекословно согласился с планом предстоящего лечения. Видимо, все же какая-то надежда зародилась в нем и он стремился поскорее еще раз испытать судьбу.

Суть основной операции сводилась к тому, чтобы с помощью костной пластики объединить отдельные поясничные позвонки в прочное единое целое и тем самым, как я уже говорил, придать прочность позвоночнику. Операция усугублялась большой протяженностью пораженного отрезка позвоночника и довольно глубокими изменениями в костной ткани тел позвонков, что крайне затрудняло благополучное «вживление» костных саженцев в «материнскую» кость.

И действительно, на операции я увидел надолго запомнившуюся мне картину. Мощные, большие, объемные тела поясничных позвонков Федора, крупного и когда-то очень крепкого мужчины, двигались под моими пальцами наподобие клавиш рояля. Таковой была их несостоятельность, их неустойчивость, возникшая из-за глубочайших дегенеративных изменений в соединяющих их межпозвонковых дисках. Эти изменения в дисках были выражены столь глубоко, что диски полностью потеряли возможность удерживать тело одного позвонка относительно тела другого, что в конечном итоге и объединяет их у нормального, здорового человека в единый орган – позвоночник. Желтые, дряблые, полностью утратившие сбою упругость и прочность, они даже отдаленно не напоминали привычную картину, свойственную нормальным здоровым поясничным межпозвонковым дискам.

Я много оперировал на поясничном отделе позвоночника до Федора, еще больше я оперировал на нем в последующие годы, но ни разу больше я не встречался со столь тяжелыми изменениями в дисках. И к этому привело удаление опорных структур поясничных позвонков в процессе ранее бывших оперативных вмешательств.

По этой самой причине я являюсь ярым противником подобного метода лечения больных с поясничными межпозвонковыми остеохондрозами, метода, связанного с необходимостью удаления опорных структур позвонков, столь широко и свободно производимого многими хирургами. К этому я вернусь несколько позже…

Первая, довольно большая и трудная, операция прошла хорошо, без осложнений. Исчезли боли, столько лет беспокоившие Федора. Он воспрянул духом. Засветились надеждой и глаза жены Федора. Какая-то надежда появилась и у меня. Я всячески поддерживал ее у моих подопечных. Через четыре месяца я выписал Федора домой, и они уехали в Ленинград. Спустя полгода Федор опять приехал ко мне в клинику. Он пришел на своих ногах, чего был лишен уже несколько лет. Это духовно был совершенно другой человек, так непохожий на прежнего угрюмого и подозрительного, не верящего ни во что Федора. Ожила и жена. Я преклонялся перед ее преданностью любимому человеку, попавшему в беду. Уж очень трогательной была ее привязанность.

Вторая операция тоже прошла без осложнений. Федор второй раз был выписан из клиники. У него значительно уменьшились боли. В покое их почти не бывало. Лишь иногда вдруг неожиданно без каких-либо уловимых причин и поводов возникал приступ судорожных болей, который вновь приводил его в неистовство…

Этот приступ так же неожиданно и необъяснимо исчезал, как и появлялся. Несомненно, сказывались тяжелейшие и глубочайшие изменения в спинномозговых корешках, в оболочках спинного мозга, да и в самом спинном мозге, вызванные длительной и тяжелой болезнью. Однако надежды еще не утрачены. Преодолевая боли, Федор старается больше двигаться. Он получил возможность ходить и пользуется ею вовсю. Он все время на улице. Он позволяет себе пешком пройти с Васильевского острова, где они жили, до Невского. Туда и назад. Пешком. Правда, иногда это стоит ему неимоверного труда и напряжения. Казалось, что состояние Федора явно улучшается, что может наступить возврат к прежней интенсивной, насыщенной жизни…

Однако примерно через год после последней операции вновь вернулись боли. Боли более частые и более продолжительные.

По совету врачей Федор решается на такой шаг, как расставание с дорогим его сердцу Ленинградом. Он с женой, сменив квартиру, переезжает на берег Азовского моря, в город своего детства.

Надежда? Да, надежда на то, что теплый климат облегчит ему жизнь, избавит от болей.

А рядом с ним, как всегда, его жена. Она бросает все: работу, квартиру, любимый город, его театры и музеи, без которых она себя не мыслила. И все ради Федора, ради того, чтобы попытаться чем-то облегчить жизнь мужа.

Но и эта решительная мера не приводит к желанной цели. Состояние Федора прогрессивно ухудшается. Болезнь зашла слишком далеко. И несмотря на то, что поясничному отделу позвоночника удалось придать свойства костной «палки», изменения в спинномозговых корешках и мышцах столь значительны и глубоки, что он не в состоянии служить своему хозяину.

Федор начинает злоупотреблять снотворным и наркотиками. Злоупотреблять, видимо, сказано неправильно. Просто он не может без них. Они помогают ему хоть немного уменьшить боли и забыться сном. Но наряду с этим они наносят вред и без того подорванному организму Федора…

Однажды днем Федор уснул и больше не проснулся…

Жена очень тяжело переживала смерть мужа. Она дошла до невменяемости. Я не могу вспомнить другого известного мне человека, который бы столь тяжело переживал смерть близкого. Очень медленно и трудно эта молодая женщина возвращалась к жизни. Она вернулась в Ленинград. Много лет прошло, прежде чем она сбрела новую жизнь. И всякий раз, при встречах, я восхищаюсь ею…

* * *

Вот почему я противник оперативных методов лечения межпозвонковых остеохондрозов, вызывающих необходимость для удаления части больного диска удалить задние структуры позвоночника, позвоночника больного – с пониженной опорной функцией.

Я первым в нашей стране начал применять другой, принципиально отличный от описанного метод оперативного лечения межпозвонковых остеохондрозов. Суть его состоит в том, что лечится не осложнение остеохондроза, а сам межпозвонковый остеохондроз, то есть при необходимости оперативного лечения удаляется не часть межпозвонкового диска, сдавившая спинномозговой корешок, а весь пораженный межпозвонковый диск. Мало этого. Между двумя телами смежных позвонков, которые связывал удаленный диск, восстанавливаются нормальные анатомические соотношения, которые позволяют нормально работать спинномозговым корешкам и самому спинному мозгу на уровне больного диска. Эта операция вошла в литературу под названием «тотальная дискектомия с расклинивающим корпородезом», что значит «полное удаление межпозвонкового диска со сращением тел двух смежных позвонков в положении расклинивания их сместившихся задних отделов». Название для неспециалиста мудреное и, наверное, трудное, но отражающее существо метода.

Операция осуществляется спереди, с передней поверхности позвоночника; если это шейный межпозвонковый диск, то следует раздвинуть все сложные образования шеи, прежде чем удастся подойти к диску; если это грудной межпозвонковый диск, то следует вскрыть грудную клетку, сдвинуть легкие, рассечь внутренний листок плевры, прежде чем удастся подойти к диску; если это поясничный межпозвонковый диск, то следует обнажить забрюшинное пространство с его сложнейшими анатомическими образованиями, прежде чем удастся подойти к диску. Это многих пугает. Но это значительно безопаснее для пациента, чем нарушение задних опорных структур позвоночника.

Это и удобнее. Зачем же стремиться схватить правое ухо левой рукой? Ведь правой-то рукой легче, проще, доступнее!

* * *

Много сотен раз я делал подобные операции. И всякий раз испытываю беспокойство, волнение.

Сумею ли?

Смогу ли сделать так, чтобы больной поправился?

Этот последний вопрос всегда возникает у меня перед началом операции, хотя я отлично понимаю, что далеко не все зависит от меня, от моего уменья.

Вот и в случае с Максимом. Ведь прошел почти целый месяц, как его спинной мозг сдавило выпавшим межпозвонковым диском. За этот месяц спинной мозг несомненно претерпел тяжкие изменения.

Обратимы ли они? Начнет ли он функционировать после того, как будет освобожден от сдавления? Восстановится ли его проводимость? Это уже не зависит ни от моего уменья, ни от того, как я сделаю операцию…

Я рассекаю ткани. Вот рассечены кожа, подкожная клетчатка, фасция, мышцы. Освобождено девятое ребро справа, через ложе которого я должен войти в правую плевральную полость. Вот ребро отсечено и удалено. От плевральной полости меня отделяет тонкая прозрачная плевра. Рассекаю плевру и вхожу в плевральную полость – отдел грудной клетки, в котором расположено правое легкое. Проверяю, свободно ли оно от сращений? Подвижно ли оно? Можно ли без риска повредить его, оттянуть легкое кверху, чтобы освободить путь к больному диску и сдавленному спинному мозгу…

Глазами мой помощник врач-анестезиолог показывает мне, что все благополучно, что я могу продолжать вмешательство…

Движущееся от дыхательных движений легкое я завертываю в матерчатую пеленку и специальной мягкой эластической вогнутой металлической лопаткой оттесняю кверху. В этом положении легкое удерживает рука одного из моих ассистентов на протяжении всей операции. В глубине операционной раны, внизу виден нужный мне отдел позвоночника. Сквозь покрывающую его так называемую медиастинальную плевру просвечивают тела позвонков и межпозвонковые диски. Я рассекаю эту тонкую плевральную пластинку продольно несколько правее средней линии позвоночника. Это необходимо для того, чтобы не повредить грудную аорту, пульсирующую рядом, и грудной проток…

И этот этап операции проходит гладко…

В операционной, как всегда, спокойно, тихо. Однако сквозь эту тишину угадывается предельное напряжение моих помощников и, видимо, мое. Эта тишина прерывается порой тихим шепотом или движением присутствующих в операционной студентов, врачей-курсантов и свободных от операции сотрудников клиники.

Выделен из окружающих образований больной диск. Он легко угадывается по своей дряблости, окраске, ширине. Он значительно уже других межпозвонковых дисков и имеет желтоватую окраску. Теперь я приступаю к самому ответственному моменту операции. Мне нужно удалить этот больной измененный патологическим процессом диск, но удалить так, чтобы освободить спинной мозг от сдавления и вместе с тем не повредить этот спинной мозг своими действиями, своими манипуляциями в ране.

Тут важен каждый миллиметр!

Ведь задняя часть выпавшего диска, сдавившего спинной мозг Максима, вплотную прилежит к передней поверхности спинного мозга. Более того – выпавший межпозвонковый диск внедрился в спинной мозг, сдавил его.

И этот этап операции прошел благополучно.

Мне удалось удалить весь больной, разорванный межпозвонковый диск Максима. Я внимательно осматриваю переднюю поверхность спинного мозга там, где он был сдавлен. При этом осмотре мне удалось установить, что спинной мозг в этой области не пульсирует. Его оболочка утолщена и тускла.

Это прогностически плохо, следует предполагать, что полного восстановления деятельности спинного мозга после произведенной мною операции может не наступить. В лучшем случае его деятельность восстановится частично. Это значит, что не все движения в ногах восстановятся. Они могут восстановиться частично, настолько частично, что это восстановление не будет иметь реального значения для Максима. Тогда беда!

Об этом я сужу на основании своего врачебного опыта, сравнивая увиденное с тем, что я наблюдал у многих других подобных пациентов.

Естественно, что увиденным я очень огорчен.

С плохим, тревожным чувством я заканчиваю операцию. Вместо удаленного межпозвонкового диска в образовавшийся между телами двух позвонков дефект я укладываю кусочек костной ткани, взятой из тазовой кости Максима.

Я расправляю легкое. Ушиваю рану. Мои помощники накладывают повязку.

Операция закончена.

Максима увозят в послеоперационную палату, где на протяжении ближайших часов и дней он будет находиться под неусыпным наблюдением, пока постепенно не отпадут одно за другим все беспокойства за его состояние…

* * *

Послеоперационный период Максим перенес хорошо. Его крепкий организм помог ему с честью справиться со всеми трудностями. К концу второго месяца после операции у Максима настолько восстановились движения в ногах, что он смог вставать на них. Потом он начал ходить… Сначала с помощью костылей, а потом и без них…

Но вот деятельность тазовых органов, столь важная для человеческой жизни, полностью не восстановилась. Длительное сдавление спинного мозга привело к тому, что эти органы перестали нормально функционировать…

К сожалению, операционный прогноз подтвердился…

* * *

На протяжении последующих лет я неоднократно встречался с Максимом. Он похудел. Стал меньше ростом. В тридцать с небольшим лет он стал совершенно седым. И все это время он вел себя героически. Для того, чтобы заниматься столь необходимым ему теперь уже для здоровья плаванием, он ежегодно уезжал на Черное море, где устраивался работать инструктором водной станции. Будучи отличным пловцом, все лето он проводил в море. Так как ему трудно было ходить на далекие расстояния, то он и жил у моря, на станции.

Со временем Максим стал неплохо ходить. Он мог пройти без всякой помощи несколько кварталов. В этом отношении он стал независим. Он полностью обслуживал себя. Он частично вернулся к работе.

Однако состояние его ухудшалось.

Я видел, как раз от разу его лицо становилось бледнее, отечнее. Да и он сам понимал это. Хуже Максиму становилось от часто повторяющихся вспышек воспалительного процесса в мочевых путях. С каждым разом после таких вспышек воспалительного процесса его почки работали все хуже и хуже…

Он оставался все таким же жизнелюбом. Он всем интересовался. Он много читал. Он очень дружил со своим маленьким сыном и уделял ему много внимания и времени. К чести его жены, у них сохранилась семья. Он оставался в дружбе с юмором. Он оставался хорошим и добрым человеком.

Ранним июньским утром домой мне позвонила жена Максима. Она сказала, что только что Максим умер в почечном центре больницы…

Его почки, измученные болезнью, отказались очищать кровь от ядовитых продуктов жизнедеятельности организма…

Случилось это через пять лет после описанной операции…

ЭБЕРХАРД И БРУНГИЛЬДА

«Lieber Professor Яков Леонтьевич!» Так начинаются письма, которые я получаю к каждому празднику из небольшого городка Дребкау, расположенного недалеко от Берлина. Это очередная весточка от Эберхарда и Брунгильды, с которыми несколько лет тому назад свела меня судьба.

Жарким летним днем у меня на даче, где я проводил свой отпуск, неожиданно появился главный нейрохирург нашего военного округа полковник З. Он рассказал, что его разыскали врачи больницы неотложной помощи и показали молодого человека, который, по его мнению, нуждается в моей помощи – и срочно. Сейчас же. Сию минуту.

Через сорок минут мы были в дежурной больнице.

Эберхард – так звали этого молодого человека – был туристом из Германской Демократической Республики. Вместе со своей женой Брунгильдой по путевке они приехали к нам в город.

Романтический ореол Сибири, голубизна летнего сибирского неба, просторы и красота нашего города, гостеприимство, радушие и приветливость сибиряков произвели на него и других туристов неизгладимое впечатление. И вот перед расставанием с Сибирью, за несколько часов до отлета группа туристов приехала на городской пляж.

Нырнув в реку, Эберхард ощутил мгновенную боль в шее, а затем «потерял» свое туловище.

…Я увидел распростертое неправдоподобно большое тело молодого мужчины. Оно поражало и вызывало невольные ассоциации о добром, красивом и всесильном великане.

Однако этот всесильный великан был совершенно беспомощен.

Не стоило большого труда после ознакомления со сделанными до моего приезда рентгенограммами шейного отдела позвоночника и осмотра пострадавшего установить, что у него имеется тяжелый многооскольчатый перелом четвертого шейного позвонка, осложненный повреждением высоких шейных отделов спинного мозга.

Грозная квадриплегия! Паралич рук и ног!

Одно из тяжелейших осложнений, которое только может возникнуть при повреждениях шейных позвонков! Повреждение, сопровождающееся высокой смертностью или в раннем периоде, когда неудержимый грозный отек верхних отделов спинного мозга переходит на ствол головного мозга и губит расположенные здесь жизненно важные центры, останавливая дыхание и работу сердца, или в поздние периоды, когда истощенный длительной травматической болезнью человек теряет всякую возможность сопротивляться инфекции и гибнет от истощения и заражения крови…

Если на вопрос о том, что случилось с Эберхардом, ответить было не трудно, то на вопрос, можно ли помочь Эберхарду и как ему помочь, однозначного ответа не существовало.

Много труда и времени в последние двадцать лет было отдано повреждениям позвоночника. Причинами такого пристального внимания к заболеваниям позвоночника были массовость и тяжесть этих повреждений, а также малоудовлетворительные, плохие исходы лечения.

Я отлично понимал, что далеко не всегда можно излечить пострадавшего с повреждением позвоночника, так как далеко не всегда можно поправить то, что разрушило насилие. Но вместе с тем я твердо представлял, что значительное большинство пострадавших с повреждениями позвоночника могут получать более совершенное лечение, лечение, которое позволит им стать полноценными людьми, полноценными тружениками и полноценными членами общества.

Мне казалось, что существующие методы лечения различных повреждений позвоночника слишком пассивны и слишком шаблонны…

Они не только слишком пассивны и слишком шаблонны, но нередко приводят к довольно печальным, а порой и трагичным исходам. Найти в памяти подобные примеры было нетрудно. Они встречались ежедневно. Вот история К., с которым судьба свела меня много лет назад и трагедия которого разыгралась на моих глазах. Это был рабочий совхоза – сорокадвухлетний крепкий и здоровый мужчина. Его привезли к нам в клинику через несколько дней после случившейся беды. Было это двадцать с лишним лет назад, в начале зимы. Он поехал за сеном для своей коровы. Уже наступили морозы. Снега выпало не очень много, а морозы наступили сразу после осенних дождей. Поднимаясь на вершину стога, К. поскользнулся и упал с высоты пяти-шести метров, ударившись спиной о наледь. Резкая боль пронзила спину. Однако он нашел в себе силы встать на ноги, сесть в телегу и приехать домой. Даже распрячь лошадь, вопреки многолетней привычке, он уже не смог.

В клинику его привезли лежачим больным. Он не мог стоять и с большим трудом сидел из-за резко усиливавшихся болей в спине. Проведенное детальное обследование позволило установить, что у К. имеется довольно грубый перелом тела десятого грудного позвонка. Это подтвердилось четко контурируемой клиновидной тенью на произведенной спондилограмме. Обследование места повреждения позволило выявить выраженную местную болезненность, соответствующую положению десятого грудного позвонка. Там же определялся выстоящий кзади остистый отросток, который в нашей специальности называется симптомом «пуговчатого кифоза» или «пуговчатого горба». К. был принят в клинику, и мы начали лечить его так, как лечили в те времена всех подобных пациентов, как многие и до настоящего времени лечат их. К. положили на спину на жесткую постель, под тонким матрасом которой был деревянный щит, а под выстоящий остистый отросток сломанного позвонка – под «пуговчатый кифоз» – подложили плотную песочную подушку высотой в три сантиметра. Ежедневно эти подушечки менялись – менее высокая заменялась более высокой. И это продолжалось до тех пор, пока его спина не выгнулась кпереди в месте бывшего перелома, а позвоночник из дуги, вогнутостью обращенной кпереди, превратился в дугу, вогнутостью обращенную кзади. А после этого через спину К., в месте, соответствовавшем уровню перелома позвонка, был «проведен» гамак шириной в десять сантиметров. К концам его были привязаны тросы с грузами, которые перекидывались через блоки, закрепленные под кроватью на специальной раме. Этот гамак и поддерживал позвоночник К. в положении достигнутой коррекции. В нем К. находился двенадцать недель. Одновременно он занимался лечебной гимнастикой по специальной методике, разработанной применительно к этим повреждениям позвоночника. Ему делался массаж. Вводились витамины группы «В», которые способствуют заживлению переломов костей. Он получал усиленное питание. В общем делалось все, чтобы К. как можно быстрее поправился. Через четыре месяца с момента возникновения перелома К. в большом гипсовом корсете был поднят на ноги. Он довольно быстро «научился» ходить и был выписан домой, в семью.

Вернулся он в клинику через шесть месяцев. Насторожила меня в К. некоторая скованность, чрезмерная осторожность, «боязливость» при движениях.

Как обычно в этих случаях, у него был снят гипсовый корсет и сделаны контрольные рентгеновские снимки. То, что я увидел на этих снимках, теперь уже более двадцати лет назад, и сейчас четко и ясно стоит перед моими глазами. Восстановленное по высоте и форме тело сломанного позвонка к моменту наложения корсета за прошедшие шесть месяцев почти полностью отсутствовало. От него остался очень небольшой клин интенсивной костной плотности, которая свидетельствовала о нежизнеспособности ткани тела позвонка. Значит, вследствие проводившегося лечения не только не был получен благоприятный результат, но наступило ухудшение, настолько значительное, что К. нельзя было оставлять на ногах. Что было делать?

По тем временам общепризнанным методом стабилизации – укрепления ослабленного позвоночника – была операция заднего спондилодеза, о которой я упоминал, рассказывая о Марине. И я решил прибегнуть к этому, казавшемуся мне спасительным, методу лечения К. Получив его согласие на оперативное лечение, я стал тщательно готовить его к этой операции. Большого опыта в таких операциях переломов позвоночника в те времена у врачей не было, не было такого опыта и у меня. Однако техникой этой операции применительно к другим патологическим состояниям позвоночника я владел достаточно хорошо. Вот наступил день операции. Через пятнадцать-двадцать минут после начала дачи наркоза К. уснул. Я сделал большой срединный разрез кожи через прощупываемые остистые отростки грудных и части верхних поясничных позвонков. Остановив кровотечение, неизбежно возникающее при вскрытии тканей, я рассек подлежащие жировую подкожную клетчатку и фасцию. Обнажились верхушки остистых отростков, покрытые связками. Справа и слева от верхушек остистых отростков я рассек плотную грудопоясничную фасцию и отделил длинные мышцы позвоночника. С обеих сторон от остистых отростков я обнаружил дужки позвонков, снял с них компактную – плотную – кость и обнажил кровоточащую губчатую. На уровне бывшего перелома, а также значительно выше и чиже его вся задняя поверхность обнаженных дужек была покрыта костными саженцами, взятыми из большой берцовой кости К. Я произвел спондилодез по методу Генле – Уитмена, считавшемуся наиболее надежным и дающим благоприятные результаты. Поверх уложенных трансплантатов были ушиты мышцы, фасция и кожа. К. был уложен в гипсовую кроватку, в которой после операции он провел более четырех месяцев. Через этот срок рентгеновское исследование показало, что саженцы «вживают» нормально. На К. был одет большой гипсовый корсет, и он опять был отпущен домой.

В последующем, несмотря на то, что в результате произведенной операции в заднем отделе позвоночника К. образовался хороший костный «мост», К. не стал здоровым человеком. Я наблюдал его в течение нескольких лет после этой операции. В месте перелома сначала вновь появился «пуговчатый горб», а затем и более значительное искривление позвоночника. У К. появились боли. Его позвоночник не мог выносить обычных, свойственных человеку в его повседневной жизни, нагрузок. К. перевели на инвалидность.

Таким был весьма печальный исход очень энергичного, по тем временам, лечения в общем-то обычного перелома позвоночника у К.

Много позже, когда я разработал и стал широко применять на практике оперативные методы лечения повреждений позвоночника на его передних отделах, я вновь оперировал К. Он «сдал» свою инвалидность и вновь вернулся на работу в свой совхоз.

Я мог бы бесконечно перечислять подобные примеры, что свидетельствовало о значительном количестве неблагоприятных исходов при лечении переломов позвоночника традиционными, по тем временам, методами. Как же лечили пострадавших с повреждениями позвоночника?

В нашей отечественной медицинской науке, да и не только в нашей, господствовал так называемый консервативный, то есть неоперативный способ лечения переломов позвоночника или в виде ношения корсетов, или в виде так называемого функционального метода.

Пострадавшие с повреждениями позвоночника какое-то время находились в постели, а в последующем их туловище онеподвиживалось с помощью гипсового, а затем кожаного корсета, который они обязаны были носить многие месяцы и даже годы. Ношение таких корсетов было очень обременительным. Они сковывали человека. Они были тяжелыми. Ими особенно трудно было пользоваться в жаркое лето. Не менее трудны они были и в холодные сибирские зимы. Обычно пациенты не выдерживали режима и сроков ношения этих корсетов. Но и у тех, кто соблюдал все предписания врачей, результаты тоже были далекими от желаемых, так как, с одной стороны, корсет часто не обеспечивал разгрузку сломанного позвоночника и, кроме того, приводил к бездеятельности мышц туловища.

Человек, однажды надевший корсет, практически уже не снимал его до конца жизни, так как мышцы туловища ослабевали.

Второй, так называемый функциональный метод лечения заключался в том, что с первых дней после возникшего перелома позвоночника пациент был обязан заниматься лечебной гимнастикой по особой программе. В результате такой гимнастики мускулатура его туловища должна была стать сильной и мощной и образовывала как бы мышечный корсет, способный компенсировать собою недостаточную функцию поврежденного позвоночника. Этот метод лечения повреждений позвоночника был предложен травматологом профессором Валентиной Валентиновной Гориневской и широко распространился в нашей стране. Основным недостатком этого метода было то, что он не приводил к восстановлению прочности и анатомической формы сломанного позвонка.

Оперативные методы лечения применялись только в тех тяжелейших случаях, когда переломы позвоночника осложнялись повреждениями спинного мозга и заключались в так называемой ламинэктомии – операции удаления дужек позвонков, которая приводила к снижению повышавшегося в этих случаях давления в позвоночном канале.

Упомянутые мною методы лечения повреждений позвоночника применялись при всех видах повреждений.

Исследованием заболеваний и повреждений позвоночника я занялся с 1958 года. Детальное изучение многих сотен пострадавших, анализ историй болезней позволили мне разработать собственную классификацию повреждений позвоночника. Эта классификация, как мне кажется, хорошо и полно отражала структуру различных клинических форм повреждений позвоночника. Накопленные наблюдения, детальный анализ их и некоторый, тогда не очень значительный опыт лечения повреждений позвоночника привели меня к твердому и бескомпромиссному выводу, что пути улучшения результатов лечения лежат в отказе от шаблона и стандарта, что каждый вид, каждая клиническая форма повреждений позвоночника должны лечиться отдельным, целесообразным только для данного вида повреждения, методом.

Сейчас это положение представляется настолько обязательным, что любой молодой врач в моей клинике постигает его с первых своих шагов, с первых дней работы. Сейчас оно кажется аксиомой. А в те недалекие времена такой вывод был откровением в травматологии.

В последующем, когда мой опыт в лечении повреждений позвоночника стал значительным, это положение легло в основу многих методов, предложенных мною для лечения различных видов повреждений позвоночника. Оно позволило мне создать классификацию повреждений позвоночника, которая отражала не только все многообразие видов встречающихся в жизни повреждений, но и те методы лечения, которые показаны при данном конкретном повреждении позвоночника.

Но это было потом, спустя годы. А тогда? А тогда были искания, искания человека, стремившегося улучшить результаты лечения повреждений позвоночника, человека, бесконечно верившего в возможности избранной им специальности и фанатично преданного ей.

Чаще всего возникают повреждения тел нижних грудных и поясничных позвонков у наиболее трудоспособных людей, они составляют до 80-85 процентов от всех встречающихся повреждений позвоночника. Несмотря на то, что эти так называемые компрессионные клиновидные переломы тел позвонков представляются одной из наиболее легких форм повреждений позвоночника, они требуют почти годичного лечения, очень длительного ношения корсета и часто приводят к инвалидности. В результате, мужчины в наиболее работоспособном возрасте, в расцвете своих физических возможностей, в случае возникновения подобного перелома более года нуждаются в лечении, не работают, а затем переводятся на более легкие работы и, как правило, не возвращаются к таким профессиям, как шахтеры, лесорубы, шоферы, трактористы и т. п. Такое повреждение, несмотря на то, что оно не грозит жизни пострадавшего, в силу упомянутых причин и обстоятельств, всегда является катастрофой для человека, для его семьи. А если учесть массовость подобных повреждений, нужду в рабочей силе, которую постоянно испытывает наше государство в условиях непрерывно развивающегося социалистического хозяйства, то станет очевидным тот колоссальный экономический ущерб, который наносится нашему хозяйству только этими «безобидными» повреждениями позвоночника.

Эти переломы тел позвонков заживают – срастаются в течение 10-12 месяцев. Для того, чтобы не возникло в последующем деформации тела позвонка, которая очень неблагоприятно сказывается на дальнейшей деятельности всего позвоночника и приводит к тяжелейшим изменениям в межпозвонковых дисках, и следует осуществлять длительную разгрузку позвоночника вначале постельным режимом, а в последующем – ношением корсета. Если корсет идеально подогнан к туловищу пациента, если этот пациент скрупулезно выполняет назначения врача и самовольно не снимает корсет, то может быть достигнуто сращение тела сломанного позвонка в нужном положении. К сожалению, сплошь и рядом больные люди с повреждениями позвоночника, не испытывая болей после начального периода лечения, считают, что длительное ношение корсета – это причуды врача, что нужды в этом нет, что можно корсет не носить, что они уже выздоровели. Такие нарушения приводят к тому, что тело сломанного позвонка срастается в неправильном положении – в виде клина. А это, в свою очередь, приводит к изменениям в позвоночнике.

Анализируя ситуацию, которая складывается при упомянутом выше повреждении тела позвонка, я задался целью попытаться разработать такой метод лечения, который бы позволил быстро поднять пострадавшего на ноги и без обременительного, большого, громоздкого и неудобного корсета обеспечил бы разгрузку тела сломанного позвонка на весь тот срок, который необходим для сращения перелома.

Как обычно в таких случаях, в поисках путей к осуществлению своего замысла я обратился к книгам, к литературным источникам. Не зря же говорят, что новое – это хорошо забытое старое! Это, конечно, не совсем так. Старое может стать новым, если к нему приложены новые возможности нашего времени, которые и придают этому старому качество нового!

К этому времени чехословацкий травматолог Новак опубликовал в литературе сообщение о том, что при переломах позвоночника, подобных тем, о которых ведется речь, он с успехом применил проволоку из нержавеющей стали, которой стянул остистые отростки позвонков, смежных поврежденному, и тем разгрузил тело сломанного позвонка. Эта идея пришлась мне по душе, хотя сам метод показался очень примитивным. В последующем это подтвердилось – проволока прорезала костную ткань остистого отростка и нарушала достигнутую разгрузку тела сломанного позвонка. Я стал думать о более совершенном техническом решении идеи фиксации за остистые отростки. Советовался с друзьями-инженерами, знакомился с технической литературой. Однако решения не приходило. И тут, как часто бывает, помог случай.

Я должен был попасть к четырем часам дня на консилиум к больному. Это был один из операционных дней в клинике. Операция шла трудно и потребовала большего времени, чем предполагалось. Чтобы не сорвать консилиум, я попросил шофера, который вез меня, ехать быстрее. Мы шли по шоссе с приличной скоростью. Нас стала обгонять «Волга», которая шла на еще большей скорости. Случилось так, что в момент окончания обгона машина ударила нашу в левое крыло. Нашу машину развернуло и бросило на обочину дороги. В результате этого дорожного происшествия на консилиум я не попал. Вторым печальным обстоятельством была поломка автомашины: разбита фара, смято переднее крыло и сломана рессора. Помогая шоферу в замене сломанных листов рессоры, я обратил внимание на стяжку, которая удерживала эти отдельные листы друг около друга, превращая их в единую мощную эластичную систему. Мне показалось, что эта стяжка поможет решить вопрос о более совершенной разгрузке тел сломанного позвонка…

Так родился метод комплексного лечения поврежденных тел поясничных и нижнегрудных позвонков при помощи фиксатора-«стяжки». Метод, который вошел в литературу под названием «фиксатор-стяжка». Под моей фамилией и фамилией научного сотрудника Рамиха.

В последующем эта методика была детально разработана в клинике. Она представляла собою комплекс лечебных манипуляций, которые позволяли через 10-12 суток после небольшого оперативного вмешательства поднимать пострадавшего со сломанным позвонком с постели, а к концу месяца – выписывать домой.

Суть использования фиксатора-«стяжки» заключалась в том, что после короткой подготовки в условиях операционной небольшим разрезом под местным обезболиванием обнажались остистые отростки трех позвонков: сломанного позвонка, позвонка, расположенного над сломанным позвонком, и позвонка, расположенного под сломанным позвонком.

Фиксатор-«стяжка» представляет собою конструкцию из нержавеющей стали определенной фабричной марки, состоящую из полой муфты и двух крючьев. На концах муфты имеется резьба – на одном конце муфты правая, на другом левая. Аналогичная резьба имеется на концах крючьев. Если вращать муфту от себя, то крючья втягиваются в просвет муфты и вся конструкция укорачивается. Если вращать муфту на себя, то крючья выходят из муфты и вся конструкция удлиняется.

Один из крючьев фиксатора-«стяжки» надевается на остистый отросток, расположенный над сломанным позвонком, а второй – на остистый отросток, находящийся под сломанным позвонком. При скручивании муфты фиксатора-«стяжки» вследствие укорочения всей конструкции остистые отростки позвонков, смежных сломанному, сближаются, а тела их веерообразно расходятся. Это происходит по законам биомеханики, свойственной позвоночнику человека. При таком веерообразном расхождении тел позвонков оказывается, что тело сломанного позвонка становится неподвижным и выключается из нагрузки на весь тот срок, пока работает фикеатор-«стяжка». Это последнее обстоятельство и является самым важным в методике лечения. Такая нагрузка создает абсолютный покой телу сломанного позвонка, и заживление, как мы говорим – регенерация тела сломанного позвонка, происходит полноценно, в благоприятных условиях. Фиксатор-«стяжка» представляется как бы внутренним миниатюрным корсетом, который делает неподвижным только небольшой сегмент позвоночного столба, непосредственно пострадавший в момент травмирующего насилия.

Уже почти двадцать лет этот метод успешно применяется в нашей клинике и во многих других. Помимо Рамиха диссертационные работы на эту тему завершили и успешно защитили Анатолий Ходов из Владивостока и Юнус Юсупов из Душанбе. В этих последних работах помимо всего прочего доказан огромный экономический эффект, который дает государству использование фиксатора-«стяжки», сберегая на лечении каждого пострадавшего с переломами тел позвонков несколько сот рублей.

Действительно, этот метод дает хороший эффект. Мне известны шахтеры Кузбасса, которые через два-три месяца после перелома тела позвонка вернулись в забой шахты. Фиксатор-«стяжка» дает им возможность полноценно работать и в то же время обеспечивает условия для надежного сращения тела сломанного позвонка. Мне известны докеры Владивостокского порта, которые с фиксатором-«стяжкой» через два-три месяца вернулись к своей профессиональной работе. Мне известны шоферы, трактористы, которые рано приступили к своей работе, намного раньше, чем после других методов лечения переломов тел позвонков.

Фиксатор-«стяжка» явился родоначальником новых предложений, модификаций. Ленинградские военные травматологи делают попытки усовершенствовать его конструкцию и расширить показания к его применению. В Москве, Симферополе делаются попытки заменить нержавеющую сталь лавсановой лентой. Короче говоря, предложенный метод лечения переломов тел грудных и поясничных позвонков с помощью фиксатора-«стяжки» породил целый ряд подражаний и модификаций. Уже это одно подтверждает его жизненность…

Повседневно занимаясь лечением пострадавших с различными видами повреждений позвоночника, я разработал и применил в клинике много других активных хирургических методов лечения переломов и других повреждений позвоночника на самых различных его уровнях – шейном, грудном и поясничном. В их число входит и повреждение, которое случилось у Эберхарда.

Наиболее сложными для лечения и наиболее тяжкими для пациентов являются травмы, сопровождающиеся повреждениями спинного мозга или его элементов. Эти так называемые осложненные повреждения позвоночника таят в себе угрозу не только здоровью, но и жизни пострадавшего. Я уже коротко упоминал об этом. Дело в том, что при повреждении спинного мозга утрачивается возможность централизованного управления со стороны головного мозга органами и системами органов человеческого тела, расположенными ниже уровня повреждения. Поврежденный участок спинного мозга не пропускает импульсы – распоряжения, идущие от головного мозга к периферийным органам. Этот поврежденный участок спинного мозга не разрешает ответным импульсам, идущим от периферийных органов, достигнуть руководящих центров, находящихся в головном мозге. Это приводит к дезорганизации сложнейшей системы связи и управления, которая сложилась в организме человека на протяжении многих миллионов лет эволюции, к нарушению трофических процессов в тканях и органах, что и порождает патологические процессы.

Они находят свое клиническое выражение в виде появления пролежней – раневых поверхностей на коже, которые неуклонно распространяются по поверхности тела и очень плохо и трудно поддаются лечению. По мере развития этих трофических процессов пролежни углубляются вследствие нежизнедеятельности и гибели целых мышечных массивов. Обнажается костная основа человеческого тела. Из-за извращенности трофических процессов, возникших из-за повреждения спинного мозга, ткани и органы человека оказываются не в состоянии сопротивляться вредностям, возникающим как внутри самого человеческого организма, так и попадающим в него извне. Проникающие в такие ткани и органы микробы находят для себя благоприятную почву. Они быстро и легко развиваются, порой молниеносно распространяются в организме человека. Даже самые современные лекарственные вещества, наиболее действенные и эффективные, далеко не всегда в состоянии оборвать и приостановить этот молниеносно текущий патологический процесс, который и уводит человека в могилу.

Этим наиболее тяжелым переломам позвоночника врачи давно уделяют самое пристальное внимание. Они лечатся не ортопедами-травматологами, а нейрохирургами.

Распространенным методом лечения таких заболеваний является метод декомпрессивной ламинэктомии. Суть этого метода сводится к тому, что хирургическим путем удаляется необходимое количество дужек позвонков в области поврежденного позвоночника. Этим самым нарушается герметичность позвоночного канала, а расположенный в нем спинной мозг избавляется от сдавления, возникающего в позвоночном канале.

Ламинэктомия как бы создает условия для разгрузки, декомпрессии содержимого позвоночного канала.

Много лет тому назад мне пришлось оперировать шестнадцатилетнюю Лиду П., у которой вследствие имевшегося грубого искривления позвоночника на границе грудного и поясничного отделов медленно, неуклонно прогрессировали признаки сдавления спинного мозга, что привело к возникновению частичного паралича ног.

Лида долго наблюдалась специалистами невропатологами и нейрохирургами. Ее лечили всеми известными и доступными в то время методами и способами. Однако улучшения не наступало. Оставалась последняя возможность попытаться при помощи декомпрессивной ламинэктомии освободить спинной мозг от сдавления и тем самым предотвратить дальнейшее развитие паралича.

Оперировать Лиду пришлось мне. Много лет прошло с тех пор, но я настолько хорошо помню каждый момент этой операции, что будто бы только вчера делал ее.

Лида была введена в наркозный сон. В месте наибольшего искривления позвоночника вдоль его длинной оси я рассек рожу, подкожную клетчатку и поверхностную фасциальную пластинку. Выли обнажены верхушки остистых отростков позвонков, покрытые связками и мышцами. По обеим сторонам от них были рассечены очень плотные фасциальные пластинки грудопоясничной фасции и при помощи специальных инструментов отделены от боковых поверхностей остистых отростков и от задних поверхностей дужек мышцы. Обнаженными и доступными для хирургического воздействия оказались остистые отростки и дужки, то есть те анатомические структуры позвонков, которые образуют заднебоковые стенки позвоночного канала.

Костными щипцами-кусачками я удалил остистые отростки трех нижних грудных и первого поясничного позвонка. Затем другими костными кусачками – ламинотомом были осторожно удалены дужки этих позвонков. Этим самым я удалил заднюю и частично боковые стенки костного позвоночного канала на уровне наибольшего искривления позвоночника, – там, где спинной мозг был сдавлен более всего. Мне представилась картина, которая запомнилась на всю жизнь, картина, которая вселила недоверие и настороженность к общепринятой, неоспоримой и всеми производимой операции декомпрессивной ламинэктомии; картина, которая заставила много думать в последующем, экспериментировать и вызвала к жизни новый, принципиально отличный от существующего, подход к способам декомпрессии спинного мозга. Что же я увидел?

Синюшная, застойная наружная так называемая твердая мозговая оболочка потеряла свою относительную прозрачность и не позволяла видеть, что же делается под нею. Обычная пульсация, свойственная нормальному спинному мозгу, отсутствовала. Мозг был неподвижен. После рассечения этой твердой мозговой оболочки в рану стали выпирать массы белозато-розоватого цвета, с которых стекала жидкость. Быстро, неукротимо эти массы заполнили весь дефект в стенке позвоночного канала. Эта ткань представляла собой спинной мозг, выпирающий в костный дефект стенки позвоночного канала, образовавшийся в результате произведенной ламинэктомии. Под воздействием быстро нараставшего отека спинного мозга эти ткани выбухали наружу из позвоночного канала и ущемлялись, как мы говорим, «срезались» о края костного дефекта…

После того, как была закончена операция и Лида вышла из наркозного сна, оказалось, что ее ноги совершенно неподвижны, повисли как плети и не чувствуют, не отличают горячего от холодного, тупого от острого. Частичный паралич перешел в полный… Причиной ускорения столь трагической развязки, несомненно, явилась считающаяся спасительной в этих случаях операция ламинэктомии.

Исход Лидиной операции парализовал мою волю. Я не мог заставить себя зайти в операционную. Мне казалось, что вся хирургия – это цепь случайностей, что возможности хирургии ничтожны.

А работа клиники шла своим чередом. Обходы, осмотры больных, эксперименты, беседы с сотрудниками, конференции. Я не имел права показывать свои переживания. Мне следовало быть деятельным, рассудительным, ровным и объективным.

Очень трудно и тяжело переживал я трагический исход операции у Лиды. Само слово «ламинэктомия» (…)

(К сожалению, по причине полиграфического брака, в книге были пропущены страницы со 193 по 224).

(…) тем, которые выстилают внутреннюю поверхность кровеносных сосудов и наполнены кровью. Кровотечение из этих синусов всегда значительно по той простой причине, что из-за костной основы их стенок они не способны спадаться – уменьшать свой просвет, как это бывает с мягкотканными сосудами – артериями и венами.

Не успел подумать о возможности кровотечения из синусов, как оно возникло. Справился с ним легко и быстро. Просвет синуса я выполнил специальным хирургическим воском, которым и закрыл его наподобие того, как пчелы закрывают ячейки сотов, наполненные медом.

Раз возникло кровотечение из синусов, значит, я близок к задней поверхности тел позвонков, вот-вот вскрою просвет позвоночного канала и вступлю в прямой контакт с его содержимым – структурами «конского хвоста» и спинномозговыми корешками.

При вскрытии позвоночного канала я должен быть весьма осторожным, чтобы не повредить элементы спинного мозга, что весьма реально в условиях, сложившихся в результате бывшей травмы. Это и есть вторая опасность, которую я должен всячески избежать. Дело в том, что в такой ненормальной ситуации внутри позвоночного канала тоже имеются порой довольно мощные рубцы, которые спаивают между собой отдельные корешки «конского хвоста» и крайне затрудняют все хирургические манипуляции на них.

Вот в костной ткани тел позвонков появилось зыбление – это верный признак того, что от просвета позвоночного канала меня отделяет очень тонкая прослойка кости. Удваиваю осторожность. «Шаги» мои в ране становятся совсем маленькими, настолько маленькими, что миллиметровые по сравнению с ними кажутся гигантскими.

Вот, наконец, на небольшом пространстве мне удалось разрушить переднюю стенку канала и вскрыть его просвет.

Как я и предполагал, вместо свободно смещаемой твердой мозговой оболочки на моем пути встала неподвижная стенка из рубцовой ткани, то, что в нашей специальности называется рубцовым эпидуритом. Это значит, что рубцовая ткань, проникшая в просвет позвоночного канала в результате бывшей ламинэктомии, прочно сковала все внутриканальные образования в единый конгломерат. В этот конгломерат впаяны и спинномозговые корешки, которые надлежит освободить и выручить из рубцового плена. Может быть, обретя свободу, эти корешки начнут выполнять положенную им работу. А применительно к Анатолию – это если не восстановление, то во всяком случае улучшение работы ног, мочевого пузыря и прочих органов малого таза.

А как это важно для него.

Осторожно иссекаю рубцы. Твердая мозговая оболочка тоже утолщена и изменена. Рассекаю ее и подлежащие оболочки. Корешки «конского хвоста» перепутаны и спаяны между собой. Очень тщательно разъединяю сращения, иссекаю рубцы – «причесываю» «конский хвост». Тщательно удаляю выступающие части сместившихся позвонков, которые сдавливали спинномозговые корешки. Они теперь лежат свободно и не сдавливаются, хотя смещение позвонков и не устранено. Мною как бы сформирован новый позвоночный канал, который на уровне бывшего повреждения более широк за счет удаления выступавших краев сместившихся позвонков. Спереди укладываю костный саженец, который прочно будет удерживать сместившиеся позвонки. Это все, что я мог сделать. Большего сделать невозможно…

Рана зашита.

Операция закончена…

Период после операции Анатолий провел хорошо. Не возникло каких-либо осложнений. Он довольно быстро справлялся с последствиями бывшего оперативного вмешательства.

Обрадовало меня то, что сразу же по выходе из наркозного сна Анатолий отметил, что привычные болевые ощущения в ногах как-то изменились. Они приняли другой характер.

А на третьи сутки боли резко усилились… Большие дозы обезболивающих и наркотических средств в незначительной мере снижали их интенсивность.

Анатолий очень страдал. Он забывался на короткое время, а затем вновь изнывал от болей.

Делалось все для того, чтобы уменьшить страдания Анатолия.

Как это звучит ни парадоксально, я радовался случившемуся. Я знал, что усиление болей – благоприятный прогностический признак, свидетельствующий о сдвигах в функции спинного мозга, говорящий о том, что должна улучшиться деятельность спинного мозга.

Многократно я наблюдал, как у пациентов с нарушением проводимости спинного мозга после операции восстановление его деятельности сопровождалось периодом появления, если их не было до операции, или усиления болей.

Я терпеливо ждал и надеялся… Верил, что у Анатолия улучшится деятельность спинного мозга… А вот в какой степени? – этого я не знал.

Наряду с обезболивающими и снотворными Анатолий получал целый комплекс лечебных процедур, которые должны были облегчить спинному мозгу Анатолия возвращение к нормальной деятельности…

Мои надежды оправдались. Постепенно боли у Анатолия стали затухать – их интенсивность значительно уменьшилась. Вскоре появились «светлые промежутки» – промежутки без болей. Вначале они были кратковременными, а затем постепенно увеличивались. Наконец, наступило время, когда в течение целой ночи у Анатолия не было болей. Он был счастлив. Был счастлив вместе с ним и я. К концу восьмой недели после операции боли оставили Анатолия…

Примерно к этому же сроку стало совершенно очевидно, что улучшилась и деятельность тазовых органов. Увеличился объем движений в ногах. Окрепли мышцы ног. Увеличилась их сила.

По мере улучшения физического состояния Анатолия менялся и его духовный облик. Ушли в прошлое его негативизм и замкнутость. Исчезли скепсис и недоверие. С удивлением и радостью я наблюдал, как передо мной появляется совершенно новый, духовно обогащенный человек, обретающий вновь радости жизни, человек, выстрадавший эти радости…

На сто двадцать первый день после операции Анатолий встал на костыли. Несмотря на большой корсет, тяжелый и неудобный, Анатолий довольно сносно передвигался, во всяком случае значительно лучше, чем до операции.

Я отпустил Анатолия домой на шесть месяцев. По истечении этого времени Анатолий вновь вернулся в клинику. Обследование показало, что в состоянии его произошло значительное улучшение.

Анатолий уверенно шел к выздоровлению…

Прошло четыре года. Однажды утром мне позвонили из пропускника, что меня ждет какой-то молодой человек.

Я спустился вниз и увидел молодого, стройного, изящно одетого мужчину, который бросился мне навстречу. И я узнал Анатолия…

Он уже много лет здоров. Работает. Он глава семьи. Имеет любящую жену и сына…

Ну, а Эберхард и Брунгильда?

И у них все хорошо. Они приезжали ко мне показаться и «похвастать» своими успехами.

Эберхард опять большой, сильный, добрый великан из сказок детства. У него чудесная, обаятельная улыбка, румянец и ямочки на щеках.

Он опять работает бурильщиком…

И Брунгильда счастлива с ним…

…А жизнь идет дальше… Новые пациенты. Новые заботы. Новые тревоги. Новые радости. Такова моя работа. Она продолжается. Она не стоит на месте. Она развивается и совершенствуется.

Совершенствование и развитие моей работы крайне необходимо моим пациентам. Еще больше оно необходимо для того, чтобы моих пациентов было как можно меньше.

Многое сделано и делается для улучшения результатов моей работы.

То, что в относительно недалеком прошлом казалось неосуществимой фантазией, сегодня становится повседневной реальностью. То, что не делалось вчера, делается сегодня. То, что было загадочным и необъяснимым, сегодня разгадано и объяснено.

Многого достигла наша наука. Все это и позволило моей работе стать более осмысленной, более содержательной, более эффективной. А это значит, что многие мои пациенты, которых еще вчера я не мог избавить от их болезней и недугов, которые считались неизлечимыми, сегодня надежно излечиваются от своих болезней и становятся полноценными людьми.

И все же не все еще мы знаем. Еще не все умеем. Не все можем. А наше неумение и незнание – это неустраненные пороки и дефекты человеческого тела, это неисправленные деформации его, это нераспознанные и неизлеченные болезни, это беды и горе людей.

Это горе родителей моих маленьких пациентов. Это горе детей и подростков, лишенных радостей детства. Это горе и скорбь девушек и юношей, утративших весну своей жизни, надежду на любовь и счастье. Это горе взрослых женщин и мужчин, не похожих на людей обычных.

…Моя работа и делается для того, чтобы горя и бед у людей было меньше.

АБДУЛЛА

Во время одной из встреч на контрольном осмотре через несколько лет после лечения он с радостью рассказал мне, что когда после операции вернулся в родной аул, то ребятишки бегали за ним толпой и кричали: «Это не наш Абдулла! Это не он».

«Вот видишь, как ты изменил мой вид, что даже ребятишки не хотели верить в это», – с радостью и, конечно, с благодарностью говорил он. Но это было потом…

А приехал он ко мне из высокогорного таджикского аула. Он был по-восточному вежлив, вместе с тем требователен и категоричен. При нашей первой встрече он сказал, что он, Абдулла С., тридцати пяти лет, отправился в столь длинную поездку для того, чтобы я сделал из него опять человека, такого же человека, каким он был до болезни. Абдулла плохо говорил по-русски, но это свое требование сформулировал четко и безапелляционно…

Он приехал без всякого направления, без предварительного запроса, без предварительной переписки и договоренности… Он услышал, что в новосибирской клинике «исправляют» людей, пораженных болезнями, и вот собрался и приехал, а раз приехал, я должен его лечить!

Его требования и доводы были логичны, и я поместил его в клинику…

В последующем из долгих бесед с Абдуллой я узнал, что он одинок – жена ушла от него, – работает пастухом, большую часть времени проводит со своим стадом на пастбищах, что он устал от насмешек и издевательств, которыми преследуют его «злые и неумные» люди, что он старается не встречаться с ними, с этими «злыми» людьми, что он нигде не бывает, что больше так жить он не может.

…Родился он в том же ауле. Жил в достатке. Был стройным юношей, рано женился на любимой девушке. Она тоже любила его. Был он счастлив и большего не желал.

В возрасте двадцати двух лет с небольшим он заболел: простудился в горах, почувствовал ломоту в теле, которая держалась несколько дней, а потом все прошло… Казалось, что все прошло…

Спустя несколько месяцев Абдулла стал отмечать появление болей в нижнем отделе поясницы и в области таза сзади. Эти боли вначале возникали периодически. Затем они стали появляться все чаще и чаще, продолжительность их увеличивалась, а «светлые» промежутки – промежутки без болей – все более и более укорачивались.

А потом боли стали постоянными. Они были всегда. Они стали спутниками Абдуллы, где бы он ни находился, чем бы ни занимался. Эти ощущения лишали его сна, не давали работать. Неосторожное движение, внезапный кашель, чиханье, смех – все это и многое другое вызывало резкое обострение болей. Локализовавшиеся в начале болезни только в нижнем поясничном отделе болезненные ощущения постепенно распространились вверх по позвоночнику. Они захватили весь поясничный отдел и перешли на грудной. Теперь каждый вдох и выдох сопровождались резкими болями, которые, казалось, насквозь пронзают грудь. Абдулла перестал дышать грудью, стал дышать только за счет подвижности стенки живота. Все это изнуряло его. Он похудел, побледнел, стал мрачным, нелюдимым.

По мере развития болезни Абдулла стал отмечать, что движения его стали скованными, менее свободными. Он не мог, как прежде, сгибать и вращать туловище. Он чувствовал, что постепенно, медленно, но неуклонно его гнет к земле. Со временем боли исчезли, но наступила полная неподвижность в нижнем отделе позвоночника. Спустя какое-то время эта неподвижность распространилась кверху, на вышележащие отделы.

С течением времени стал неподвижным весь позвоночник. Более того, он искривился и принял форму большой дуги, выгнутой кзади так, что туловище Абдуллы из прямого и стройного также превратилось в дугу. Абдулла потерял возможность смотреть вверх, даже вперед. Он перестал видеть небо, солнце и столь любимые им яркие звезды в ночном небе высокогорья.

От него ушла жена. Он стал избегать людей, которые с любопытством рассматривали искалеченную болезнью фигуру, показывали на него пальцем и поворачивались вслед. Изменился характер Абдуллы. Он мало говорил. Больше размышлял и молчал.

Он обращался к врачам. Ему давали лекарства, которые он добросовестно принимал. Ему делали уколы. Но болезнь неумолимо шла своим путем. Доверительно он сказал мне, что даже обращался к знахарям, пил мумиё – но и это не помогло.

Он отчаялся.

Он перестал верить в возможность как-то улучшить свое состояние. Он смирился со своей судьбой…

Большую часть своей жизни Абдулла теперь проводил на высокогорных пастбищах. Он редко спускался в свое селение и редко общался с людьми. Но вот однажды от одного из своих односельчан, вернувшегося из столицы республики, он услышал, что тот видел человека, который был таким же, как и Абдулла, и которого вылечили в Новосибирске. Вот он собрался и приехал…

Внешний вид Абдуллы производил тяжкое впечатление. Даже я, повидавший множество подобных больных, не мог спокойно смотреть на его искалеченное тело. Его вид вызывал у меня ассоциации с пауком, вставшим на задние лапки… Согнутое в виде перочинного ножа туловище, с лицом, обращенным к земле. Для того чтобы посмотреть мне в глаза, Абдулла должен был присесть на корточки и откинуться назад. Огромный пологий горб, как большая котомка, закинутая за плечи, высился за его плечами, ноги были согнуты в коленных и тазобедренных суставах, непомерно длинные руки почти касались пола…

И его глаза. Глаза, которые я не могу забыть вот уже много лет! Затравленный взгляд преследуемого судьбой человека. Человека, потерявшего всякую надежду. Эти глаза умоляли о помощи и вместе с тем требовали ее. Глаза на застывшем неподвижном, бледном и амимичном лице с тонкими, бледными, казавшимися безжизненными губами.

Понять, чем был болен Абдулла, было несложно. Эту болезнь я бы распознал, увидев Абдуллу на улице. Обследование, проведенное в клинике, подтвердило догадку: Абдулла страдал болезнью Бехтерева.

Эта болезнь названа так в честь ее первооткрывателя, русского врача и ученого, академика Владимира Михайловича Бехтерева, впервые описавшего ее в 1892 году под названием «одеревенелость позвоночника с искривлением его». Еще и сейчас не до конца ясна причина ее возникновения. Некоторые врачи считали, что виновна порочная наследственность, другие придавали большое значение сифилису, третьи – травме оболочек спинного мозга. Однако имеются весьма серьезные и обоснованные доводы в пользу того, что это своеобразно текущий, анкилозирующий спондилоартрит. В переводе на обычный язык это примерно значит, что заболевание Абдуллы представляет собой воспалительный процесс, вызванный инфекцией, напоминающей ревматическую, который поражает суставы позвоночника и приводит к неподвижности – замыканию, анкилозу. Это заболевание течет длительно, многие годы – хронически. Раз начавшись, оно почти всегда неуклонно развивается, охватывая все новые и новые отделы позвоночника. Нередко, помимо суставов позвоночника, в болезненный процесс вовлекаются тазобедренные, коленные и несколько реже плечевые суставы. Тогда, кроме позвоночника, неподвижными становятся и крупные, корневые суставы ног и рук. Чем в более молодом возрасте начинается это заболевание, тем более тяжкие последствия оно вызывает.

Так случилось у Глеба, о котором я расскажу несколько позже, и у многих десятков пациентов, с которыми я встречался и которых лечил.

Лечат эту болезнь врачи терапевты-ревматологи, то есть специалисты по лечению ревматических поражений. В основном лечение проводится лекарствами и на курортах. Мы, ортопеды-травматологи, лечим ортопедические последствия этой болезни, которые превращают человека в калеку, инвалида. Одно из таких ортопедических последствий – горб – искривление позвоночника в сагиттальной – передне-задней плоскости. Вот Абдулла и приехал для того, чтобы я избавил его от этого горба.

Я начал делать операции по исправлению горбов при болезни Бехтерева в начале шестидесятых годов. К тому времени во всей мировой литературе было известно немногим более ста подобных операций, которые были проведены в различных клиниках различных зарубежных стран. Однако приоритет в разработке метода оперативного лечения горбов при болезни Бехтерева принадлежит отечественной ортопедии.

Я хочу подчеркнуть, что первая и единственная близкая к подобной операция была произведена советским хирургом В. Д. Чаклиным в сороковых годах. К сожалению, последующей разработкой этого метода лечения ни он, никто другой в нашей стране никогда не занимался.

Для того, чтобы опять сделать из Абдуллы «человека, такого же, каким он был до болезни», необходимо произвести операцию так называемой корригирующей вертебротомии, что значит «операцию исправляющего рассечения позвоночника». Операция относительно редкая, как я уже говорил. У нас в стране она повседневна только в нашей новосибирской клинике.

Лишь немногие хирурги решаются на подобные операции из-за их сложности и трудности; и действительно, даже среди других вмешательств на позвоночнике они представляются операциями высокого хирургического риска. Этот повышенный риск заключается в том, что могут возникнуть довольно тяжелые осложнения, например, повреждение спинного мозга, влекущее за собой развитие стойких непоправимых параличей, разрыв аорты – крупнейшей артериальной магистрали в человеческом организме – с массивным, нередко смертельным кровотечением, и тому подобное.

При относительно небольшом количестве таких операций парадоксально велико количество возникающих осложнений, описанных в литературе. Особенно часты эти осложнения в момент коррекции – этапа исправления деформированного болезнью позвоночника.

Техника оперативных вмешательств, которые производятся в зарубежных клиниках при подобном заболевании позвоночника, заключается в том, что полностью рассекаются только задние отделы позвоночного столба (отростки и дужки), а передние (тела и межпозвонковые диски) частично надсекаются. Далее, в том месте, где позвоночный столб частично рассечен, при коррекции он насильственно надламывается. Так вот, в процессе исправления перелом позвоночника может возникнуть не в том месте, в котором его наметил хирург, или же он произойдет в нужном месте, но смещение отдельных фрагментов позвоночника наступит в больших пределах, чем нужно, и во время коррекции может возникнуть разрыв грудной или брюшной аорты с моментальным кровотечением, часто смертельным, разрыв или сдавливание спинного мозга или другие осложнения…

Приступив более двадцати лет тому назад к лечению подобных больных и сделав несколько операций по методике зарубежных хирургов, я задался целью разработать более надежную, чреватую меньшей вероятностью осложнений методику корригирующей вертебротомии.

Мне это удалось.

Суть моей операции отличается от существующих тем, что искривленный позвоночник больного полностью рассекается на две части. Это дает возможность избегнуть насильственного перелома позвоночника в процессе исправления и производить плавную, мягкую коррекцию, а значит, нет и условий для возникновения осложнений или, скажем лучше, этих условий меньше.

Значит, для того, чтобы избавить Абдуллу от имеющегося у него горба и распрямить его туловище, необходимо рассечь его позвоночник на две части и сместить эти части одну относительно другой так, чтобы туловище Абдуллы стало прямым, ровным. Если бы в позвоночном канале позвоночного столба не находился спинной мозг, а около позвоночного столба не располагались бы крупнейшие кровеносные сосуды и другие жизненно важные анатомические образования, то такая операция не представляла бы осложнений. Но в действительности реально существуют и спинной мозг, и кровеносные магистрали, и другие жизненно важные образования! С этим хирургу приходится считаться.

Мало того, хирург должен быть сверхделикатным, «сверхвежливым» в обращении с этими анатомическими образованиями, а то как бы не получилось как во времена Гиппократа – горб устранен, а пациент оказался парализованным: в те далекие времена пытались устранить горб путем перелома искривленного позвоночника, при котором нередко возникали параличи.

Теперь, я думаю, ясно, почему невелико число хирургов, которые решаются оперативно устранять последствия болезни Бехтерева.

Абдуллу стали готовить к операции. Подготовка была длительной и сложной и для него и для меня. Нужно было научить и приучить Абдуллу лежать на операционном столе так, чтобы его искореженное болезнью туловище могло удерживаться в нужном положении, чтобы это положение не нарушало единственно возможное для него брюшное дыхание. Следовало научить Абдуллу дышать глубже и лучше. Нужно было подготовить его кожу. Нужно было предотвратить пагубные последствия предстоящей и неизбежной в послеоперационном периоде гиподинамии – длительной неподвижности. Всем этим и занимались мы с Абдуллой.

Я не ошибся и не оговорился, когда сказал, что готовить следует не только Абдуллу, но и себя.

Хирургу мало владеть техникой оперативных вмешательств. Есть такие операции, к которым хирург должен всякий раз морально подготовиться, в нем всякий раз должна созреть эта готовность, он должен всякий раз ее в себе выносить!

Трудно выразить словами те чувства, которые владеют хирургом в это время. Порой сознательно, а порой и подсознательно откладываешь и оттягиваешь операцию. И поводов-то формальных вроде к этому нет! И пациент ждет! И родственники пациента обеспокоены! И твои товарищи и помощники поглядывают на тебя с недоумением! А ты тянешь, откладываешь.

Убежден, что в этих случаях не следует торопить хирурга. Он еще морально не готов к предстоящей операции. Внутренне он еще не созрел. Не важно, что ранее он сделал не одну такую операцию. Может быть, он сделал их много, очень много, а вот сейчас, в данный момент, не готов к ней! Может быть, читатель обвинит меня в высокопарности, но я бы готов был сравнить это состояние с вдохновением, которое необходимо музыканту, художнику, актеру. Наверное, все же справедливо, что хирургия – это и наука и искусство!

Конечно, это бывает далеко не всегда. Ни о каком вдохновении в этом понимании, ни о какой специальной подготовке не может быть и речи, когда хирург сталкивается с больными, погибающими от кровотечения, или больными с прободной язвой желудка, с открытым переломом бедра, с повреждением печени, селезенки, легких или больными с множеством других заболеваний, требующих немедленной операции.

Здесь не место эмоциям!

Здесь нужно действовать, и действовать немедленно. Хотя и в этих случаях, конечно, хирургу нужна прежде всего трезвая и умная голова, а потом уже действующие и умелые руки!

Наконец, наступил день, определенный для операции Абдуллы. И он начался как обычно, как каждый операционный день. Рано утром – подготовительная работа в операционной.

Премедикация – предварительное введение лекарств.

Подготовка моих помощников – хирургов, участников операции.

Вот по коридору проследовал эскорт, сопровождающий каталку с больным…

И Абдулла в операционной…

Много труда и смекалки приложил анестезиолог. Трудно, очень трудно интубировать, то есть ввести дыхательную трубку в дыхательное горло Абдуллы. Трудно по двум причинам: во-первых, и шейный отдел позвоночника Абдуллы тоже неподвижен, как и другие его отделы, во-вторых, он неподвижен в неправильном положении, он значительно искривлен! Он сильно деформирован! И вот в этих условиях требуется много ловкости и сноровки, чтобы интубировать больного. Это под силу только умелому анестезиологу!

По рекомендации зарубежных хирургов в этих случаях следует прибегать к горлосечению – трахеотомии. У меня же в клинике мой помощник, участвовавший более чем в ста подобных операциях, только один раз вынужден был произвести эту дополнительную операцию.

Интубация у Абдуллы удалась с первой попытки, и он введен в наркозный сон. Расслаблены и недеятельны его мышцы. Мерно и ритмично работает дыхательный автомат, подавая в легкие Абдуллы нужное количество кислорода и выводя из них углекислоту. Капля за каплей в вены Абдуллы подаются кровь, необходимые жидкости и лекарства.

Теперь осталось уложить Абдуллу на операционный стол в операционное положение, в то положение, в котором технически наиболее просто и удобно хирургическое вмешательство. И эта простая у «обычных» пациентов процедура у Абдуллы превращается в сложную манипуляцию. С большим трудом удается уложить Абдуллу на живот, да так, чтобы брюшная стенка его не оказалась сдавленной, чтобы анкилозированная и искривленная шея не сломалась. Но и это не все. Следует внимательно следить за лицом и глазными яблоками Абдуллы. Приданное ему на операционном столе положение чревато резким повышением внутричерепного венозного давления, что может привести к серьезным осложнениям даже со стороны глаз – отслоению сетчатки. И за этим должен следить анестезиолог. И эта ответственность падает на ее плечи!

Все сделано!

Все готово!

Все учтено!

Я приступаю к вертебротомии.

И для меня и для моих помощников и сотрудников эта операция теперь уже стала обыденной. А вот на тех врачей, которые видят ее впервые, она производит сильное впечатление и техникой своей и эффективным окончанием – когда искривленное и обезображенное болезнью тело вдруг здесь, на операционном столе, становится сразу прямым – похожим на тело нормального здорового человека!

Когда я оперирую, мысленно в моей голове как бы проходят кадры этапов операции, которую я делаю. Они проходят чередой, один за другим!

Я каким-то внутренним зрением вижу все этапы оперативного вмешательства. Они несколько предшествуют тому, что я делаю, во времени! Это как бы зрительный конспект, которому я следую в своих действиях!

Первый кадр…

Вот я рассек и отслоил кожу с отделяющей ее от глубже лежащих тканей тонкой пленкой – фасцией. Обнажены остистые отростки позвонков, вернее, пока видны только их верхушки. С обеих сторон по бокам от них я рассекаю плотную и крепкую поясничную фасцию – серовато-серебристую ткань консистенции и плотности пергамента, на котором писали в старину. Специальными инструментами-распаторами я отслаиваю от боковых поверхностей остистых отростков и задних поверхностей дужек позвонков длинные поясничные мышцы, те самые мышцы, которые у здорового человека разгибают туловище назад. У Абдуллы эти мышцы отличаются от обычных подобных мышц человека. Болезнь, хронический длительно текущий воспалительный процесс сделали их ломкими, хрупкими, расползающимися под пальцами хирурга. Они насквозь пропитаны жиром. Вот что сделала болезнь с этим всесильным, надежным биологическим мотором, приводящим в движение наше тело!

Этот этап операции надо проводить очень быстро. Иначе пациент потеряет слишком много крови, так как отслаиваются большие мышечные массивы. А ведь это еще только подготовка к основному этапу операции Впереди еще вполне вероятна значительная кровопотеря. Именно поэтому сейчас я тороплюсь.

Старшая операционная сестра только успевает подавать необходимые инструменты, марлевые салфетки сухие, марлевые салфетки, смоченные горячим солевым раствором для тампонады ран с целью остановки кровотечения. Движения моих помощников четки и быстры. Каждый на своем посту, каждый на своем участке раны.

Внимание! Внимание! И еще раз внимание! Иначе возникнет значительная кровопотеря и на последующих основных этапах операции и я и Абдулла можем оказаться в критическом положении! Стараюсь сберечь каждую каплю крови.

Еще один кадр.

Вот мышцы отслоены на всем нужном протяжении. Открыто нужное количество позвонков сзади. Мышцы разведены в стороны и надежно удерживаются ранорасширителем Егорова, инструментом, сконструированным отцом космонавта Бориса Егорова, профессором, академиком, нейрохирургом.

…Болезнь жестоко изменила задние отделы позвоночника Абдуллы. Кроме того, что позвоночник искривлен и неподвижен, он потерял свое сегментарное строение. Невозможно отличить границу дужки одного позвонка от дужки выше- или нижележащего позвонка: все они слились воедино и представляют собой сплошной костный панцирь. Кроме того, они стали в несколько раз толще по сравнению с дужками здоровых позвонков и приобрели прочность слоновой кости! Вот через этот заслон, через эту костную препону я должен подойти к спинному мозгу, обойти его, разъединить лежащие впереди спинного мозга связки, тела и диски позвоночника!

Большими и мощными щипцами-кусачками, которые называются в нашем обиходе не совсем научным именем «крокодил», я скусываю и отвожу в стороны остистые отростки четырех позвонков. Этим же «крокодилом» я с осторожностью, шаг за шагом, скусываю утолщенную заднюю стенку позвоночного канала. Кость настолько крепка, что порой на ладонях у меня под перчатками, в которых я оперирую, образуются кровянистые мозоли от кусачек.

Наконец, на небольшом участке вскрыта задняя стенка позвоночного канала. Теперь уже легче. Можно работать спокойнее. Я вижу жировую ткань – клетчатку, окружающую спинной мозг. У меня появился ориентир и исчезло опасение повредить оболочку спинного мозга!

Педантично, шаг за шагом я расширяю дефект в задней стенке позвоночного канала. Вот уже на достаточном протяжении обнажен спинной мозг. Но этого мало. Я должен обязательно высвободить по два спинномозговых корешка слева и справа, те корешки, которые формируют нервы ног, иначе при исправлении – коррекции искривленного позвоночника – они могут ущемиться, тогда наступит частичный паралич – парез.

Вот я выделил их, эти корешки! Трудная и кропотливая работа.

Теперь корешки свободно смещаются. Они подвижны. Значит, пареза при коррекции не наступит.

И этот этап операции закончен!

Следующий кадр. Операция вступает в свою наиболее трудную и сложную фазу – фазу вмешательства кпереди от спинного мозга.

Специальными, весьма деликатными спинномозговыми лопатками смещаю спинной мозг вправо. Предо мною открылась и стала доступной левая половина передней стенки позвоночного канала, образованная телами позвонков и межпозвонковыми дисками. Двумя долотами, направленными друг к другу под углом, я вырубаю костный клин из тел позвонков так, чтобы долота вышли за пределы передней поверхности позвоночника. Этот момент операции тоже стоит большого напряжения. Ведь я работаю в промежутке, сзади ограниченном спинным мозгом, а спереди – брюшной аортой, ширина которой порой достигает поперечника двух и даже трех моих пальцев.

Здесь надо быть начеку! Осторожность… Во имя того, чтобы не случилось непоправимой беды. Осторожность! И еще раз осторожность!

Только так. Медленно. Уверенно. Шаг за шагом.

Каждый такой шаг – доли миллиметра.

Никакой торопливости. Никакой спешки!

Но медленно, это не значит долго. Нужно быстро. Больной в наркозе!

По своему опыту знаю, что чем дольше открыта операционная рана, обнажены ткани, чем больше времени потрачено на операцию, а значит, пациент находится на операционном столе, тем труднее проходит послеоперационный период, тем дольше и хуже заживает рана, плохо идет выздоровление. Значит, надо спешить. Спешить, чтобы было легче больному.

Но быстро – это не значит торопливо!

Быстро, но уверенно, наверняка, точно! Только так должен работать Хирург. Тем и сложна эта работа. Поэтому-то не каждому по плечу хирургическая специальность.

Мало быть хорошим диагностом. Мало много знать. Нужно и уметь. Нужно владеть хирургической техникой. Это и отличает врача-хирурга от врачей других специальностей. Хирург, не сумевший овладеть техникой оперативных вмешательств, не может быть хирургом. Он обязан найти в себе мужество уйти из хирургии. Хирург с плохой хирургической техникой – плохой помощник больным!

…Пересечена левая передняя половина позвоночника. Для того, чтобы полностью разъединить позвоночник, мне осталось пересечь правую переднюю его половину. Я перемещаю спинной мозг в противоположную сторону и повторяю манипуляцию двумя долотами, направленными под углом… Вертебротомия завершена.

Теперь позвоночник полностью расчленен на две части, на две подвижные части, манипулируя которыми я могу исправить ось тела Абдуллы и придать позвоночнику нужную форму, «сделать» его таким, каким он был до болезни!

Последний кадр. Завершающий кадр операции. Мне предстоит осуществить коррекцию: «исправить» тело Абдуллы. За счет подвижности двух частей позвоночника, которая образовалась на месте пересечения, я должен так переместить эти части, чтобы они образовали угол, вершиной обращенный кпереди. Тогда ось тела Абдуллы станет почти вертикальной, то есть такой, какая бывает у здорового человека.

И вот я приступаю к завершающему этапу операции. Он требует осторожности и терпения. Хотя коррекция пойдет мягко, направленно и плавно, все же – это манипуляция, требующая осторожности. Ведь если бы при этом менялось положение только позвоночника, тогда все было бы просто. Но ведь позвоночник расположен в центре тела Абдуллы. Он окружен тканями, кровеносными сосудами и другими структурами. Все ткани и анатомические образования за долгие годы болезни Абдуллы «привыкли» к новому положению позвоночника, созданному болезнью. Они сократились и стали ригидными, то есть потеряли растяжимость. И вот при коррекции мне предстоит преодолеть эту ригидность тканей, но так, чтобы не нанести им ощутимый вред.

Значит – осторожно, бережно, постепенно!

Два специально выделенных для этих целей врача охватывают Абдуллу за надплечья и верхнюю часть грудной клетки. Синхронно, осторожно, постепенно наращивая усилия, они начинают приподнимать верхнюю часть туловища Абдуллы над операционным столом. В операционной ране я вижу, как в месте рассечения позвоночника постепенно исчезает деформация, как уменьшается величина дуги, как позвоночник начинает образовывать угол, вершиной обращенный кпереди. Коррекция делается до тех пор, пока края костного дефекта, возникшего в результате удаления отростков и дужек позвонков, когда я обнажал спинной мозг, не коснутся друг друга. В ране я также отчетливо вижу, как постепенно меняется форма спинного мозга. Из напряженного расплющенного шнура он постепенно превращается в расслабленный западающий в глубину раны тяж с большим количеством поперечных складок.

Это очень хорошо! Спинной мозг расслабился. Устранено чрезмерное натяжение. Теперь он будет лучше снабжаться кровью. Все это очень важно для Абдуллы. И спинномозговые корешки легли как надо. Они нигде не ущемились.

В операционной пронесся вздох облегчения. Коррекция закончена. Из-под туловища Абдуллы удалены и выброшены все подушечки и подушки, при помощи которых его искалеченное тело укладывалось на операционный стол. Теперь они не нужны. Теперь тело Абдуллы ровно лежит на ровной плоскости операционного стола. Это всегда удивляет. Это всегда поражает и радует меня, хотя я уже сделал более ста таких операций.

Ушиты мышцы. Наложены швы на кожу. Операция закончена. Закончена в операционной и моя миссия. Готовят гипсовые кроватки, в которых Абдулла будет находиться первые дни после операции, чтобы не сместились, не изменили своего положения две части перемещенного позвоночного столба.

А я тяну.

Не ухожу из операционной, хотя и устал беспредельно. Жалко расставаться с атмосферой, объяснить которую нельзя. Тут и затраченный труд, и напряжение, моментами сверхсильное, и затраченные эмоции, и удовлетворение содеянным, и радость за Абдуллу, и, конечно, общение с доброжелательными, умными, ловкими, любящими нашу работу помощниками-друзьями.

А дальше все пойдет, как обычно. Через восемь суток заживет рана. Снимут швы с кожи. В конце второй, начале третьей недели туловище Абдуллы, теперь удивительно прямое и ровное, закуют в большой гипсовый корсет.

Абдулла начнет жить заново.

Он будет учиться ходить в тех новых условиях, которые созданы операцией. Он сможет смотреть мне в глаза. Он сможет посмотреть на небо. Он сможет увидеть солнце, а со временем, когда вернется домой, и любимые им звезды.

А сейчас его поместят в послеоперационную палату и будут бдительно следить за его состоянием. Очень внимательно и очень бдительно…

А мысли мои уносятся к далекому прошлому, к трагедии Глеба Г., к моей собственной трагедии…

1955 год. В то время я с увлечением и интересом работал над возвращением утраченной подвижности тазобедренным суставам при болезни Бехтерева. В эксперименте на животных и в клинических условиях я изучал и в то время уже широко применял на практике замещение неподвижных суставов искусственными полусуставами из пластмассы и металла.

Как-то поздним октябрьским вечером я возвращался с работы домой. На Красном проспекте вблизи аптеки, расположенной на углу Красного проспекта и Трудовой улицы, мне навстречу пронеслась, – именно пронеслась, – человеческая фигура в темном демисезонном пальто и кепке. Я обратил внимание на эту фигуру потому, что человек перемещал свое тело сильными маховыми движениями, опираясь на два костыля, не переступал ногами, а резким броском, махом, выбрасывал свое туловище вперед. Так ходят люди с неподвижными в обоих тазобедренных суставах ногами, если они сохранили сильные руки, волю и мужество.

Я кинулся вслед этому человеку, догнал и остановил его. Встретил он меня вызывающе и недружелюбно. Позже я понял, что это недружелюбие, эта враждебность были вызваны настороженностью его к посторонним людям, которые из любопытства останавливали его на улице и расспрашивали о болезни, сочувствуя и жалея его. Я представился. Сказал, что я врач, который готов попытаться помочь ему. При желании он может меня найти в клинике. Несколько смягчившись, но все же настороженно и недоверчиво поглядывая, он сказал, что учтет услышанное, но… обращался он всюду и нигде не брались лечить его… На этом мы расстались.

А через несколько дней он пришел в клинику.

Он поверил мне.

Глеб оказался очень общительным, добрым, располагающим к себе человеком. Он работал на одном из заводов города ведущим инженером. Отличный специалист, любящий и знающий свое дело, он увлекался вокалом, обладал приятным лирическим тенором. Но вот болезнь, которой он страдал уже более десяти лет, все больше и больше калечила его тело…

Отсюда неустроенность в личной жизни и многие другие трудности. Болезнь действительно жестоко «поработала» над Глебом. Его позвоночник был совершенно неподвижным и согнутым так, что образовывал дугу, выпуклостью обращенную назад. За плечами Глеба высился горб, лицо и голова были выдвинуты вперед, и – совершенно неподвижные оба тазобедренных сустава.

На протяжении года дважды я оперировал Глеба. Вначале на левом, а затем на правом тазобедренных суставах.

Движения, вполне достаточные для нормальной человеческой жизни, восстановились. Он стал хорошо, свободно сидеть. Смог ходить. Со временем стал ходить хорошо. Оставил костыли и не пользовался даже тростью.

Он женился. Стал семейным человеком. Много и успешно работал. С успехом выступал на самодеятельной сцене. В общем жил хорошо и полнокровно.

Периодически мы встречались. Часто он звонил мне по телефону.

В 1967 году Глеб, узнав, что я занимаюсь хирургией позвоночника при болезни Бехтерева, стал настойчиво требовать, чтобы я оперировал его и устранил горб, исправив искривленный позвоночник.

Я долго не соглашался. Тянул.

А почему тянул, почему не соглашался, и сам не мог объяснить себе при трезвом осмысливании.

Интуиция? Конечно, она.

Я не берусь определять смысл и значение этого понятия в действиях и поступках людей. Я могу говорить только о себе.

Неоднократно возникавшие интуитивные предположения в моей жизни оправдывались и из категории предположений переходили в реальную действительность. Так и с Глебом.

Я не мог объяснить себе, почему все время думал, что не могу, не должен оперировать Глеба. К этому не было никаких объективных причин. Опыт у меня был уже достаточный. Я много и уверенно оперировал. А вот Глеба оперировать не решался. Боялся плохого исхода, осложнений.

У Глеба не было никаких противопоказаний к операции. Несмотря на тяжелую болезнь и две перенесенные операции, это был крепкий и сильный мужчина. Повторяю, не было ни малейшего повода, чтобы отказывать ему в оперативном лечении. А я продолжал отказываться.

Он настаивал. Я отказывался.

И все же он победил. В конце концов я согласился и положил его в клинику.

Я тщательно и долго обследовал Глеба. Придирчиво относился к малейшим незначительным отклонениям в показателях его состояния, перепроверял эти показатели без конца и края. А он требовал и настаивал…

Операция, подобная описанной у Абдуллы, прошла спокойно, без малейших сложностей и каких-либо драматических моментов.

…Я удивляюсь одному обстоятельству. Обычно, когда операции проходят типично, без осложнений, со временем все детали их стираются из моей памяти. Но вот прошло более десяти лет, а, в общем-то ничем не отличавшаяся от прочих подобных, операция Глеба ярко воспроизводится моей памятью, будто бы делал я ее только вчера. Почему?

…Состояние Глеба после операции было хорошим. И тогда мне показалось, что все страхи позади, что зря столько времени я отказывался оперировать Глеба, отказывался помочь ему.

Первые после операции сутки прошли спокойно. Казалось, все будет хорошо и дальше.

На вторые сутки у Глеба появилось вздутие живота. Это бывает при подобных операциях и обычно не пугает меня, так как легко уступает простейшему лечению. Лечение было проведено. А вздутие не уменьшилось. Повторные курсы лечения также не привели к успеху.

В моем сознании зародилось упорное беспокойство. Ведь была операция на позвоночнике вблизи спинного мозга. Редко, но все же в подобных случаях иногда возникает так называемая паралитическая непроходимость кишечника, когда неподчиняющиеся автономной нервной системе петли кишечника начинают безудержно и беспредельно расширяться в полости живота. По ним прекращается передвижение их содержимого. Это содержимое начинает всасываться в кровь и отравляет человека ядовитыми продуктами распада. Раздутые петли кишечника поддавливают диафрагму, лишают ее возможности совершать дыхательные движения и тем самым выключают так называемое брюшное дыхание.

А для Глеба, у которого из-за болезни Бехтерева утрачено полностью грудное дыхание, это – конец, раздутые петли кишечника могут выключить единственно возможное для него брюшное дыхание. И тогда… смерть от удушья?!

У Глеба, единственного из всех больных, которых я оперировал на позвоночнике, а их более четырех тысяч, единственного из ста, которых я оперировал по поводу горбов при болезни Бехтерева, развилась паралитическая непроходимость кишечника.

…Я не отходил от его постели. Мы делали все, чтобы спасти его. Все наши действия оказались бесполезными. Мы не смогли справиться с вышедшими из подчинения, взбунтовавшимися кишечными петлями.

На пятые сутки после операции Глеба не стало…

И вот прошло много лет. Я не могу забыть Глеба. Я слышу его голос. Я мысленно воспроизвожу его внешний вид, его манеры, его лицо. И особенно – его полные муки и, видимо, понимания непоправимого глаза в последние часы его жизни.

Я пытаюсь противопоставить судьбе Глеба десятки других, вспоминаю людей, которые обрели счастье после операции, но это плохо мне помогает.

Судьба Глеба всякий раз, когда я вспоминаю о нем, вновь потрясает меня. Я надолго выхожу из душевного равновесия.

И еще один… заслуженный тренер республики… Он тоже не дает мне покоя. Хотя, к счастью, до трагедии Глеба дело у нас не дошло…

Я получил письмо от одного из заместителей Председателя Комитета по спорту с просьбой помочь человеку – заслуженному тренеру республики, проживающему в Киеве…

Вскоре в клинике появился пациент. Он выглядел старым человеком, хотя ему было всего пятьдесят шесть лет. Биологический возраст его настолько значительно опережал календарный, что прежде всего в глаза бросались признаки старости, а затем уже типичные изменения, свойственные болезни Бехтерева. Седая голова, седые усы, морщинистое лицо, усталые глаза, которые даже во время улыбки не выражали радости, а были полны муки. И вместе с тем лицо, всегда хорошо выбритое, с тщательно подправленными висками и усами, лицо следящего за собой человека. Согбенная худощавая фигура с чуть согнутыми в коленных и тазобедренных суставах ногами, неподвижным позвоночником, большим горбом и опущенным книзу лицом, но, несмотря на это, легкая, подвижная. Таким мне представился Кириллов во время нашей первой встречи. Позже я увижу, как его серо-голубые глаза светятся теплом и радостью, когда он говорит о своих детях и внуках, когда он вспоминает «о своих воспитанниках и своей работе…

Кириллов родился на Харьковщине в семье кадрового военного. Лет с двенадцати во Дворце пионеров мальчик начал заниматься лыжами. После переезда в Киев, куда на работу перевели родителей, начал серьезно увлекаться легкой атлетикой, а зимой – лыжами. В семнадцатилетнем возрасте поступил в техникум физкультуры – учился и одновременно работал помощником тренера. В 1940 году по окончании техникума был призван в Советскую, тогда Красную, Армию. Начало войны застало Кириллова на границе, недалеко от Бреста. Всю войну он пробыл в армии – с двадцать второго июня сорок первого года по девятое мая сорок пятого года. Служил в артиллерии. Всю войну пули и снаряды щадили его, а в День Победы – девятого мая – в Праге, куда он вошел в составе Первого Украинского фронта, Кириллов был контужен. В медсанбате пробыл двадцать суток. В госпиталь лечь отказался, боясь отстать от своей шестой гвардейской дивизии, которая готовилась к передислокации на Восток.

Боли в спине впервые появились зимой 1943 года. Вначале какого-либо значения этим болям Кириллов не придал, но по мере их усиления и учащения был вынужден обратиться к врачам. И началась обычная история – лечили его от ишиаса, радикулитов, поясничных болей. Лишь в 1945 году был установлен истинный диагноз: болезнь Бехтерева.

После демобилизации из армии, хотя болезнь и продолжала прогрессировать, он поступил в Киевский институт физической культуры. Учился и работал тренером по легкой атлетике вначале в «Трудовых резервах», а затем в «Спартаке».

На старших курсах болезнь обострилась настолько, что Кириллов не мог посещать практические занятия в институте, от которых его вынуждены были освободить, и уехал на лечение в Пятигорск. Лечение чередовалось с учебой и работой. В последующие годы Кириллов дважды в год лечился на курортах, чаще – радоновыми ваннами в «Цхалтубо». А в 1952 году к основной болезни присоединился туберкулез легких. Ухудшилось состояние. Усложнилось лечение. Однако он в «свободное» от болезни время продолжал учиться и работать. Энергичным лечением, хорошим уходом и питанием удалось приостановить бурно текущий туберкулезный процесс.

Однако в его легких навсегда остались каверны – полости на месте разрушенной болезнью легочной ткани – очаги потенциальной опасности, очаги, в которых, при первых же неблагополучных условиях, если Кириллов в таковые попадет, вновь вспыхнет пламя туберкулезного воспаления.

Вопреки тяжелой болезни, Кириллов успешно окончил институт и был оставлен на работе в качестве государственного тренера при Госкомитете по физической культуре и спорту.

Он успешно работает тренером. Появляются первые подготовленные им мастера спорта. Его назначают тренером сборной Советского Союза по легкой атлетике. А коварная болезнь делает свое дело.

Наряду с болями появились ограничения в движениях позвоночника сначала в поясничном отделе, а затем и в грудном. И не просто ограничения, а ограничения с искривлением позвоночника. Сначала в виде небольшого горба, затем более выраженного и, наконец, кричащего о себе, обезображивающего внешний вид. И это у человека, который из стройных, крепких, изящных людей готовит самых ловких, самых выносливых, самых здоровых – мастеров спорта. У человека, который все время вращается среди молодых и красивых людей, среди спортсменов, у человека, который всегда находится на виду у десятков тысяч людей на аренах стадионов и спортзалов.

По мере течения болезни ограничение подвижности позвоночника перешло в полную одеревенелость. Позвоночник стал неспособен к каким-либо, даже самым минимальным, движениям. Большой горб сделался частью облика Кириллова, и он свыкся с горбом, приспособился, старался не обращать на него внимания. Это удавалось, когда он был один, в кругу своей семьи или в среде воспитанников и учеников. Но стоило ему оказаться на аренах стадионов или в центре спортивных площадок, на виду у людей, как он физически ощущал десятки тысяч устремленных на него глаз. Это связывало Кириллова, морально угнетало его, мешало работать и жить. Неоднократные обращения к врачам завершались рекомендациями курортного лечения. Ему говорили, что изменить внешний вид, придать его фигуре вид обычной невозможно. Он свыкся с этой мыслью, смирился.

Однажды ему позвонил товарищ и спросил, читает ли он «прессу»? Его товарищ имел в виду популярную статью в журнале «Наука и жизнь», в которой я рассказывал читателям о возможностях сегодняшней ортопедической хирургии и, в частности, об устранении бехтеревских горбов при помощи операции корригирующей вертебротомии. Кириллов прочитал статью и не поверил прочитанному. Ведь так много лет ему внушали, что это невозможно. Осенью 1976 года, находясь на лечении в Алуште, Кириллов случайно наткнулся на мой очерк об Абдулле в «Сибирских огнях»… Он все еще не верил, но все-таки принял все меры, чтобы встретиться со мной, приехать в Новосибирск.

Обследование, проведенное в клинике, показало, что у Кириллова действительно болезнь Бехтерева с ее тяжелейшими ортопедическими последствиями. Однако этого пациента отличало от многих подобных весьма важное обстоятельство: перенесенный им туберкулез. Обследование показало, что в легких остались каверны, правда, каверны совершенно неактивные, скорее, говорящие не о наличии туберкулеза легких, а о том, что туберкулезный процесс был, однако этот бывший туберкулез сыграл не последнюю роль в биологическом старении больного.

Дело в том, что когда человек болеет враз двумя болезнями, то их воздействие на организм нельзя рассматривать, как простую сумму двух недугов, их влияние гораздо тяжелее. У нас, медиков, существует понятие о синдроме взаимного отягощения, когда каждая из болезней качественно меняет течение другой. Болезни протекают осложненно, с тяжкими последствиями.

Именно так и случилось с Кирилловым.

Видимо, и болезнь Бехтерева и туберкулез легких оставили в его организме тяжелый след из-за взаимного отягощения, обстоятельство, которое любого осторожного, «здравомыслящего» врача заставит вообще отказаться от какого-либо оперативного вмешательства, не говоря уже о таком, как корригирующая вертебротомия. Я понимал прекрасно всю сложность лечения, всю ответственность за предстоящую операцию, все трудности, которые поджидали нас с Кирилловым и во время операции и в послеоперационном периоде.

Все пациенты, которых я оперировал по поводу бехтеревских горбов, были моложе Кириллова. Пациентов в его возрасте, да еще отягощенных другим сопутствующим заболеванием, я не оперировал. И это не просто традиции в хирургии. Эти установки – результат длительного и большого опыта всей хирургической науки. В определенном возрасте человеку следует избегать целого ряда оперативных вмешательств, если, конечно, от них не зависит его жизнь, по той простой причине, что его организм утратил уже многие качества, помогающие ему справиться и с самой операцией и с ее последствиями. И все же я решился на операцию и не отговаривал Кириллова от оперативного лечения, к которому он стремился. Что же мной руководило?

В Кириллове я разгадал человека, для которого его любимая работа – это жизнь. Мне очень хотелось помочь этому человеку жить полноценной, полнокровной жизнью, устранив из нее все то, что мешало. Многократно взвесив все «за» и «против», я считал, что сумею преодолеть все трудности и спокойно провести как само оперативное вмешательство, так и послеоперационный период. Может быть, другому пациенту в таком состоянии я бы и отказал в оперативной помощи и не стал бы оперировать его…

Операция шла как обычно. Все – как у всех. Только ткани чуть плотнее, чуть «жестче», чуть больше кровоточат…

Я уже заканчивал формирование заднего клиновидного дефекта в задних анатомических структурах и «освободил» три спинномозговых корешка. Оставался последний – четвертый. В последний момент, когда тонкими костными щипцами-кусачками Янсона я удалял участок кости вблизи основания корешка, возникло ранение плотно припаянной к кости воспалительным процессом твердой мозговой оболочки. Это ранение, видимо, распространилось и на глубжележащие оболочки спинного мозга, т. к. на месте разрыва оболочек появилась капля чистой и прозрачной, как слеза, светлой жидкости.

Я нашел место ранения: это была щель шириной менее одного миллиметра и длиной в четыре-шесть миллиметров. Такие осложнения случались и у других оперированных мною пациентов, и всегда они заканчивались благополучно, без каких-либо последствий. И в этот раз я поступил, как обычно. Тончайшими атравматичными – не повреждающими ткани, через которые они проводятся, – иглами я наложил четыре шва, которыми и свел края щелевидного дефекта в твердой мозговой оболочке. Для большей уверенности в надежности и состоятельности швов, для придания им большей герметичности, поверх них уложил кусочек мышцы – мышечный пластырь, который прикрыл область бывшего дефекта. Спинномозговая жидкость перестала подтекать. Шов казался надежным и прочным, «инцидент» – исчерпанным. Я благополучно завершил вмешательство. Кириллов перенес операцию спокойно, «без особенностей».

В послеоперационном периоде тоже все было хорошо. Не возникло каких-либо беспокойств за состояние больного. Не возникло и осложнений. Так мне казалось…

На десятые сутки были сняты швы и наложен большой гипсовый корсет. Как обычно. Как у всех пациентов, оперируемых мною по поводу бехтеревского горба. И эту процедуру Кириллов перенес хорошо. А вот назавтра, когда он сделал попытку встать на ноги, из-под нижнего края корсета потекла светлая, прозрачная жидкость, чуть окрашенная кровью. Когда мне сообщили об этом, я понял, что случилось: видимо, ранение твердой мозговой оболочки на сей раз не прошло бесследно. Видимо, из небольшой щели в оболочках спинного мозга все время капля за каплей подтекала спинномозговая жидкость и скапливалась в глубоких отделах раны. И скопилось ее много. И вот когда пациент встал на ноги, то под воздействием тяжести и давления эта скопившаяся в ране жидкость вытекла через разошедшиеся края раны. Так мне представилось случившееся в первый момент, когда я услышал об этом. Правда, могло быть и иначе. Эта жидкость могла скопиться в ране до ушивания дефекта в оболочках спинного мозга и утаилась от моих глаз при зашивании раны в мышечных щелях. В силу каких-то причин она не всосалась тканями раны и вот теперь вышла наружу. И, наконец, это могло оказаться скопившейся в ране тканевой жидкостью, которая вышла наружу. Три вероятные возможности, которыми можно объяснить возникшее осложнение!

Где же истина?

В зависимости от случившегося, я должен принять решение, как действовать: если это продолжающая истекать через дефект в оболочках мозга спинномозговая жидкость, то я должен повторно вмешаться и попытаться еще раз герметизировать оболочки спинного мозга. Если это остаточная спинномозговая жидкость или скопившаяся тканевая жидкость, то не следует торопиться раскрывать рану. Можно наблюдать. Можно обойтись контрольными перевязками. Я должен решить это в ближайшее время. Если это продолжающая истекать через дефект в оболочках мозга спинномозговая жидкость и я протяну с вмешательством, то довольно быстро сформируется так называемый ликворный свищ, который очень трудно устранить даже повторными операциями. Ликворным он назван от слова «ликвор» – так по латыни называется спинномозговая жидкость. В этом случае следует как можно скорее раскрыть и ревизовать послеоперационную рану. А что значит раскрыть такую послеоперационную рану? Это, пожалуй, потруднее, чем сама операция. Это для меня. А для пациента? Это повторная колоссальная нагрузка, более тяжелая, чем первая операция, потому что она придется на ослабленный операцией организм. По этой причине без показаний, без уверенности в настоятельной необходимости не следует раскрывать рану.

Все это мелькает в моей голове, пока я иду в палату.

Мы, хирурги, вообще не любим, страшно не любим вмешиваться повторно – «раскрывать» рану. Помимо чисто эстетических и моральных соображений, помимо технических трудностей, повторное вмешательство всегда чревато последствиями. В ране может развиться гнойная инфекция. И вовсе не потому, что нарушается асептика. Нет. Просто ткани, травмированные операцией, на какое-то время теряют устойчивость к вредным воздействиям, в том числе и к микробам. Пониженная жизнедеятельность травмированных тканей раны, скопление в ней тканевой жидкости и остатков излившейся в процессе операции крови создают условия для развития инфекции. Это во-первых. Во-вторых – повторное вмешательство ухудшает заживление раны. В-третьих – наносит пациенту дополнительную травму. В-четвертых… Да разве дело в количестве этих «во-первых», «во-вторых», «в-третьих»?! Дело в том, что повторное вмешательство – это плохо. Его следует производить только при чрезвычайной надобности. А вот поди угадай, когда она есть, эта чрезвычайная надобность!

Кириллова очень взволновало случившееся. Это я сразу заметил, придя в палату. Больной был бледен, покрыт капельками пота. Я, как мог, успокоил его. По его реакции я понял, что он не полностью мне доверяет.

При осмотре выяснилось, что из-под нижнего края корсета частой каплей истекает чуть розоватая прозрачная жидкость. Когда был разрезан гипсовый корсет и удалены слои марли, обнажилась послеоперационная рана. Она была обычной: линия разреза с наложенными и завязанными хирургическим узлом частыми тонкими нитяными швами. Все как обычно. Ни припухлости. Ни покраснения. Ни отека тканей. Вот только в нижнем отделе раны между швами нет-нет да и появится капелька светлой розоватой прозрачной жидкости. Появится. Скатится вниз. И все. А за ней следующая. И еще одна. И другая. И третья…

Тщательнейшим образом я обработал кожу в области послеоперационной раны – сделал туалет раны. Так мы называем эту процедуру. И закрыл область послеоперационного разреза стерильными марлевыми компрессами, а поверх этих марлевых салфеток уложил ватно-марлевую повязку. Целость корсета восстановили гипсовыми бинтами…

Я решил подождать… Решил подождать, несмотря на то, что был уверен в случившемся. Надеялся на чудо? Нет. Что чудес в нашей работе не бывает, я уже давно и хорошо усвоил. Почему же я решил ждать? Надеялся на самопроизвольное закрытие дефекта в оболочках мозга и прекращение ликворреи – истечения спинномозговой жидкости. Надеялся без реальной надежды на успех. Из литературы я знал, что те немногие хирурги, которые сталкивались с подобными осложнениями, отмечали упорное их течение. Эти осложнения часто не поддавались даже наиболее энергичному лечению – оперативному, и после повторных операций вновь продолжалось истечение жидкости, что в конечном итоге приводило к воспалению спинномозговых оболочек – менингиту и гибели пациентов. И все же повторная операция представлялась для Кириллова настолько сложной и трудной, что я решил подождать.

Вот прошли первые сутки. Повязка была сухой. Вторые сутки. Повязка продолжала оставаться сухой. И на третьи. И на четвертые… И на восьмые. А на девятые она вновь обильно промокла светлой жидкостью. Больше ждать было нельзя, нужно было принимать меры.

Следовало попытаться повторным вмешательством герметизировать оболочечный мешок, окружающий спинной мозг.

С нелегкой душой я решился на это. Пациента доставили в операционную. Ни я не сказал ему перед этим ни слова, ни он не спросил меня ни о чем.

Вот опять его тело распростерто на операционном столе. Кожные покровы вокруг раны обработаны настойкой йода. Операционное поле обложено стерильным бельем. Разведены края раны, которые еще не успели срастись достаточно прочным рубцом. Ткани белесоваты, обескровлены, как будто они тщательно промыты проточной водой. Так оно и есть. Действительно, они «промывались» спинномозговой жидкостью, столь длительно истекавшей из поврежденных оболочек мозга. Непривычные, холодные, кажущиеся безжизненными, неспособными к заживлению ткани. Слой за слоем я разделяю их. Вот, наконец, и твердая мозговая оболочка – наружная оболочка спинного мозга. Она шероховатая, тусклая, мутная. Мне удается обнажить ее в месте бывшего повреждения. Вот оно. Угадываю его по капле просачивающейся жидкости. Она появляется медленно, лениво, как бы нехотя. Ничтожная по величине щель в оболочках мозга, от которой зависит судьба человека… Эта щель находится у самого края костного дефекта, образованного во время первой операции. Стараюсь как можно шире выделить твердую мозговую оболочку из-под края дефекта. Мне удается высвободить край ее шириной в один миллиметр. Этого уже достаточно, чтобы тонкой иглой прошить твердую мозговую оболочку по краю дефекта, что я и делаю. Вот наложен один шов… Вот второй… Третий… Шестой. Часть швов выходит за края дефекта, чтобы более надежно ушить его. Не завязывая швов, поверх дефекта накладываю тонкую полоску мышцы, взятой тут же, в ране, и поверх нее туго затягиваю все шесть швов. Долго не ухожу из раны. Жду и наблюдаю. Наблюдаю за раной и жду. Жду, не появится ли капля светлой жидкости по линии наложенных швов. Не подтечет ли эта жидкость из-под мышечного тампона. Вяло пульсируют оболочки мозга. Синхронно с пульсовой волной мой взгляд следует по поверхности обнаженной оболочки. Вроде все сухо. А ушивать рану боюсь. Ведь и после первой операции я уходил из сухой раны…

Наконец решился: ушил рану послойно. Наложил повязку. Больного увезли на каталке в палату.

Тяжкие мысли обуревали меня. Беспокоился я за пациента, за исход его лечения, за его судьбу.

Я прекрасно отдавал себе отчет в случившемся, отлично понимал, что значит для Кириллова возникшее осложнение, к чему оно может привести. Тут дело даже не в повторной операции, а в том, что Кириллов должен был вновь находиться в постели без корсета, в условиях недостаточно надежной иммобилизации – онеподвиживания позвоночника – до надежного, прочного заживления раны. Выдержит ли он этот длительный постельный режим, не возникнут ли сопутствующие осложнения в виде воспаления легких или пролежней? Заживет ли рана? Не начнет ли вновь истекать спинномозговая жидкость? Все это вполне реально. И тогда ослабленный организм пациента может не выдержать тяжкого испытания.

В какой-то степени мои опасения оправдались. Послеоперационный период после второй операции протекал очень тяжело. Оттого, что Кириллов должен был очень длительное время находиться в одном положении, спереди на грудной клетке образовалась большая рана: от постоянного давления омертвела кожа. Это заставило меня поднять пациента на ноги раньше допустимого для его состояния срока и в недостаточном по величине корсете: рана на грудной клетке не позволяла наложить корсет достаточной величины. Я вынужден был пойти на заведомую потерю достигнутой степени исправления деформации позвоночника во имя предупреждения более тяжелых, может быть даже непоправимых, осложнений, могущих возникнуть у Кириллова, если бы он оставался в постели.

Медленно и вяло заживала рана. Общее состояние больного тоже не радовало. Особенно беспокоило меня его подавленное настроение. Он сник. Исчез свойственный ему оптимизм. Он стал безучастен и безразличен ко всему происходящему…

Долго и трудно поправлялся Кириллов. Постепенно улучшилось общее состояние. Он мог стоять около постели уже более десяти минут. Мог сделать несколько шагов. Стал лучше есть. Эти незначительные успехи радовали меня, вселяли какую-то надежду на вероятность благополучного исхода. Шла неделя за неделей.

Изменения к лучшему наступали очень медленно. Рана на груди значительно уменьшилась в размерах, но все еще не заживала полностью. Прошло еще несколько недель. Кириллов стал выходить из палаты, почти час мог находиться на ногах, у него появился какой-то интерес к окружающему – это уже был серьезный показатель улучшения в его состоянии.

Из-за раны на груди для него был сделан ажурный корсет, позволявший наблюдать за ходом заживления и делать перевязки.

В этом корсете Кириллов был выписан домой, куда он последнее время уж очень рвался.

Потом он приезжал ко мне еще раз. Его общее состояние улучшилось. Он окреп. На его лице появлялась улыбка. Туловище Кириллова не стало прямым, как у других аналогичных пациентов. Осталась сутулость – след бывшего горба – как следствие возникшего осложнения и следовавших за ним событий.

Мне очень хотелось помочь этому пациенту, но обстоятельства оказались сильнее. Я повторяю, что, к счастью, у Кириллова дело не дошло до трагедии Глеба, но он тоже не дает мне покоя…

Но ведь судьба Глеба – это исключение, это дикий случай, это несчастье! Счастливых судеб гораздо больше…

Римма Ахметханова, когда я впервые увидел ее, показалась мне старой женщиной, подходящей к финалу своей долгой жизни. Изможденное страданиями лицо и обезображенное болезнью тело. Она была не лучше Абдуллы. Ее подбородок касался передней стенки живота, так сильно было искорежено туловище. Кончики пальцев рук почти доставали до пола. И колоссальный, большущий горб.

А ей было-то всего от роду тридцать четыре года. Мать трех детей. Замужняя женщина. И такое несчастье.

И как же она расцвела после операции. Какой милой и привлекательной стала эта помолодевшая вдруг женщина, приобретшая обычный человеческий облик.

Да разве она одна? Ведь таких больных десятки. И все они довольны. Им стало лучше, легче жить на свете. А многие и счастливы. Операция дала им возможность вновь стать полноценными людьми, сохранить или обрести семью. Да просто стать похожими на обычных людей, ты понимаешь, читатель, обычных людей!

И Глеб!.. На всю мою жизнь он останется болью моей души.

Ну, а Абдулла?

У Абдуллы все хорошо. Он живет в родном селении. Он больше не стремится к уединению. У него семья. Он работает. Человек неискушенный никогда не узнает, что он был уродом.

Он обычный человек! Ох, как много значит для людей, необычных физически, стать обычными. Он доволен своей жизнью. И я рад за него.

ДОНОРСКАЯ КРОВЬ

Саша Морозов, шестнадцатилетний юноша, погибал от послеоперационного кровотечения. Прошло уже десять часов после операции. Двенадцатый час ночи. А в залитой светом операционной – все сотрудники клиники. Никто и не подумал о том, чтобы уйти домой.

Для спасения Саши, казалось бы, сделано все. Все время переливается кровь, вводятся лекарства, которые повышают ее свертываемость. Сделано прямое переливание крови от шести доноров – сотрудников клиники, «запас» которых теперь уже исчерпан.

Дважды после завершения операции я вновь «открывал» грудную клетку Саши, чтобы еще и еще раз осмотреть, проверить, проконтролировать бывшее операционное поле, чтобы еще раз убедиться, что нигде случайно не повреждены и не остались незамеченными какие-либо кровеносные сосуды вблизи позвоночника.

Нет. Все нормально. Сосуды не повреждены. Ошибки не допущено. Все сделано, как надо. Но вся поверхность обнаженной губчатой кости позвоночника источает кровь. Со всей поверхности отделяется, сочится, теперь уже разжиженная, водянистая кровь.

У Саши возникло, пожалуй, одно из самых грозных осложнений, возможное при хирургических операциях, – так называемый фибринолиз, – состояние, при котором кровь совершенно теряет способность образовывать сгустки, свертываться при выхождении из сосудистого кровеносного русла.

Единственное, что может спасти Сашу или, вернее, чем можно попытаться его спасти, это сделать очень массивное вливание свежей, не консервированной, донорской крови, – повторное прямое переливание.

Но скоро полночь… Где взять необходимое количество доноров с группой крови, идентичной Сашиной?

Саша родился в Самарканде. Там он и живет. Там он учится в школе. Ко мне в клинику его привезла мама. Очень скоро Саша стал всеобщим любимцем всех сотрудников клиники. У него очень приятное, располагающее лицо. Он хорошо воспитан. Вежлив. Внимателен. Приятен в общении.

Саша болен так называемым юношеским кифозом. Еще эту болезнь называют болезнью Шойермана-May по имени двух врачей, детально описавших ее в начале двадцатых годов нашего столетия. Кифоз – это специальный медицинский термин, который на языке обычных людей обозначает горб. Заболевание это возникает в юношеском возрасте, чаще среди мальчиков. Вначале оно проявляет себя возникновением сутулости, а в последующем – появлением округлого горба.

Долгое время считалось, что юношеский кифоз – заболевание, в общем-то, безобидное, которое не доставляет страдающим им людям особых хлопот. Только округлый горб, чисто внешнее отклонение от нормы, чистая косметика…

Соответственно этому и обосновалось лечение, заключающееся в массаже, гимнастике и водных процедурах.

Лишь в последние годы к этой болезни стали относиться более настороженно. Многие врачи, в том числе и я, подметили, что при юношеском кифозе в определенном проценте случаев возникают тяжелые боли и даже невралгические расстройства, указывающие на то, что в болезненный процесс вовлекается и спинной мозг.

Мною впервые в мировой медицинской практике был предложен, обоснован, разработан и описан метод оперативного лечения юношеского горба, который позволял исправить – устранить имеющийся горб и выпрямить искривленный позвоночник. Предлагая метод оперативного лечения этой болезни, я исходил из того, что моя специальность – ортопедия – ответственна за красоту совершенного человеческого тела. И если болезнь покушается на эту красоту, нарушает созданную природой гармонию, то обязанность врача-ортопеда – не медля вмешаться.

Я убежден в том, что даже если бы болезнь, которой страдает Саша, действительно ограничивалась только обезображиванием его фигуры, то и это был бы достаточный повод для оперативного вмешательства. Ну, а если болезнь не ограничивается только сферой косметики, если она несет в себе более серьезный ущерб больному человеку, человеку молодому, у которого впереди вся жизнь?..

А если остановиться на этической стороне моей специальности? При юношеском горбе нет не только жизненных показаний, но и вообще каких-либо настоятельных показаний к оперативному лечению. Ну что же – округлая спина?! Ну что же – горб?! Горб, который можно замаскировать искусно сшитой одеждой! Не делать же из-за этого операцию!

…Умом это, может, и можно понять. А вот когда перед тобой девушка или юноша, которые настоятельно просят тебя, умоляют, а то и довольно настойчиво требуют избавить их от уродства, если они категорически не хотят отличаться от своих здоровых сверстников? Тогда начинаешь рассуждать по-другому.

Очень трудно отказать им, понимая их горе и отчаяние! И ведь действительно, если вдуматься, решается будущее молодого человека или девушки, решается вся их жизнь, будущее благополучие! Все это так.

Но все это не решает противоречий между характером показаний к оперативному лечению, оперативному вмешательству и весьма высокой степенью хирургического риска. Значит, эти операции должен делать хирург, искушенный в хирургии позвоночника и хорошо владеющий техникой этих операций. Такова моя точка зрения. Ее я и придерживаюсь в общении со своими пациентами.

Суть болезни, о которой идет речь и которой страдал Саша, заключается в том, что тела нескольких грудных позвонков развиваются ненормально. Вместо того, чтобы иметь в сечении свойственную им от природы форму прямоугольника, эти тела приобретают форму клина, вершиной обращенного кпереди. Вследствие этого передняя протяженность позвоночника укорачивается, а задняя удлиняется. В процессе продолжающегося роста позвоночника это приводит к тому, что позвоночник теряет естественную, свойственную ему нормальную анатомическую форму и приобретает вогнутость, обращенную вперед, образуя горб, который обезображивает человека.

По какой причине возникает эта болезнь, пока не совсем ясно. Ясно только то, что костная ткань в передних отделах этих тел позвонков почему-то недостаточно жизнеспособна и не развивается должным образом, что и приводит к уменьшению высоты этих отделов позвонков.

Наблюдая за этими людьми и изучая их болезнь, я пришел к выводу, что устранить искривление позвоночника можно, уравняв переднюю и заднюю поверхность позвоночника по длине, а сделать это можно с помощью предложенной мною операции, которая вошла в литературу под названием «сегментарной вертебротомии».

Суть этой операции сводится к рассечению позвоночника, вернее его передних отделов – тел, передней продольной связки и межпозвонковых дисков – на несколько сегментов, за счет веерообразного расхождения которых и достигается выравнивание длины передней и задней поверхностей позвоночного столба. Рассеченный на отдельные сегменты отдел позвоночника разгибается, и тела позвонков на уровнях сегментарной вертебротомии веерообразно расходятся, образуя между собой клиновидные пустоты. Если эти пустоты заполнить достаточно плотной костной тканью, то позвоночник сохранит приданную ему в процессе операции форму и останется прямым.

Растущие позвонки очень хорошо, обильно снабжаются кровью. В них имеется большое количество довольно крупных кровеносных сосудов, которые с возрастом исчезают, отслужив службу. При сегментарной вертебротомии целость этих сосудов неизбежно нарушается и они кровоточат. Поэтому эта операция производится под «защитой» массивного переливания крови, чтобы восполнить кровь, утраченную в процессе операции.

Сашу долго готовили к операции. После длительного и всестороннего обследования его уложили в специальный гамак, с помощью которого позвоночник разгибался и расслаблялся. Это предварительное подготовительное лечение необходимо для того, чтобы в момент операции и после операции ткани Сашиного тела «привыкли» к растяжению и не препятствовали выпрямлению позвоночника. Кажется, все было учтено…

Я еще и еще раз мысленно воспроизвожу операцию. И еще раз после двукратной ревизии операционного поля не в мыслях, а наяву проверяю себя.

Вот я по ходу девятого ребра справа рассек кожу, подкожную ткань и фасцию, рассек мышцы и листок надкостницы – ткани, окутывающей ребро и обеспечивающей его «питание», выделил и удалил ребро, затем рассек плевру и осмотрел легкое. И плевральная полость и легкое нормальны. Розовая ткань легкого подвижна, расправляется и спадается – наполняясь кислородом и унося углекислоту. Даже у Саши, который никогда не брал в рот папиросы, в ткани легкого видны скопления угольной пыли и копоти, которые в виде черных островков разукрашивают все легкое. Это «привилегия» городского жителя, неустанно вдыхающего частицы сажи, засоряющей городскую атмосферу. У пациентов из сельской местности, если они не курят, обычно этого не бывает.

Тонкая, блестящая плевра покрыта тонким слоем прозрачной жидкости, чистой и ясной, как утренняя роса. Все обычно. Все, как и должно быть.

Я оттянул легкое кверху, а правый купол диафрагмы книзу. Мои ассистенты надежно удерживали их во время всей операции. Через медиастиальную плевру – тонкий листок прозрачной ткани, покрывающий передние отделы позвоночника, – просвечивали тела позвонков и межпозвонковые диски. А на них, как бы воспроизводя рисунок веревочной лестницы, располагались сегментарные позвоночные вены.

После рассечения плевры, выделения, перевязки и рассечения кровеносных сосудов, образующих «ступеньки веревочной лестницы», я тщательно осмотрел позвоночник. Он имел изменения, типичные и свойственные той болезни, которой страдал Саша. Передние отделы пяти грудных позвонков были меньшими по высоте, чем задние отделы этих же позвонков. Эти позвонки имели клиновидные тела, вследствие чего грудной отдел позвоночника Саши представлялся искривленным кзади в виде пологой дуги, вогнутостью обращенной кпереди.

Все это хорошо просматривалось, хорошо было видно. Все, как я и предполагал… А потом я рассек передний отдел искривленного участка позвоночника на шесть отдельных сегментов. Вот в этот момент операции и началось кровотечение. Оно не было для меня неожиданным. Я знал, что оно возникнет. Ждал его и был готов. Во все обнаженные участки губчатой кости тел позвонков я втирал специально приготовленный воск, который закупоривал мелкие костные кровеносные сосуды и тем самым предотвращал кровопотерю. Этот хирургический воск специально предназначен для покрытия кости при кровотечениях из нее. Я прикрывал кровоточащие участки губчатой кости тел позвонков марлевыми салфетками, смоченными горячим физиологическим раствором поваренной соли. Я работал быстро, насколько это возможно. Быстро для того, чтобы максимально уменьшить время кровотечения из обнаженной кости. По мере увеличения количества потерянной крови убыстрялся темп вливания консервированной. Вводились хлористый кальций, эпсилон-аминокапроновая кислота. Первый для нейтрализации действия консервантов вливаемой крови, вторая – для повышения свертываемости.

Вливание крови при кровотечении это то благо, которое спасает пациента от гибели. Вместе с тем массивные вливания крови – крови консервированной – таят в себе опасность. Ведь вливаемая кровь имеет в своем составе консерванты – вещества, которые не дают ей свертываться. Если в кровяное русло человека ввести консервированную кровь, то консерванты разводятся в крови человека, нейтрализуются. Но это не беспредельно. Если вводится большое количество консервированной крови, то собственной крови становится недостаточно, чтобы нейтрализовать действие консервантов, и тогда способность крови к спасительной при кровотечениях способности к свертыванию или снижается или исчезает вовсе. В этих случаях на помощь приходят специальные лекарства.

…Тревога закралась в мою душу, когда я увидел, что в ране плохо образуются кровяные сгустки. Это обычно указывает на снижение свертываемости. Да и пробы крови, которые непрерывно брались у Саши, показали, что свертываться кровь стала плохо.

В это время мы начали прямое переливание крови. Здесь же, в операционной, кровь, только что взятая из вены донора и лишенная каких-либо примесей, вводилась в вены Саши. Пробы показали, что свертываемость Сашиной крови повысилась. Это позволило завершить операцию. После расправления Сашиного позвоночника я ввел между разошедшимися телами позвонков кусочки кости, взятые у Саши из тазовой кости.

Сашин позвоночник из дугообразного, изогнутого, превратился в прямой и ровный.

Еще и еще раз воспроизвожу в своей памяти рану, из которой уходил.

Вероятно, странно звучит слово «уйти» применительно к операционной ране? Это выражение профессиональное. Завершение операции, послойное ушивание краев раны, выход из глубины раны на ее поверхность у нас, хирургов, называется «уходом из раны».

Сашина рана была «сухой» – сухой, значит, не кровоточащей! Операция завершилась при хороших показателях, и состояние Саши не вызывало опасения. С большим, массивным кровотечением, к сожалению, при операциях на позвоночнике приходится иметь дело не так уж редко, и мне оно не было в диковинку.

Саша находился еще на операционном столе, когда состояние его ухудшилось. Это наступило примерно через час после завершения операции. Сашу не увозили в палату, потому что было необходимо вывести его из состояния наркозного сна – это, во-первых, а во-вторых, раз было массивное кровотечение во время операции, лучше выждать, подержать пациента в условиях операционной, где удобнее принять необходимые меры, если в них возникнет надобность.

У Саши внезапно исчез пульс и снизилось артериальное давление. Кожные покровы побледнели. В правой половине грудной клетки была определена тупость, а при проколе ее стенки появилась кровь. Стало очевидно, что имеется кровотечение.

Я дважды вскрывал грудную клетку и осматривал место операции. После первой ревизии и прямого переливания крови состояние Саши как будто улучшилось, а затем ухудшилось вновь. После вторичного осмотра операционного поля и повторного переливания крови отчетливого улучшения не наступило. В ране я видел те изменения, о которых говорил вначале.

Саша погибал от фибринолиза – состояния, при котором кровь его потеряла способность свертываться…

Спасти его может только вливание больших количеств свежей донорской крови.

Но где взять почти в полночь доноров?! Не одного и не двух, а много – десятки! И не просто доноров, а доноров определенной группы крови с определенными свойствами! Ведь определять качества и свойства крови пришедших людей времени нет.

И тут я решаюсь. К телефону приглашается ответственный дежурный по телецентру. Так как руки мои стерильны, говорю в трубку, поднесенную к моему рту. Я прошу диктора прервать программу и обратиться в эфир к донорам второй группы с резус-положительными свойствами крови, попросить их немедленно прийти в клинику и помочь нам отстоять Сашину жизнь…

Через пять минут после выхода в эфир появился первый донор. Потом второй. Потом третий. А потом очень много…

Взято нужное количество крови. Тридцать человек доноров-добровольцев, готовых безвозмездно отдать свою кровь Саше, до утра сидели в приемной. Ждали, не понадобится ли их кровь? До утра раздавались звонки по телефону от доноров, живущих в отдалении от клиники, которые просили иметь их в виду, сообщали, что они приедут…

Нам удалось отстоять Сашину жизнь.

Саша стал чудесным молодым человеком. Он часто пишет мне и сообщает о себе. Он хорошо себя чувствует. У него хорошая стройная фигура. Он недавно приезжал и звал меня к себе в Самарканд в гости. Он очень хочет показать мне свой древний город…

ЭМИЛЬ

Он появился в клинике как-то неожиданно. Полный, я бы сказал, тучноватый, но вместе с тем очень подвижный человек средних лет. Среднего роста, с чуть раскосыми глазами на круглом улыбчивом лице, он, казалось бы, вдруг заполнил всю клинику. Создавалось впечатление, что он одномоментно находится всюду – и в палатах, и в коридоре, и в ординаторской. Он очень быстро перезнакомился со всеми сотрудниками и многими пациентами. Постоянная улыбка на лице, чрезмерные общительность и подвижность в какой-то момент даже несколько насторожили меня.

При более близком знакомстве я узнал, что Эмиль работает фотокорреспондентом крупного среднеазиатского издательства. Видимо, профессия, связанная с частыми разъездами и необходимостью контактов со многими людьми, и сделала его таким общительным, улыбчивым, подвижным.

Он рассказал мне, что в последнее время у него появились неприятные, порой переходящие в боль, ощущения в подреберьи. Иногда эти боли локализовались сзади в области позвоночника, там, где расположены нижние ребра. При осмотре и обследовании пациента обычными клиническими методами было выявлено лишь незначительное ограничение подвижности в верхнем поясничном отделе позвоночника. Обычное и специальное рентгеновское исследование дополнило эти данные лишь тем, что в теле второго поясничного позвонка, больше справа от средней линии, была вытянутая в виде овала зона нарушения строения кости с неровными контурами и неравномерной структурой. Правые контуры тела позвонка представлялись несколько увеличенными в объеме по сравнению с левыми. Дополнительные специальные исследования ничего нового в диагностику болезни не внесли.

По мере наблюдения за Эмилем накапливалось все больше и больше данных в пользу опухолевого, скорее всего биологически доброкачественного, процесса в теле второго поясничного позвонка. Однако доброкачественный по своей природе процесс мог принять неблагоприятное течение. За это говорило появление болей на уровне верхнего поясничного отдела позвоночника.

Появление этих болей, возникших от сдавления спинномозгового корешка, расположенного на уровне второго поясничного позвонка, свидетельствовало о том, что опухолевый процесс уже вышел из контуров тела и контактировался с нервными корешками, частично сдавливая их. В последующем, если не оперировать Эмиля и не удалить пораженное тело позвонка, опухолевые ткани постепенно разрушат заднюю стенку тела позвонка, внедрятся в позвоночный канал и по мере роста начнут сдавливать спинной мозг. А это уже очень плохо. Это страшно. Это грозит тем, что Эмиль из очень подвижного, веселого и энергичного человека превратится в неподвижного, парализованного постельного больного. Сомнений в том, что Эмиля следует лечить оперативным вмешательством, у меня не возникало. Мне представлялось, что опухоль тела позвонка Эмиля относится к так называемым костным гемангиомам, опухолям, не столь редко поражающим кости скелета человека, в том числе и костную ткань позвоночника. В основе этих опухолей лежит рост мелких кровеносных сосудов, которые, разрастаясь, разрушают костную ткань, что приводит к целому ряду неприятностей.

Наличие такой опухоли в области позвоночника может привести к постепенно развивающемуся параличу: из-за сдавления спинного мозга растущими опухолевыми массами может возникнуть так называемый патологический перелом позвонка. В отличие от обычных переломов, патологическими называют переломы, которые возникают на фоне уже имеющегося патологического, чаще всего опухолевого процесса.

Смущало меня два обстоятельства. Первым из них была некоторая тучность пациента, что крайне затрудняло техническое выполнение операции – доступ к очагу болезни. Многие зарубежные хирурги, которые имеют опыт оперативных вмешательств на передних отделах позвоночника по различным поводам, но не по поводу гемангиомы, возводят тучность пациентов в ранг абсолютных противопоказаний и не лечат их оперативно. Второе обстоятельство было еще более серьезным. Гемангиому тела поясничного позвонка – болезнь, которой страдал Эмиль, – во всем мире не лечат оперативными методами. Лучшим способом лечения считается рентгенотерапия – облучение рентгеновскими лучами. Вопреки общепринятым взглядам и установкам, я разработал и осуществил на практике метод оперативного удаления пораженного гемангиомой тела позвонка и замещения его полноценным костным саженцем, взятым из тазовой кости пациента. Основанием для этого послужило следующее. Гемангиомы, поражающие кости скелета человека, легко доступные рукам хирурга, обычно лечат оперативно, то есть попросту удаляют весь пораженный отдел кости. Значит, дело не в принципиальном отрицательном отношении к оперативному лечению гемангиом тел позвонков, а в вынужденной необходимости лечить лучами рентгена из-за трудностей и опасностей, которые стоят на пути хирурга, пытающегося оперативным путем удалить пораженное гемангиомой тело позвонка. Трудности эти возникают из-за глубины залегания очага болезни и возможного кровотечения. Если бы не эти препятствия, то так же, как подобные опухоли других более легких локализаций, гемангиомы тел позвонков, наверное, все бы лечили оперативным методом, как наиболее надежным.

К моменту поступления Эмиля в клинику я уже располагал некоторым опытом оперативного лечения гемангиом тел позвонков, преодолев психологический барьер неоперабельности этих пациентов. Но все же – гемангиома тела позвонка! Тогда еще эта операция всякий раз заставляла меня полностью мобилизовать все физические, эмоциональные и умственные резервы.

В Эмиле меня смущала еще и вероятность осложнений в послеоперационном течении, так как имевшийся у меня опыт говорил, что пикники, – тучные люди, – как правило, трудно справляются с внезапными нагрузками на сердечно-сосудистую систему.

А пока шло обследование, пока меня обуревали сомнения, пока я обдумывал окончательное решение, Эмиль стал своим человеком в клинике. Живой, общительный, улыбчивый, с неизменным фотоаппаратом в руках, он подружился со всеми. Вечно он был чем-то занят. Вечно его окружали люди. Одних он фотографировал. Других учил фотографии. Третьих консультировал по фотоделу. С прочими просто разговаривал, советовал, подбадривал…

Из повседневных общений с этим человеком я узнал, что у него есть жена и сын – школьник старших классов, что профессия приучила Эмиля к весьма подвижному образу жизни, что он вечно в разъездах и командировках, что тяготится вынужденным бездельем и «оседлым» образом жизни, который он вынужден вести сейчас, пребывая в клинике. Возникшая в первые дни некоторая настороженность к Эмилю стала тускнеть, а затем и вообще исчезла. С радостью и удовольствием я увидел под внешней кажущейся поверхностностью умного и дельного человека, очень любящего свою профессию и достигшего в ней большого мастерства. И привязанность к семье. И горячую любовь к сыну. И незаурядные качества толкового человека, общительного и доброжелательного…

Когда я сказал Эмилю, что его болезнь требует оперативного лечения, он это принял внешне легко, с очередной шуткой, смысл которой сводился к тому, что не может же уважающий себя, порядочный фотокорреспондент прожить жизнь, не испытав, что такое хирургическая операция… Больше к этому вопросу мы не возвращались.

Эмиля стали готовить к операции. Внешне он был таким же жизнерадостным, улыбчивым, всем интересующимся человеком.

И вот наступил день операции.

После этого дня минуло уже много лет. После этой операции я сделал много сотен других, порой значительно более сложных и не менее трудных для себя. И все же операцию, которую я сделал Эмилю, видимо, не забуду никогда.

Вечером, накануне операции, я пришел в палату к Эмилю. Его уже уложили в постель и не разрешали ходить из-за боязни простудного заболевания. Вымытый, побритый, переодетый в чистое белье, он в полудреме лежал на кровати. Увидев меня, он усилием воли скинул с себя дремотное состояние и улыбнулся. Разговор шел о всяких пустяках. Обычно в этих случаях врач старается отвлечь пациента от неприятных и тревожных дум о предстоящем, а пациент не заводит разговор о возможных последствиях. Я уже собирался выйти из палаты, когда Эмиль спросил меня о вероятном исходе операции. Спросил впервые. И впервые я увидел его сосредоточенным и серьезным, в его глазах не было привычных смешинок. Не меняя легкого тона нашей беседы, я отделался шутливой фразой, смысл которой сводился к тому, что у такого человека, как Эмиль, несомненно, все будет хорошо, что я уверен в благополучном исходе операции. И вышел из палаты.

А назавтра мы встретились в операционной – он, распростертый на операционном столе с выключенным наркозным сном сознанием, и я, готовый своим скальпелем внедриться в самый центр его тела. Хотя мои намерения при этом были самыми лучшими, они не безопасны для Эмиля. Этот парадокс своей профессии я всегда ощущаю очень обостренно. Нет врача-хирурга, который бы с недобрыми намерениями осуществлял оперативное вмешательство. И несмотря на добрые намерения, своими действиями врач-хирург нередко ставит пациента на ту грань, которая отделяет жизнь от смерти, бытие от небытия. До чего же несправедливо! Чтобы излечить пациента, хирург обязан подвергнуть риску его жизнь! Это невероятно, но это действительно так!

К счастью, в абсолютном большинстве случаев хирург действительно излечивает больного.

И вот, прежде чем начать операцию, я вспоминаю вчерашний вечер и вопрос Эмиля. И свой ответ на этот вопрос. И тучность Эмиля. И его болезнь, давшую повод для операции… Однако выхода нет. Не оперировать Эмиля – значит, в лучшем случае, оставить его тяжелым инвалидом, беспомощность которого с годами будет усугубляться. А как же Эмиль – жизнерадостный и подвижный, энергичный и веселый человек? А как его фотокорреспонденции? А как его жизнь без работы?

Конечно, я могу поступить так, как поступали все те, к кому Эмиль обращался до меня. Сказать, что это заболевание не лечат хирургическими методами. Посоветовать лечиться рентгенотерапией. Избавить Эмиля от риска оперативного лечения, но этим самым и обречь его на вероятность прогрессирования болезни. Ведь случаи, когда рентгенотерапия оказывается неэффективной, а порой и вредной, не столь уж редки. Освободить себя от ответственности за судьбу Эмиля? Встать в позу созерцателя? Конечно, так проще и спокойнее. Ну, а Эмиль? Как же я буду смотреть ему в глаза? Как я буду держать ответ перед своей совестью?

Значит, операция? Конечно, операция, которая в случае благоприятного исхода освободит Эмиля от всех грозящих ему опасностей и вновь превратит его в полноценного здорового человека!

И я приступаю к операции.

После этой операции, повторяю, прошло уже много лет, а я очень хорошо помню все ее детали. Тело второго поясничного позвонка труднодоступно для рук хирурга. Расположено оно под самой диафрагмой, и достигнуть его можно, только частично удалив одно или два нижних ребра. Вот я произвел большой поясничный разрез, который с левого двенадцатого ребра перешел на боковую, затем на переднюю стенку живота, не дойдя всего один сантиметр до лона. Я рассек кожу, подкожную жировую клетчатку, поверхностную фасцию – прозрачную пленку, напоминающую тонкий пергамент. Мощные, хорошо развитые мышцы поясницы и передней стенки живота четко обозначились на дне раны. Красиво выглядят хорошо развитые мышцы, очень они совершенны! Я всегда с большим сожалением вынужденно нарушаю их анатомическую непрерывность и целостность, когда по ходу операции приходится рассекать их.

…Слой за слоем я рассекал мышцы скальпелем и тут же останавливал кровотечение из поврежденных кровеносных сосудов. Вот рассечена наружная косая мышца. Затем внутренняя косая. Поперечная. После рассечения трех слоев мышечной ткани в рану под напором вышла предбрюшинная жировая клетчатка, которая у Эмиля, как и у всех тучных людей, представлялась тугой жировой подушкой, заполнявшей всю рану. В верхней поясничной области особенно много жировой клетчатки из-за почечной жировой капсулы, которая в виде фартука спускается с почки и переходит на переднюю стенку брюшины. Эта жировая клетчатка усложняет манипуляции хирурга, мешает дифференцировать нужные анатомические образования, выделять сосуды, нервы, мочеточник. С известным трудом я тогда выделил брюшину и отслоил ее, выделил почечные сосуды, брюшную аорту, нижнюю полую вену и подошел к больному позвонку, вернее, к его телу.

Оперативные вмешательства на уровне тела второго поясничного позвонка затруднены из-за наличия очень сложных и ответственных анатомических образований, повреждение которых связано со значительными неприятностями. Инструменты хирурга, работающего на теле второго поясничного позвонка, находятся в кольце крупных и ответственных артериальных сосудов, образованном почечными артериями и брюшной аортой. Малейшее неверное движение долотом, фрезой или другим острым силовым инструментом может привести к травме сосудов, а это значит, что возникнет угроза гибели органа, который они снабжают кровью. Не менее опасно и повреждение венозных стволов, крупных лимфатических сосудов, дающих начало грудному протоку симпатических нервов и узлов…

Вот и пораженное опухолью тело! Оно окружено довольно крупными добавочными кровеносными сосудами, которых нет у здорового, не пораженного болезнью, позвонка. Еще и сегодня я хорошо помню, как осторожно и бережно выделял я эти змеевидные сосуды и отсекал их от позвонка, предварительно перевязав прочными нитями. Помню серовато-синюшный цвет полупрозрачной истонченной наружной компактной кости тела больного позвонка, под которой угадывалась плещущая в «кровяных озерах» кровь Эмиля. По этой-то причине и не оперируют гемангиомы тел позвонков! Боятся кровотечения из добавочных, сверхкомплексных сосудов и «кровяных озер», расположенных в костной ткани. Я уже встречался с ними. Знаю их норов и повадки! Если хорошо подготовиться, действовать организованно, быстро и решительно, то они не страшны. Подготовка заключалась в «расчистке поля боя», в освобождении его от других анатомических образований, могущих помешать или задержать, замедлить мои действия. Хорошо помню, с каким трудом отделялась задняя стенка брюшной аорты от передней продольной связки. С трудом тогда мне удалось выделить цепочку пограничного симпатического ствола и правую почечную артерию, так как все эти образования были покрыты могучим слоем жира и плохо дифференцировались.

Наконец, все ответственные и сложные анатомические образования отделены и отведены от тела больного позвонка и оно вместе с прилежащими к нему смежными межпозвонковыми дисками обнажено на всем протяжении и доступно для моих манипуляций.

Смысл разработанной мной оперативной тактики заключался в быстроте и совершенстве манипуляций. Только быстрое техническое выполнение этапа удаления пораженного болезнью тела позвонка может свести к минимуму кровопотерю. Вот я и готовился к этому основному этапу операции. Помню, как рассек вышележащий, а затем нижележащий межпозвонковые диски вместе с передней продольной связкой. Теперь тело больного позвонка удерживалось только корнями дужек в месте соединения передних отделов позвонка с задними. Помню, как острым тонким долотом подсек левую половину тела, которая была менее поражена опухолевым процессом, а затем правую. И тут из рассеченной кости хлынула волна крови. Однако тело позвонка было уже почти отделено от всего ложа. Я отделил его полностью и извлек из операционной раны. Остановка кровотечения из ложа позвонка при уже удаленном теле не представляла сложностей. Основной этап операции был завершен. Эмиль перенес его хорошо, и я считал, что выполнил обещание, данное ему вечером накануне операции. Все дальнейшее было проще. Тщательно проверив качество остановки кровотечения из обширной раневой поверхности, я укрыл ее марлевыми салфетками, смоченными горячим физиологическим солевым раствором, чтобы остановить кровотечение из очень мелких сосудов, – с одной стороны, и для того, чтобы поверхность раны не высыхала, – с другой.

В месте удаленного позвонка образовался большой дефект, который нарушал прочность передних отделов позвоночного столба и лишал его одной из основных функций позвоночника – опорности. Для того, чтобы в последующем, когда Эмиль поправится, его позвоночник был снова крепким и прочным, необходимо восполнить этот дефект, то есть осуществить операцию полного замещения тела позвонка, разработанную мною для тех случаев, когда травмой или болезнью, или, как у Эмиля, руками хирурга разрушается собственное тело позвонка.

Я рассек мягкие ткани слева над тем отделом таза, который называется гребнем крыла подвздошной кости. Выделил часть крыла подвздошной кости и выкроил костный саженец, по размерам и форме соответствующий величине и форме дефекта в области бывшего тела второго поясничного позвонка, а рану в месте взятия костного трансплантата ушил. Тщательно вымыв руки и обработав их спиртом, я перенес взятую кость в основную рану и уложил ее на место удаленного тела поясничного позвонка, плотно внедрив между телами первого и третьего позвонков. Пройдет несколько месяцев – и костная пластинка прочно срастется с телами этих позвонков, образовав с ними единый костный монолит. Когда это произойдет, восстановится прочность и опорность поясничного отдела позвоночника Эмиля.

Очень тщательно и педантично я ушил операционную рану слой за слоем…

Наложен последний шов на кожную рану. Наложена повязка. Операция закончена…

Как обычно, анализируя ход только что завершенной операции, мысленно восстанавливая ее этапы, я еще раз убедился, что все сделано верно, ни разу не возникло ситуаций, которые могут позже привести к осложнениям: не повреждались не предусмотренные планом операции ткани и кровеносные сосуды, не было значительного кровотечения, а следовательно, и кровопотери. Будто бы Эмилю ничто реально не грозило.

Его переложили на кровать и увезли в послеоперационную палату…

Через сорок минут после окончания операции мне доложили, что у Эмиля внезапно, как мы говорим, остро, снизилось до неопределяемых цифр артериальное давление и не прощупывается пульс.

В те считанные минуты, которые понадобились мне, чтобы дойти до палаты, в которой находился оперированный, я мысленно воспроизвел все ситуации, которые могут привести к столь быстрому снижению артериального давления и исчезновению пульса. При той операции, которая была сделана Эмилю, возникшее состояние можно объяснить или внезапно возникшим значительным, массивным кровотечением в ткани раны, или сосудистой недостаточностью, тоже возникшей внезапно, остро.

Почему исчезает пульс и падает артериальное давление при значительной кровопотере? Это просто и понятно. В этом случае – представьте резиновый мяч, из которого выпущена часть воздуха, – наступает несоответствие между объемом кровеносного русла и объемом находящейся в нем крови… А что такое сосудистая недостаточность? Это тоже несоответствие объема кровяного русла и циркулирующей в нем крови. Но в данном случае это несоответствие возникает не от истечения крови и опустошения кровяного русла, а оттого, что в силу каких-то причин внезапно резко снижается тонус, то есть напряжение стенок кровеносных сосудов, что приводит к внезапному их расширению и увеличению емкости. В расширенных сосудах кровь перестает течь с нужной скоростью – она депонируется – накапливается в мышцах, в селезенке, в печени и других тканях и органах с развитой сетью кровеносных сосудов. Она в недостаточном количестве притекает к сердцу и оттекает от него – сердце начинает работать вхолостую. Ткани не получают нужного кислорода и питательных веществ… Так что же у Эмиля? Внутреннее кровотечение или острая сосудистая недостаточность?

Я должен найти единственно правильный ответ на этот вопрос в ближайшие минуты, так как мои действия при этих двух состояниях совершенно различны. В первом случае я буду обязан немедленно раскрыть только что ушитую рану и попытаться найти кровоточащий сосуд. Только тогда кровопотеря прекратится и можно будет спасти Эмиля. Но само раскрытие раны далеко не безразлично для пациента, и сделать это я имею право только при достаточных основаниях. Если же тяжкое состояние, в которое внезапно впал Эмиль, связано с острой сосудистой недостаточностью, то напрасное раскрытие такой обширной раны, равное по своему воздействию на организм оперированного второй большой операции, может само по себе усугубить и без того тяжелое состояние Эмиля.

Так что же у него?

Ответ на этот вопрос я должен, найти сейчас же, немедленно. Через несколько минут будет поздно. Я должен немедленно вмешаться в состояние Эмиля.

Вот послеоперационная палата. В общем-то, обычная комната, в которой имеется регистрирующая и дыхательная аппаратура да на стенах – тонкие трубки, по которым течет живительный кислород. В середине палаты кровать. На ней Эмиль. В середине палаты – для того, чтобы можно было в нужную минуту подойти со всех сторон. Простая комната, в которой творятся таинства первых шагов возврата к жизни, к здоровью. Как правило… Но бывают и исключения. Редко, но бывают… Не будет ли или, вернее, не стал ли уже Эмиль этим исключением! Хорошо помню, что именно такие мысли как-то неохотно и медленно протискивались сквозь плотно и тесно заполнявшее мою голову беспокойство об Эмиле.

Вот его грузноватое тело распростерто на кровати. Бледное лицо с каплями крупного пота и глазами, закрытыми набрякшими веками. Лицо амимично, совершенно неподвижно. Почему-то мне показалось: углы его рта и наружные углы обоих глаз опущены книзу. Может, показалось, а может, так и было. В обычных местах прощупать удары пульсовых волн не могу. Пульс не определяется. Давление в локтевом сгибе тоже не улавливается. Слушаю сердце. Где-то очень далеко, глухо, как из-под земли, прослушиваются неотчетливые, какие-то неуверенные удары еле-еле работающего сердца. Под простыней большая марлевая повязка на фоне бледной кожи живота, стенка которого двигается от редких дыхательных движений. Влажная на ощупь кожа. Влажная и прохладная.

Что же под этой кожей?

Кровоточащий сосуд? Кровоточащий сосуд большого калибра? Если кровоточащий сосуд, то обязательно крупный, большого калибра, иначе бы так быстро не исчез пульс и не упало давление! Если кровоточащий сосуд, то я обязан немедленно взять Эмиля в операционную, вновь ввести в наркозный сон и вновь проделать повторно этот трудный путь от кожных швов до замещенного трансплантатом тела позвоночника. Трудно это для меня больше, пожалуй, психологически. А для Эмиля?! Для него – ни физически, ни психологически, так как он находится очень далеко от действительности, в глубоком бессознательном состоянии и не воспринимает происходящего, а скорее – биологически. Но если имеется кровотечение, тогда выхода нет, и, несмотря ни на что, я должен повторно вмешаться. Ну, а если кровотечения нет и все происходящее – следствие острой сосудистой недостаточности?! Тогда повторная операция окажется той каплей, которая переполнит чашу терпения, вернее, несколько перефразируя, – утяжелит чашу смерти.

Так есть кровотечение или его нет? Нужно брать Эмиля повторно в операционную или не нужно?

Ответ должен быть абсолютно правильным. От этого зависит жизнь Эмиля.

Так хочется взором проникнуть под ткани брюшной стенки и посмотреть, что делается в области бывшего вмешательства. И расстояние-то всего каких-то двадцать-тридцать сантиметров. Но оно совершенно непреодолимо для моих глаз.

Пытаюсь сосредоточиться и спокойно проанализировать возникшую ситуацию, чтобы найти единственно правильный ответ. В который уже раз снова и снова воспроизвожу мысленно все этапы сделанной операции. Вспоминаю все детали – существенные и не столь существенные, если таковые имеются. Все мало-мальски значимые кровеносные сосуды, которые в процессе оперативного вмешательства попадались мне на пути к больному позвонку, с которыми я контактировал так или иначе в процессе операции, очень четко зафиксированы в моей памяти. Я могу перечислить их по порядку, послойно. Я могу даже описать, как выглядели концы наиболее существенных рассеченных мной артерий и вен, артерий и вен наиболее крупных. Я отчетливо вспоминаю, как выглядят повязанные на их концах лавсановые лигатуры. Я хорошо представляю себе вид этих перевязанных кровеносных сосудов с двумя лигатурами на концах. Не допускаю, чтобы повязанные мною лигатуры, хотя бы одна из них, могли сорваться, соскользнуть с конца перевязанного сосуда. Этого не могло случиться. Не мог я и оставить неперевязанным мало-мальски значительный кровеносный сосуд, не говоря уже о сосуде значительного калибра. По всем данным тщательного анализа хода операции, кровотечения быть не должно.

А вдруг я ошибаюсь? Пытаюсь доступными мне способами уточнить причину тяжелого состояния Эмиля. Тщательно, очень тщательно кончиком пальца простукиваю – перкутирую каждый сантиметр стенки живота Эмиля. По высоте перкуторного звука – звука, возникающего от простукивания,- пытаюсь определить, имеется ли жидкость – излившаяся кровь – в глубине раны. Если она есть, то звук от постукивания кончиками пальцев по передней брюшной стенке Эмиля будет более тупым, глухим. Метод весьма несовершенный. Ведь на пути этих звуковых волн находятся и кишечные петли, часть из которых наполнена кишечным содержимым, а часть газом, и диафрагма, и селезенка, и почка. Все это может извратить характер перкуторного звука. Но все же уверенно положительные данные этого исследования могут подтвердить предположение о кровотечении, в то время как отрицательные ни о чем не говорят. Убедительных данных от этого исследования я не получаю. Подоспели результаты лабораторных исследований только что взятой у Эмиля крови. И на них трудно ориентироваться. Ведь только что больной перенес большую тяжкую операцию. Ему переливали кровь доноров, вливали различные лекарственные вещества и растворы. Все это изменило истинный состав крови Эмиля.

…Все зыбко, неточно. Но других данных у меня нет. Остается еще последняя возможность – ревизия послеоперационной раны, которая в случае обнаружения кровоточащего сосуда превратится в лечебную. Вполне дозволенный и принятый в хирургии метод диагностики. Когда имеются основательные данные подозревать повреждение внутренних органов и нет другой возможности уточнить диагноз, производится так называемая эксплюративная лапаротомия – вскрытие брюшной полости с целью обозрения ее. Ревизия может дать более точные сведения, это проверочный метод, но… из-за тяжелого состояния Эмиля – весьма рискованный. Рисковать же без абсолютных к тому показаний я не имею права.

Значит, ревизия раны как метод диагностики в данном случае отпадает.

Еще раз тщательно осматриваю Эмиля. Еще раз сопоставляю все, имеющиеся в моем распоряжении, данные, тщательнейшим образом воспроизвожу мысленно ход бывшей операции. Прихожу к твердому убеждению, что кровотечения быть не должно. Значит, острая сосудистая недостаточность!?

Если я начну борьбу с острой сосудистой недостаточностью, а окажется, что имеется кровотечение, я очень серьезно утяжелю состояние пациента, так как, подняв сосудистый тонус, я буду способствовать усилению кровопотери. Это я тоже ясно представляю. И все же логика и анализ имеющихся в моем распоряжении данных приводят к убеждению, что кровотечения нет.

Начата борьба с острой сосудистой недостаточностью…

Все это происходит значительно быстрее, чем я рассказываю.

В вены, в подкожную клетчатку, внутримышечно – всеми доступными способами в организм Эмиля вводятся лекарственные вещества, чтобы поднять тонус сосудов, а следовательно, и восстановить рациональную и полноценную деятельность сердца. Постепенно стало определяться артериальное давление. Вот оно достигло тридцати миллиметров ртутного столба, вот сорока, вот шестидесяти. Однако тут же опять спустилось на цифру «сорок» и больше не поднимается. Введение лекарственных веществ в повышенных дозах не привело к желаемому эффекту. Не помогли и другие, дополнительно вводившиеся лекарства и их комплексы.

Осторожно, медленно вводится кровь и другие жидкости. Осторожно, по той причине, что в условиях сниженного сосудистого тонуса нельзя перегружать сосудистое русло жидкостями, так как можно еще более усугубить состояние больного.

Вот уже более часа Эмиль живет в условиях значительно сниженного артериального давления. Живет ли как человек, как личность или уже живет только биологически? Это принципиально отличные понятия. Я очень беспокоюсь за Эмиля. Лечение весьма интенсивное, а давление продолжает держаться на низких цифрах. Это плохо. Очень плохо.

Дело в том, что определенный уровень артериального давления поддерживает минимальный кровоток в тканях и органах человеческого тела, чем и обеспечивается снабжение их кислородом и питательными веществами. Если давление падает ниже критического уровня, то наступает кислородное голодание и гибель тканей. Особенно чувствительны к недостатку кислорода клетки коры головного мозга, клетки почечной ткани. Если у человека в силу каких-либо причин достаточно долго держится низкое артериальное давление, то из-за недостаточного снабжения кислородом гибнут клетки коры головного мозга – погибают важнейшие нервные центры, без которых человек перестает быть человеком. Однако он продолжает жить в биологическом смысле этого слова. Его сердце продолжает биться, легкие дышат, работают и другие органы, деятельность которых зависит от так называемых подкорковых центров – нервных центров, расположенных в глубине головного мозга, глубже коры, в более нижних этажах центральной нервной системы. Организм живет, но это уже не человек. Он не мыслит. Не говорит. Не управляет своими действиями. Критическим уровнем артериального давления считается давление в шестьдесят – даже семьдесят миллиметров ртутного столба. Оно может колебаться у различных людей, но все же сорок – очень низкая цифра.

Делалось все, чтобы поднять артериальное давление у Эмиля. Вот прошел еще час. И еще. И еще. Целых четырнадцать часов я и мои помощники не отходили от постели Эмиля. Несмотря на все наши усилия, давление оставалось низким, критическим.

Так же внезапно, как оно упало, давление вдруг начало подниматься и вскоре достигло нормальных цифр. Нормализовался пульс. Эмиль открыл глаза и заговорил… Это было как чудо, но чуда не произошло. Просто наконец суммарное действие наших упорных, длительных и настоятельных усилий восстановило тонус стенок сосудов, и сердечно-сосудистая система заработала нормально. Сработал чисто физиологический механизм.

К счастью, столь длительно державшееся низкое артериальное давление никак не сказалось на состоянии и функциях коры головного мозга и других органов Эмиля. Он довольно быстро и успешно поправлялся.

После операции он провел в клинике четыре месяца. На спине. Лежа. И опять стал улыбчивым, жизнерадостным, веселым человеком. А меня все это время как магнитом тянуло в палату, где он лежал. Мне необходимо было видеть его, чтобы лишний раз убедиться в том, что он благополучен, что четырнадцатичасовой кошмар остался позади.

Через четыре месяца после операции мы распрощались с Эмилем, «одев» его в добротную большую «рубашку» из белого гипса. А потом он еще не раз приезжал в клинику на контроль. И, наконец, настал день, когда Эмиль был освобожден из-под моей опеки. Он хорошо чувствовал себя, ни на что не жаловался. Вертикальные нагрузки на позвоночник не вызывали у него болей или других неприятных ощущений. Он лихо демонстрировал это, подпрыгивая вверх. Рентгеновский контроль также показал полное благополучие – место бывшей болезни просматривалось, как хорошо сформированная здоровая прочная костная ткань. Никаких признаков болезни не было. Просто ранее больной второй позвонок отсутствовал. Вместо него виден был единый костный монолит из тел трех позвонков. Прочный. Надежный. Выносливый.

Видимо, расстаться нам было не просто, несмотря на то, что Эмиль уже не нуждался во мне как пациент во враче. Много лет мы периодически общались. Потеряв надежду заполучить меня к себе в гости, Эмиль приезжал на лето в Сибирь. Он часто бывал у меня на даче. В обычной обстановке, где мы были просто друзьями, а не врачом и пациентом, Эмиль раскрыл еще больше все свои человеческие качества, среди которых первенствовали любовь к людям, доброта и доброжелательность, жизнелюбие. Гурман по натуре своей, он оказался незаурядным мастером по изготовлению различных блюд. Он научил меня делать очень вкусный, красивый, ароматный, тающий во рту плов, в который вместо традиционной баранины входила… осетрина. Он же научил меня готовить шашлыки из стерляди – вкусные, душистые, с дымком.

Однако время шло. Отдалялся, оставаясь в прошлом, тот период, когда я настоятельно нужен был моему пациенту. Мы стали реже встречаться, перезваниваться по телефону, обмениваться весточками. Но все же время от времени Эмиль давал знать о себе. Вот он проездом в Москву к сыну звонит из аэропорта. Вот он со случайной оказией передает привет или редкий значок, который ему удалось добыть во время своих бесчисленных поездок по Средней Азии. А то просто сообщит, что жив и здоров, или заглянет на денек-другой. А время все шло и шло. И наконец Эмиль вообще перестал давать знать о себе. Для меня – врача – это хороший показатель. Это значит, что мой бывший пациент здоров и не нуждается во мне. Больше того, это показатель духовного выздоровления. Теперь он настолько поправился и хорошо себя чувствует, что освободился от подсознательной зависимости от меня – врача. Повторяю: мне – врачу – это радостно и приятно. Мне – просто человеку – немного грустно. Грустно, как всегда, когда теряешь общение с человеком, к которому привязался душой.

А Эмиль для меня не просто хорошо знакомый приятный человек, не просто приятель, а человек, за жизнь которого я боролся в жестокой схватке. Такое для врача не проходит бесследно…

ЛЕРА

Вот уже полтора десятка лет нас связывает большая дружба. Теперь Лера уже взрослый, физически и морально сформировавшийся человек. А тогда, в первый день нашего знакомства, она была маленькой, тяжело больной девочкой. И на протяжении всех лет общения с ней меня поражало несоответствие ее характера внешнему виду, характера, казалось бы, совершенно несоответствующего этому мало могущему, почти беспомощному телу. И когда я думаю о Лере, услужливая память рисует картины теперь уже далекого прошлого…

Мое знакомство с Лерой и ее семьей началось обычным для меня образом – с телефонного звонка. Молодой приятный мужской голос с мягким южным выговором попросил разрешения прийти ко мне. Просьба была сформулирована настолько четко и кратко, что я обратил на это внимание. Позже все объяснилось. Ко мне пришел молодой мужчина небольшого роста в форме морского офицера. На погонах кителя было два просвета с одной большой звездочкой и медицинская эмблема. Мой посетитель рассказал, что он военный флотский врач, живет и работает в Ленинграде. Ко мне его привела беда – болезнь дочери. Он просил разрешения привезти дочь в клинику на лечение по поводу так называемого паралитического сколиоза – искривления туловища, вызванного параличом мышц.

Я согласился обследовать больную девочку и, если это будет в моих силах, помочь ей.

С первых же дней знакомства с Лерой, – так звали дочь военного врача, – я обратил внимание на обстоятельность и выдержку, сочетавшиеся у этой больной девочки с оптимизмом и уверенностью в будущем. У некоторых наших пациентов чрезмерный оптимизм часто бывает показателем неблагоприятным – проявлением сниженного интеллекта. Это всегда настораживает меня, так как затрудняет и усложняет лечение, а порой и исключает его вообще. Оптимизм Леры сочетался с высоким интеллектом и эрудицией, несомненно, выделявшими ее из среды сверстников. Смуглое лицо с большими черными глазами, ямочками на щеках и чуть вздернутым носиком обрамлено копной темных, густых, чуть вьющихся волос. И обворожительная мягкая, порой задорная улыбка, приоткрывающая за яркими полными губами прекрасные белые зубы. И взгляд порой недетских глаз, иногда прикрытых очками, глубокий, вопрошающий взгляд.

Такой вспоминается мне Лера тех лет. Вернее, не Лера, а ее лицо. Это лицо «возглавляло» жестоко исковерканное болезнью тело девочки. Туловище Леры в положении сидя или стоя искривлялось. Позвоночник девочки был не в состоянии удерживать туловище и противостоять нагрузкам, которые вызывались тяжестью небольшого детского тельца. В горизонтальном положении – в положении лежа искривление значительно уменьшалось.

При искривлении туловища сзади появлялся большой горб, менявший облик девочки и обезображивающий ее. Искривленные пальцы и кисти рук, асимметричные по величине и форме руки, часть мышц которых была значительно ослаблена, а часть не работала вообще, в значительной мере ограничивали функциональные возможности Леры. Не в лучшем положении были и ее ноги, искривленные, чрезмерно подвижные, разболтанные в суставах, с частично недеятельной и ослабленной мускулатурой. Девочка могла передвигаться только при помощи специальной обуви, ортопедических аппаратов и костылей.

Лера страдала тяжелой формой паралитического сколиоза. Сколиоз – или, правильнее, сколиотическая болезнь – весьма распространенное и тяжелое заболевание среди детей и подростков. Примерно у каждого четвертого из страдающих этой болезнью она принимает тяжелое «злокачественное» течение и требует активного хирургического вмешательства. А некоторые формы этой болезни, в зависимости от причин ее возникновения, в силу особенностей и тяжести течения требуют хирургического вмешательства значительно чаще. Однако и активное хирургическое лечение часто бывает ненадежным и малоэффективным.

Сколиотическая болезнь – это болезнь детей. Как правило, заболевание начинается рано. Основной внешний признак этой болезни – искривление позвоночника во фронтальной плоскости – вбок: вправо или влево. Это искривление приводит к деформации грудной клетки, вначале к функциональным, легко устранимым, а затем и анатомическим, неустраняемым изменениям со стороны органов и систем человеческого организма. В первую очередь и наиболее жестоко страдают сердечная и легочная системы больного, что порой приводит к тяжким степеням сердечно-легочной недостаточности, влечет за собой тяжкую инвалидность, а не столь редко и раннюю гибель.

Причина возникновения наиболее распространенной формы сколиотической болезни, так называемого идиопатического сколиоза, пока еще не разгадана, несмотря на то, что ученые всех стран мира работают над этой проблемой. В отличие от этого заболевания причина паралитического сколиоза всегда понятна и известна. Паралитический сколиоз, как показывает само название, возникает вследствие нарушения иннервации, невозможности передачи распоряжений мозга мышцам, паралича мускулатуры, придающей позвоночнику прочность, устойчивость и выносливость к вертикальным нагрузкам. Если мускулатура оказывается даже частично недеятельной, то позвоночник не в состоянии выполнять функцию «станового хребта» человеческого тела, основной опоры туловища, и под действием обычных для нормального позвоночника вертикальных нагрузок деформируется, искривляется во фронтальной плоскости. Чем на большем протяжении парализована мускулатура туловища, тем менее устойчивым к нагрузкам становится позвоночник, тем легче возникает его искривление, тем грубее и сложнее по форме сколиоз.

Одной из наиболее частых причин паралича мускулатуры туловища, а следовательно, и возникновения паралитического сколиоза, до последнего времени было инфекционное заболевание, вызываемое вирусом, – так называемый детский спинальный паралич, или болезнь Гейне-Медина, названная по имени врачей, внесших значительный вклад в распознавание и изучение детского паралича.

Суть этой болезни сводится к тому, что вирус полиомиелита («полиомиелит» – означает воспаление серого вещества спинного мозга) поражает нервные клетки серого вещества, так называемых передних рогов спинного мозга. (И такое анатомическое образование имеется в спинном мозге!) Эти клетки двигательные: их основная функция – обеспечивать сокращения поперечнополосатой мускулатуры туловища и конечностей человека, и если они – эти клетки – погибают, то парализуется соответствующая мускулатура. Человек теряет возможность по своему желанию вызывать рабочее сокращение той или иной мышцы, как это бывает у здорового человека, а следовательно, произвольно двигать той или иной частью тела. В результате наступившего паралича или пареза – частичного ослабления мышцы – соответствующая пораженным нервным клеткам мускулатура атрофируется. Она теряет возможность сокращаться, делается малорастяжимой, неэластичной, между отдельными мышечными волокнами появляются прослойки недеятельной жировой ткани, мышца уменьшается в объеме. Пораженная часть руки или ноги становится тоньше и короче нормальной, она отстает в росте. Так как обычно нервные клетки серого вещества передних рогов спинного мозга поражаются неравномерно, хаотично, то и мышцы соответствующих им отделов человеческого тела парализуются неравномерно. Так, допустим, что на одной ноге мышцы, заведующие разгибанием коленного сустава, оказываются парализованными, в то время как мышцы, заведующие его сгибанием, – мышцы-антагонисты – сохранились и продолжают выполнять свою функцию. В силу того, что их функция не уравновешивается, как это бывает у нормального, здорового человека, нога в коленном суставе принимает стойкое согнутое положение. Развивается так называемая сгибательная контрактура – привычное, неустранимое волей и силами самого человека порочное положение ноги, приводящее к инвалидности. Человек не может не только двигать такой ногой, но даже и использовать ее в качестве пассивной опоры. А если поражаются обе ноги? Тогда человек теряет возможность ходить, передвигаться, вставать. Ну, а если – руки и ноги? Тогда совсем плохо. Человек становится беспомощным. Примерно то же самое происходит и при поражении мышц туловища. Если пораженными оказываются мышцы, расположенные слева от позвоночника, то функциональный перевес берут сохранившиеся мышцы, расположенные справа от него. Сокращение этих мышц, сохранивших свою функцию и не встречающих естественного сопротивления со стороны мышц-антагонистов, расположенных на противоположной стороне, приводит к тому, что они стягивают позвоночник так же, как тетива лука стягивает рукоятку, – формируется сколиоз – боковое искривление позвоночника. Это искривление усиливается весом, тяжестью вышележащих отделов туловища при сидении и стоянии. Такова схема возникновения паралитического сколиоза. Именно – упрощенная схема, потому что в жизни все это протекает значительно сложнее.

У Леры в результате перенесенного полиомиелита оказались пораженными мышцы рук, ног и туловища. К счастью, это поражение не было тотальным – всеобщим! Мышцы были поражены частично, так что часть их функций сохранилась. Это позволяло Лере передвигаться на небольшие расстояния при помощи специальных ортопедических приспособлений и обуви, о которых я упоминал.

Чем детальнее и подробнее я знакомился с Лерой, с теми последствиями, которые оставила болезнь в ее юном теле, тем все больше поражался тому, что она оставалась хотя бы частично подвижной, могущей самостоятельно, пусть немного, пусть в помещении, передвигаться.

Несколько позже я понял причину, она оказалась весьма простой. Лерина мама, тоже врач, с первых дней болезни дочери, оставив работу, все свое свободное время посвятила больной девочке. Много раз в день она массировала пораженное болезнью тельце дочери, делала ванны и другие лечебные манипуляции, предписанные врачами. И результат, несомненно, сказался сохранением и развитием остаточных функций пораженной мускулатуры Лериного тела.

Позже, ближе познакомившись с семьей Леры, я увидел, сколько труда и времени вложили ее родители в борьбу за здоровье больной девочки. К чести Лериных мамы и папы, они не ушли в болезнь дочери, не подчинили этой болезни весь уклад своей жизни. Нет! Уделяя больной много внимания, времени и сил, эти люди сумели создать в своем доме атмосферу полного благополучия, оптимизма, обычности. Позже, когда Лера подросла, их дом стал местом постоянных встреч ее сверстников, среди которых она – тяжелобольная, казалось бы, малоподвижная, лимитированная во времени постоянными лечебными процедурами и манипуляциями, весьма отличная от своих нормальных и здоровых сверстников,- была основной заводилой многих интересных и увлекательных дел. Вокруг Леры группировались ее сверстники, они тянулись к ней. Общение с больной было не выполнением их товарищеского долга, а постоянной общей потребностью. Так было и позже, на протяжении всего нашего знакомства, в старших классах школы. И потом, уже в институте. Прекрасный характер Леры, ее доброта, оптимизм, веселый заразительный смех, высокая эрудиция во многих областях человеческих знаний, начитанность, достойное понимание чувства товарищества влекли к ней ее сверстников.

Во всем этом проявились черты характера Лериных родителей и та обстановка, которую они сумели создать в своем доме, вокруг тяжелобольной дочери. Выработать в девочке, подверженной тяжкой болезни с ранних лет своей жизни, упомянутые выше качества характера было трудно. Нужны были большие усилия, много такта. Мои наблюдения и мой врачебный опыт говорят, что чаще такие ребятишки вырастают замкнутыми, угрюмыми, молчаливыми – ущербными не только физически, но и морально.

По мере обследования Леры выявилась в деталях картина ее болезни. Вследствие поражения значительных отделов мускулатуры туловища почти весь грудной и поясничный отделы позвоночника Леры оказались вовлеченными в болезненный процесс. Если Лера садилась или вставала на свои неполноценные ноги, то ее позвоночник складывался почти вдвое наподобие складного ножа. Грудная клетка Леры как бы уходила в ее таз. Туловище укорачивалось – плечи, вернее надплечья, приближались к тазу. Грудной отдел позвоночника представлял собой крутую дугу, выпуклостью обращенную вправо. Так как он искривлялся не только строго вправо, но и несколько кзади, то, вместе со следовавшими за ним правыми ребрами, позвоночник образовывал огромный безобразный горб, уродовавший тельце девочки. В противоположность этому левая половина грудной клетки, соответствующая вогнутой поверхности грудного отдела позвоночника, представлялась запавшей, малообъемной, значительно меньшей, чем увеличенная правая. Нижележащий поясничный отдел Лериного позвоночника был искривлен в противоположную грудному – в левую сторону. Как бы компенсируя искривление вышележащего – грудного отдела позвоночника, поясничный отдел искривлялся не строго влево, но еще несколько кпереди, образуя дугу, своей вершиной обращенную влево и кпереди. В месте соединения этих двух отрезков Лерин позвоночник был наиболее подвижным. Именно здесь была та точка, где проходила «ось перочинного ножа». Если Лера, сидя на стуле, упиралась своими не совсем полноценными ручонками в сиденье, то ее туловище удлинялось, приобретало форму, близкую к естественной, на глазах появлялась отсутствовавшая до этого талия, значительно уменьшалась степень искривления поясничного и грудного отделов позвоночника, почти исчезал горб. Но вот иссякала сила в слабеньких ручках девочки, и вновь возвращалась безжалостная действительность. И дело заключалось не только и, может быть, не столько во внешнем обезображивании тела, хотя и это, несомненно, очень важно, но и в тех нарушениях функций органов опоры и движения, грудной клетки и брюшной полости, которые возникли вследствие перемещения органов, неправильного взаиморасположения и сдавления искривленными ребрами и позвоночником. Внедрение грудной клетки в полость таза приводило не только к укорочению туловища, но и к сдавлению чувствительных нервов, к механическим раздражениям нервно-мышечных образований, что проявляло себя болями, невозможностью находиться в вертикальном положении, передвигаться, то есть делать все то, что обычный человек постоянно многократно делает в течение всей своей жизни день за днем, не замечая.

Устранить все эти неблагоприятные и тяжелейшие проявления в Лериной болезни можно было, придав позвоночнику утраченные им жесткость, прочность, надежность, устойчивость к вертикальным нагрузкам, свойственные нормальному позвоночнику человека.

Люди, страдающие паралитическим сколиозом, давно привлекали мое внимание, и причина тому – трудности, которые возникали при лечении таких больных. По моим наблюдениям, обычная задняя костно-пластическая стабилизация позвоночника (сращение отдельных позвонков в единое костное образование укладыванием на дужки позвонков костных саженцев – трансплантатов) не приводила к ожидаемым результатам. Возникавший в результате такой операции задний костный мост, который, по мысли авторов этой операции, должен был вернуть больному позвоночнику утраченные им качества, не выдерживал падавших на него вертикальных нагрузок, живая костная ткань, образовывавшая этот костный мост, в отдельных местах рассасывалась, что вновь приводило к возникновению неустойчивости позвоночника, невозможности противостоять вертикальным нагрузкам и возврату – рецидиву – деформации.

Длительные наблюдения за пациентами с паралитическими формами сколиотической болезни, поиски и размышления, а также накопленный к тому времени клинический опыт убедили меня в том, что благоприятный эффект при лечении пациентов с паралитическими сколиозами может быть получен только при условии костного сращения в области дужек и тел позвонков, то есть путем создания переднего и заднего костного моста предварительно как можно более выпрямленного позвоночника. К тому времени мною была разработана многоэтапная операция лечения паралитических форм сколиотической болезни, которая успешно была осуществлена у целого ряда пациентов.

Я убедился в том, что позвоночник человека, лишенный хотя бы частично удерживающей и подкрепляющей его мускулатуры туловища, сносно, удовлетворительно может выполнять свою опорную функцию только при условии создания из отдельных костных позвонков сплошного костного монолита, мощной костной колонны, способной противостоять постоянно падающим на нее вертикальным нагрузкам, именно – костного монолита, полученного в результате широкого костного спаяния отдельных сегментов позвоночника – позвонков – и в области их тел, и в области дужек. Достигается это четырехэтапным оперативным лечением.

Во время первого этапа обнажаются задние отделы поясничного, верхнекрестцового и нижнегрудного отделов позвоночника. При помощи специальных металлических конструкций, построенных по принципу домкрата, растягивается обнаженный отрезок позвоночника, исправляется искривление. Помимо этого, дистрактор – так называют эти металлические конструкции (дистрагировать – растягивать!) – придает позвоночнику жесткость, прочность, устойчивость. К сожалению, этими качествами дистрактор обладает временно – металл и живая костная ткань не могут длительно сосуществовать мирно. Испытывая постоянное давление в местах контакта дистрактора с позвоночником, костная ткань подвергается резорбции – рассасыванию, что в свою очередь приводит к ослаблению и расшатыванию дистрактора. Несколько месяцев полезной работы дистрактора и используются для создания более надежного, чем металлический, костного заднего моста. С этой целью на обнаженные дужки и отростки позвонков на всем протяжении обнаженных отделов позвоночника укладываются костные саженцы, которые за несколько месяцев «вживутся» в материнскую костную ткань позвонков и объединят их в единый костный блок.

В настоящее время мы, врачи-хирурги-ортопеды, располагаем различными по конструкции видами дистракторов, позволяющими одновременно воздействовать на различные отделы и отрезки позвоночного столба. Если пациент имеет достаточный резерв жизненных сил и его состояние позволяет, то одновременно дистрагировать можно весь позвоночник и на протяжении всего позвоночника осуществить посадку костных саженцев. Этим сократится один этап операции, что позволит сэкономить около года времени. На целый год меньше находиться в больничных стенах! Целый год, отвоеванный для жизни вне больницы. Это ведь очень важно! Но, к сожалению, такой объем оперативного вмешательства не всегда посилен пациенту.

Спустя 6-8 месяцев осуществляется второй этап оперативного лечения. Обнажаются передние отделы крестца и поясничных позвонков, на этих костных образованиях позвоночника формируется продольный паз, стенками которого служит обнаженная кровоточащая губчатая кость тел позвонков, и в этот паз укладываются костные трансплантаты – саженцы, которые путем вживания в материнскую кость сформируют передний костный блок.

После этих двух этапов оперативного лечения, занимающих в среднем полтора-два года, базис позвоночного столба, его основа – крестец и поясничный отдел становится единым костным монолитом, объединенным спереди и сзади костными мостами, как бы слившими отдельные позвонки в единый костный блок.

В процессе третьего этапа осуществляется исправление и спаяние грудного отдела позвоночника сзади, для чего обнажаются остистые отростки и дужки грудных позвонков и на них укладываются костные саженцы.

В процессе четвертого этапа обнажаются тела грудных позвонков, в них формируется паз, в который укладываются костные саженцы. Еще полтора-два года постельного режима, внешнего онеподвиживания при помощи больших гипсовых корсетов и массы других житейских неудобств. Но другого выхода нет! Или длительное, весьма тяжкое для пациента своей продолжительностью, необходимостью многомесячного постельного режима, сопряженного с определенным риском, лечение или бесперспективная инвалидность, прогрессирующее с возрастом калечество и уродство.

Второй и четвертый этапы оперативного лечения особенно сложны и связаны с повышенным хирургическим риском. Трудность заключается в необходимости обнажения передних отделов пояснично-крестцового отдела позвоночника, что само по себе сложно. Если же учесть, что в процессе второго этапа обнажаются передние отделы поясничных позвонков и крестца не просто позвоночника, а позвоночника тяжелобольного, не имеющего нормальной, свойственной ему формы и нормальных взаимоотношений с прилежащими к нему ответственными анатомическими образованиями, позвоночника искривленного и деформированного, то станет понятной трудность этого этапа оперативного лечения. Не менее сложны и обнажение через грудную клетку передних отделов грудных позвонков и хирургические манипуляции на них из-за тех же причин – искривления позвоночника, тяжкой деформации позвонков и нарушения их нормальных взаимоотношений с сердцем, легкими, пищеводом, трахеей, грудной аортой, верхней полой веной и целой системой нервных проводников. Если к этому добавить значительное снижение рабочих возможностей сердца и легких у таких пациентов, то еще очевиднее станут те трудности, с которыми сталкивается хирург-ортопед при выполнении этого этапа операции.

Помимо чисто технических сложностей возникает и весьма непростая проблема морального характера, когда приходится сталкиваться с пациентами, подобными Лере. Нужно быть абсолютно уверенным в своей врачебной правоте, в том, что все другое, все прочие методы лечения окажутся бесполезными и несостоятельными, чтобы предлагать для лечения больного ребенка столь длительный по времени, связанный с повторяющимися оперативными вмешательствами, а следовательно, и многократными введениями в наркозный сон, метод лечения. Эти проблемы и сложности морального характера порождаются не только той ответственностью, которую возлагает на себя врач-хирург, решаясь на подобное лечение, не только той внутренней борьбой, которую он ведет сам с собой, многократно мысленно обсуждая все «за» и «против» подобного метода лечения, той безмолвной дискуссией, результат которой определится и станет достоверным только через много лет, когда окончательно выявится эффект проделанного лечения, но и необходимостью убедить родителей больного ребенка в целесообразности, обязательности и оправданности столь длительного, сложного и моментами рискованного лечения.

Особенно трудно ответить на вопрос родителей больного ребенка: «А все ли будет хорошо, все ли закончится благополучно?» Ведь они, родители маленького пациента, чаще всего не знают, что хирургия сегодняшнего дня еще, к великому сожалению, не свободна от случайностей и несчастий. Наслышанные об успехах современной медицинской науки вообще и достижениях хирургии в частности, о чем довольно часто и порой недостаточно ответственно вещают радио, телевидение, газеты и журналы, люди иллюзорно считают медицину всесильной и всемогущей, а хирургию – избранным разделом медицинской науки и верхом совершенства медицины. Поэтому люди, приходящие к хирургу, не представляют всех тех осложнений, а порой и риска, с которыми связаны хирургические методы лечения. Они считают лечение гарантированным и абсолютно верным и поэтому с большим удивлением и неверием встречают ответ о вероятности осложнений, возможности неблагоприятного и даже трагического исхода лечения.

Очень сложно в этой ситуации положение врача-хирурга. С одной стороны, следует убедить родителей больного ребенка в необходимости оперативного метода лечения, а с другой стороны, нельзя скрыть от них вероятность, пусть очень редкую, исчисляющуюся сотыми или тысячными долями процента, осложнения и даже гибели пациента.

Меня всегда удивляет вопрос о проценте благоприятных исходов при том или ином методе оперативного лечения, который не столь редко задается врачу-хирургу родственниками пациента. Еще более нелепым выглядит этот «процент» благоприятных и неблагоприятных исходов в устах врача, пытающегося этими процентами убедить пациента или его родственников в относительной безопасности операции. Статистика хороша для отчетов и научных разработок. А вот когда за этой тысячной долей процента стоит или, вернее, стоял человек, которого не стало после предпринятого оперативного лечения, никакая самая благоприятная, самая оптимальная статистика не помогает.

Никогда не нужно показывать родителям пациента или самому пациенту предстоящее оперативное лечение и его результаты в розовом свете. Родственники пациента должны знать истину. Этого правила я придерживаюсь всегда.

С родителями Леры было проще. Оба врачи по специальности, и мать и отец, они прекрасно понимали всю сложность предстоящего лечения и не задавали никаких вопросов. С такими родителями врачу-хирургу всегда легче и проще. Но в моем представлении такое поведение родственников пациента или самого пациента не только не уменьшает ответственности врача за судьбу своего пациента, а наоборот, если это вообще возможно, повышает эту ответственность своим абсолютным доверием.

Итак, вопрос о характере предстоящего Лере лечения был решен. Оставалось осуществить его на деле.

Всякое оперативное лечение требует предварительной подготовки. Лишь когда врач-хирург вынужден активно вмешиваться в ход течения болезни пациента по экстренным, неотложным показаниям, подготовка во времени сводится к минимуму. Просто в этих случаях нет времени на подготовку. Полыхающее пламя болезни лишает и врача и пациента даже этого ничтожного преимущества. Операции же, осуществляемые в плановом порядке, подобные Лериным, не только позволяют, но и обязывают провести самую тщательную и скрупулезную предоперационную подготовку, чтобы до минимума свести вероятность и реальность операционных и послеоперационных осложнений. Несмотря на то, что заботами Лериных родителей-врачей состояние ее сердца, легких и других внутренних органов, кожных покровов, консистенция мышц и других мягких тканей были хорошими настолько, насколько они могут быть хорошими после той тяжкой болезни, которую перенесла Лера, и последствий, оставленных этой болезнью, все же больная девочка нуждалась в весьма серьезной и длительной многоплановой предоперационной подготовке. В первую очередь, надо было подготовить сердечную и легочную системы Леры. Ведь испытания предстоят нелегкие. Сначала – операционные перегрузки, потом – длительная неподвижность – гиподинамия…

Когда в Центре подготовки космонавтов тренируют будущих покорителей космоса, для них устраивают такую «проверку на прочность»: укладывают в постель на 15 дней. Полная неподвижность. Только 15 дней, и человека перестают держать собственные ноги, настолько неестественно и трудно для организма неподвижное состояние. А Лере предстоит лежать не 15 дней, а больше. Много больше.

И вот начинаются лечебные тренировки. Сначала они весьма кратковременны, затем постепенно удлиняются. И так каждый день. Много дней. Лера учится дышать в положении лежа на спине, лежа на животе… Может возникнуть вопрос – неужели этому надо учиться? Ведь это так просто. Лег и дыши. Просто – здоровому человеку.

Просто – человеку, который по желанию может изменить положение своего тела, просто – человеку, который не должен лежать в строго заданном положении. А вот человеку больному, человеку с неполноценной дыхательной и сердечной системой это не просто. А у Леры и сердечная и дыхательная системы неполноценны.

Искривлен позвоночник и неполноценны сердце и легкие! Отчего это? Какая взаимосвязь? Ведь это совершенно не связанные, казалось бы, между собою и не зависимые друг от друга системы!

Искривление позвоночника неизбежно влечет за собою деформацию ребер, что, в свою очередь, нарушает гармоническое строение грудной клетки, в полости которой размещаются сердце и легкие. По мере прогрессирующего искривления позвоночника увеличивается деформация ребер, что и приводит к образованию реберного горба по выпуклой стороне искривленного позвоночника и западанию ребер по его вогнутой стороне. Легкие больного, особенно легкое на стороне реберного горба, оказываются зажатыми в узкой щели между искривленными ребрами и искривленным, обращенным своей выпуклостью в эту сторону позвоночником. На противоположной стороне легкое находится в несколько лучшем положении, но и его возможности расправиться и наполниться вдыхаемым воздухом ограниченны. И это при каждом вдохе и выдохе. Час за часом. День за днем. Год за годом. Постепенно легочная ткань становится более плотной, менее воздушной. Мельчайшие ее сосуды – капилляры – сдавливаются этой уплотняющейся легочной тканью, становятся менее проходимыми для протекающей по ним крови. Правому желудочку сердца становится все труднее продвигать кровь по легочным капиллярам уплотнившейся ткани легкого. Час от часу, день ото дня, месяц от месяца, год от года сердцу приходится затрачивать все больше и больше усилий, осуществлять все больше и больше работы, чтобы обеспечить органы и ткани необходимым количеством кислорода. Это приводит к тому, что правая половина сердца увеличивается в объеме – гипертрофируется. Сердце становится больным, «бычьим» – как называют такое сердце в нашей научной литературе. Это чрезмерно большое сердце парадоксально. Казалось бы, чем больше сердце, тем оно мощнее, выносливее и полноценнее функционально. В действительности это не так. Такое сердце имеет весьма низкие функциональные показатели и часто работает на пределе. Достаточно минимальной перегрузки, незначительного увеличения работы, и такое сердце окажется несостоятельным, неспособным обеспечить столь необходимое для жизни человека передвижение крови в организме. Тогда плохо. Особенно плохо, если это возникает во время операции или вскоре после операции.

Вот для того, чтобы этого не случилось, чтобы предупредить сбои в работе Лериного сердца, и проводится его подготовка к предстоящим испытаниям. Специальной подготовки требуют и легкие. Из-за имеющейся деформации грудной клетки их дыхательная поверхность уменьшена. Для того чтобы обеспечить организм Леры кислородом, ее легкие должны дышать чаще, работать с повышенной нагрузкой – тогда они в какой-то степени покроют дефицит в кислороде. Подготовкой можно несколько увеличить дыхательную поверхность легких, и тогда частота дыхания уменьшится – исчезнет одышка.

После операции Лере придется долго – днями, неделями, месяцами – лежать в одной позе, в одном положении. И это требует навыка, тренировки. И это. И многое другое. Какое-то время после операции Лера будет жить в отличных от привычных, ранее свойственных ей условий. Чтобы Лере было легче и во время операции и в послеоперационном периоде, проводится предоперационная подготовка.

С удовлетворением и даже с удовольствием наблюдаю за Лерой. Она стойко переносит все эти трудности. Не только стойко, но весело, я бы даже сказал – радостно. У нее очень четко распределено время. И лечение. И разговоры с соседями по палате. И смех. И чтенье. И учеба по школьной программе. И учеба сверх этой программы. Лера учит языки. Она уже свободно читает и говорит по-английски. Углубляя свои знания в английском языке, Лера одновременно овладевает немецким. А из разговора с нею я узнал, что она планирует и французский, и итальянский, и испанский.

С интересом общаюсь с этой девочкой. Она много читает. Мне интересно говорить с ней, слушать ее. Общенье с ней обогащает. Я с интересом слежу, как Лера становится притягательным центром большой палаты, больше того, в этой палате почти всегда находятся «гости» – больные из других палат клиники. И день ото дня этих «гостей» становится все больше и больше. С изумлением и интересом они слушают ее! Как блестят их глаза! Сколько в них любознательности!

И так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.

И каждый день постель. А в постели – жесткой, с очень тоненьким, почти условным матрацем – лежа на спине или на животе. И больше никак. Только два положения. А как же хочется повернуться на бок, но этого делать нельзя. Запрещено. Если повернулся, то нарушил лечебный режим. А нарушение лечебного режима чревато неприятностями прежде всего для лечащего врача – врача палаты, в которой лежит Лера. Подвести его, доставить ему неприятность она не вправе. Но не это главное. Главное – как можно лучше подготовить себя к операции. И это Лера прекрасно понимает.

Режим дня очень строг. Время уплотнено до предела, а нужно все успеть.

Длительный массаж мышц всего тела. Этим хорошо овладела Лерина мама, которая все время находится неотлучно у постели дочери. Часами она массирует тельце девочки в дополнение к процедуре массажа, которую каждый день проводит специальная массажистка.

Дыхательная гимнастика для легких. Много, несколько сотен раз, ртом надувается камера футбольного мяча. Надувается воздухом, который сразу же выпускается. Казалось бы – бессмысленный, ненужный труд. Но с каждым надуванием камеры форсированно дышат легкие Леры – они работают на пределе. И так раз от разу, постепенно они увеличивают свою «жизненную емкость» – предельное количество воздуха, которое Лера может выдохнуть. Чем эта жизненная емкость больше, тем лучше работает дыхательная система человека, тем совершеннее доставка кислорода тканям и органам, тем полноценнее обмен ненужной углекислоты на необходимый организму Леры живительный кислород.

Чтобы как-то оживить эту однообразную и монотонную процедуру надувания и выпускания воздуха, футбольная камера заменена на большущего разноцветного, весело улыбающегося резинового дельфина. Дельфин вносит в эту лечебную процедуру элемент игры. Это разнообразит утомительную, но совершенно необходимую работу и развлекает девочку.

А затем – лечебная гимнастика. Упражнения для всех групп мышц туловища Леры. Это крайне важно. Крайне необходимо, во-первых, потому, что многие Лерины мышцы неполноценны. Чтобы свести эту неполноценность к минимуму и возвратить мышцам максимально возможную остаточную работоспособность, их следует систематически, постоянно, упорно тренировать, только тогда они сохранят рабочий тонус. Во-вторых, Лере прописан постельный режим. А это значит, что ее организм испытывает голод по привычным ей физическим нагрузкам, движениям, ходьбе. Лера живет в состоянии гиподинамии – пониженной подвижности. Гиподинамия вредна человеку. Человек должен совершать какой-то необходимый минимум работы, минимум движений. Без этого замедлятся, расстроятся обменные и другие процессы жизнедеятельности. Чтобы избежать этого, Лера и занимается лечебной гимнастикой. Опять-таки лежа. Опять-таки – в постели. Длительно. Упорно. Настойчиво. Пока не устанет. Пока не почувствует, что поработала вдосталь.

А затем – влажные обтирания всего тела. И очень короткий отдых. И все это – лежа. И не только это. Абсолютно все, что должен делать человек на протяжении дня, все – в постели. В большой палате, где много глаз, ушей, лиц… И при этом не упростить свое отношение к происходящему. Остаться физически и духовно опрятной. Не потерять уважения к себе и к людям!

Это только лечебные процедуры. А школьные занятия. Ведь Лера и учится. Каждый день обычные школьные уроки с учителями, которые приходят в палату. И «домашние» задания. И сочинения. И рисование. Все, что положено по школьной программе. А Лера еще занимается языками. На это уходит масса времени. И еще – чтение. И так каждый день. Без перерывов, без скидок на недомогание и плохое самочувствие, на усталость и настроение.

Близится время, когда можно будет считать предоперационную подготовку завершенной. В пользу этого свидетельствует и состояние, и внешний вид Леры, и ее духовный настрой. Все это подтверждается объективными фактами и данными: улучшением состава крови, увеличением «жизненной емкости» легких, электрокардиографическими показателями и данными многих других исследований, которые ежедневно проделываются.

Вот и намечен день операции – первой операции из четырех, которым должна подвергнуться Лера. Будто бы обычная для меня операция, обычная из тех, которые производятся повседневно в моей клинике. А я неспокоен, не «в форме». Это расплата за мое необычное отношение к Лере. Видимо, помимо своей воли, не осознав этого, я позволил себе принять большее участие в Лериной судьбе, большее – чем положено врачу. Видимо, не зря говорят, что врачу-хирургу следует возводить неприступную стену между собой и своими пациентами, чтобы уберечь свое сердце. Несомненно, это справедливо. В процессе операций, в процессе лечения, в наиболее ответственные моменты течения болезни, в периоды критических состояний голова и сердце хирурга должны быть свободны от чувств к своему пациенту. Только трезвый анализ происходящего с больным человеком, а не с Лерой, Петей или Машей, позволит врачу-хирургу принять правильное, порой единственно правильное решение, чтобы отстоять угасающую жизнь. Все эмоции и чувства – потом, после того, как поправится пациент и жизни его не будет угрожать опасность. Тогда можно дать свободу чувствам! Незаметно для себя я перешел в своих отношениях, в своих чувствах дозволенную границу. Я слишком привязался к Лере. И вот расплата. Расплата своим сердцем.

Не могу поверить, что первый этап оперативного лечения Леры позади, что она уже в послеоперационной палате под бдительным наблюдением моих верных и добрых помощников, что на этот первый раз все завершилось благополучно. А меня все еще давит груз пережитого. Неимоверная усталость – не столько физическая, сколько духовная…

…Леру привезли в операционную на каталке. Спокойную, полусонную от предварительно введенных лекарств. Вот ее переложили на операционный стол. Вот в вену введены лекарства – так называемые мышечные релаксанты – вещества, которые вызывают паралич всей поперечно-полосатой мускулатуры, после чего человек уже не может дышать самостоятельно, без помощи.

Вот в дыхательное горло – трахею – введена резиновая трубка, которая соединена с автоматически работающим дыхательным аппаратом. Он, этот аппарат, дышал за Леру, его моторы заменяли выключенные дыхательные мышцы. Многолетний опыт, накопленный во всем мире, показал, что искусственное дыхание аппаратом при выключенных мышцах более полноценно, чем собственное дыхание находящегося в состоянии наркозного сна человека.

По двум прозрачным пластмассовым трубкам, соединенным с иглами, введенными в вены обеих Лериных рук, вводились растворы белковых препаратов, которые должны были увеличить в объеме количество крови, циркулирующей в Лерином организме, и вызвать некоторое разведение ее – делюцию. Таким образом вызывается искусственное разведение крови – гемоделюция. Так как это разведение происходит в короткое время, то это «острая гемоделюция». После того как в кровеносное русло Леры было введено около двух литров белковых препаратов, из вен в специальные стерильные сосуды было изъято столько же частично разведенной крови. Этим самым без уменьшения количества циркулирующей в организме крови было заготовлено около двух литров Лериной же крови, которой возмещалась кровопотеря в процессе операции.

Есть ли смысл в такой манипуляции? Несомненно. Этот новый способ восполнения кровопотери в процессе хирургических операций только-только завоевывает «права гражданства». В нашей клинике он применяется уже давно. Он освоен и усовершенствован, применительно к нуждам моих пациентов с болезнями позвоночника, инициативой и трудом моего первого помощника – врача-анестезиолога. Этот метод имеет огромные преимущества перед рутинным, привычным и общепринятым методом восполнения кровопотери консервированной донорской кровью. Основное преимущество этого метода в том, что разведенная кровь вследствие уменьшения своей вязкости имеет возможность с большей скоростью продвигаться в мельчайших кровеносных сосудах оперируемого человека, что дает возможность значительно лучше обеспечить живые клетки организма кислородом и другими необходимыми веществами. Выражаясь специальным языком, можно сказать, что улучшается микроциркуляция крови. А от микроциркуляции, в конечном итоге, и зависит энергообеспеченность и жизнеспособность тканей и органов. Но это не все. Гемоделюция исключает возможность образования тромбов в сосудах, а это значит, что после операции не возникает тромбоэмболии – закупорки просвета сосудов сгустками крови где-нибудь в отдалении от места операции – в легких, тканях мозга, в сердце – перенесенным током крови тромбом – сгустком крови. Что это действительно так, свидетельствует опыт моей клиники в течение последних трех лет. После того, как была введена в повседневную практику гемоделюция, ни одного осложнения в виде тромбоэмболии у оперированных мною пациентов не наблюдалось. Но и это не все. Вливание донорской крови в определенном проценте случаев таит в себе опасность заражения пациента так называемым вирусным гепатитом – вирусным заболеванием печени. Хотя эта опасность в последние годы специально проводимыми пробами и сведена к минимуму, но все же она существует. Гемоделюция полностью исключает эту вероятность. Наконец, гемоделюция – это огромное количество сбереженной донорской крови, которая может быть использована там, где ничто другое не может заменить ее. Наконец, гемоделюция более выгодна экономически.

Беспомощное Лерино тельце было повернуто и уложено на операционный стол спиной кверху. Большим разрезом, охватывающим почти всю протяженность Лериного туловища, рассечены мягкие ткани и обнажены задние анатомические структуры позвонков. После того, как тщательнейшей препаровкой они выделены из окружающих мышц, выявились искривления деформированного позвоночника…

Сейчас все уже позади. Операция завершена. А этот жестоко исковерканный позвоночник стоит перед моими глазами, и я никак не могу ассоциировать его с Лерой, с этой удивительно милой и обаятельной девочкой. Как это сковывало меня во время операции и мешало действовать уверенно! Может быть, по этим, а может быть, и по другим, чисто специальным, техническим причинам, операция шла очень трудно. Никак не закреплялся дистрактор. Этот миниатюрный домкрат, который на время оставлен в организме Леры, я никак не мог установить в нужном положении – его верхняя ножка при раскручивании смещалась и не растягивала позвоночник. С большим трудом после многократных попыток мне удалось добиться исправления формы поясничного отдела Лериного позвоночника…

Наверное, кое-кто осудит меня за излишние откровения. Скажут, что не стоит столь открыто, в неспециальной литературе говорить о существующих в хирургии трудностях и сложностях. А мне представляется, что пропаганда медицинских знаний у нас идет слишком однобоко. Мы всегда говорим лишь о наших достижениях, об успехах. Все верно. Успехов и достижений у нас много. Но ведь есть и нерешенные проблемы, и трудности, и сложности. Порой, к великому сожалению, допускаются и ошибки. Ведь если представлять, что всего этого нет, то откуда же берутся неудачи и осложнения? Мне думается, что люди должны все понимать и знать о трудностях, с которыми врач сталкивается в своей работе. Это позволит более трезво оценивать возможности врача, правильнее относиться к возможностям современной медицинской науки…

Ну, а потом все было проще и шло, как обычно. Прямо на глазах тяжко деформированный поясничный отдел позвоночника Леры значительно выпрямился. Он приобрел свойственную ему в норме протяженность и в значительной степени стал напоминать позвоночник нормального человека. С боковых поверхностей остистых отростков, полудужек, суставных отростков была снята наружная плотная костная оболочка и обнажена подлежащая губчатая кость. На эту кровоточащую губчатую кость я уложил множество небольших костных саженцев, взятых из крыла подвздошной кости. Они наподобие черепицы покрыли всю обнаженную поверхность губчатой кости и промежутки между отдельными позвонками, тем самым создав сплошной каркас для новообразованной костной ткани, которая будет распространяться по ним из материнского ложа – так называют обнаженную кость пациента, на которую укладывают, которая воспринимает костные саженцы – трансплантаты. Поверх этих саженцев я ушил мышцы, фасции, наконец – кожу. Наложил повязку. И все… Все это было. Все это в прошлом. А усталость навалилась на меня всей своей тяжестью именно сейчас, когда все уже позади. А для Леры этот этап лечения ее болезни оказался самым легким. Она спала. Вот еще один из парадоксов моей работы…

Время после операции текло быстро. Лера очень легко справилась с теми сдвигами, которые были вызваны в ее организме оперативным вмешательством. Сказалась хорошая подготовка, которая осуществлялась на всем протяжении Лериной болезни ее родителями и непосредственно перед операцией в клинике.

Четыре месяца после операции Лера пролежала на спине в так называемой гипсовой кроватке. Этим ласковым названием обозначен гипсовый слепок, по форме соответствующий задним контурам тела человека. Эта кроватка создает покой для пациента, который в нее уложен, так как исключает возможность каких-либо движений в стороны. Еще имеется передняя кроватка, в которой пациент лежит в положении на животе, лицом вниз. И в таком положении неделями и месяцами приходится находиться моим пациентам.

Несмотря на перенесенное вмешательство, за исключением только первых десяти послеоперационных дней, Лерин режим дня не изменился. Опять массаж, только уже не всего тела, а ног, рук и тех отделов туловища, которые не были затронуты оперативным вмешательством. Опять дыхательная гимнастика, даже более интенсивная, чем в предоперационном периоде, чтобы не только нормализовать работу легких, но предотвратить послеоперационные осложнения в виде воспаления легких – пневмонии. И лечебная гимнастика, но уже только руками и ногами, – туловище должно быть абсолютно неподвижным. И уроки с учителями по школьной программе. И «домашние» задания. И занятия сверх школьной программы. И английский язык. И немецкий язык. И чтенье специальной и художественной литературы. И телевизор. И радиопередачи. И участие в общепалатных беседах. И бесконечные рассказы, во время которых Леру слушали с затаенным дыханием. И все это – девочка, перенесшая только-только тяжелейшую операцию!

А ее друзья – пациенты самых различных возрастов, от раннего детского до юношеского… С каким обожанием они смотрели на Леру! Сколько преданности, заботы и восхищения, а нередко и самой искренней любви было в этих взглядах. Не первый раз я подмечаю изумительный такт и внимание со стороны моих маленьких пациентов. Как же тонко они чувствуют перемены в состоянии своих соседей по палате, особенно тех, кто подвергся оперативному вмешательству или сложному методу обследования, подчас не менее сложному и трудному, чем сама операция. Как же трогательна их забота о своих соседях – товарищах по несчастью! Ну, а Лера – это особый случай! Она – их всеобщая любимица, и каждый из них стремится как-то выразить ей свое внимание, преданность и любовь.

Незаметно пролетели четыре месяца – тот минимальный срок относительного покоя, который необходим, чтобы костные саженцы освоились на «материнской почве» – костной поверхности Лериного позвоночника – и образовали пусть еще недостаточно прочный, но сплошной костный мост. По истечении этого времени Лера была закована в большой гипсовый корсет, охватывающий все ее туловище и бедра. В этом корсете она не может сесть, встать на ноги, повернуться в постели. И так еще целых шесть месяцев. Родителями в этом громоздком корсете Лера была увезена домой, в Ленинград.

А через шесть месяцев опять клиника. Опять путешествие из Ленинграда в Новосибирск в большом гипсовом корсете, лежа на спине. Это, видимо, единственный случай в практике Аэрофлота, когда одному пассажиру на один билет разрешается занимать три места. Для того, чтобы Лера могла лететь лежа, в первом ряду первого салона убирались перегородки и ее укладывали на образованное таким образом ложе. Полет проходил в декабрьскую стужу, и где-то на промежуточном аэродроме самолет задержали. Все пассажиры ушли в аэровокзал, а Лере с родителями разрешили остаться в самолете. На декабрьском морозе с ветром самолет постепенно стал охлаждаться, и холод проник в салоны. Леру укутали всеми попавшимися под руку одеяниями и моторными чехлами, растирали ей кисти рук, лицо, стопы. И когда казалось, что выхода уже нет, командир экипажа самолета досрочно запустил моторы – только для того, чтобы согреть Леру. Факт, говорящий о многом…

Контрольное обследование, проведенное после снятия гипсового корсета, показало, что процесс «вживания» костных саженцев идет нормально, что образовался довольно выраженный костный массив, спаявший задние отделы отдельных позвонков в единый костный блок. Обследование показало, что металлический домкрат, оставленный в организме Леры, продолжал удерживать позвоночник в нужном положении.

А сколько было радости от возможности помыться в ванне и поплескаться в воде. Ведь целых шесть месяцев Лера была лишена такого удовольствия.

И опять предоперационная подготовка ко второму этапу оперативного лечения. Опять дыхательная гимнастика и массаж. Все, как в первый раз…

Вторая операция, несмотря на сложность, во много крат превышающую техническую сложность первой операции, прошла для меня без особых эмоциональных последствий. А Лера перенесла ее так же хорошо, как и первую. И опять четыре месяца на спине. И опять большой гипсовый корсет. И опять путешествие в Ленинград…

А еще через шесть месяцев, по возвращении в клинику, подготовка к третьему этапу, и еще один – третий этап оперативного лечения. Во время этого этапа вышележащий грудной отдел Лериного позвоночника был выпрямлен до нужных параметров и соединен костными саженцами. И опять четыре месяца неподвижного пребывания в постели. И опять лечение и упорная работа…

Наконец, наступил тот знаменательный день, когда мы провожали Леру домой после завершающего четвертого этапа оперативного лечения.

Три с половиной года длились эти этапы. Три с половиной года мужества и воли девочки, превращавшейся в подростка. В плане чисто лечебном за эти три с половиной года позвоночник Леры был выпрямлен в нужной и доступной степени. Спаянный на всем протяжении передним и задним костным блоком, он превратился в прочную костную колонну, способную в лучшей степени, чем ранее, противостоять вертикальным нагрузкам. За эти три с половиной года Лера возмужала. Она с отличием окончила девятый класс. Она выучилась свободно читать и говорить по-английски. Она достигла больших успехов в изучении немецкого языка. Ее глаза стали еще более глубокими и мудрыми.

Лера осваивала свое новое положение – она заново училась стоять и ходить. После трех с половиной лет строгого постельного режима и четырех операций при ослабленных бывшей болезнью руках и ногах это было трудно. Очень трудно… И опять на помощь пришли воля и мужество этой удивительной девочки… Упорно. Шаг за шагом. Еще один шаг. Еще… Еще… Еще… Каждый шаг не просто шаг, но и шаг к выздоровлению. Шаг к полноценной жизни… Шаг от болезни к здоровью. Ох как трудно давались эти шаги с помощью костылей, с трудом удерживаемых слабенькими руками. Шаги ногами с ослабленными мышцами и неустойчивыми суставами. Трудные шаги на пути к выздоровлению. И все это совмещалось с учебой в ответственном десятом классе… А каким вниманием со стороны сверстников и школьных учителей была окружена эта девочка! Казалось – весь педагогический состав занят Лерой, казалось, что все ее сверстники, друзья и товарищи заняты только ею. Во время моих кратковременных пребываний в Ленинграде я видел все это своими глазами.

Гостеприимная, очень уютная, трехкомнатная квартира на третьем этаже одного из ленинградских проспектов. В ней лучшая комната предоставлена в распоряжение Леры и ее друзей. Заботами Лериных родителей все сделано в доме с учетом нужд Леры. Не в ущерб интересам семьи, не уходя в болезнь дочери, эти преданные своему ребенку люди удивительно просто, мудро и внешне легко делали все для больной дочери. Они сумели воспитать удивительно цельного, доброго, общительного, трудолюбивого, расположенного к людям человека, привили ей вкус к знаниям, и, казалось, никогда не будет утолена жажда этих знаний, знаний не поверхностных, а глубоких, основательных, твердых. Они сумели привить ей вкус к жизни, а сделать это было непросто для девочки, с раннего детства пораженной тяжелейшим недугом. Они воспитали в ней честность, принципиальность, выдержку, благожелательность, чувство дружбы и товарищества…

В распоряжение девочки было предоставлено все, посильное этим людям. И это не испортило девочку, она не выросла себялюбивой и эгоистичной. Все лучшее, что имела семья, принадлежало Лере. И прекрасная библиотека. И магнитофон. И телевизор. И транзисторные радиоприемники… И всегда радушная атмосфера, доброжелательная встреча всех, кто приходил к Лере. А у Леры почти каждый день друзья. То поодиночке. То по двое. То трое. А то и всем классом. И для всех ласка, внимание, добрая улыбка. Застолье тут же у Лериного ложа, на котором девочка проводила все время, когда не стояла или не пыталась ходить.

Школа окончена с золотой медалью. Избран институт – Лера хочет совершенствовать свои знания в иностранных языках. Несмотря на золотую медаль, предстоит трудный конкурс за право учиться в прославленном ленинградском вузе. И Лера упорно готовится. Она много занимается, но вокруг нее по-прежнему друзья, подруги, товарищи. Она – главный консультант у своих сверстников по всем вопросам.

Поездки на консультации по предстоящим экзаменам. Для всех это просто, а для Леры это – воля, мужество. Ходит она плохо. И вот задолго до назначенного для консультации часа начинается спуск по лестнице с помощью отца. Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой. И все с улыбкой, несмотря на неимоверные трудности, несмотря на струящийся градом пот. И трудно. И временами больно. И неимоверная усталость. А надо. Опять шаг. Опять ступенька. И так до подъезда, к автомашине. А в институте консультации проводятся на четвертом этаже. И опять шаг за шагом вверх по лестнице. И опять ступенька за ступенькой. И опять каждая ступенька – мужество, воля. И все с улыбкой. Окружающие не должны видеть, что ей трудно, что ей порой невмоготу… А потом опять вниз по лестнице из института и вверх по лестнице домой.

Экзамены позади. Выдержав трудный конкурс, Лера стала студенткой. И потянулись годы учебы.

Лера училась хорошо, легко. Большой запас знаний и ранее приобретенная эрудиция позволили ей не только без напряжения усваивать вузовский материал, но и располагать достаточным резервом времени для дополнительной работы сверх программы. Продолжается совершенствование знаний в английском языке. Освоен немецкий язык – настолько хорошо, что Лера ловит себя на том, что временами мыслит на немецком, а это уже показатель весьма хороших знаний.

И вот Лера – студентка второго курса, на который она перешла с отличными отметками… Вот и второй курс позади. Лера – лучшая студентка на курсе. Она всегда в гуще друзей. Все так же ее дом полон сверстниками и товарищами.

А каждое посещение института – это большой труд, большое мужество, большая воля. И шаг за шагом по лестнице вниз, по лестнице вверх…

Теперь Лера уже взрослая. Давно окончен институт. Овладев, в дополнение к английскому и немецкому, испанским, итальянским и французским языками, Лера работает. И работу она избрала себе по душе. Выросшая в семье морского офицера, Лера очень полюбила море. Может, еще и потому, что оно с детских лет было недоступно ей, как другим, здоровым детям.

Лера работает с морскими лоциями. Без любви к морю и без знания языков работать с ними нельзя…

ЖЕНА ХУДОЖНИКА

На протяжении более чем шестнадцати лет с восхищением и радостью я слежу за судьбой этой женщины. Вот в газете появился очерк о ней. Вот в другой газете мелькнуло ее имя. Вот ей посвящается большая телевизионная передача. Вот о ее работе говорят по радио. Вот она – участница художественной выставки. Вступив уже в пятое десятилетие своей жизни, она все еще молода и энергична. Подвижная и быстрая, с фигурой подростка, и совсем седая. С большими лучистыми и ясными глазами – такими молодыми и счастливыми – на лице, тронутом сеточкой морщин. С доброй улыбкой и молодым звонким голосом. Такой представляется она мне, такой воспроизводит ее моя память.

Впервые я узнал о ней, как о жене художника. Но она не только жена художника, она сама художница, занимающаяся резьбой по дереву. Но не только это интересовало меня в ней, хотя она – отличный мастер. Не менее привлекательно ее большое человеколюбие и стремление отдать себя служению людям, которые для нее представлены ватагой «трудных» мальчишек и девчонок, ватагой «неисправимых». А эта женщина своим очарованием легко «укрощает» эту ватагу и превращает «трудных» и «неисправимых» в обычных, порой весьма добрых и отзывчивых, а порой и талантливых мальчишек и девчонок, которые так привязаны к ней, что, когда приходит неизбежная пора расставания, это превращается в трагедию для них.

Многие десятки таких бывших «трудных» подростков обязаны ей светлой жизнью, открытием таланта в себе, нахождением единственно любимой профессии.

Она еще и жена и мать. Она – тот центр, вокруг которого объединена и живет эта интересная, дружная и талантливая семья. Она создала в своем доме удивительный уют и благожелательность. Благодаря ей этот дом открыт для всех, кто хочет войти. Почти всегда в нем много ребят – друзей и соклассников сына-подростка, ее студийцев или их друзей. Порой является целая ватага. И все встречают радушный прием, заботу и внимание. А в иные дни, определенные жизненными событиями этого удивительно приятного содружества, в этом доме торжественно, весело и радостно – всем скопом, еле умещающимся в квартиру, отмечают праздник.

И в мастерской мужа ею создана атмосфера уюта, интереса к жизни, несколько торжественной благожелательности. Занятая по горло домом и своей студией, жена художника и здесь успевает навести порядок и создать удивительно непринужденную, приятную обстановку. Она – первый советчик мужа в его делах. Нет сомнения, что и дочь обязана ей своим призванием и талантом. Дочь тоже художница, совершенствующая свое мастерство в палехском искусстве.

И всякий раз, когда я встречаю эту женщину, я испытываю радость от общения с ней…

А встретились впервые мы шестнадцать лет тому назад при довольно трагических для нее обстоятельствах. Позвонил мне мой товарищ, профессор-хирург, и попросил принять участие в судьбе жены его доброго знакомого, художника по профессии. Наше первое знакомство состоялось в приемном отделении клиники, куда муж принес ее на руках.

Беда настигла эту молодую женщину внезапно. Она всегда считала себя здоровой. И действительно никогда, кроме простуды, ничем не болела. Около года тому назад родила сына, по ее словам, чудного мальчика, которого, видимо, как и все матери, безумно любила. Наклонившись ночью над его кроваткой, она внезапно почувствовала резкую стреляющую боль в пояснице, отдающую в обе ноги. И быстро нарастающую слабость в обеих ногах. И постепенно исчезновение движений в них.

Уже при первом осмотре пациентки в приемном отделении было выявлено нарушение нормальной кожной чувствительности на ногах – местами чувствительности не было совершенно, местами она была значительно снижена. И болевая. И тактильная. И температурная. Была отчетливо снижена и сила мышц в ногах, выявлена легкая болезненность в нижнем поясничном отделе позвоночника и легкое искривление его в сторону.

Я заподозрил острый разрыв поясничного межпозвонкового диска с его выпаданием в сторону позвоночного канала и сдавлением выпавшими массами «конского хвоста» – конечного отдела спинного мозга – как следствие поясничного межпозвонкового остеохондроза – дистрофического поражения одного из анатомических образований позвоночного столба – поясничного межпозвонкового диска.

Болями в пояснице, порой отдающими в одну или обе ноги, люди страдали испокон веков. Возникновение этих болей связывали с простудой или инфекцией. В большинстве случаев боли проходили после относительного покоя или кратковременного пребывания в постели, различных растираний, чая с малиной, а позже – аспирина. Для тех же случаев, когда боли не проходили, когда болезнь принимала длительный и затяжной характер, появлялась слабость в ногах, нарушалась нормальная работа некоторых внутренних органов, искали другое объяснение причин болезни. Лишь в начале нашего столетия было обнаружено, что в некоторых случаях у пациентов, страдавших болями в пояснице, вблизи спинномозговых нервных корешков имеются хрящевидные округлые или овальные образования величиной от просяного зерна до крупной горошины. Не зная истинного происхождения этих хрящевых образований, врачи того времени считали их хрящевыми опухолями, которые якобы по мере своего роста сдавливают эти нервные корешки и вызывают вышеупомянутые боли и другие расстройства. Лишь в тридцатых годах нашего столетия, благодаря работам Шморля и его учеников, была разгадана истинная причина возникновения этих хрящевых образований и суть происходящего при возникновении так называемых поясничных радикулитов (название совершенно неправильное и неверное). Радикулит – значит воспаление корешка, в данном случае спинномозгового. Это название отражает то старое и неверное представление о причине возникновения поясничных болей, которое имело место в далеком прошлом. После работ Шморля, дополненных целым рядом исследований в различных странах мира, стало очевидным, что в основе так называемых поясничных «радикулитов» лежат изменения, которые претерпевает поясничный межпозвонковый диск. Так как межпозвонковые диски имеются и в грудном и в шейном отделах, то боли, связанные с изменениями в межпозвонковых дисках, могут возникать и в грудном и в шейном отделах. Что же это за межпозвонковый диск, который может причинить столь тяжкие беды человеку? Для чего он существует и отчего из полезного и нужного анатомического образования превращается в причину недугов и болезней?

Позвоночник человека – орган сегментарный. Он состоит из отдельных костных образований – позвонков. У нормально развитого человека имеется семь шейных позвонков, двенадцать грудных и пять поясничных. Кроме того, имеется пять крестцовых и четыре или пять копчиковых. Крестцовые и копчиковые позвонки не разделены на отдельные костные сегменты, а образуют крестцовую и копчиковую кости. Каждый из позвонков, будь то шейный, грудной или поясничный, построен по однотипной схеме. Он напоминает собою как бы костный перстень, имеющий мощное бобовидное тело, две полудужки, сзади в месте своего слияния образующие непарный остистый отросток, по два поперечных и по четыре суставных отростка. Только первый и второй шейные позвонки по своему строению отличаются от описанной выше схемы. Наложенные друг на друга, расположенные по вертикали, костные позвонки и образуют позвоночный столб человека. Позвоночные отверстия – пространства, Ограниченные дужкой сзади и с боков и задней поверхностью тела спереди, – при наложении друг на друга образуют позвоночный канал, в котором располагается спинной мозг и окружающие его образования. Каждая пара позвонков путем соединения соответствующих суставных отростков образует так называемые истинные суставы позвоночника, кпереди от которых образуется небольшое, чуть вытянутое межпозвонковое отверстие. Через эти отверстия слева и справа от спинного мозга выходят нервные спинномозговые корешки, которые осуществляют связи спинного мозга с периферией. Но ведь если просто наложить. отдельные позвонки друг на друга, то они рассыплются! Что же удерживает их друг около друга? Благодаря чему, каким анатомическим структурам они объединены в единый прочный орган опоры и движения человека, в становой хребет человеческого тела? Объединяются позвонки целой системой прочных мягкотканных образований, названных связками. Как показывает само название, эти прочные соединительнотканные образования, прикрепляясь к смежным позвонкам, связывают их в единое целое. Связки состоят из соединительнотканных коллагеновых, эластических и клеточных структур. В различных связках превалируют различные образования. В так называемых желтых связках, соединяющих дужки позвонков, превалируют эластические волокна, которые придают связкам высокую эластичность и желтый цвет. Во всех прочих связках превалируют коллагеновые структуры. Помимо связок отдельные позвонки удерживаются друг около друга еще и особыми анатомическими образованиями, уже упоминавшимися мною, – межпозвонковыми дисками. Так они названы потому, что расположены между телами смежных позвонков. Каждый межпозвонковый диск одной своей поверхностью соединяется с нижней поверхностью тела вышележащего позвонка, а другой поверхностью – с верхней поверхностью тела нижележащего позвонка. Прикрепляясь к телам двух смежных позвонков, межпозвонковый диск и удерживает их друг около друга, позволяя одному телу двигаться относительно другого, почему его и называют еще своеобразным суставом позвоночника, или полусуставом. В действительности же анатомически это не сустав, поскольку в нем нет соответствующих суставу структурных анатомических образований. Хотя движения между позвонками, которые допускаются одним межпозвонковым диском, и не велики, суммарный объем движений всех межпозвонковых дисков, а их в позвоночнике человека двадцать три, довольно значительный. О его величине можно судить по тому, насколько человек может согнуть и разогнуть свое тело. При этом движутся и межпозвонковые суставы. Если в силу каких-то причин движения в межпозвонковых дисках блокированы, то человек не может согнуться и разогнуться. Следовательно, помимо удержания одного позвонка относительно другого, межпозвонковый диск все-таки служит и своеобразным суставом. Но этим его значение в организме человека не ограничивается. Он несет еще третью весьма важную функцию – функцию совершеннейшего биологического амортизатора. Эта последняя функция особенно важна для человека, который единственный из всех существ животного мира, встав на задние ноги, занял прямое – ортостатическое положение.

Итак, межпозвонковый диск в позвоночнике человека несет три весьма существенные нагрузки.

Как же межпозвонковый диск устроен? Он состоит из двух гиалиновых хрящевых пластинок, фиброзного кольца и мякотного или, как его называют, пульпозного ядра. Гиалиновые пластинки состоят из так называемого гиалинового хряща – из того же хряща, которым покрыты суставные концы всех костей человека. Внешне они представляют собою плоско-вогнутые образования, которые наподобие перевернутых часовых стекол вставлены в соответствующие обращенные друг к другу поверхности тел смежных позвонков. Эти две гиалиновые пластинки соединены между собой фиброзным кольцом, представляющим собою цилиндр из очень прочной фиброзной ткани, которое одним своим концом крепится к краям тела вышележащего, а вторым – к краям тела нижележащего позвонка. Гиалиновые пластинки как бы герметизируют этот цилиндр. Содержимое этого цилиндра – мякотное ядро – представляет собою желеобразную массу, состоящую более чем на 90 процентов из воды, в этой массе в виде широкопетлистой сети проходят редкие и тонкие коллагеновые тяжи, а между их петлями встречаются отдельные хрящевые клетки. В центре мякотного ядра этих тяжей и клеток очень мало. По мере приближения к периферии, к внутренней поверхности фиброзного кольца, их становится больше. Желеобразная масса пульпозного ядра обладает гидрофильностью – способностью жадно поглощать и удерживать около себя воду. Это свойство мякотного ядра приводит к тому, что пульпозное ядро всегда имеет хорошо выраженный тургор – упругость. Фиброзное кольцо представляет собою как бы специальную растянутую пружину, которая стремится все время преодолеть это растяжение. Так схематично устроен межпозвонковый диск в поясничном отделе позвоночника, где он выражен наиболее ярко.

Теперь представим себе два позвонка, соединенные между собою соответствующими связками и залегающим между их телами межпозвонковым диском, так как именно эти образования составляют рабочую единицу позвоночника – позвоночный сегмент. Какую же работу и каким образом осуществляет этот позвоночный сегмент?

Фиброзное кольцо межпозвонкового диска стремится все время сблизить нижнюю поверхность тела вышележащего позвонка с верхней поверхностью тела нижележащего позвонка. Этому противостоит мякотное ядро с его высокой упругостью. Между силами фиброзного кольца и силами тургора мякотного ядра существует физиологическое равновесие, которое и удерживает тело вышележащего позвонка от тела нижележащего позвонка на определенном расстоянии и не дает им сблизиться до контакта. Если бы этого не было, то при каждом движении человека тела его позвонков, соприкасаясь друг с другом, издавали бы звук наподобие того, который издают испанские кастаньеты.

При существующем в норме физиологическом равновесии между упомянутыми выше силами смежные поверхности двух позвонков как бы катаются на сверхпрочном шарикоподшипнике. При сближении передних краев смежных поверхностей тел позвонков образуется угол, открытый кпереди, при сближении задних краев этих поверхностей – угол, открытый кзади. В первом случае туловище человека сгибается кпереди, во втором разгибается кзади. Тела позвонков движутся синхронно с суставными отростками, образующими истинные суставы позвоночника. При сгибании эти суставные отростки расходятся, как мы говорим – реклинируются, что приводит к увеличению вертикального диаметра межпозвонковых отверстий, через которые проходят спинномозговые корешки. При разгибании эти суставные отростки сходятся – инклинируются, что приводит к уменьшению вертикального диаметра межпозвонковых отверстий. Если степень инклинации выражена достаточно значительно, то может возникнуть ущемление спинномозговых корешков в межпозвонковых отверстиях.

Приняв вертикальное, ортостатическое положение, человек тем самым обрушил на свой позвоночник значительные нагрузки, которые постоянно воздействуют и на межпозвонковые диски. Особенно велики эти нагрузки, когда человек сидит, их величина несколько меньше, когда человек стоит, и они исчезают полностью, когда человек лежит. Пока межпозвонковые диски «здоровы» и нормально функционируют, они уверенно противостоят этим вертикальным нагрузкам, преобразуя их в горизонтальные и распределяя на все диски. Вертикальные нагрузки, дойдя до мякотных тел соответствующих дисков, трансформируются ими и направляются под прямым углом к вертикали в сторону фиброзных колец, которые своей эластикой и прочностью противостоят им и гасят эти силы. Если же «здоровье» межпозвонкового диска ухудшилось и внутреннее давление в нем уменьшилось, то такой межпозвонковый диск под воздействием вертикальных нагрузок несколько сжимается, что приводит к снижению его высоты с неизбежно следующей за этим инклинацией суставных отростков. А, как уже упоминалось выше, инклинация суставных отростков приводит к уменьшению вертикального диаметра межпозвонковых отверстий. Мало этого. Под влиянием вертикальных нагрузок при снижении тургора фиброзное кольцо прогибается кнаружи наподобие плохо накачанной автомобильной шины. Прогибание его кпереди и в стороны проходит без особых неприятностей, а вот прогибание в задних и задне-боковых отделах может привести к неприятностям, и порой значительным, если это выпятившееся фиброзное кольцо (мы говорим, что произошла протрузия диска) сдавит спинномозговые корешки.

Почему же столь рационально и целесообразно устроенный межпозвонковый диск вдруг теряет свои качества и «заболевает»? Почему из столь необходимого и весьма полезного образования он превращается в источник болей, страданий и недуга?

Хорошо известно, что любая деталь самой совершенной машины, изготовленная из самых прочных материалов, со временем изнашивается и подлежит замене. «Детали» человеческого организма, к сожалению, не снабжены запасными частями и заменить их нечем. Видимо, этим следует объяснить сверхвысокую приспособляемость и выносливость тех живых тканей, из которых построено человеческое тело, их способность компенсировать возникшую при длительной работе изнашиваемость. Все это целиком и полностью относится к тканям, образующим межпозвонковый диск. К сожалению, период компенсаторных возможностей человеческого организма ограничен возрастными параметрами. По нашим данным, уже где-то в начале третьего десятилетия жизни человека эти компенсаторные возможности начинают исчерпываться. Применительно к тканям межпозвонкового диска этот начальный период декомпенсации заключается в целом ряде изменений, которые возникают в нем. Раньше всего начинаются химические изменения в тканях мякотного ядра, которое внешне пока еще остается прежним. Эти ранние химические изменения приводят к нарушению свойства гидрофильности ткани, образующей мякотное ядро. Оно становится менее жадным к воде, менее способным удерживать воду около себя. Это приводит к тому, что мякотное ядро межпозвонкового диска становится более сухим. Тургор его снижается. Оно теряет прочность. По мере высыхания пульпозного ядра его масса уменьшается. Оно начинает крошиться на отдельные глыбки. Из гомогенной субстанции пульпозное ядро превращается в крошковатую массу, неспособную выполнять предназначенную ей функцию. По мере усыхания массы пульпозного ядра тургор его все больше и больше снижается и, наконец, исчезает полностью, тогда межпозвонковый диск теряет возможность восстанавливать свою высоту.

Дело в том, что и нормальный межпозвонковый диск под влиянием длительных вертикальных нагрузок уменьшается в высоте, а это приводит к сближению тел двух смежных позвонков, между которыми он залегает. Эта потеря высоты ощутима настолько, что сказывается на росте человека. К вечеру рост становится на 1,5-2 сантиметра меньше, чем утром. Это происходит вследствие некоторой дегидратации – обезвоживания – мякотного ядра межпозвонкового диска и уменьшения его тургора. Однако при нормальном функционировании межпозвонкового диска достаточно ночного отдыха, во время которого с позвоночника снимаются вертикальные нагрузки, чтобы масса пульпозного ядра, гидратируя тканевую жидкость, восстановила свой тургор и высоту.

Изменения в мякотном ядре диска происходят не изолированно, они влекут за собой дистрофические изменения фиброзного кольца и гиалиновых пластинок. Фиброзное кольцо теряет свою прочность и эластичность. Это приводит к тому, что под воздействием внутридискового давления в фиброзном кольце возникают трещины и разрывы, через которые могут выпадать наружу, за пределы межпозвонкового диска, массы мякотного ядра. Так возникает грыжа межпозвонкового диска, при которой выпавшие массы мякотного ядра, в зависимости от величины и локализации разрыва, могут сдавить спинномозговые корешки или один корешок, или собственно спинной мозг. Если при описанной выше протрузии – выпячивании межпозвонкового диска, – возникающей от прогибания кнаружи его фиброзного кольца, сдавление корешка динамично и зависит от степени вертикальных нагрузок на такой «плохо накачанный» диск, то при грыже сдавление корешка стабильно сохраняется, так как спонтанно, самопроизвольно грыжа диска «вправиться» не может.

Гиалиновые пластинки тоже подвергаются изменениям, они изнашиваются, растрескиваются, становятся ломкими, через их разрывы массы пульпозного ядра могут проникать в толщу тела позвонка, образуя в нем своеобразные хрящевые узелки, которые приводят к болезненному состоянию.

Так как межпозвонковые диски работают синхронно с истинными суставами позвоночника, то, по мере развития дистрофических изменений в межпозвонковом диске, в суставах также наступают аналогичные изменения, приводящие к истончению хряща, покрывающего поверхности, к исчезновению их ровной зеркальной поверхности, к изменениям в толще подлежащей кости.

Из совершеннейшего биологического амортизатора диск и работающие с ним синхронно истинные суставы позвоночника превращаются в разболтанное, плохо работающее устройство. Такие изменения претерпевают все межпозвонковые диски в процессе старения человека. Однако если этот возрастной физиологический процесс протекает постепенно, длительно во времени, то человеческий организм успевает адаптироваться, приспособиться к этим вновь возникшим условиям, и хотя в межпозвонковом диске произошли значительные изменения, болезни не возникает… Но если в процессе развития этих дегенеративных изменений в межпозвонковом диске под влиянием неосторожного движения, внезапной вертикальной нагрузки, простуды, охлаждения, иногда даже чихания и смеха эти дистрофические изменения быстро увеличатся – ну, скажем, внезапно произойдет разрыв фиброзного кольца и выпадание большого количества масс мякотного ядра, – тогда инволютиновый – возрастной – процесс превращается в болезнь, которая внешне и проявляет себя болями в пояснице, в ноге или одновременно – и в ноге и в пояснице. Если выпадание масс мякотного ядра было массивным, то возникает более тяжелое проявление болезни в виде одно- или двухстороннего паралича, как это было у жены художника.

Описанные боли в пояснице или ноге, или, еще раз повторяю, в ноге и пояснице одновременно, могут порождаться самыми различными анатомическими субстратами и изменениями в области межпозвонкового диска, или вернее – позвоночного сегмента. Значит, одинаковая совершенно по клиническим проявлениям болезнь по сути своей может возникнуть от различных причин. Что это действительно так, убедительно показал шведский ученый Карл Гирш. Волонтерам (добровольцам) с помощью шприца и тонкой иглы он вводил в полость истинных суставов позвоночника раствор поваренной соли. Такая манипуляция приводила к немедленному возникновению сильных болей в пояснице, в ноге, а у ряда добровольцев и в пояснице и в ноге одновременно, болей, аналогичных тем, которые наблюдаются у пациентов с грыжами межпозвонковых дисков. Это наблюдение К. Гирша оказалось весьма важным. Оно показало, что не только грыжи диска могут вызвать сумму симптомов, характерных для болей в ноге и пояснице, – синдром люмбоишиалгии. Различные ситуации в измененном межпозвонковом диске могут привести к проявлению болезни. Следовательно, в каждом отдельном случае мало констатировать наличие дистрофических изменений в межпозвонковом диске. Важно выяснить те непосредственные причины, которые вызвали болезнь.

Заподозренный мною острый разрыв фиброзного кольца поясничного межпозвонкового диска с массивным выпаданием масс мякотного ядра основывался на внезапно возникшем неполном параличе ног у молодой и совершенно ранее здоровой женщины. Мои предположения следовало объективировать и подтвердить неоспоримыми данными, что в последующем должно было стать основой для оперативного вмешательства.

Этим и отличается работа врача-хирурга от работы врачей других специальностей. Если врач-терапевт ошибся в характере заболевания и назначил несоответствующее болезни лечение, которое не дало желаемого результата, то врач может это лечение заменить другим и в конце концов помочь пациенту. Лечебная процедура у врача-хирурга – это оперативное вмешательство, и ненужное, напрасно проделанное, оно может принести человеку значительный вред, порой непоправимый. По этой простой причине врачу-хирургу нужен всегда очень точный диагноз, а хирургу-ортопеду в особенности, потому что чаще всего он, хирург-ортопед, производит сложные и большие операции, порой операции повышенного хирургического риска, не по жизненным показаниям. Вот и жена художника, о которой я рассказываю, если диагноз подтвердится обследованием, должна подвергнуться операции на позвоночнике для того, чтобы избавиться от болей и восстановить движения в ногах, чтобы стать здоровой. Но имеющаяся у нее болезнь не угрожает ее жизни непосредственно, сейчас. Если ее не оперировать, она останется инвалидом. Но зато ей не будет сделана операция, связанная с риском для жизни.

Врач-хирург не имеет права на ошибку. Его ошибка дорого обходится пациенту. Врач-хирург как сапер в бою. Но в отличие от сапера, всю жизнь в бою. В бою за здоровье своих пациентов…

Жену художника поместили в клинику. Началось клиническое обследование – изучение организма пациентки, тех отклонений, которые возникли в нем под влиянием болезни, чтобы по ним – по этим отклонениям – определить суть болезни, ее материальную сущность. Для этого я должен был четко и ясно ответить себе по крайней мере на три вопроса: действительно ли возникшая болезнь связана с межпозвонковым диском? Если с диском, то с каким именно? Какие изменения в межпозвонковом диске привели к возникновению болезни?

Только совершенно достоверные ответы на эти вопросы позволят мне понять суть возникших патологических изменений в организме больной, и я смогу составить четкий и рациональный план лечения.

Трудности распознавания болезней позвоночника заключаются в том, что, как я уже говорил выше, многие болезни протекают с признаками – симптомами, во многом похожими друг на друга, почти аналогичными. Эти признаки могут отличаться друг от друга очень тонкими нюансами, порой неуловимыми и доступными только весьма опытному, много повидавшему врачу. Боли в пояснице, слабость в ногах, расстройство чувствительности в них, потеря движений – все то, что возникло у жены художника, в своей основе может иметь самые различные причины – и разрыв дегенерированного диска, и опухоль, и воспалительный процесс в спинном мозге, позвоночнике, околопозвоночных тканях. Причиной жалоб могут быть самые разнообразные заболевания, протекающие на значительном отдалении от кажущегося места болезни и не зависящие от позвоночника. Поэтому-то и возник самый первый вопрос. Хоть он и первый, но далеко не самый трудный. Ответ на него я получу, осмотрев пациентку, наблюдая за нею, проводя клиническое и рентгенологическое обследование.

Наблюдение за больной – ежедневные осмотры, проверка функции больного органа – убеждает меня в том, что болезнь исходит из нижнего поясничного отдела позвоночника. Именно здесь кроется причина страданий пациентки. За это говорит целый ряд совершенно неоспоримых местных признаков. Для подтверждения и детализации этих клинических данных проведено рентгенологическое обследование. Вот передо мною шесть больших рентгеновских снимков, на которых изображен костный скелет поясничного отдела позвоночника. В своем обиходе мы называем такие снимки спондилограммами, что позволяет одним словом дать представление о том, что это «рентгеновские снимки позвоночника». Это экономно и удобно. На спондилограммах четко и ясно отображаются только костные структуры позвоночного столба. Связки, межпозвонковые диски и другие мягкотканные образования на обычных рентгеновских снимках не видны. Их состояние, характер возникших в них изменений и другие интересующие врача вопросы выясняются по тем изменениям, которые происходят в смежных позвонках и «пустоте», которую, применительно к рентгеновскому снимку, мы называем «межпозвонковым пространством». Эта «пустота» – межпозвонковое пространство – и есть рентгеновское отображение межпозвонкового диска. Вот на рентгеновских снимках я вижу, что поясничный межпозвонковый диск, расположенный между четвертым и пятым поясничными позвонками, значительно сужен. На спондилограмме хорошо видно, что нижняя часть тела четвертого поясничного позвонка и верхняя часть тела пятого поясничного позвонка имеют более плотную костную структуру, чем другие отделы этих тел: в этих местах тень на рентгеновской пленке более плотная, густая. Мы, врачи, говорим, что здесь кость склерозирована. А это неоспоримый, совершенно достоверный признак выраженного дистрофического процесса в межпозвонковом диске, залегающем между телами этих двух позвонков. В данном случае склероз кости – ее уплотнение – верный признак снижения жизнедеятельности кости и нарушения ее кровоснабжения. Это свидетельство того, что в данном отделе позвоночника костная ткань тел позвонков испытывает перегрузки, что привело к нарушению ее нормального функционирования. У верхнего края тела пятого поясничного позвонка определяется костный выступ – разрастание кости в форме небольшого крюка или, вернее, скобы. Этот костный вырост расположен строго перпендикулярно по отношению к длинной оси позвоночника. Это важно, потому что встречаются и другие разрастания костной ткани, исходящие из тел позвонков, но расположенные параллельно длинной оси позвоночника. Костные разрастания, обнаруженные у жены художника, свидетельствуют о том, что ее четвертый межпозвонковый диск не в состоянии полноценно удерживать четвертый и пятый позвонки друг около друга, что они смещаются один относительно другого по горизонтальной плоскости, чего не бывает в нормальном позвоночнике человека при полноценных межпозвонковых дисках. Следовательно, это признак разболтанности, изношенности диска, признак его несостоятельности.

Несостоятельность диска подтверждается и тем, что тело четвертого – вышележащего позвонка на полтора-два миллиметра сдвинуто кзади. Это тоже верный признак неполноценности диска. На спондилограммах, произведенных в три четверти, в так называемых косых проекциях, отчетливо видно уменьшение вертикального размера межпозвонкового отверстия, – того самого отверстия, в котором проходит нервный корешок. Это значит, что он ущемлен или может оказаться ущемленным в этом отверстии. А ущемление спинномозгового корешка приводит к болям в том отделе ноги, к которому идет этот корешок, или к извращению, снижению, а также полному исчезновению чувствительности. И, наконец, так называемые функциональные спондилограммы – рентгеновские снимки, сделанные в положении крайнего сгибания и крайнего разгибания, – тоже свидетельствуют о неполноценности четвертого поясничного диска, так как в положении крайнего разгибания тело четвертого поясничного позвонка еще больше смещается кзади. Вот такую довольно обширную информацию я получил при чтении спондилограмм. Но этого мне мало. Полученная информация лишь свидетельствует о том, какой диск поврежден болезненным процессом.

Теперь мне очень важно узнать, какие изменения произошли в этом большом диске. Для этого следует прибегнуть к дискографии – контрастному рентгеновскому исследованию, заключающемуся в том, что в заподозренный диск вводится рентгеноконтрастное вещество – вещество, которое задерживает рентгеновские лучи, чтобы получить соответствующее отображение на рентгеновской пленке. Это уже диагностическая операция, так как ввести рентгеноконтрастное вещество в середину диска я могу только путем пункции – прокола диска длинной иглой, насаженной на шприц. Через эту иглу, кончик которой войдет в центр межпозвонкового диска, и будет введен раствор контрастного вещества. Этот раствор, пропитав ткани, позволит определить форму диска и возникшие в нем изменения.

Проведенное таким образом исследование дало очень важные сведения. Оно наглядно и убедительно показало, что четвертый поясничный межпозвонковый диск не только подвергся тяжким изменениям, но что задне-наружная стенка его фиброзного кольца разорвана и в нее выпало большое количество масс мякотного ядра, измененного дистрофическим процессом. Это заключение было сделано на основании того, что контрастное вещество широкой темной полосой виднелось ниже места его введения. Ко времени окончания дискографии были готовы и все необходимые анализы. Можно было приступить к обобщению полученных данных – данных наблюдения за пациенткой и клинических осмотров, специального ортопедического и рентгеновского обследования и, наконец, информации, полученной от исследования крови, мочи и спинномозговой жидкости.

При болезнях позвоночника и спинного мозга исследование спинномозговой жидкости совершенно обязательно. По своим пациентам я знаю, что среди людей бытует представление о какой-то опасности, якобы существующей при проколе позвоночника для взятия спинномозговой жидкости. Это представление совершенно неправильное и необоснованное. Процедура эта совершенно безопасная и не таит в себе никаких угроз здоровью человека, если, конечно, она выполнена, как положено. Но ведь и обычная пища, которую мы повседневно едим, если она не приготовлена, как положено, принесет не пользу, а вред.

Полученная информация позволила ответить на все три вопроса, что мне было столь необходимо. Стало совершенно очевидно, что возникшие у жены художника болезненные проявления связаны с поясничным межпозвонковым диском, что поражен болезнью четвертый поясничный диск, что дистрофические изменения привели к внезапному разрыву фиброзного кольца диска и выпаданию большого количества масс мякотного ядра в позвоночный канал. Это привело к сдавлению и раздражению нескольких спинномозговых корешков, образующих «конский хвост» спинного мозга. Возник этот разрыв остро, внезапно, в тот момент, когда молодая мать нагнулась над кроваткой ребенка…

Повседневно я сталкивался с пациентами, страдающими поясничными болями. Тысячи их прошли перед моими глазами за эти годы. Ко мне попадают лишь те из них, кто не получил облегчения от длительного и многократного лечения на курортах, в физиотерапевтических кабинетах, отделениях и лечебницах, а также неврологических больницах. И всегда поражает меня будничность и обыденность обстоятельств, при которых наступает эта болезнь, будничность и обыденность рубежа, с которого люди в последующем ведут счет: до болезни и после болезни… До… и после…

Вот, казалось бы, совершенно здоровый человек чихнул… И новый отсчет времени! Вот, казалось бы, совершенно здоровый человек утром, проснувшись, встал с постели… И новый отсчет времени! Вот человек нагнулся, чтобы завязать шнурок на своем ботинке, вот он поднял на руки ребенка, вот он взял в руки сумку с провизией, решив помочь встретившейся на улице пожилой женщине, вот он несколько более поспешно, чем обычно, встал со стула во время работы, вот он внезапно повернул туловище в сторону окликнувшего приятеля, вот его тряхнуло в автобусе на неровной дороге и еще множество подобных «вот»… И новый отсчет времени!

Установленный диагноз болезни требовал немедленных действий. Действия эти диктовались теми изменениями, которые были обнаружены в позвоночнике пациентки. Следовало как можно скорее устранить сдавление «конского хвоста» спинного мозга, освободить спинномозговые нервные корешки. Требовалось извлечь и удалить из позвоночного канала выпавшие туда через разрыв в фиброзном кольце массы мякотного ядра, чтобы устранить компрессию – сдавление содержимого позвоночного канала, нормализовать деятельность спинномозговых корешков, и тогда исчезнут боли, восстановятся утраченные движения и чувствительность в ногах. Но этим настоящего излечения достигнуто не будет. Не будет, несмотря на то, что исчезнут все признаки возникшей болезни. Такое лечение можно сравнить с симптоматическим – направленным на устранение симптомов болезни, а не самой болезни. Такое лечение не устраняет причины, приведшей к возникновению болезни, и не гарантирует от ее рецидива.

Я вспоминаю одного молодого человека, военнослужащего – старшину. Плясун и песенник, хорошо сложенный молодой мужчина был переведен в клинику из нейрохирургического отделения военного госпиталя. Туда он попал из-за внезапно возникших болей в правой ноге и правой поясничной области. Был распознан разрыв фиброзного кольца пятого поясничного диска и выпадание масс мякотного ядра, которые сдавили пятый поясничный и первый крестцовый корешки. Ему была произведена операция удаления грыжи диска. Суть этой операции сводится к тому, что сзади со стороны спины обнажаются остистый и поперечные отростки и дужки позвонков. Через окошко, образованное в лучшем случае в желтой связке, в худшем – путем удаления дужки или дужек позвонков, вскрывается позвоночный канал. «Конский хвост» спинного мозга, окруженный оболочками, отодвигается в сторону. Выделяется пораженный корешок или корешки. От них отделяется и убирается выпавшая масса мякотного ядра, то есть удаляется грыжа диска. На этом операция заканчивается. Достоинство этой операции в ее быстроте, естественно, в умелых руках, – неоднократно я наблюдал, как эта «простая» операция длится часами – и коротком периоде постельного режима пациента после нее. Однако этим и ограничиваются достоинства. Недостатков же эта операция имеет значительно больше. Прежде всего, в процессе такой операции не удаляется весь пораженный межпозвонковый диск и может наступить рецидив грыжи. Во-вторых, в процессе такой операции всегда нарушается анатомическая целостность задних структур позвоночника, имеющих огромное значение в его деятельности. В-третьих, после такой операции не восстанавливаются нормальные анатомические взаимоотношения между двумя позвонками, смежными больному диску.

Вот на третий день после операции старшина при повороте в постели почувствовал внезапную резкую боль в правой поясничной области и в правой ноге. Больше того, он отметил отсутствие движений в стопе – паралич ее. Проведенное обследование показало, что наступило повторное выпадание масс межпозвонкового диска, не удаленных в процессе первого оперативного вмешательства…

Операции по удалению грыжи диска широко практикуются среди нейрохирургов. Мое отрицательное к ним отношение объясняется вышеупомянутыми недостатками. Ведь, в конечном итоге, грыжа диска – это эпизод в течении болезни -межпозвонкового поясничного остеохондроза. Нельзя же вместо того, чтобы лечить саму болезнь, устранить только одно её осложнение.

Я не признаю нерадикальных операций еще и по той причине, что они не столь редко бывают бесполезным вмешательством. Выше я говорил о том, что однотипные синдромы при поясничном межпозвонковом остеохондрозе возникают и при грыже диска и при его протрузии. Вот и представим себе, что у пациента с протрузией диска сзади обнажен и вскрыт позвоночный канал. Смещены оболочки спинного мозга и обнажена задняя стенка межпозвонкового диска – его фиброзного кольца, где должен быть разрыв его и грыжа. А их там не обнаружено. Не обнаружено, несмотря на то, что симптомы сдавления корешка были налицо, что во время контрастного рентгеновского исследования был обнаружен в области этого диска «дефект наполнения». Это вполне закономерно, если хорошо знать причины, вызывающие различные условия для возникновения болей и других признаков сдавления спинномозгового корешка! Ведь протрузия диска – это процесс динамический. Протрузия имеется в то время, когда человек стоит, сидит или каким-либо другим образом нагружает свой позвоночник. Эта протрузия исчезает, если вертикальные нагрузки с позвоночника сняты. А в процессе операции они обязательно сняты. Ведь пациент лежит на операционном столе, да еще находится под действием наркоза или лекарственных веществ, расслабляющих его мышцы. Ничего не будет найдено в процессе такой операции. Рану зашьют. А когда пациент встанет на ноги, то у него вновь появится боль, так как вновь наступит протрузия диска. Вот по этим причинам я не признаю нерадикальных операций и не делаю их.

Если межпозвонковый диск болен, несостоятелен, его нужно убрать, изъять полностью, тела двух смежных позвонков в этом случае сращиваются костной тканью, что гарантирует от возврата болезни. В эту и ранее существовавшую операцию, в свое время, теперь уже много лет назад, я внес элемент новизны, суть которого сводится к тому, что смежные позвонки после удаления больного диска сращиваются друг с другом в нормальных анатомических соотношениях. Эта операция названа «тотальной дискэктомией» с «расклинивающим корпородезом», что значит: полное удаление диска со сращением тел смежных позвонков в положении расклинивания. А расклинивание это крайне нужно, так как при дистрофическом поражении межпозвонкового диска – остеохондрозе – возникает сближение двух смежных позвонков из-за снижения высоты межпозвонкового диска, что и приводит к инклинации – захождению суставных отростков одного на другой, а это, в свою очередь, приводит к уменьшению высоты межпозвонкового отверстия и возможности ущемления нервного корешка.

Операция полного удаления больного диска с последующим расклинивающим корпородезом лишена всех тех недостатков, которые свойственны ранее описанной нерадикальной операции. Правда, она требует более длительного послеоперационного лечения и пребывания в постели в течение трех-четырех месяцев. В этом ее противники видят недостаток, которым и козыряют. А больной человек, не разбираясь во всех этих деталях, естественно, легче склоняется к тому методу лечения, который требует меньшего времени.

На предложенную операцию жена художника и ее муж согласились. Был назначен день операции. Велась необходимая подготовка больной к предстоящему…

Вот наступил назначенный день – обычный операционный день для клиники и необычный – единственный в жизни – для пациентки.

Современная операция – это большой многодневный труд многих людей. Современная операция – это и сложная современная техника. Все должно работать безотказно, своевременно и полноценно. Ни на что не может быть каких-либо скидок. Прежде всего – строжайшая асептика во всем, что приходит в соприкосновение с раной пациента. Следовательно, и белье, которым прикрывается операционное поле, и инструментарий, которым будут манипулировать хирург и его помощники, и наконечник электродиатермического аппарата, которым будет останавливаться кровотечение из мелких сосудов, и все прочие инструменты должны быть обеззаражены. Все это делается накануне. И операционное белье и марля, нарезанная в виде специальных салфеток различной величины и формы, автоклавируются. Кипятится инструментарий. Обеззараживаются приборы. Операционная также стерилизуется: облучается «искусственным солнцем» – мощной кварцевой горелкой. Предварительно пол, стены, потолок операционной моются обеззараживающими растворами.

Рано утром начинается жизнь операционной. Очень рано приходит старшая операционная сестра – она всегда стоит со мной на операциях. Вот уже много лет каждый операционный день мы работаем вместе. Приходят ее помощники – операционные сестры, санитарки, техник по гипсованию – специалист по наложению гипсовых повязок. Проверяются аппаратура и инструментарий. Из стерилизационной доставляют в специальных цилиндрических никелированных барабанах стерильное белье и материалы. Проверяется работа электродиатермии. Включается телевизионная установка, с помощью которой в различных помещениях клиники можно следить за ходом операции на экранах телевизоров, и специальное освещение, без которого невозможно работать хирургу в глубине раны. Проверяются механизмы операционного стола, чтобы во время операции не возникло «сюрпризов». В общем, идет последняя, генеральная репетиция. Переодетая в специальный костюм, «моется» операционная сестра. После обработки рук ее облачают в стерильное белье и маску.

Начинаю «мыться» и я со своими помощниками. Мыться – значит обработать руки, сделать их стерильными. Суть обработки в том, что нужно, помимо чисто механической очистки кожной поверхности рук и особенно кистей и пальцев, обработать кожу так, чтобы закрылись кожные поры, в которых у человека гнездится инфекция. В последние годы предложено огромное количество способов обработки рук хирурга с помощью новейших моющих средств и синтетики. Я и мои помощники придерживаемся старого метода обработки рук, предложенного выдающимся отечественным хирургом академиком Сергеем Ивановичем Спасокукоцким. Руки моют щетками с мылом под теплой проточной водой, а затем – в двух тазиках с раствором нашатырного спирта. Такая обработка придает рукам стерильность в течение двух-трех часов. А так как в процессе операции в промежутках между этапами хирург повторно моет руки, то они остаются стерильными даже в процессе весьма длительных операций.

Мои руки вымыты и высушены стерильной марлевой салфеткой. Дважды я обработал их спиртом, а кончики пальцев и ногтевые ложа смазал настойкой йода. На меня надели стерильные халат, маску, резиновые перчатки. Я облачен к операции. Именно так можно назвать эту весьма ответственную и, я бы сказал, торжественную процедуру. Облачены и мои помощники.

А жена художника уже на операционном столе. Она спит, но еще не тем сном, который нужен мне для операции. Пока мои помощники и я готовимся к операции, врач-анестезиолог готовит больную. Еще накануне вечером она получила медикаменты, которые снизили возбудимость и вызвали желание спать. Сейчас, на операционном столе, ей в вену ввели лекарство, которое почти моментально погрузило ее в сон – осуществлен так называемый вводный наркоз, чтобы больная не ощущала и не осознавала всего последующего, чтобы она «не присутствовала» на своей операции. После того, как больная заснула, в вену через ту же иглу ей ввели так называемые релаксанты – лекарственные вещества, вызывающие паралич поперечнополосатой мускулатуры, в том числе и дыхательной. Этим самым было выключено собственное дыхание больной – теперь без помощи анестезиолога дышать она не может. В трахею пациентки анестезиолог ввел специальную дыхательную резиновую трубку, которая соединена с автоматически работающим дыхательным аппаратом. Теперь лежащая на операционном столе пациентка дышит только за счет работы аппарата. Его механизмы подают в легкие больной смесь кислорода с эфиром и закисью азота. Эта смесь и обеспечивает хороший сон и доставку кислорода, необходимого для поддержания жизни в тканях организма.

Я готовлю операционное поле. Обкладываю его стерильными простынями, которые прикрепляю специальными цапками к коже живота. Хотя боль локализуется в позвоночнике, операционное поле сейчас – стенка живота. К позвоночнику, к больному межпозвонковому диску я подойду спереди, так как этот диск находится в передних отделах позвоночного столба, кпереди от спинного мозга. Только из переднего оперативного доступа я сумею полностью удалить диск, причинивший столько бед жене художника, и осуществить расклинивание смежных позвонков.

Рассечены кожа с подкожной клетчаткой и тоненький прозрачный листок поверхностной фасции – ткани, отграничивающей подкожную клетчатку от глубжележащих тканей. Этот разрез я произвел несколько левее средней, или, как ее называют, белой, линии живота, на которой расположен пупок. Вот засеребрилась передняя стенка влагалища – футляра, в котором расположена левая прямая мышца живота -очень сильная и крепкая мышца, которая спереди прикрывает органы брюшной полости и формирует красивую брюшную стенку нормально сложенного человека. Рассекаю эту переднюю стенку продольным разрезом, аналогичным кожному. Вот показался в глубине раны чудесный рисунок мышечных волокон – этого совершенного двигателя человеческого тела. Вот мышца выделена на всем протяжении своего внутреннего края и специальными хирургическими крючками оттянута кнаружи. Обнажена задняя стенка влагалища. И она рассечена продольно. Эта манипуляция требует осторожности и повышенного внимания, чтобы не рассечь вместе с задней стенкой влагалища прилежащей к ней брюшины – тонкого полупрозрачного пленчатого образования, в котором заключены все органы живота. Осторожными движениями плотно скатанного марлевого шарика, зажатого в корнцанг – специальные хирургические щипцы-держалки, миллиметр за миллиметром отдаляется подлежащая брюшина до тех пор, пока задняя стенка не освобождена на всем протяжении предполагавшегося разреза Таким образом, «пройдена» передняя стенка живота, и я оказался в предбрюшинном пространстве, в пространстве, расположенном кпереди от брюшинного мешка. Сильным винтовым ранорасширителем операционная рана передней брюшной стенки расширена. На моем пути к передним отделам позвоночника лежали брюшина с ее содержимым, левый мочеточник – тонкая мышечная трубка, идущая от левой почки к мочевому пузырю, и крупные предпозвоночные сосуды. Осторожно я отделил боковую и заднюю стенку брюшины от подлежащих тканей поясничной области и вместе с мочеточником отвел их вправо и кпереди. Передо мною предстали во всей своей красе мощные подвздошные артерии и вены, которые в направлении кверху как бы складывались вместе, удваивали свой диаметр и превращались в мощные кровеносные магистрали, всегда вызывающие почтение и трепет даже у очень опытных хирургов. Я бы сказал даже так: чем опытнее хирург, чем больше он имел дело с этими кровеносными сосудами, тем больший трепет и почтение они вызывают у него. И расположены-то они своеобразно: чуть поверхностнее и левее – розоватые эластичные артерии, исходящие из брюшной аорты в месте ее деления; чуть глубже и правее – вишнево-сизые тонкостенные вены, сливающиеся в нижнюю полую вену. А слева вдоль тел позвонков тянется сероватой цепочкой с перехватами пограничный симпатический ствол, заведующий автономной иннервацией многих анатомических образований, в том числе и упомянутых выше артериальных сосудов. Под всеми этими весьма важными анатомическими образованиями и расположен больной диск, к которому я держал путь. Чтобы подойти к этому диску, мне следовало сместить сосуды вправо и освободить переднюю поверхность позвоночника. И я приступил к этой весьма ответственной и, пожалуй, самой сложной манипуляции. Я мог сместить эти сосуды только в том случае, если бы мне удалось освободить их от связей с вытекающими из них и впадающими в них более мелкими сосудами, которые благодаря своему натяжению «привязывали» их к месту. Вены человеческого тела – что речка, текущая к морю – сердцу. Вот появилось несколько тоненьких, величиной с волосок, вен. И текут они, играючи, между тканей. А в них впадают еще более мелкие венозные стволики, делая их уже более объемными. А в эти последние впадают еще более крупные венозные стволы, и эти стволы придают венам, в которые они впадают, большую силу и мощь, пока не образуется крупный магистральный венозный ствол. А артерии, наоборот, текут от сердца к периферии и так же, по описанному выше принципу, делятся на все более мелкие сосуды, пока не превратятся в мельчайшие артериальные разветвления. Вот эти впадающие в вены и исходящие из более крупных артерий стволы и стволики и удерживают на месте, определенном природой, магистральные артерии и вены. Подвздошные сосуды и определены прикрывать переднюю поверхность нижних поясничных дисков и тел нижних позвонков, добраться к которым мне крайне нужно, чтобы вновь вернуть жене художника здоровье. Кропотливая, тонкая работа, работа, которая всегда держит хирурга в повышенном напряжении. Осторожно, педантично, миллиметр за миллиметром я освобождал сегментарные сосуды, впадавшие в магистрали Мне было важно освободить их на протяжении, достаточном для наложения двух нитяных перехватов, завязанных прочным хирургическим узлом. А между этими нитяными перехватами – лигатурами, полностью перекрывавшими просвет кровеносных сосудов, я рассекал сосуды где ножницами, а где и тончайшим глазным скальпелем – столь незначительным по величине было между лигатурами расстояние. Вот выделена, перевязана и рассечена одна веточка, вот вторая, вот третья…

И так до тех пор, пока основные стволы, прикрывавшие диск, стали подвижными, относительно свободными, что позволило сместить их в сторону на один-полтора сантиметра. Этого мне достаточно, чтобы подойти к больному диску.

Сместив сосуды, я сразу увидел его, этот больной диск, угадал по дряблому, запавшему желтоватому фиброзному кольцу, которое отличало его от выше- и нижележащих дисков. При касании пальцами, в отличие от здоровых дисков, отвечавших на это касание упругим сопротивлением, в этом определялось аморфное, мягкое, сминающееся образование. Я помню, что когда были рассечены передняя продольная связка и фиброзное кольцо больного диска, то я провалился в пустоту – в центре диска на месте его мякотного ядра была полость. Так бывает при крайне выраженных степенях дистрофического процесса. Содержимым диска была сминающаяся ватообразная масса, частично заполнявшая межпозвонковое пространство. А большая часть этой массы выпала кзади в разрыв поврежденного фиброзного кольца. Широко раскрыв межпозвонковое пространство, я вычерпал эти выпавшие массы до последней капельки. Работал, пока не удостоверился, что там ничего не осталось. Последние порции тканей оказались как бы окутанными тонкой соединительнотканной оболочкой – своеобразным грыжевым мешком, это доказывало, что выпавшие массы удалены полностью. Затем со смежных поверхностей тел четвертого и пятого поясничных позвонков я удалил гиалиновые и замыкательные пластинки, на всем протяжении открыл губчатую кость тел позвонков. Гиалиновые пластинки, обычно прочные и упругие, надежно связанные с подлежащим костным веществом, легко слущивались большими тусклыми лоскутами, что тоже свидетельствовало о далеко зашедшем болезненном процесее.

Этап «тотальной дискэктомии» завершился. Оставалось осуществить «расклинивающий корпородез». Для этого мне было необходимо заполнить пустоту, образовавшуюся после удаления больного диска, костным саженцем, соответствовавшим по высоте нормальному, не пораженному дистрофическим процессом межпозвонковому диску. Только тогда смежные удаленному диску позвонки – четвертый и пятый поясничные – заняли бы по отношению друг к другу нормальное положение.

А их правильное взаиморасположение привело бы к увеличению до нормальных размеров величины уменьшенных межпозвонковых отверстий, устранило бы сдавление сосудов и нервных корешков в этих отверстиях и все прочие ненормальности, возникшие при инклинации.

Отдельным небольшим разрезом я рассек кожу и подлежащие мягкие ткани над гребнем тазовой кости. Выделил этот гребень и при помощи долот выкроил костные саженцы – кусочки кости нужной формы и размеров. Вот они изъяты и лежат на столе операционной сестры в специальном сосуде. Точно измерены линейкой необходимые размеры саженцев – высота, ширина, глубина, на которую они уйдут в просвет межпозвонкового дефекта. Искусственно увеличена межпозвонковая щель между четвертым и пятым поясничными позвонками за счет переразгибания поясничного отдела позвоночника, для этого приподнят валик операционного стола. Это необходимо, чтобы в просвет пространства можно было внедрить саженец по высоте несколько больший, чем межпозвонковый дефект. Только при соблюдении этих технических условий после устранения переразгибания поясничного отдела позвоночника наступит необходимое расклинивание.

А потом была тщательная ревизия всего операционного поля. Пока я не убедился в том, что кровеносные сосуды, ранее смещенные вправо и кпереди, заняли свое естественное положение и ничто им не угрожает, что мочеточник проходим и содержимое почечной лоханки свободно оттекает по нему в мочевой пузырь, что брюшинный мешок заполнил положенное ему место, что в месте бывшего оперативного вмешательства все в полном порядке, я не ушел из раны. А затем были наложены послойные швы и повязка – свидетельство завершения операции…

Скоро больная очнется от наркозного сна. Проснется, чтобы ощутить блаженство и покой. Покой и блаженство от внезапного исчезновения болей, мучительных и длительных, которые много дней ей сопутствовали.

Вот уже сколько лет я сталкиваюсь с этим удивительным и, казалось бы, парадоксальным феноменом и не устаю поражаться и восхищаться ему. Человек перенес тяжелейшую многочасовую операцию под наркозом.

Он уложен в строго заданное положение и не может самостоятельно, по своей воле изменить это положение. В вены его рук и ног через специальные иглы вводятся лекарства и питательные растворы. А он улыбается. Проснувшись от наркозного сна, мои пациенты сразу же «теряют» ставшие привычными им боли. И несмотря на то, что появились другие ощущения – от наркоза, от операции, от вводившихся и вводимых лекарств, – человек блаженствует.

Эти покой и блаженство пациента – высокая награда врачу за его тяжкий труд.

Текли один за другим послеоперационные дни. Первый и второй – легкие от исчезновения болей. Третий, четвертый – потяжелее от более реального восприятия последствий бывшей операции. Пятый-десятый, принесшие усталость, утомление и раздражение от запретов – нельзя того, другого, третьего. А в последующие дни в обиход шли книги, телевидение. Иногда раздавался смех, иногда разговоры с соседями. А потом жизнь в коллективе целой палаты – целой группы людей, в сердцах которых поселилась надежда на выздоровление и последующее благополучие, людей, жаждущих как можно быстрее вернуться в круг родных, вернуться в свои семьи, к себе домой. Месяц. Второй. Третий. Четвертый. А потом была контрольная спондилография. Мои пациенты – большие специалисты во всех вопросах, касающихся спондилографии. Они знают друг от друга, что контрольная спондилография – преддверие выписки. От нее, от этой контрольной спондилографии, многое зависит – и время выписки, и характер иммобилизации – онеподвиживания позвоночника при помощи гипсового корсета, и сроки ношения корсета, и наставления о поведении дома, и многое другое. Все зависит от контрольной спондилограммы – рентгеновской пленки, на которой отображены воочию те изменения, которые проистекали в месте бывшей операции за эти долгие послеоперационные месяцы, спондилограммы, которая на ближайшие месяцы определит образ жизни.

…Контрольное рентгеновское исследование показало, что процессы «вживления» саженцев в оперированном позвоночнике жены художника идут должным образом, эти саженцы в нужном положении удерживают позвонки. Все эти данные соответствовали и общему состоянию бывшей больной. Кроме исчезновения болей, был и другой положительный симптом: у нее полностью восстановились утраченные подвижность и чувствительность в ноге. В большом гипсовом корсете, не дававшем возможности туловищу, а следовательно, и позвоночнику, совершать даже минимальные движения, пациентка ушла домой. Прошли долгие шесть месяцев. Опять клиника. Опять гипсовая комната, где был снят ставший столь привычным, обыденным и даже немножко желанным корсет, без которого она почувствовала себя неуверенно: беззащитной и уязвимой. Опять контрольная спондилография, которая, в сопоставлении с данными клинического обследования, позволила вынести столь желанный приговор к здоровью, к жизни. И она ушла в жизнь…

С тех пор я больше ни разу не встречался с нею как врач с пациенткой. Она полностью избавилась от своего недуга и стала здоровым человеком. Прошло уже более шестнадцати лет. Порой я встречаюсь с этой женщиной. Меня радует ее жизнелюбие, ее энергия, ее интерес к людям, к своему искусству. Я радуюсь ее фигуре подростка, ее лучистым глазам, обворожительной улыбке, звонкому серебристому голосу. Я радуюсь, что на земле живет такой человек, что судьба свела меня с нею.

Я радуюсь, что в трудные минуты жизни этой женщины своими знаниями и своими руками я смог отвести от нее грозившую ей беду…

ЭХО ВОЙНЫ

Ему было пятьдесят пять лет, когда он впервые обратился ко мне. Он жаловался на некоторое похудание правой кисти и медленно нарастающую слабость в ней. Все в этом крепко сложенном мужчине среднего роста было обычным. Разве только глаза. Пожалуй, они останавливали на себе внимание и запомнились мне какой-то особой, не свойственной мужчине бархатистостью, мягкостью.

При первой нашей встрече Михаил Николаевич рассказал, что тридцать четыре года тому назад на одном из фронтов Великой Отечественной войны, будучи молодым офицером, он вел в атаку свою роту. Пуля обожгла внезапно. Он почувствовал удар в левое надплечье и тут же потерял сознание. Очнувшись через несколько часов в медсанбате, понял, что плохо владеет своими руками и ногами. Часть его тела плохо подчинялась ему, на руках были участки с «мертвой», нечувствительной кожей. Трудно было глотать. Ему сказали, что в результате слепого пулевого ранения ушиблены позвоночник и спинной мозг, что пуля, пройдя левое надплечье и переднюю часть шеи вблизи тел позвонков, чуть задев их, остановилась в тканях правого надплечья кпереди от лопатки, у ее верхнего края. Врачи надеялись, что наступившая недеятельность рук и ног, а также нарушения чувствительности – явления временные и постепенно пройдут. Так оно и случилось. Вскоре рана зажила. Движения в руках и ногах увеличивались и крепли. Исчезли участки «омертвевшей» кожи. Потом он вернулся в свою часть добивать врага…

После демобилизации учился, работал, обзавелся семьей. Считал себя здоровым. Регулярно занимался гимнастикой. Бывшее ранение, казалось, было забыто.

Впервые где-то в возрасте сорока восьми лет – через двадцать пять лет после ранения – он обратил внимание на слабость в правой кисти. Слабость эта была мимолетной – появилась и прошла. И опять все было забыто. А потом эти приступы слабости в кисти и во всей руке стали чаще, длительнее. Вспомнилось ранение, неудаленная пуля в области правой лопатки, бывшая после ранения слабость в руках и ногах. Логика подсказывала, что все дело в пуле. Он обратился к врачу. Рентгеновский снимок подтвердил наличие пули в области правой лопатки, после чего Михаил Николаевич и был направлен ко мне для удаления пули из области нервного плечевого сплетения, как предполагал наблюдавший его в поликлинике врач.

Осмотр пациента не подтвердил предположение направившего врача. Действительно, имело место ранение. Действительно, в правом надплечье «сидит» пуля, в мышцах, а не в нервном сплетении. Однако ведь очень много лет он чувствовал себя хорошо. А тут вдруг – слабость в руке и похудание ее мускулатуры! Я встревожился, так как заподозрил плохое – постепенное перерождение ткани спинного мозга вследствие развившегося шейного межпозвонкового остеохондроза.

Шейный межпозвонковый остеохондроз – заболевание шейных межпозвонковых дисков – в наше время весьма распространен. Он появляется и у мужчин, и у женщин. Считалось, что он заявляет о себе у людей старше пятидесяти лет. Ничего подобного! Он появляется значительно раньше – и после двадцати, и особенно, после тридцати-сорока лет. И сколь же он многолик! Течет по-разному и проявляет себя то просто незначительными болями и усталостью в шее, то тяжелейшими мозговыми синдромами с потерей сознания, обмороками, снижением зрения и слуха! Сотни, нет, пожалуй, тысячи больных с этим заболеванием прошли передо мною, и многих я хорошо помню. Вереницей проходят они перед моими глазами: мой коллега доктор Константинов, тридцатидвухлетняя обаятельная Ирина Николаевна, миловидная, предельно корректная Гелена, Николай Реутов и многие другие.

В деталях я помню их беду, историю их жизни и болезни.

Как-то вечером звонок междугородной телефонной станции оторвал меня от занятий. Звонил доктор Константинов. Он просил меня встретиться с ним по личному делу. Несколько удивленный недомолвками с его стороны, я, конечно, согласился. Мы договорились о встрече в любое удобное для него время.

Доктор Константинов жил в одном из очень больших городов запада нашей страны. Были мы знакомы с ним много лет, встречались на различных хирургических форумах, конференциях. Испытывая друг к другу влечение, подсознательную симпатию, взаимное уважение, мы невольно тянулись друг к другу. При встречах часто проводили вместе время, много беседовали, гуляли. Наши отношения нельзя было назвать отношениями очень близких людей. Мы не были друзьями в истинном и глубоком понимании этого слова. Но нам было приятно бывать вместе. Мы находили интерес в совместном времяпрепровождении.

Я знал доктора Константинова как эрудированного и опытного врача. Он был талантливым научным работником с широкими интересами и огромной эрудицией. Он много печатался. Его выступления на съездах и конференциях всегда привлекали к себе внимание и выслушивались с интересом. У него было много последователей и учеников.

Выше среднего роста, худощавый и стройный, с приятной внешностью, всегда хорошо одетый и подчеркнута элегантный, остроумный, живой и деятельный – таким мне представлялся всегда доктор Константинов.

…Через несколько дней после телефонного звонка мы встретились с ним вечером в моем домашнем кабинете. Он поведал мне следующее…

Со студенческих лет он влюбился в хирургию, которая стала его самой сильной и единственной привязанностью на всю жизнь. Без хирургии он себя не мыслит. Он отдал ей все – и ум, и душу, и сердце. Все его помыслы связаны с его любимой специальностью. Ей он отдал все свое время. Весь посильный труд проделан и делается ради нее. В хирургии он видит смысл своей жизни. В хирургии – как возможности активно, действенно оказывать помощь больным, страждущим людям. Хирургия для него беда и счастье. Он не мыслит себя без торжественности операционного зала, блеска никеля и ламп, своеобразного запаха, свойственного стерильному операционному белью, йодной настойке и нашатырному спирту. К операции он всегда готовился как к великому торжеству. Во время операции он живет. Он испытывает неимоверный душевный подъем. Подъем и колоссальное напряжение – душевное и физическое.

Я внимательно слушал Константинова, не прерывая его и не понимая, к чему он клонит. Он продолжал. …Не только напряжение, но и беспокойство. Беспокойство за все происходящее в операционной и предшествовавшее операции. Это беспокойство не оставляет его и по завершении оперативного вмешательства. Оно еще больше возрастает. Беспокойство за то, как пациент выйдет из наркозного сна, как справится его сердце с оперативными нагрузками, как будут работать легкие, почки, печень, все другие органы, обеспечивающие жизнеспособность человеческого организма. Беспокойство за возможность развития ближайших послеоперационных осложнений, возникновения поздних послеоперационных осложнений, за результат, исход лечения, за живого человека, доверившегося ему, надеющегося на него, вверившего ему свою судьбу.

Без всего этого он жить не может. И вместе с тем он боится лишиться всего этого… Он испытывает страх за свою хирургическую судьбу. Он боится лишиться возможности заниматься хирургией…

С недоумением и немым вопросом я смотрел на Константинова, совершенно не понимая, о чем идет речь. А он продолжал…

Этот страх потерять возможность заниматься своей любимой специальностью поселился в нем давно, уже в течение нескольких лет. Под этим страхом он живет и работает последние годы. Этот страх довлеет над всеми его поступками и действиями. Он завладел им и не выпускает из своих объятий.

Как он теперь вспоминает, все это началось лет восемь-десять тому назад с мимолетной слабости в левой руке. Он ощутил эту слабость однажды утром, проснувшись. Это вспомнил потом. А тогда он не придал этому ощущению какого-либо значения. А спустя какое-то время ощущение слабости в руке, в той же левой, возникло опять. И тоже было мимолетным. И тоже прошло бесследно. А потом он заметил, что если очень устанет физически или не поспит ночь, то в левом плече появляется неприятное ощущение. Это ощущение нельзя назвать болевым. Нет, рука не болела. Но чем-то ощущения в ней, особенно в области плеча, отличались от ощущений во второй – правой руке. И тогда он не придал этому серьезного значения, считая эти ощущения результатом переутомления, бессонницы, напряжения. А в последние годы эти ощущения стали реальнее, постояннее, настойчивее.

Они заставляли думать о себе. Привлекали внимание. Беспокоили.

Однажды ему показалось, что во время операции при манипуляциях в глубине раны на крупном кровеносном сосуде пальцы левой руки какое-то время были менее ловкими и послушными ему, чем обычно. Было ли это действительно так или это показалось, он не знает. Но эти впечатления запомнились. Они породили первое чувство страха. Страха за руку. За руку хирурга, которая может его подвести во время операции. С тех пор страх потерять власть над своей рукой завладел им. Забыть об этом он уже не мог. Он постоянно ждал этого и боялся.

Он знал теоретически, что явления, которые он ощущал периодически в руке, могут возникнуть от множества самых разных причин. Причины могут быть чисто функциональными, быстропроходящими, без каких-либо последствий и осложнений для нормальной деятельности руки. Но они могут быть и следствием значительных, серьезных причин, устранить которые или предупредить их дальнейшее действие, разрушающее деятельность руки, невозможно. Эти причины могут привести к тому, что рука постепенно, медленно, день ото дня будет слабеть, терять возможность совершать движения, вначале более тонкие и мелкие, а затем и более грубые. А со временем рука может вообще перестать двигаться. Она умрет как орган. Орган труда, при помощи которого хирург лечит своих пациентов. Без которого он лишится общения со своей несравненной хирургией, перестанет быть хирургом. Станет никем. Перестанет существовать, потому что вне хирургии он себя не мыслит, потому что без хирургии он не предполагает жизни.

Светлые промежутки, которые периодически наступали, во время которых он не ощущал каких-либо неприятностей в своей руке, во время которых его левая рука опять была послушной, сильной и ловкой его рукой, несколько успокаивали его. Казалось, что все наладилось, все в прошлом. Страх несколько отступал, но не оставлял его, он таился где-то в глубинах мозга. В первые годы эти светлые промежутки были довольно длительными. Страх почти проходил.

А потом ощущения в руке вновь появлялись. Более стойкие. Более назойливые. Уже не эфемерные, а реальные. И слабость в руке. Ему стало казаться, что появились и объективные проявления болезни, что левая кисть стала несколько меньше правой, пальцы левой кисти стали тоньше, левая его рука, в прошлом по силе равная правой и ничем не уступавшая ей в своих функциональных возможностях, стала значительно слабее. Все это ему казалось. Он мог легко проверить свои предположения. Объективировать их. Но он этого не делал. Он боялся узнать правду, боялся перевести кажущееся ему в реальное, действительно существующее.

Он мог поступить еще проще – обратиться к своим коллегам – врачам за советом и, если понадобится, – за помощью. Но он не делал и этого. Не делал по тем же соображениям.

И все продолжалось по-прежнему…

Уловив паузу в его рассказе, я спросил его: ведь он понимал, к каким последствиям могут привести столь длительное ожидание и неоправданные колебания, что как это он, столь знающий, столь эрудированный врач и ученый, так долго тянул и не пытался уточнить причину своих неприятных ощущений в руке и при возможности избавиться от них? Константинов с улыбкой посмотрел на меня. Он долго молчал. Видимо, собирался с мыслями. А затем продолжил свой рассказ: «Мы, врачи, исходим из психологии здорового человека. Все поступки и поведение наших пациентов мы трактуем с позиций здорового человека. Это в корне ошибочно…»

В этом он убедился на своем опыте. На опыте последних лет жизни. Он считал всегда, что имеет трезвый аналитический ум, умеет разумно анализировать множество фактов, складывающихся из опросов, объективного обследования и лабораторных исследований своих пациентов. Логично и последовательно эти анализируемые им факты и сведения подводили его к правильному, достоверному диагнозу. Они позволяли ему почти всегда безошибочно строить концепцию причин болезни у того или иного из своих пациентов и на основании этой концепции обосновывать и составлять, а затем и осуществлять последовательный план эффективного лечения.

А вот когда дело коснулось его самого, все это улетучилось, как мираж. Он потерял объективность. Он потерял логичность мышления. Он потерял способность трезво мыслить и действовать. По отношению к себе он стал другим человеком. Совсем другим. Человеком, лишенным всех своих качеств, выводивших его в разряд незаурядного врача, выдающегося хирурга. Все свои знания, всю свою эрудицию, весь свой богатый врачебный опыт он сразу же утрачивал, когда дело касалось его самого, его болезни, его ощущений. Он превращался в беспомощного, страдающего, боящегося правды человека. Он отлично понимал это. Но преодолеть себя, заставить поступить иначе он не мог.

А в последние два года стало совсем плохо. Появилось онемение пальцев кисти. Неприятные ощущения в руке не проходили и превратились в постоянные, всегда присутствующие. Стало трудно осуществлять тонкие движения пальцами, да и всей кистью в целом. Будто бы появилась слабость и в левой ноге. Он не уверен в этом. Может быть, это плод его фантазии. Он не знает. Но так ему кажется. Стал плохо спать. Мрачные мысли постоянно сопутствуют ему. Страх за свои профессиональные возможности прочно поселился внутри. Нет, не страх за свое здоровье, не страх за свою жизнь. А страх за реальную возможность расстаться со своей любимой специальностью, раз отмеченной им и определенной навсегда избранницей – хирургией. Он растерялся. Он не знал, как поступить, что предпринять. Ему стало казаться, что окружающие замечают его недуг, обращают на него внимание, жалеют его. Он лишился покоя. Стал работать механически. Творчество покинуло его. Порой стала покидать и выдержка. Он стал раздражителен, временами резок. Дальше так продолжаться не может.

Он решился.

Позвонил и приехал ко мне посоветоваться, поговорить, излить душу. Если его болезнь существует, если она не плод его воображения, если она излечима, то, может быть, я смогу распознать ее и помочь ему. Он считает, что я должен понять его и при возможности помочь. Он ни на что не претендует. Он понимает, как все это сложно. Как трудно и, видимо, невозможно ему помочь. Он и не надеется ни на что. Он просто решился, наконец, узнать правду, так как в неведении жить больше не может…

Больше он не сказал ни слова…

Константинов согласился обследоваться в клинике. Я окружил его посильным мне комфортом, истинной заботой и вниманием. Я долго не приступал ни к каким обследованиям. Он просто жил в клинике. Он приходил ко мне в кабинет. Мы разговаривали обо всем. И о нашей профессии, и о жизни, и об общих знакомых и друзьях. И ни слова о нем. О его болезни. Он стал приходить ко мне в операционную. Стал интересоваться постановкой работы в клинике, приходить на клинические разборы больных. Стал участвовать в обходах.

Казалось, что Константинов сделался прежним. Спокойным. Выдержанным. Уверенным. Но так только казалось. Как только заходил разговор о нем, о его состоянии и самочувствии, о его болезни, он сразу же мрачнел, замыкался. И я отступал.

Время шло. Я не настаивал на обследовании. Константинов молчал тоже.

Но вот однажды утром Константинов пришел ко мне и попросил по возможности быстрее обследовать его. Эту его просьбу я воспринял как победу разумного над страхом в той внутренней борьбе, которую он вел сам с собой.

Обследование было проведено быстро и компактно. Оно показало, что у Константинова имеется весьма часто встречающееся в наше время заболевание шейного отдела позвоночника – шейный межпозвонковый остеохондроз, который и привел к тем ощущениям и изменениям в организме, о которых он мне рассказывал и которые столь долго мучили его. Лечение было банально простым и гарантированным.

На предложенную операцию Константинов согласился без малейших колебаний. Через две недели после операции он уехал из клиники в корсете и без тех ощущений, которые причиняли ему столько неприятностей.

Теперь уже после всего рассказанного мною прошло достаточно много времени, чтобы считать Константинова здоровым. Он действительно здоров. Он так же приятен и элегантен внешне. Он жизнерадостен, блистательно остроумен и весел. Он весьма успешно продолжает служить хирургии.

Как и раньше, время от времени мы встречаемся в различных городах нашей страны. Так же вместе проводим время. Обсуждаем близко и мало касающиеся нас события и людей. Мы как и прежде рады друг другу, нам приятно быть вместе. Иногда без страха мы вспоминаем о бывшем «страхе». Мне кажется, что мы стали друг к другу значительно ближе…

Что же произошло с моим коллегой Константиновым?

О межпозвонковом остеохондрозе я уже говорил ранее. Я упоминал и о шейном остеохондрозе в том смысле, что дистрофические поражения шейного межпозвонкового диска встречаются так же, как и аналогичные поражения поясничного межпозвонкового диска. Я упоминал о том, что, по последним данным, шейные диски поражаются, пожалуй, чаще, чем поясничные. Почему?

Если бы я стал говорить об анатомическом строении шейных межпозвонковых дисков, то мог бы многое повторить из того, что говорил о строении поясничных межпозвонковых дисков. Так как повторяться не имеет смысла, то я коснусь только тех существенных отличий, которые имеются между этими двумя аналогичными образованиями.

Как и поясничные межпозвонковые диски, шейные диски состоят из фиброзного кольца, мякотного ядра и двух гиалиновых пластинок. Первое и существенное их отличие от поясничных – незначительная величина и малая масса мякотного ядра. В отличие от тел поясничных позвонков, на верхней, или, как мы говорим, краниальной («краниум» – по латыни череп; краниальная – расположенная ближе к черепу, в отличие от каудальной, расположенной к хвосту; «кауда» – по латыни хвост! Хотя человек и утратил свой хвост где-то на лестнице эволюции, название осталось), замыкательной пластинке тела шейного позвонка имеются парные костные гребешки, идущие кзади и в стороны от средней линии тела. Эти костные гребешки получили в анатомии название – крючковидные отростки. Наличие этих, казалось бы, ни к чему не обязывающих костных гребешков создает условия для возникновения целого ряда неблагоприятных ситуаций при неполноценных, пораженных дистрофическим процессом межпозвонковых дисках. В частности, по мере прогрессирования болезненного процесса в шейном межпозвонковом диске он, как и поясничный, снижается, теряя свою высоту. Наступает такое время, когда высота межпозвонкового диска становится равной высоте крючковидных отростков, и тогда каудальная поверхность тела вышележащего позвонка начинает соприкасаться с краниальной поверхностью тела нижележащего. Это приводит к тому, что при любом движении в шейном отделе позвоночника, а эти движения человек осуществляет бесконечно, крючковидные отростки постоянно трутся о примыкающую к ним поверхность тела вышележащего позвонка. Из-за постоянно существующего раздражения живая костная ткань крючковидных отростков реагирует на это раздражение избыточной продукцией – по ходу этих гребешков появляются не предусмотренные нормальным строением избыточные костные разрастания, которые могут сдавить то или иное анатомическое образование, прилежащее к шейному отделу позвоночника. Если эти костные разрастания направлены кзади, то они могут сдавить спинномозговые корешки или само вещество спинного мозга, а также артериальные кровеносные сосуды, питающие шейный отдел спинного мозга. Если они направлены кзади и в стороны, то они могут сдавить проходящую вблизи позвоночную артерию или вызвать раздражение нервных сплетений, окружающих эту артерию. А эта артерия – одна из основных магистралей, по которым свежая артериальная кровь притекает к головному мозгу и питает его. Сдавление или сужение этой артерии вызывает или полное перекрытие ее просвета – и тогда одно из полушарий головного мозга не получает нужной ему крови, или возникает раздражение нервных сплетений, окружающих позвоночную артерию, тогда развивается их спазм – сужение, что дает аналогичный описанному выше эффект.

Позвоночная артерия тесно привязана к шейным позвонкам. Она проходит в их поперечных отростках через специально уготованные для нее природой отверстия. Потому-то она и сдавливается костными разрастаниями, исходящими из крючковидных отростков, так как будучи заключенной в костный канал, не может отодвинуться от шейных позвонков, чтобы сохранить свой нормальный просвет.

Если же эти костные разрастания направлены кзади и кнутри, то может возникнуть сдавление кровеносных сосудов, питающих сам спинной мозг.

Особенно опасны эти костные разрастания, или, как мы их называем, спондилофиты, в условиях значительной подвижности шейных позвонков, так как вследствие постоянного раздражения связок, мышц, оболочек спинного мозга и других тканей концами этих спондилофитов в местах их контакта с упомянутыми тканями возникают очаги безмикробного воспаления, приводящие к утолщению – увеличению объема – соответствующих анатомических образований. Например, спондилофит касается нервного корешка, но не сдавливает его. Но вот с каждым движением головы и шеи кончик этого спондилофита раздражает нервный корешок. Ткани корешка отвечают на это раздражение реактивным воспалением, приводящим к утолщению корешка. А лишнего места для такого утолщенного корешка нет. Вот этот утолщенный корешок и начинает сдавливаться смежными костными образованиями. Ввиду того, что масса мякотного ядра межпозвонкового шейного диска невелика, выпадание масс диска в виде грыжи, как это относительно часто встречается в поясничном отделе позвоночника, в шейном отделе встречается крайне редко – в начальных стадиях болезни. Чаще же компрессия возникает благодаря тем изменениям, о которых я только что говорил.

Вот в силу рассказанных мною особенностей строения шейных межпозвонковых дисков и значительной подвижности шейного отдела позвоночника очень часто и поражаются дистрофическим процессом именно шейные межпозвонковые диски. Пожалуй, как я уже говорил, и по частоте, и по тяжести, и по разнообразию клинических проявлений остеохондроз шейных межпозвонковых дисков стоит на первом месте.

Теперь можно ответить и на вопрос о том, что же случилось с моим коллегой Константиновым в самом деле и чего он боялся, о чем думал?

У Константинова возникла наиболее безобидная ситуация – спинномозговой корешок был сдавлен кончиком спондилофита, направленного кзади. Поэтому достаточно было удалить остатки двух пораженных дисков, восстановить их утраченную высоту, создать условия для наступления переднего костного сращения между телами позвонков – и конфликт между спондилофитами и спинномозговыми корешками был положительно разрешен. Это можно было сделать только оперативным вмешательством. В этом случае ни курортное, ни физиотерапевтическое, ни медикаментозное, ни консервативное ортопедическое лечение не привело бы к выздоровлению. Только операция могла излечить Константинова. Суть этой операции заключалась в следующем.

Спереди, у передне-внутреннего края кивательной, или, как ее еще называют, грудино-ключично-сосковой, мышцы (по местам ее прикрепления: грудина, ключица, сосцевидный отросток височной кости!) слева я рассек кожу, подкожную клетчатку и так называемую подкожную мышцу. После этого я тщательно определил расположение левой сонной артерии по ее пульсации и на два миллиметра кпереди от нее рассек так называемую претрахеальную фасцию – полупрозрачную пластинку ткани, напоминающую собой тонкий пергамент и, как показывает ее название, отделяющую трахею (дыхательное горло) от других образований шеи. После этого я попал в так называемое околотрахеальное клетчаточное пространство – пространство на шее, заполненное жировой клетчаткой и лишенное крупных кровеносных сосудов и нервов. Это пространство удобно тем, что через него легко и безопасно можно добраться до тел шейных позвонков.

Надо только попасть в него! А это не всегда удается. Надо хорошо знать топографию шеи. В тканях шеи много фасциальных перегородок, и если их хорошо не знать и не уметь разбираться в них, то легко можно запутаться и заблудиться.

Специальными крючками, которые в хирургии называют еще зеркалами, мои помощники оттянули к средней линии шеи гортань, трахею, щитовидную железу, пищевод и сопровождающие их крупные нервы, а кнаружи – кивательную мышцу, сонную артерию и идущую рядом с ней большую и мощную яремную вену. Это позволило мне выйти на последнюю, так называемую околопозвоночную, фасцию, отделяющую меня от тел позвонков. После того, как я рассек этот последний совершенно прозрачный тонкий листок фасции, я оказался на передней поверхности тел позвонков и залегающих между ними межпозвонковых дисках. Больные, пораженные диски я легко определил по их величине – они были ниже здоровых дисков – и по желтоватому цвету и выраженной дряблости. Я рассек и отслоил переднюю продольную связку, рассек переднюю стенку фиброзных колец и удалил остатки этих пораженных дисков вместе с гиалиновыми пластинками, покрывающими смежные поверхности двух обращенных друг к другу позвонков. Освобожденные от взаимных связей тела позвонков веерообразно разошлись друг от друга, и тем самым величина межпозвонковых пространств увеличилась, как бы восстановилась до нормы. В эти межпозвонковые пространства были уложены костные саженцы кубовидной формы, которые и удерживали тела смежных позвонков на отдалении друг от друга и не давали им сблизиться, а также создавали условия для последующего костного сращения тел позвонков. Теперь освобождались сдавленные спинномозговые корешки, которые в условиях покоя претерпят обратное развитие и приобретут нормальную толщину.

Такая операция и привела Константинова к выздоровлению. А чего он боялся? Перед чем испытывал страх? Будучи врачом и зная могущие возникнуть осложнения в течение болезни, он боялся поражения спинного мозга, которое часто бывает необратимым.

К счастью, у Константинова этого не оказалось.

А у Ирины Николаевны все было по-другому.

Ирина Николаевна – миловидная, хорошо сложенная, привлекательная тридцатидвухлетняя женщина со смуглым лицом, темными блестящими глазами и ворохом каштановых волос на голове – по образованию была инженером-технологом. Окончив институт народного хозяйства, она занимала довольно крупный пост в одном из трестов легкой промышленности нашего города.

Жизнерадостная, веселая, общительная, улыбчивая и добрая, она, казалось, жила легко и беззаботно. Во всяком случае, она была всегда здоровой и никогда ничем не болела. Но вот полтора-два года тому назад, среди абсолютно полного здоровья она внезапно почувствовала легкое головокружение, которое вскоре прошло. Она не придала этому какого-либо значения, так как головокружение у молодой женщины могло возникнуть от тысячи самых разнообразных и совершенно безобидных причин. Тем более, что неприятные ощущения вскоре прошли и, как казалось, бесследно.

Однако спустя полтора месяца, будучи совершенно здоровой, Ирина Николаевна внезапно потеряла сознание и упала, упала на работе на глазах у сослуживцев. В этот раз в течение сорока минут она не приходила в сознание. А когда сознание полностью вернулось, Ирина Николаевна не почувствовала себя совершенно здоровой, как в первый раз. Кружилась голова. Мелькали какие-то мушки перед глазами. Стоял шум и звон в ушах.

Ирину Николаевну лечили лекарствами. Постепенно прошли головокружения, исчезли звон и шум в ушах. И опять все было хорошо. А через месяц при попытке утром встать с постели у Ирины Николаевны закружилась голова, все поплыло перед глазами, и она упала, потеряв сознание. При падении сильно ударилась головой о дверной косяк. Обильно текла кровь из раны на голове. Молодая женщина вынуждена была лечь в больницу, где ей опять стало легче. Однако после выписки из больницы в глазах часто появлялись мурашки, при малейшем повороте головы возникало головокружение. Ирина Николаевна стала «носить» свою голову с большой осторожностью. Если ее окликал кто-либо из знакомых, она не поворачивала голову, как прежде, а обращалась в сторону зовущего всем туловищем, напоминая статую с неподвижной шеей и головой. Ко всем прочим страданиям присоединились и боли в шее.

После одного из очередных приступов потери сознания и головокружения Ирина Николаевна была помещена ко мне в клинику для обследования, которое показало, что все происходящее с этой молодой женщиной зависит от развившегося у нее довольно выраженного шейного остеохондроза. На рентгеновских снимках были отчетливо видны костные разрастания крючковидных отростков в нижнем шейном отделе, которые распространялись кзади и в стороны. Из-за наличия вот этих самых костных разрастаний – спондилофитов – и возникали все неприятности Ирины Николаевны. Эти спондилофиты, распространяясь кзади и в стороны, при движениях, создававших определенные взаимоотношения между собой и расположенной рядом правой позвоночной артерией, вызывали внезапное раздражение нервных сплетений, окружающих артерию. В результате возникал остро развивающийся спазм – сокращение сосудистой стенки, просвет артерии сужался, а временами и полностью перекрывался и наступало малокровие соответствующих участков головного мозга, что и приводило к головокружению и потере сознания.

Ирине Николаевне было предложено оперативное лечение, как единственный метод, надежно гарантирующий стойкое выздоровление. От предложенной операции Ирина Николаевна временно решила воздержаться. Я хорошо понимал причины отказа Ирины Николаевны. Ведь она до настоящего заболевания была всегда здоровой, совершенно здоровой женщиной. Никогда ничем не болела. Не знала докторов и больниц. А тут вдруг – операция. А может, все и так пройдет? Это – во-первых, а во-вторых, за время пребывания в клинике, вследствие определенного больничного режима и лечения, ей стало временно несколько легче. Исчезли приступы потери сознания. Уменьшилось головокружение. Она стала чувствовать себя лучше. Появилась надежда: авось пройдет?! Человеку не так просто решиться на оперативное лечение. Сама операция, само насильственное вторжение в ткани и органы человека противоестественны, вызывают невольный внутренний протест и несогласие. Значительно проще убедить больного человека в необходимости принимать лекарства, лечиться на курорте, принимать физиопроцедуры, а операция всегда вызывает скрытый или явный протест. Этого не бывает, когда человек очень плохо себя чувствует, когда он устал, когда пришло безразличие от болезни, когда человек испытывает сильные боли – тогда он не возражает против операции, тогда он согласен на все. А вот пациенты порой с очень тяжкими заболеваниями, такими, скажем, как у Ирины Николаевны, если эти заболевания не сопровождаются сильными болями и текут со светлыми промежутками, не легко соглашаются на оперативное лечение. Нужно время для того, чтобы человек свыкся с мыслью о необходимости операции.

Все это я понимал, почему и не настаивал на немедленной операции.

Ирина Николаевна была выписана домой…

Ее привезли в клинику через три месяца в тяжелом состоянии. Утром, вставая с постели, она потеряла сознание. Долго не приходила в себя. Я увидел ее через два часа после приступа. Вялая, апатичная, с тусклыми безразличными глазами и безвольным амимичным лицом Ирина Николаевна была не похожа на себя. Жаловалась на боли в шее, головокружение, мельканье мурашек перед глазами, онемение пальцев правой руки, поташнивание, общее недомогание. Теперь-то она была согласна на оперативное лечение. И ее стали готовить к операции.

Задача, которую следовало решить во время предстоящего оперативного вмешательства, у Ирины Николаевны отличалась от той, которая решалась у Константинова. Здесь мало было только удалить пораженные болезнью диски и создать на протяжении этих самых дисков неподвижность. Предстояло более трудное и сложное рукодействие – удаление спондилофитов, вызывающих раздражение и сдавление стенки позвоночной артерии.

И вот моя очередная операция. Первая и, хочется надеяться, последняя у Ирины Николаевны.

Все, как и у Константинова. Пока, как у Константинова. И наркоз. И операционное положение. И разрез по переднему краю кивательной мышцы слева. И претрахеальная фасция. И, наконец, околопозвоночная фасция. Вот и передняя продольная связка, а под ней тела шейных позвонков и межпозвонковые диски. Вот я рассек и отслоил переднюю продольную связку. Вот иссек и удалил два пораженных болезнью межпозвонковых диска. А теперь, далее, не так, как у Константинова. Более сложно и трудно для меня.

Я отсекаю долотом и удаляю верхнюю часть тела соответствующего позвонка. Манипуляция довольно ответственная и технически трудная. Я должен острием долота подойти к передней стенке оболочечного мешка, в который заключен спинной мозг. Только тогда мне удастся удалить всю краниальную замыкательную пластинку вместе со спондилофитами. Вот удалена одна пластинка, вот вторая. Рассматриваю спондилофиты, которые причинили столько горя Ирине Николаевне. В общем-то ничтожно малые образования, величиной в три-четыре миллиметра, с острым, несколько загнутым кончиком. И все. А сколько страданий! Сколько мук и переживаний! Вот эти-то гладкие, блестящие, отшлифованные костные разрастания и вступили в контакт с правой позвоночной артерией. А она, как могла, протестовала, протестовала спазмом, сокращением стенок, что привело к сужению ее просвета и, в конечном итоге, к обескровливанию участков основания головного мозга. А ткань мозга не может существовать без постоянного притока насыщенной кислородом артериальной крови. Она гибнет. И гибнет довольно быстро. А если этот приток крови недостаточен, то возникают и головокружение, и тошнота, и нарушение зрения и слуха, и неполноценная работа органов равновесия, и многое другое, в зависимости от того, какие участки головного мозга недостаточно снабжаются кровью.

Теперь ничего подобного у Ирины Николаевны не должно быть. Контакт между не в меру разросшимися спондилофитами и позвоночной артерией весьма надежно устранен. Конфликтная ситуация ликвидирована – спондилофиты удалены!

Теперь мне удастся восстановить опорность позвоночника.

Дефект в шейном отделе позвоночника, возникший в результате удаления двух межпозвонковых дисков и части тел двух позвонков, я восполняю саженцами из кости пациентки. Для этого из небольшого разреза в области таза беру кусочки тазовой кости, по величине и форме соответствующие дефектам в позвоночнике. Теперь все. Послойно ушиваю рану. Накладываю повязку. Ирину Николаевну увозят из операционной. Очень надеюсь, что у нее все будет хорошо.

И действительно, у Ирины Николаевны все хорошо. Я слежу за ней вот уже шесть лет. Она совершенно здорова. Она так же миловидна и жизнерадостна, подвижна и привлекательна. Успешно и плодотворно работает. Ни на что не жалуется. Только тоненький рубец на одной из шейных кожных складок остался свидетельством бывшей операции…

Гелена приехала в клинику из Вильнюса. Я принял ее по просьбе моих московских коллег, у которых она лечилась. Высокая, стройная, худощавая, с чуть усталыми, слегка удлиненными глазами на красивом лице, она обращала на себя внимание болезненным видом. Весьма корректная, выдержанная, она, видимо, держалась из последних сил. Но порой ее корректности и выдержки не хватало и на глазах появлялись слезы. История ее заболевания была долгой и трудной.

Гелена с увлечением работала на телевидении, отдавая все свое время работе. У нее было много друзей, для которых тоже выкраивалось время.

Заболевание началось с общего недомогания, неясных головных болей, внезапно наступившей общей слабости. Вот идет Гелена по улице. Бодра, весела, все кругом радует. Вдруг совершенно внезапно, без каких-либо причин наступает слабость. Нет сил стоять на ногах. Нужно немедленно сесть, так как подкашиваются ноги. Потом все проходит. И опять все хорошо. Приступы слабости и общего недомогания повторялись все чаще и чаще. Порой трудно бывало завершить рабочий день. А позже к этой слабости присоединялось онемение правой половины лица, головы и шеи, которое так же внезапно проходило, как и наступало. А еще позже стала возникать слабость в руках и онемение в кончиках пальцев. Трудно стало держать голову, хотелось чем-то подпереть ее. Появились боли в затылке и в области сердца. При каких-то движениях головой возникали приступы затруднения дыхания.

Много времени Гелена была вынуждена тратить на лечение. Ездила на курорты. В промежутках лечилась лекарствами. Состояние ее ухудшалось. Жалобы и состояние Гелены лечившие ее врачи связывали с поражением шейного отдела позвоночника. Когда выявилась неэффективность медикаментозного и курортного, а также же физиотерапевтического лечения, во множестве получаемого Геленой, ей предложили лечение оперативное. Измученная болезнью и бесперспективностью консервативного лечения, Гелена согласилась на операцию. Первую операцию ей сделали на лестничных мышцах шеи. Есть такие мышцы на переднебоковой поверхности шеи, на них расположены крупные кровеносные сосуды и нервные образования шеи. При заболевании шейных межпозвонковых дисков эти мышцы могут повышать свой тонус, напрягаться несколько более нормы, что порой приводит к сдавлению упомянутых мною нервных и сосудистых образований. Вот врачи, лечившие Гелену, и предположили, что ее жалобы связаны с этими мышцами. Чтобы освободить нервные и сосудистые образования шеи от сдавления, следовало рассечь эти мышцы, что и было сделано во время первой операции. Однако эта операция не принесла Гелене облегчения. Она продолжала страдать. Больше всего ее беспокоили боли в области сердца, головные боли, слабость в руках. Спустя полтора года после безуспешной операции и не менее безуспешного консервативного лечения Гелена была вновь подвергнута оперативному лечению. Суть операции сводилась к рассечению ключиц, которое тоже было произведено как попытка устранить предполагавшееся сдавление кровеносных сосудов на шее. И эта операция не принесла облегчения Гелене.

Знакомство с состоянием Гелены после весьма тщательного обследования позволило констатировать, что, несомненно, ее состояние связано с заболеванием шейных межпозвонковых дисков. Однако это заболевание проявляло себя по-иному, чем у моего коллеги Константинова и у Ирины Николаевны. Больными дисками в болезненный процесс были вовлечены нервные образования так называемой симпатической нервной системы, анатомические образования которой широко представлены на переднебоковых и боковых отделах шейных позвонков и шеи. Отсюда и соответствующие симптомы проявления болезни у Гелены, симптомы, которые порой весьма трудно поддаются устранению даже при весьма энергичном лечении. Я это понимал. Понимал я и то, что длительная, многолетняя болезнь Гелены отложила свой отпечаток на ее ощущения, на ее восприятие действительности, на ее характер. Ясно мне было и то, что излечить Гелену невозможно, но устранить хоть часть симптомов проявления болезни и тем самым хоть как-то облегчить ее участь стоило попытаться. И я предложил ей еще одну – третью операцию. Гелена согласилась. Она была именно тем человеком, который бездумно соглашается на любое лечение, которое может принести ей улучшение. Слишком она была измучена длительной болезнью, устала от нее, жаждала хоть какого-то облегчения.

Я оперировал Гелену.

Операция сводилась к удалению четырех пораженных болезнью шейных дисков и созданию неподвижности на этом протяжении шейного отдела позвоночника. Смысл произведенной операции заключался в том, что удаление пораженных межпозвонковых дисков и неподвижность части шейных позвонков приведет к исчезновению причин, вызывающих постоянное раздражение структур симпатической нервной системы, а это, в свою очередь, приведет к исчезновению хотя бы некоторых проявлений болезни.

Сразу после операции у Гелены исчезли боли в затылке. Не появлялись и боли в области сердца. Слабость, приступы удушья оставались.

Рано было делать какие-либо выводы. Требовалась проверка временем.

Через полтора года я попал в Вильнюс, куда приехал на конференцию. Узнав об этом, Гелена встречала меня в аэропорту. Потом целый день мы провели с ней в скитаниях по городу – она знакомила меня с Вильнюсом. Почти целый день на ногах. А еще один день путешествий по окрестностям города на автомашине. Целый день в автомашине с неизбежной тряской, чего Гелена ранее не выносила. Все это время я приглядывался к Гелене, подробно расспрашивал ее о самочувствии, о жизни. Нет сомнения, что третья операция принесла ей некоторое облегчение. Многие мучившие ее проявления болезни исчезли. Но оставалась слабость, порой приступы головных болей. Особенно слабость, возникающая внезапно и проявляющая себя невозможностью пошевелить рукой, сделать шаг…

Гелена не работала и не стремилась вернуться к работе из-за слабости. Так протекал шейный межпозвонковый остеохондроз…

У Николая Реутова стали появляться острые приступы головных болей, сопровождавшиеся тошнотой и помутнением сознания. Во время этих приступов голова как бы раскалывалась на части, и Николай не мог найти себе покоя. Больше болела правая половина головы. Иногда во время этих приступов и какое-то время после них он не видел правым глазом. Такие приступы стали возникать вдруг, сначала изредка, а затем все чаще и чаще, и привели к тому, что этот молодой сильный мужчина вынужден был оставить работу шофера автомашины. Его лечили много и упорно. Однако облегчения не наступало…

При поступлении в клинику он жаловался на приступы сильных головных болей в правой половине головы, головокружение, общую слабость, невозможность работать. Ему было всего двадцать семь лет, а выглядел он значительно старше. Обращало на себя внимание некоторое покраснение правого глаза, сужение глазной щели и некоторое западание глазного яблока внутрь. При более детальном обследовании выявлялось и сужение правого зрачка. И, пожалуй, все. Нет, не все. Еще обращала на себя внимание общая заторможенность, вялость, стремление побыть одному.

Из детальных расспросов выяснилось, что несколько лет тому назад при автоаварии Николай ударился головой о крышу автомашины. Однако после этого оставался на ногах, в больнице не лежал, продолжал работать.

При осмотре в клинике обнаружилась болезненность в затылочной области и те изменения со стороны глазного яблока, о которых я упоминал. Детальное неврологическое обследование позволяло предполагать нарушение нормальной функции структур основания головного мозга. При рентгеновском исследовании было выявлено дистрофическое поражение нижних шейных дисков, какое обычно наблюдается при шейном межпозвонковом остеохондрозе. Однако кроме обычных изменений было обнаружено некоторое выбухание кнаружи нижнебокового контура тела пятого шейного позвонка и верхнебокового контура тела шестого шейного позвонка вместе с залегающим между ними межпозвонковым диском.

У Николая был диагностирован шейный межпозвонковый остеохондроз, в результате которого возникло сужение просвета правой позвоночной артерии, вследствие чего приток крови к основанию головного мозга стал недостаточен. За это говорили характер течения болезни и обнаруженные изменения. Оставалось выяснить, что конкретно послужило причиной этому? Не совсем обычным было обнаруженное при рентгеновском исследовании выстояние контуров тел позвонков в сторону. Не в этом ли суть болезни? Не здесь ли кроется причина?

Послойное – томографическое – исследование тел позвонков с помощью рентгеновских срезов через толщу тел подтвердило утолщения тел позвонков в этих отделах и позволило предположить, что эти утолщения – следствие бывшего незначительного, как мы говорим, микроперелома во время бывшей автоаварии. Рабочая гипотеза позволила так построить концепцию болезни у Николая: в результате бывшего ушиба головы о крышу автомашины наступил микроперелом костных балок в нижнебоковом отделе тела пятого и в верхнебоковом отделе тела шестого шейных позвонков. При этом был ушиблен межпозвонковый диск. Как следствие бывшего повреждения, в межпозвонковом диске возник дистрофический процесс, что вполне закономерно. Репаративные процессы в месте бывших микропереломов привели к некоторому утолщению боковых контуров тел. Эти выстоящие в сторону участки тел позвонков оттеснили прилежащую к ним позвоночную артерию кнаружи и прижали ее к стенке костного канала, в котором она залегает.

Оставалось подтвердить эту концепцию. Сделать это можно было с помощью контрастной артериографии – рентгеновского исследования, при котором в нужный кровеносный сосуд, в данном случае – в позвоночную артерию, вместе с током крови вводится рентгеноконтрастное вещество, которое позволяет определить местоположение и ширину просвета артерии.

Такое исследование было проведено. Оно показало, что на уровне выбухания наружных контуров тел пятого и шестого шейных позвонков позвоночная артерия делает изгиб кнаружи в виде петли, на протяжении которой просвет артерии сужен. Причина болезни у Николая была полностью расшифрована. Теперь оставалось решить, как лучше помочь ему.

Позвоночной артерии следовало вернуть нормальное положение и устранить сужение ее просвета. Естественно, что достигнуть этого можно только операцией. За это говорило и весьма длительное неэффективное консервативное лечение.

Предложенная Николаю операция отличалась от тех, которые были сделаны предыдущим пациентам. Осуществлена она была следующим образом.

После обнажения тел пятого и шестого шейных позвонков с их переднебоковых поверхностей я отслоил передние длинные мышцы и обнажил переднюю поверхность поперечных отростков этих позвонков, тех костных образований, в которых и проходит канал позвоночной артерии. Затем я удалил переднюю часть этих отростков, которая образовывала переднюю стенку позвоночного канала. Я увидел изогнутый участок позвоночной артерии, которая теперь стала мне доступной. Осторожно я выделил ее из рыхлых сращений, которыми она была фиксирована к внутренней стенке канала, осторожно оттеснил ее в сторону – еще больше кнаружи – и узким долотом срубил выстоящие в сторону части пятого и шестого шейных позвонков. После этого артерия выпрямилась и легла на свое место. Я удалил пораженный межпозвонковый диск, залегавший между телами пятого и шестого шейных позвонков, и заполнил образовавшийся дефект костным трансплантатом из тазовой кости Николая. Следовательно, в процессе операции было устранено сдавление и деформация правой позвоночной артерии и удален больной межпозвонковый диск. Кроме того, были созданы условия для возникновения неподвижности в месте ранее бывшего больного диска.

Сразу же после операции у Николая исчезли приступы так мучивших его головных болей. Несмотря на довольно тяжелую операцию, он сразу ожил, у него стало хорошее настроение, появилась надежда на выздоровление…

И действительно, Николай выздоровел. Он не испытывает больше приступов головных болей, головокружения, тошноты, слабости. Он чувствует себя хорошо.

Вот какие судьбы моих пациентов припомнились, пока я выстраивал в своем сознании концепцию болезни Михаила Николаевича.

Какая же взаимосвязь шейного межпозвонкового остеохондроза с когда-то бывшим пулевым ранением в области шеи? Самая прямая.

Во время ранения пуля частично разрушила шейный межпозвонковый диск между телами шестого и седьмого шейных позвонков вместе с частью прилежащих к нему участков тел в их передних отделах. К счастью для Михаила Николаевича, в ране не возникло каких-либо гнойных осложнений и она заживала спокойно. В результате ранения и разрушения межпозвонкового диска с частью прилежащих участков костной ткани наступили сращения между телами поврежденных позвонков. Так как во время ранения была повреждена костная ткань тел позвонков в их передних отделах, то эти тела срослись в виде клина, вершиной обращенного кпереди. Практически это значило, что высота этих сросшихся тел спереди была несколько меньшей, чем сзади. И вот в результате изменения конфигурации этих тел нарушилась гармоничность в строении и работе смежных позвоночных сегментов. Между замыкательными пластинками смежных позвонков нарушилась параллельность, а в заднебоковых суставах позвоночника возникли подвывихи. Эти минимальные изменения в анатомии шейного отдела позвоночника и вызвали возникновение ранних дистрофических изменений в сохранившихся шейных межпозвонковых дисках. Пока Михаил Николаевич был молод, эти ранние дистрофические изменения не проявляли себя болезненным процессом. А потом появились самые тяжелые осложнения, которые могут развиться при шейном остеохондрозе: так называемая шейная миелопатия, то есть перерождение самого вещества спинного мозга и, что самое плохое, его серого вещества в области передних рогов, заведующих двигательной функцией.

Такое осложнение возникает тогда, когда костные разрастания или в области крючковидных отростков или в области суставных отростков, образующих истинные синовиальные суставы позвоночника, сдавливают кровеносные сосуды, питающие вещество спинного мозга, что и случилось у Михаила Николаевича.

Коварство этого осложнения в том, что оно возникает крайне медленно, течет исподволь, без болей и других тревожащих человека симптомов. Постепенно и очень медленно возникает слабость в том или ином отделе руки или ноги, а то – и руки, и ноги враз. Увеличение, нарастание этой слабости до поры до времени наступает настолько медленно и постепенно, что человек не замечает этого. Но это – до поры до времени. А потом вдруг отчетливо выявляется слабость в том или ином отделе руки или ноги и похудание – атрофия ее. Но теперь поздно, очень поздно, поскольку эти явления – симптом далеко зашедшего процесса.

У Михаила Николаевича, наряду со слабостью в руке, появилось похудание мышц правой кисти, в особенности в области большого пальца.

Эти осложнения шейного межпозвонкового остеохондроза лечению поддаются плохо. Как правило, лечат их лекарствами, физиопроцедурами и курортными факторами, но без должного эффекта.

Я предложил Михаилу Николаевичу оперативное лечение, направленное не столько на устранение уже возникших симптомов и изменений, сколько на предупреждение их прогрессирования.

Иногда оперативным лечением удается предотвратить прогрессирование дистрофического процесса в тканях спинного мозга и тем самым избавить человека от параличей. К великому сожалению, возможно это далеко не всегда. Однако, несмотря на это, все же операция представляется наиболее действенным, наиболее активным способом лечения.

Операция у Михаила Николаевича заключалась в удалении тел сросшихся позвонков и смежных межпозвонковых дисков и создании неподвижности между отдельными позвонками в этой области.

Удаление тел позвонков и межпозвонковых дисков позволило освободить артериальные сосуды, которые были сдавлены разросшейся костной тканью, а восполнение дефекта тел позвонков и межпозвонковых дисков создало покой в этой области и восстановило опорность позвоночника.

Операцию Михаил Николаевич перенес хорошо. Он выписан из клиники и хорошо себя чувствует. Пройдут долгие месяцы, прежде чем я узнаю, помогла ли ему операция.

Так откликнулось фронтовое ранение. Поистине – эхо войны!

ОШИБКА

Галине Георгиевне было пятьдесят два года, когда мы впервые познакомились. Она была направлена в клинику с болями в грудном отделе позвоночника, которые не давали ей возможности сидеть, стоять, работать, да и, пожалуй, лежать. Эти боли возникли несколько месяцев тому назад, среди полного здоровья, которым всегда отличалась эта женщина. Врачи, которые наблюдали ее до поступления в клинику, сопоставив данные длительного наблюдения за больной с ее рентгеновскими снимками, не без основания считали, что Галина Георгиевна больна злокачественным опухолевым поражением позвоночника. Этот диагноз у всех, кто соприкасался с больной, не вызывал сомнений, и в клинику она была направлена для уточнения возможности какого-то лечения, которое хотя бы на время облегчило ее жизнь…

Спокойная, выдержанная, терпеливая – она производила самое благоприятное впечатление на окружающих. Молоденькой девушкой Галина Георгиевна ушла в действующую армию в качестве медицинской сестры. Со своей частью она прошла всю войну. В этой же части она встретила своего будущего мужа, с которым вот уже более тридцати лет вместе шагает по жизни. Удивительно дружная и благополучная семья была создана этими людьми. И они сами и их дети подтверждали это своим взаимоотношением, заботой и вниманием, которые они проявляли друг к другу на протяжении почти двух очень тяжелых для них лет, во время которых я узнал эту семью и невольно имел возможность наблюдать за ней.

Жалобы Галины Георгиевны да и данные обследования, и рентгеновское исследование действительно наводили на мысль о наличии злокачественной опухоли, поразившей тела трех грудных позвонков. Более того, имея возможность сравнивать более ранние рентгеновские снимки с теми, которые были сделаны в клинике, я убедился, сколь быстро болезненный процесс в позвонках распространяется, разрушая все более обширные территории костной ткани. Это также подтверждало тот страшный диагноз, который был установлен.

Чаще тела позвонков поражаются злокачественными опухолями вторично. Значит где-то, в каком-то органе возникает первичная опухоль, а в позвонки она попадает путем перенесения опухолевых клеток током крови – путем метастазирования. Значительно реже тела позвонков поражаются первично. Все попытки отыскать первичную опухоль оказались тщетными. Правда, это вовсе не исключало возможности ее существования, так как врачам хорошо известны случаи, когда эти первичные опухоли при жизни пациентов так и не находили. Попытки объяснить состояние Галины Георгиевны наличием воспалительного процесса в телах позвонков были безуспешными. Ни одного признака, говорившего за воспалительный процесс, не было обнаружено при обследовании. Казалось бы, все доказывало наличие злокачественной опухоли – ничего, объективного противопоставить этому диагнозу я не мог. Не оставалось ни малейшей надежды на то, что где-то допущена ошибка, что-то не учтено и диагноз болезни окажется неправильным, как это было у некоторых пациентов, с которыми сводила меня судьба, скажем, у Мирзоева.

Впервые о Мирзоеве я узнал от его дяди, который приехал просить меня о помощи. Дядя – моложавый мужчина среднего роста со смуглой кожей и восточным разрезом глаз – однажды утром поджидал меня у входа в клинику. Он рассказал мне, что его племянник, у которого нет родителей, а есть только он – дядя, молодая жена и маленький ребенок, вот уже в течение нескольких месяцев тяжело болен, он не встает с постели из-за возникшего паралича рук и ног. Лечившие его врачи считают болезнь неизлечимой, а состояние племянника безнадежным, потому что опухоль разрушила тела нижних шейных позвонков и сдавила спинной мозг.

Смириться он – дядя – с этим не может. Он не верит, что его племянник – такой молодой и до болезни очень крепкий и всегда здоровый – вдруг безнадежно болен. Он слышал, что здесь, в Новосибирске, успешно лечат больных с болезнями позвоночника. Он и приехал сюда искать излечения. Он очень просит не оставить его просьбы без внимания. Если ему будет отказано, он не сможет вернуться домой.

Здесь же, у входа в клинику, он показал мне медицинское заключение о болезни племянника и рентгеновские снимки шейного отдела позвоночника.

В медицинском заключении, выданном авторитетным научно-исследовательским институтом одной из среднеазиатских республик, значилось, что лечившийся в течение нескольких месяцев в одной из клиник института Мирзоев двадцати девяти лет страдает «бластоматозным» поражением шейных позвонков, приведшим к сдавлению спинного мозга, вызвавшим паралич рук и ног, что проводилось такое-то лечение, которое желаемого эффекта не дало, что пациент выписывается, что он нуждается в «постороннем уходе», что в повторном направлении в институт не нуждается.

Из заключения вытекало, что имеющееся опухолевое («бластоматозное» – опухолевое от латинского слова «бластома» – опухоль) поражение нижних шейных позвонков относится к категории «инкурабельных» – неизлечимых.

На рентгеновских снимках я увидел разрушенные тела пятого и шестого шейных позвонков, деформированный и искривленный позвоночник. Разглядывая рентгеновские снимки, я испытывал двоякое чувство. С одной стороны, у меня не складывалось категоричного впечатления о том, что рентгеновские снимки свидетельствуют об опухолевом поражении, именно опухолевом, а не каком-либо другом, сходном по симптомам, с другой – у меня не было оснований и достаточно убедительных фактов отвергнуть утвержденный в медицинском заключении диагноз.

Дело в том, что на рентгеновской пленке порой при совершенно различных заболеваниях отображаются одинаковые рентгеновские признаки. По этой причине не всегда снимок позволяет поставить точный диагноз. Ведь рентгеновская пленка показывает как бы теневую структуру органа, основанную на различной плотности образующих этот орган тканей, которые поглощают различное количество рентгеновских лучей. Самые различные заболевания могут вызвать в органе однообразные изменения в структуре и плотности тканей, почему на рентгеновском снимке при различных болезнях и могут выявляться однообразные изменения. Сам по себе рентгеновский снимок не может быть основанием для диагноза, только в сопоставлении со многими другими данными, характеризующими состояние больного человека, он служит свою полезную службу в распознавании болезней.

Однако в увиденном мною рентгеновском изображении больных позвонков Мирзоева не все укладывалось в те признаки, которые характеризуют опухоль позвоночника. То, что я разглядел на рентгеновских снимках, с моей, точки зрения, не могло исключить наличия не опухолевого, а воспалительного процесса, который привел к разрушению кости больных позвонков.

Как поступить? Ведь решается судьба больного человека!

Не окажусь ли я слишком самонадеянным, сомневаясь в диагнозе, который формировался в авторитетном медицинском учреждении на основании длительного наблюдения за больным, развитием и течением его заболевания? Ну, а не будет ли еще менее этичным, если, несмотря на имеющиеся у меня, пусть пока совершенно необоснованные, впечатления, я подчинюсь гипнозу имеющегося диагноза и, быть может, упущу один-единственный шанс в судьбе больного? Ведь в том положении, в котором находился Мирзоев, даже один шанс из многих, пусть условный, пусть весьма сомнительный, пусть очень малонадежный, но все же – шанс, надежда на излечение, требовал внимания.

Я сказал дяде пациента, что ничего определенного обещать не могу, что согласен принять его племянника в клинику для обследования, что это обследование покажет, смогу ли я чем-либо помочь больному.

А пока еще Мирзоев не поступил в клинику, я попытаюсь рассказать о гипнозе предшествующего диагноза.

Мы, врачи, – тоже люди. Наша профессиональная квалификация основывается на приобретенных знаниях, опыте, навыках и, несомненно, интуиции, отображающей суммарное понятие и знаний, и опыта, и навыков. Нам свойственны все те недостатки, которые свойственны людям других профессий. Понимая то значение, которое таит ошибка врача в судьбе человека, мы, врачи, всячески стремимся избежать ошибки. Но это не всегда возможно. Нам свойственны и такие ошибки, как соглашательство, особенно если оно связано с именами общепризнанных в той или иной медицинской специальности авторитетов. Порой предшествующее ошибочное заключение, мнение авторитета или учреждения, парализует последующую борьбу за истинный диагноз, а следовательно, и за судьбу, за благополучие больного человека. Предшествующее мнение всегда, вольно или невольно, склоняет врача в сторону подтверждения предыдущего, ранее установленного диагноза болезни. Нужны очень веские и достоверные, неопровержимые и убедительные факты и доводы, чтобы опровергнуть неверное предыдущее мнение, освободиться от его гипнотизирующего действия, чтобы отказаться от неверного диагноза, чтобы на свой риск и страх, вопреки ранее проводимому лечению, как в случае с Мирзоевым, изменить план и начать другое лечение, отличное от предыдущего. Это требует убежденности в своей правоте, а для нас, хирургов, – и большого мужества, так как хирургическое лечение связано с насильственным внедрением в организм пациента, в его органы и ткани, в их жизнедеятельность, а значит, и с определенным хирургическим риском.

По этим причинам психологически легче, проще, порой удобнее идти по проторенной дорожке уже установленного диагноза и подтверждать его, уповая на мнение и авторитет специалистов, которые ранее пользовали пациента.

Такова психология врача, который поддается гипнозу существующего диагноза болезни. Такова подоплека ошибок, кроющихся в подтверждении существующего ошибочного диагноза болезни.

Диагностически неясный, «трудный» пациент всегда доставляет мне много хлопот. После того, как я узнал о нем, после того, как его увидел, я все время о нем думаю. Диагностически неясный больной беспокоит меня и днем, и ночью, и дома, и на работе, и в театре, и в гостях, и за делом, и в безделье до тех пор, пока диагноз болезни не станет для меня ясным и достоверным. Вольно и невольно, сознательно и подсознательно я буду думать о симптомах, подтверждающих диагноз, и о симптомах, которые ему противоречат. И так до тех пор, пока характер болезни «трудного» пациента станет очевидным и достоверным.

Вот по этим самым причинам, еще ни разу не встретившись с Мирзоевым, даже не представляя, как он внешне выглядит, как говорит, какой у него голос, какое выражение лица, какой цвет глаз, уже не говоря о специальных признаках, характеризующих его болезнь, я все время думал о нем. Свои знания для последующего дифференциального диагноза, суммы различных комбинаций, различных симптомов для подтверждения предполагаемого диагноза болезни я мысленно проверял применительно к этому пациенту. Он стал занимать все мое время. Его отсутствие стало нетерпимым. Мне нужно было поскорее встретиться с ним, разобраться в его болезни. Подтвердить или опровергнуть казавшийся мне недостоверным диагноз. Только после этого я смогу освободить свою голову от постоянных мыслей о Мирзоеве.

Вскоре его привезли в клинику. Привезли на носилках. Ходить он не мог. Он не мог поднести ко рту даже стакан с водой.

Первое впечатление о Мирзоеве было неблагоприятным. В угадывавшемся в прошлом хорошо развитом молодом теле мужчины были отчетливо видны признаки тяжелого и длительного заболевания. Исхудавшее туловище было покрыто смуглой сухой шелушащейся кожей. Втянутый живот. Торчащие ребра. Обтянутые кожей скулы. Сухие, покрытые коркой, треснувшие губы. Слабый, с трудом исходящий из глубины тонкий голос. Живыми на малоподвижном бледном и смуглом лице представляются лишь настороженные блестящие черные глаза. Глаза, которые внимательно смотрят на меня, не выпуская меня из поля своего зрения ни на один миг. Глаза, которые приковывают к себе. Глаза, которые ждут. И совершенно неподвижные руки и ноги…

Мое знакомство с Мирзоевым и историей его заболевания длилось несколько дней, в течение которых велось интенсивное обследование: повторялись анализы, исследовалось состояние спинного мозга и его оболочек, состояние позвоночного канала в центре позвоночника, в котором залегает спинной мозг, и сам позвоночник.

Из детальных расспросов Мирзоева я узнал, что за несколько месяцев до начала заболевания он простудился, температурил. На шее под воротничком рубашки как-то сковырнул небольшой гнойничок. А потом все прошло. Был абсолютно здоров. Работал. И вот через три месяца после этого у него вдруг появились боли в шее. Поднялась температура. Будто бы имелись затруднения при глотании. К утру температура упала, стала нормальной. При глотании болей не было. А вот неудобство в шее осталось. Не только неудобство, а пожалуй, болезненность. Особенно при движениях. Оставался на ногах. Какое-то время ходил на работу. Боли беспокоили. Особенно – при неосторожном шаге. При тряске в автобусе и троллейбусе. Обратился в поликлинику. Посмотрели горло. Измерили температуру. В горле ничего не нашли. Температура оказалась нормальной. Сказали, что здоров.

А он чувствовал себя плохо. Появилась общая слабость. Временами знобило. Временами повышалась температура. Худел. Ел плохо – не было аппетита. И все время болела шея.

А потом появилась слабость в руках. Примерно в это же время Мирзоев почувствовал, что шея его перестала удерживать голову. Он вынужден был помогать шее своими слабеющими руками. Раньше он не думал, что собственная голова так тяжела, что так трудно удерживать ее в обычном положении. А слабость в руках увеличивалась. Потом появились слабость в ногах и затруднения со стороны тазовых органов. Усилились боли в шее.

Мирзоева направили в рентгеновский кабинет. Рентгеновские снимки показали, что имеется разрушение тел пятого и шестого шейных позвонков. Положили в клинику института. Диагностировали опухоль тел позвонков шеи. А состояние больного ухудшалось. Почти совсем исчезли движения в руках и ногах. Он стал полностью зависим от окружающих…

Так как посчитали, что причиной разрушения позвонков и сдавления спинного мозга была опухоль, которая не поддается лечению, то лечение было чисто симптоматическим. Это значит, что лечили не болезнь как таковую, а лишь отдельные ее симптомы. В частности, – при помощи лекарств устраняли боли.

Все, что я узнал из расспросов Мирзоева, крайне важно. Важно по той причине, что бывшее за несколько месяцев до начала заболевания, пусть однократное, повышение температуры, гнойничок на шее, пусть очень маленький, могли быть тем источником, из которого возник гнойный воспалительный процесс в телах шейных позвонков. Тогда разрушение тел позвонков не есть результат предполагаемого опухолевого процесса, а результат, следствие так называемого гематогенного остеомиелита тел позвонков – гнойного воспаления костной ткани, вызванного микробами, занесенными током крови из гнойничка на шее в губчатую кость тел позвонков. Если это так, то нет обреченности, нет безнадежности в болезни Мирзоева. Правда, прошло очень много времени с тех пор, как сдавлен спинной мозг, но все же можно попытаться попробовать помочь больному.

Мои первые впечатления от привезенных дядей пациента рентгеновских снимков тоже укладывались в представление о гнойном поражении костной ткани тел позвонков.

При осмотрах, при изучении новых рентгеновских снимков, сделанных у меня в клинике, я ищу объективные подтверждения своим предположениям и нахожу их. Все больше и больше крепнет во мне уверенность в том, что причиной тяжкого состояния Мирзоева стал не «бластоматозный» процесс в телах шейных позвонков, а гнойный, воспалительный, приведший к разрушению тел позвонков и сдавлению спинного мозга. Все больше и больше мне хочется верить, что ранее в распознавании болезни Мирзоева была допущена ошибка. Ошибка, которая перевела пациента из разряда тяжелобольных в разряд больных неизлечимых!

Значит, можно попытаться освободить спинной мозг от сдавления и восстановить прочность позвоночника! Нет, не можно, а нужно!

Если внутренние образования спинного мозга не разрушились под влиянием длительного сдавления, то вероятно восстановление его нормальной деятельности. Значит, восстановятся движения в руках и ногах, начнут нормально работать органы малого таза, шея опять станет крепкой и выносливой и будет удерживать голову.

Ну, а если ошибаюсь я, и подтвердится диагноз моих коллег? Тогда плохо.

Значит, последний шанс. Последняя возможность окончательно узнать причину болезни Мирзоева, и если мои предположения окажутся верными, помочь ему. Этот последний шанс – операция. Операция для меня очень трудная не столько по техническим, сколько по чисто этическим причинам.

Исподволь, психологически начинаю готовить Мирзоева к предстоящей операции. Осторожно. Бережно. Не строя иллюзий. Не обещая выздоровления. Просто операция. Операция как один из этапов диагностики. Еще одно расширенное исследование для получения ткани из больного позвонка и исследования ее под микроскопом. Пусть он думает, что это так. Пусть он даже не предполагает, что это лечебная, а не диагностическая операция.

Так лучше для Мирзоева. Если я ошибусь, то психологически он легче переживет это. Ну, а если я окажусь правым, то он простит мне эту полуправду. Если он поправится, то он многим многое простит…

Остается определить день операции. А это будет зависеть от того, как скоро Мирзоев будет к ней подготовлен. Он очень ослаблен длительной, тяжелой болезнью. У него нет резервных сил, чтобы противостоять перегрузкам, которые обрушит на него операция.

Усиленное питание. Витамины. Многократные переливания крови. Вливание белков крови. Вливание глюкозы. Введение сердечных. И многое другое.

Кажущиеся бесконечными контрольные исследования…

Наконец наступает день, когда пациент физически, да и психологически готов к предстоящему вмешательству. Вмешательству, которое определит правильный диагноз болезни, поселит надежду на выздоровление или оставит больного в разряде неизлечимых пациентов. Вмешательству, которое, в конечном итоге, определит судьбу Мирзоева.

Обычный операционный день в клинике. Я в своей операционной. Кругом мои помощники. Все, как обычно. И, как обычно во время операции, я предельно напряжен. Может, даже не как обычно, а больше, чем обычно. Беспокоюсь за больного. За диагноз болезни. Или… Или… А как будет разниться судьба Мирзоева в зависимости от того, какое «или» подтвердит операция. С одним «или» – безнадежность, с другим – жизнь, здоровье.

Вот ткани пораженных позвонков. Они изменены. Эти изменения можно отнести и за счет опухоли и за счет воспаления. На глаз не определить. Миллиметр за миллиметром убираю их. Вот я дошел до задней продольной связки – границы, отделяющей от моих глаз спинной мозг. Осторожно рассекаю эту связку. Из-под нее под давлением в рану выползает густой, как вазелин, зеленоватый гной…

Вот уже шесть лет, как Мирзоев здоров. Он работает. Он совершенно здоров! Только рубец на передней поверхности шеи напоминает ему и мне о прошлом. А я при воспоминании о нем всегда думаю, какой же дорогой ценой человек может заплатить за врачебную ошибку…

И вот Галина Георгиевна. Не допускаем ли мы, врачи, ошибку. Не совершаю ли я ошибку, доверившись имеющимся симптомам. Не следует ли подвергнуть ее оперативному вмешательству, как Мирзоева. Да, но у него было много данных за воспалительный процесс: и острое начало, и бывший на шее гнойничок, и высокая температура, и ознобы. У него я ведь не мог отвергнуть вероятность воспалительного процесса. С известной долей вероятности я предполагал его. Это и дало мне право решиться на операцию. А у Галины Георгиевны ничего этого нет. Нет ни единого признака, который хотя бы весьма отдаленно напоминал воспалительный процесс.

Ведь в моей памяти гораздо больше пациентов, у которых диагноз злокачественной опухоли позвонков подтверждался в процессе операции, вопреки моему страстному желанию ошибиться.

На память приходит безысходность в судьбе пациентки из города К., ее печальная и грустная история.

К сожалению, еще слишком часто слово «безысходность» определяет судьбу больного человека…

Для участия в научной конференции я приехал в город К. Как обычно бывает в этих случаях, после официоза и торжества открытия конференции началось самое интересное: общение с друзьями, знакомыми и незнакомыми людьми. В суматохе кулуарных встреч, калейдоскопе нужных, не совсем нужных и совсем ненужных дел ко мне обратился один из местных врачей с просьбой разрешить направить в клинику молодую женщину, страдающую, по его мнению, воспалительным заболеванием позвоночника, так как все методы лечения, применявшегося им, успехом не увенчались. Доверившись знаниям и опыту своего коллеги, я дал согласие на перевод больной в клинику с тем, чтобы разобраться в ее болезни и попытаться помочь ей.

По окончании работы конференции я вернулся домой и окунулся в круговерть повседневной работы.

Спустя несколько дней мне позвонили из приемного отделения и сообщили, что поступает больная женщина из города К., которую я обещал принять в клинику.

Первая наша встреча с больной в палате. Большие карие глаза доброжелательно, с несомненной скрытой в их глубине надеждой и вместе с тем испытующе смотрят на меня. Матовая с едва заметным оттенком шафрана кожа чуть удлиненного лица молодой женщины, лица слегка осунувшегося, но сохранившего мягкие, приятные очертания. Внешнее спокойствие, дающееся человеку неимоверным напряжением всех его внутренних сил, сквозит во всем ее облике. Под маской этого внешнего спокойствия угадывается крайняя настороженность человека, попавшего в беду и начинающего терять надежду на благополучный, хотя бы терпимый исход. Таково мое первое впечатление о моей новой пациентке.

Надо сказать, что первое впечатление сплошь и рядом оказывается самым объективным, самым правильным. И в этот раз оно не обмануло меня.

Из дальнейших расспросов и знакомства с больной я узнал, что у нее есть муж и дочь пяти лет. В процессе наших последующих частых общений я понял, что волнует ее не только состояние здоровья, но и отношение к ней мужа. По мере развития болезни изменилось его отношение к ней, она почувствовала в нем какую-то отчужденность, охлаждение.

А заболела она шесть с небольшим месяцев тому назад. До этого была всегда здоровой. Не знала докторов и больниц. Кроме родильного дома, никогда не общалась с медициной. Считала себя неуязвимой и никогда не могла понять, что такое болезнь и как это можно заболеть, стать больным человеком. Тем неожиданнее для себя она ощутила в своем молодом, полном сил, всегда послушном ей и легко, управляемом теле какие-то необычные ощущения…

Нет. Сначала эти ощущения не укладывались в понятие боли. Боли как таковой не было. Были неприятные ощущения. Именно ощущения. Дискомфорт, ворвавшийся в привычное гармоничное восприятие своего тела. Эти необычные ощущения то приходили, то так же внезапно и беспричинно уходили. Всегда полная здоровья, сил и уверенности в своих физических возможностях, она не придавала им значения, считала их быстро проходящей случайностью.

А затем появилась первая боль…

Боль быстропроходящая, в виде легкого покалывания тоненькими, очень тоненькими иглами в спине, где-то поближе к позвоночнику справа.

И эти боли вначале не обескуражили ее.

Она вела обычный для нее образ жизни. Занималась своим повседневным кругом обязанностей на работе и дома, никому не говорила о необычных для нее ощущениях и никуда не обращалась. А вскоре ей пришлось констатировать, что боли стали более интенсивными и частыми. А спустя довольно короткое время – постоянными и уже не покидали ее.

Она превратилась в больную.

С большим трудом понимание этого нового, что случилось с ее всегда сильным, молодым, выносливым телом, проникало в сознание, которое этому пониманию противилось, не хотело с ним мириться, бунтовало.

А вскоре боли приняли новый оттенок. Если вначале она находила успокоение от них в удобной постели, укрывшись теплым одеялом, то теперь постель не приносила ей отдыха и покоя, а наоборот, способствовала усилению болей. Тепло постели усиливало болевые ощущения, которые уменьшались лишь после того, как она сбрасывала с себя теплое одеяло.

Этот симптом, признак «одеяла», я часто наблюдаю у пациентов с опухолями, чаще злокачественными, позвоночника. Возникает он, если схематизировать механизм его возникновения, оттого, что под воздействием тепла увеличивается приток крови к опухоли, ее сосуды переполняются кровью, что приводит к значительному повышению давления, а следовательно, и к более значительному давлению на имеющиеся в ткани опухоли нервные окончания.

Пришлось страдающей женщине обратиться за помощью к врачам. Началась ходьба по кабинетам. Различные специалисты. Различные лечебные учреждения. Различные методы и способы лечения. И все безрезультатно, без пользы, без эффекта…

Пусть не подумает читатель, что лечили ее плохие врачи. Нет! Трудно распознаются эти заболевания на ранних стадиях своего возникновения и развития, и порой распознать начало такой болезни не под силу и целой группе очень квалифицированных специалистов.

Из-за резких болей находиться на ногах больше она не смогла. Слегла в постель.

Боли. Недомоганье.

Страшное беспокойство за маленькую дочь. Удивление и обеспокоенность тем новым, что появилось в поведении мужа.

И, наконец, больница. Внимание и забота. Стремление помочь, облегчить ее страдание. Исследования. Осмотры. Рентгеновское обследование. Консилиумы врачей. Клиника.

Последнее пристанище и последняя надежда. Ее моральные силы на исходе. Это я понял из общения с больной.

А чисто профессиональное знакомство с ней, изучение всех дополнительных лабораторных данных и данных специальных исследований, сопоставление и тщательный анализ всего этого не оставляло никаких сомнений в самом плохом – в злокачественном опухолевом поражении нижних грудных позвонков.

Так возникли первые вестники безысходности в ее судьбе… У меня оставалась последняя надежда. Надежда на диагностическую ошибку. Тот относительно редкий случай в жизни, когда человек искренне рад ошибке, которую он сам допустил.

Понять это может, наверное, только врач-хирург. Радоваться своей ошибке?! Хоть это звучит парадоксально, но это именно так. Ведь такая ошибка возвращает надежду на жизнь, устраняет, сметает с жизненного пути человека казавшуюся непреодолимой безысходность.

Однако ошибка не подтвердилась. К великому моему сожалению, не подтвердилась, хотя операция была предпринята только в надежде на ошибку.

Я оперировал больную, не теряя пусть маленькой, но вероятной надежды на ошибку. Ведь бывают же такие счастливые ошибки. Они запоминаются на всю жизнь, они всегда доставляют мне большую радость за судьбы больных людей. К сожалению, они не столь часты, как хотелось бы!

Наступила наша последняя встреча. Последняя до того, пока еще тлела, пока еще не угасла какая-то надежда. Пусть маленькая. Пусть маловероятная. Если эта надежда не оправдается, то наступит безысходность…

Встреча в операционной. Она, распростертая на операционном столе, отключенная от тяжкой действительности руками моего помощника, врача-анестезиолога, и я, обязанный вынести окончательный приговор, после которого, возможно, не останется ни малейшей надежды, ни единого шанса на выздоровление.

Это одна из самых трудных сторон моей профессии, профессии врача, – выносить окончательный приговор человеку, определять ему жизнь или смерть. Очень трудный приговор. И опять парадокс. Если надежды нет, приговор, в первую очередь, раньше всего ранит приговаривающего, а не приговоренного, по той простой причине, что от приговоренного будет скрываться истинное положение вещей, будет допущена ложь во имя душевного покоя безнадежно больного человека.

Ну, а врач, выносящий приговор?!

Для меня это всегда тяжелейшая трагедия. И ощущение этой трагедии в судьбе моих пациентов с годами не уменьшается, не исчезает, а наоборот, становится острее, резче. Всякий раз все труднее я переживаю подтверждение безнадежности в судьбе больного человека. Всякий раз такое подтверждение приводит к грани неверия в свои возможности, возможности врача-хирурга, возможности медицины. Конечно, этот срыв, этот аффект со временем проходит. Ведь иначе я бы не смог повседневно лечить моих пациентов.

Перед моими глазами чуть суховатая, коричнево-желтая, обработанная насыщенной настойкой йода кожа операционного поля – участка правой половины грудной клетки моей пациентки, – окруженного стерильным бельем. Я рассекаю кожу вдоль правого седьмого ребра и обнаруживаю интенсивно окрашенную в густой желтый цвет подкожную клетчатку, которая обычно бывает светлой или чуть желтоватой. Желтая окраска подкожной клетчатки свидетельствует в пользу худшего… Вот я рассек мышцы, надкостницу – тонкую, напоминающую пергамент, оболочку, окружающую каждую кость, в том числе и ребро, выделяю на нужном протяжении ребро и удаляю его. Рассекаю глубокий листок надкостницы и тонкую прозрачную плевру.

Я в правой половине грудной клетки – в правой плевральной полости. Теперь до разгадки нашей беды рукой подать! Стоит мне войти рукой в плевральную полость, провести пальцами по поверхности тел позвонков – и я получу первое представление о характере заболевания, о вероятности ошибки или отсутствии таковой. Обычно все эти манипуляции я провожу за считанные минуты. А сейчас тяну, делаю все медленно. Со стороны, вероятно, мои движения выглядят, как на кинопленке при замедленной киносъемке.

Я боюсь! Да. Я боюсь войти в плевральную полость и убедиться в достоверности диагноза!

Неторопливо развожу края раны грудной стенки. Вот вишневый купол диафрагмы с серебристой верхушкой, а вот розоватая воздушная ткань легкого. Они прикрывают от моих глаз тела позвонков – место болезни, к которому я стремлюсь, вернее, должен стремиться. Стремлением мои действия назвать нельзя. Уж очень все медленно я сейчас делаю. Ловлю на себе удивленные взгляды моих помощников, привыкших к тому, что обычно я оперирую быстро. Видимо, они не могут понять моей медлительности. Им, конечно же, хочется знать – подтвердится ли дооперационный диагноз, высказанный мною при разборе больной до операции? О своем страстном желании ошибиться в диагнозе я им не говорю. В нашей хирургической специальности эмоциям нет места. Во всех наших действиях право на существование имеют только разум, знания, анализ и синтез фактов, способность правильно использовать эти обобщенные данные и на их основании действовать. Действовать быстро и решительно. А эмоции? Эмоции остаются хирургу-человеку, если когда-нибудь кто-нибудь сможет их отделить – хирурга-специалиста от хирурга-человека. А сейчас все мои переживания должны быть упрятаны глубоко, подальше от посторонних глаз. Никто не должен даже заподозрить, разглядеть во мне тех чувств, которые бушуют внутри. Внешне, как обычно, я должен выглядеть уверенным, решительным, твердым. Ведь хирург на операции, что командир в бою. Проявит неуверенность, начнет сомневаться – может пострадать человек, доверивший ему свое здоровье, свою жизнь. Ведь моральная ответственность хирурга за каждого своего пациента ох как велика!

Миг эмоций прошел. Продолжается хирургическая операция. Продолжается рукодействие. Я отжимаю правый купол диафрагмы книзу, а легкое кверху. Мои помощники удерживают эти органы, чтобы они не мешали мне работать на позвонках. Вот открылось и стало доступным для обзора место болезни. В гармоничной красоте анатомического построения тел позвонков и покрывающих их тканей видны отчетливые отклонения, явные признаки болезни, цветущей, таящей в себе приговор…

Из тел нижних грудных позвонков в виде шляпки сочного гриба выстоит кпереди опухолевидное образование, выпятившее над собой вперед покрывающую тела позвонков плевру. Обычно очень тонкая, совершенно прозрачная пленка у этой больной утолщена. Обычно не содержащая кровеносных сосудов плевра над опухолевидным выпячиванием имеет огненно-красный цвет от большого количества пронизывающих ее мелких кровеносных сосудов. Она воспалена – это ее ответ на вредность, на болезнь. Огненно-красный цвет, цвет пожара! Окружающие ткани полыхают. Под плеврой я угадываю более крупные кровеносные сосуды, которых у здорового человека в этом месте не должно быть, не бывает. Это сосуды, которые питают ткань опухоли – паразита, уничтожающего огромное количество питательных веществ и энергетических ресурсов организма больного человека и отравляющего этот организм продуктами своей жизнедеятельности.

Кажется, я проиграл. Ошибки не состоялось. Опухоль… Безысходность… Цепляюсь за последнюю надежду… Микроскоп… Может, все же я ошибаюсь? Может быть, все же это не опухоль в биологическом смысле этого слова? Может быть, это своеобразный гнойник, маскирующийся под опухоль? Какое было бы счастье, если вот сейчас я проколю, как мы говорим, пропунктирую, толстой иглой, насаженной на шприц, эту самую опухоль, и вслед за вытягиваемым поршнем в шприце покажется гной?! Как бы это было здорово! Ведь это бы в корне изменило судьбу оперируемой.

Увы! В шприце вслед за поршнем появилась алая кровь…

Теперь надежда только на микроскопическое исследование. Содержимое шприца исследуется под микроскопом. Обнаружены клетки так называемого гипернефроидного рака, одной из наиболее злокачественных разновидностей раковых заболеваний, исходящих из надпочечника.

Надежда на ошибку иссякла. Я понимаю, что не могу вылечить ее, мою пациентку. Она погибнет от неизлечимой болезни. На всем свете не существует сегодня способа, могущего вернуть ей перспективу на здоровье и жизнь. Как же трудно примириться с тем, что эта двадцатисемилетняя женщина должна погибнуть. Я удалю эту опухоль, а она все равно погибнет. И очень быстро. Погибнет от других очагов опухоли, которые возникнут из клеток, рассеянных по всему организму. Я уберу эту обнаруженную мною опухоль только для того, чтобы она не сдавила по мере своего быстрого роста спинной мозг и не усугубила и без того тяжкие страданья…

Через три месяца ее не стало. Выдержка и внешнее спокойствие не покидали ее до последнего момента. Ничем она не выразила ни своих физических, ни своих моральных страданий. Ее муж так ни разу и не приходил к ней.

А несправедливость, жизненная несправедливость в отношении Бориса Александровича?

Это был очень большой, очень приятный, располагающий к себе красивый мужчина, внешне полный сил и энергии – врач-онколог по специальности. Он был одним из руководителей научно-исследовательского института онкологии…

Впервые я услышал о нем от его жены. Дело происходило так. Я находился в командировке в Москве. В один из перерывов между заседаниями ко мне подошла женщина средних лет с просьбой уделить ей несколько минут. Ее внешний вид – тревожные, озабоченные глаза, желтизна в общем-то молодого лица, скорбные складки в уголках рта, некоторая небрежность в прическе и одежде – говорил о тревоге, которая гложет ее, о заботе, о беспокойстве… Это я почувствовал сразу и понял сразу, глядя на нее. Интуиция не обманула меня. Так оно и оказалось.

Она назвала свою фамилию. Представилась профессором, заведующим кафедрой одного из медицинских институтов крупного южного города. Рассказала, что ее муж, врач, болен в течение последних трех месяцев, что его беспокоят боли в шее, что проводившееся до настоящего времени лечение улучшения не дает, что ей посоветовали обратиться ко мне, что, узнав о том, что я буду в Москве, она и приехала сюда, чтобы повидаться со мной. На не очень качественных рентгеновских снимках я увидел разрушение тела одного из нижних шейных позвонков. Ни сам рентгеновский снимок, ни рассказ о жалобах больного не позволяли даже приблизительно решить, что же у него случилось, чем он заболел.

Я сказал, что нужно детальное обследование, что я охотно выполню ее просьбу и помещу Бориса Александровича (так звали больного) в клинику для обследования, без которого не могу сказать чего-либо определенного.

На этом мы расстались.

Через несколько дней после этой встречи я вернулся домой, в клинику.

А вскоре приехал и Борис Александрович. Вот тогда-то я и увидел его впервые. Тогда он был большим, красивым, обаятельным, сильным и жизнерадостным, несмотря на то, что ему уже был вынесен приговор… Болен он был безнадежно… Он этого не знал. Я предполагал.

Он не узнает об этом до последней минуты. Не поверит в это. Такова уж психология больного человека. Человек не думает о худшем. Не верит в то, что это худшее может случиться с ним. С кем угодно, но не с ним. Таков в большинстве своем человек. Такова его психология. Это благодатное защитное свойство психики человека, попавшего в беду, захваченного намертво неизлечимой болезнью, скрашивает и облегчает последние дни его существования…

Потом я встречусь с Борисом Александровичем еще раз… Но об этом позже, потом.

Борис Александрович был помещен в палату. Потянулись нудные и тяжелые для больного, но крайне нужные и важные дни обследования. Множество различных анализов, различные рентгеновские снимки и методы обследования, расспросы, осмотры, еще раз осмотры и еще, и еще, и еще…

Часто и подолгу я беседовал с Борисом Александровичем. Вначале это были просто беседы врача с пациентом, а потом они как бы перешли эту условную границу. Он, Борис Александрович, заинтересовал меня как человек, как врач, да не просто врач, а врач-онколог, который повседневно сталкивался с безнадежными больными. И вот теперь он болен сам. Может быть, болезнь его окажется неизлечимой… Скорее всего так…

Незаурядный ум, доброта, сердечность, внимание к людским судьбам – такими качествами был наделен мой пациент. Хороший специалист, отлично ориентированный в своей специальности, наделенный большими и разносторонними знаниями, блестящий клиницист, хороший организатор – таким я увидел Бориса Александровича. Позже это впечатление подтвердится словами его сотрудников, товарищами по работе, руководителем института, в котором он работал. Отношение к нему его коллег и сотрудников я увижу потом, позже, когда мы встретимся во второй и последний раз…

Живой интерес к окружающему, к моей специальности, от которой ранее он был весьма далек, к судьбам окружающих его больных людей, к возможностям моей специальности – вот что характеризовало Бориса Александровича. Он вникал в детали, подробно и, пожалуй, порой дотошно расспрашивал меня о возможностях излечения того или иного из своих соседей, о перспективах их приспособления к жизни, о возможности устранения слишком броских, внешне проявляющих себя признаков болезни, столь характерных для моих ортопедических пациентов. Его интересовало все. И причины наших ортопедических болезней, и частота этих болезней, и судьбы людей, и процент излечимости, и способы и методы лечения, и все прочее.

Несмотря на собственную болезнь, которая, несомненно, беспокоила его и своими чисто физическими проявлениями и особенно перспективами на будущее, на реальность излечения, он принимал самое живое участие в судьбах своих теперешних «коллег» – моих пациентов. Он даже пытался выступать посредником между отдельными из них и мною, теми, которым в силу целого ряда совершенно объективных причин, для пользы их здоровья, я отказал в ненужной им, с моей точки зрения, операции или каком-либо другом методе лечения, которых они добивались во что бы то ни стало. С завидной настойчивостью и убежденностью он доказывал мне их правоту в стремлении добиться любого, пусть самого малого улучшения в своем состоянии, в внешнем облике, в стремлении приблизиться к внешнему виду обычных людей. Все мои доводы против не убеждали его. В этом я усматривал подсознательную защиту им – больным человеком – себя, подсознательное стремление повлиять на меня не только в отношении судьбы своих соседей, но и своей собственной, судьбы больного человека, ждущего излечения и стремящегося к нему. Он жил тревогами своих товарищей по несчастью, их нуждами, их заботами. Постоянно вокруг него группировались мои больные, мои пациенты. Видимо, они искали у него совета, поддержки, а то и утешения.

Будучи весьма живым и общительным человеком, Борис Александрович быстро перезнакомился почти со всеми сотрудниками и врачами клиники. Каждый из них считал своим долгом попроведать его, зайти к нему в палату, перекинуться с ним словом, спросить о самочувствии, здоровье. Каждый стремился быть ему чем-то полезным, помочь ему – своему «однополчанину», попавшему в беду.

А время шло. Заканчивалось клиническое обследование больного – решалась судьба человека, моего товарища по профессии, судьба врача нелегкой специальности – онколога, специалиста по лечению больных с опухолями, среди которых- большое количество больных с опухолями злокачественными, излечиваемыми далеко не всегда.

Данные обследования были весьма неутешительными. Все больше и больше мой диагноз склонялся в сторону самого неблагоприятного – в сторону метастаза опухоли в теле шейного позвонка.

Злокачественные опухоли страшны тем, что они прорастают безудержно в окружающие ткани, не ведая ни препятствий, ни границ, обладают свойством рассеиваться из места своего возникновения по другим органам и тканям организма заболевшего человека. Это рассеивание – метастазирование – может возникнуть довольно рано, когда еще сама первичная опухоль никак не проявляет себя. И больной человек может погибнуть от метастаза, а очаг первичной опухоли так и не проявит себя клинически. Больше того – специальным целенаправленным поиском и обследованием, порой довольно длительным и трудоемким, обнаружить этот первичный очаг так и не удается. Обычно метастазы бывают множественными. Развиваясь из опухолевых клеток, занесенных в здоровые ткани и органы человека, они быстро превращаются в очаги опухолевых процессов, которые разрушают ткани и органы и своими продуктами жизнедеятельности отравляют организм больного. Если такой метастаз попадает в кости скелета, а для целого ряда злокачественных опухолей кости скелета – излюбленное место, то, разрастаясь, такой метастаз разрушает костную ткань и приводит к возникновению патологического перелома. Позвонки – одно из наиболее частых мест, куда метастазируют – переносятся клетки многих злокачественных опухолей, таких, как рак желудка, рак легких, гипернефроидный рак (рак надпочечниковой железы), и некоторые другие.

Вот наличие такого метастаза в теле шестого шейного позвонка и заподозрил я у Бориса Александровича. Первичная опухоль предположительно находилась в одном из надпочечников. Такая опухоль легко и быстро метастазирует, что равносильно смертному приговору!

Так что же, на этом – все?

Согласиться с ужасной действительностью и отказаться от попытки помочь Борису Александровичу? Или хотя бы окончательно убедиться в характере его болезни? Ведь бывают же ошибки?!

Есть еще один немаловажный момент, который заставляет меня подвергнуть Бориса Александровича оперативному вмешательству. Он врач. Он многое понимает, несмотря на ту «защитную слепоту», о которой я говорил. Отказ от операции может открыть ему глаза на его истинное состояние. Он может все понять и отчаяться.

Значит, операция необходима, во-первых, для того, чтобы окончательно убедиться в характере болезни Бориса Александровича, во-вторых, из чисто моральных, психологических соображений, для того, чтобы Борис Александрович не понял реальной действительности. Очень важно сохранить его уверенность. Иначе оставшиеся месяцы жизни будут непереносимы. Они превратятся в дни и ночи, полные дум о близкой гибели, о смерти…

К сожалению, операция подтвердила самые худшие предположения. В тканях, удаленных во время операции, под микроскопом были обнаружены ужасные своим совершенством и красотой, если такой термин применим к ним, крупные округлые клетки гипернефроидного рака…

Это был смертный приговор…

Я полностью убрал пораженное тело позвонка, а также по одному смежному. Дефект заменил костной тканью, взятой из тазовой кости пациента. То есть я сделал все так, как поступил бы в том случае, если бы у Бориса Александровича была опухоль, поддающаяся лечению. Этим самым, несомненно, будут облегчены последние недели его жизни, так как удаленный метастаз в теле позвонка не сдавит шейный отдел спинного мозга и не вызовет раннего паралича. Это одно важное обстоятельство. Но не единственное. Второе – не менее важное. За время пребывания в клинике Борис Александрович постиг многие детали оперативного лечения моих больных. Из его постоянных вопросов и расспросов я сделал вывод о том, что из чисто внешних признаков проведенной операции он делает выводы о характере болезни у того или иного оперированного пациента, о степени радикальности произведенной операции. И все это делается для того, чтобы в последующем по этим внешним признакам оценить свое собственное состояние, попытаться понять характер своей болезни. Если все эти внешние детали полноценности оперативного вмешательства он не обнаружит у себя после операции, он обязательно будет анализировать причины. Он может прийти к совершенно правильному выводу о неизлечимости своей болезни. И тогда – ужасные дни и ночи, полные дум и мыслей о неизбежности…

Борис Александрович поверил моей неправде. Он поверил, что его заболевание не представляется раковым и неизлечимым, что операция подтвердила наличие совершенно безобидной доброкачественной опухоли в теле шейного позвонка, что в процессе операции эта опухоль была полностью удалена, что после операции он начнет поправляться и со временем опять станет совершенно здоровым человеком.

Жена Бориса Александровича, которая все время была с ним, от меня узнала о драматичности данных, полученных в результате исследования операционного материала… Такова тяжелая участь близких безнадежно больного человека…

Через три недели после операции Борис Александрович встал на ноги. Он чувствовал себя хорошо. Беспокоившие его до операции боли исчезли. Полный оптимизма и веры в будущее, он уехал к себе домой, в свой большой южный город…

Прошло четыре месяца. За это время сведения о состоянии Бориса Александровича были благоприятными. Однако, по понятным причинам, каких-либо иллюзий я не строил. Как-то вечером раздался звонок междугородной телефонной станции. Когда я поднял трубку, телефонистка сказала, что со мной будет говорить город Н. Тот город, в котором жил Борис Александрович… Сердце мое дрогнуло в предчувствии наступающей развязки…

Жена Бориса Александровича сказала, что внезапно в его состоянии наступило ухудшение, что он очень просит меня приехать к нему, что без меня не решается даже на смену повязки…

В аэропорту меня встретили жена и дочь Бориса Александровича. По дороге в город я узнал, что дочь – студентка медицинского института, невеста, свадьба предполагалась в ближайшие дни и отложена из-за ухудшившегося состояния отца.

Бориса Александровича я застал в постели в своем кабинете – одной из комнат большой, благоустроенной и хорошо обставленной квартиры. От всей квартиры, от обстановки, я бы сказал от атмосферы, в которой жил Борис Александрович, веяло материальным достатком и благополучием. И вот он, такой большой, такой красивый, приятный, добрый, благожелательный к людям, лежит распластанным и неподвижным среди этого материального благополучия и достатка…

Встретил он меня радостно. Однако в его устремленном на меня ищущем взоре я усмотрел утаиваемое им беспокойство, тревогу, надежду на то, что я эту тревогу рассею… Но было что-то, отчего я понял: оптимизму пришел конец. Борис Александрович, видимо, стал подсознательно предполагать возможность плохого конца. Иллюзии он утратил. Но внешне это ни в чем не выражалось. Та же приветливость. Разговоры обо всем. И ни одного вопроса о своем состоянии.

Борис Александрович рассказал мне, что примерно за две недели до моего приезда он почувствовал резкие боли в крестце. Эти боли быстро усиливались, порой становились нетерпимыми. А вот несколько дней тому назад нарушилась функция мочевого пузыря. И в этой ситуации, понятной мало-мальски грамотному врачу, цепляясь за последнюю соломинку надежды, он сам стал объяснять мне причины случившегося ухудшения. Всячески отбрасывая и отталкивая от себя реальную причину, мысль о которой все более и более овладевала им, он объяснял свое состояние различными легко устранимыми случайностями, ссылаясь на свой многолетний врачебный опыт. Этим самым он отстаивал себя, защищал себя от близившейся трагедии.

Ему нужно было очень немного, чтобы опять вернуться к спасительной неправде и мысленно уверовать в нее. И я включился в игру…

Назавтра Борис Александрович был перевезен в свой институт. Я осмотрел его. Снял повязку. Сделал рентгеновские снимки.

Самые худшие предположения стали действительностью. Не оставалось каких-либо сомнений в том, что проявили себя множественные метастазы в области крестца и спинного мозга, что дни больного сочтены…

Здесь, в стенах института, в котором работал, а теперь погибал Борис Александрович, я увидел подтверждение сложившимся у меня представлениям о его человеческих качествах. Увидел в отношении к нему со стороны сотрудников, коллег и товарищей. Все те дни, которые находился я в том южном городе, друзья Бориса Александровича окружали меня вниманием и заботой, приветливостью. Они возили меня по городу, его близким и далеким окрестностям, знакомили с достопримечательностями. От этих людей я услышал много хорошего о Борисе Александровиче, прежде всего, как о человеке прекрасных душевных качеств, о человеке с «круглосуточным» пониманием дружбы и товарищества, человеке долга и чести.

С тяжелым чувством случившейся несправедливости возвращался я домой. Погибал человек, полный сил и энергии, в расцвете своих физических и умственных сил. Погибал врач, который всю свою жизнь боролся с тяжкими недугами людей. Погибал от того недуга, с которым он в течение всей своей врачебной жизни боролся, спасая больных людей.

И таких безошибочных диагнозов было во сто крат больше, чем счастливых ошибок, подобных диагнозу у Мирзоева.

По формальным признакам, и у Галины Георгиевны диагноз казался достоверным и не вызывал сомнений. Он подтверждался неоднократными консилиумами специалистов. Меня тревожило то, что при динамическом наблюдении – наблюдении на протяжении отрезка времени – процесс в телах позвонков распространяется все более и более. Вместе с тем общее состояние Галины Георгиевны не ухудшалось. Она неплохо выглядела, хорошо ела, удовлетворительно спала. Хотя она и понимала, о чем идет речь, но вела себя на удивление спокойно, и свойственная ей выдержка не покидала ее. Внезапно у нее исчезли боли. Все это несколько противоречило наличию прогрессирующей злокачественной опухоли в позвонках, однако не в такой степени, чтобы отказаться от этого ужасного диагноза.

Шло время. Меня крайне беспокоило то, что фактически никакое лечение Галине Георгиевне не проводится. Пусть малоэффективное, пусть малонадежное, но все же лечение, которое пусть не излечивает, но иногда облегчает судьбу подобных пациентов. Так как данных за оперативное лечение было недостаточно, встал вопрос о лучевой терапии. В нашей клинике подобное лечение провести было нельзя из-за отсутствия соответствующей аппаратуры, которая не предусматривается моей специальностью. Было найдено целесообразным перевести Галину Георгиевну в специализированное лечебное учреждение, где квалифицированно занимаются лучевым лечением опухолей. Поскольку пациентка была жительницей другого города, было целесообразно перевести ее в специальную онкологическую больницу, которая расположена в ее родном городе. Галине Георгиевне сказали, что воспалительный процесс, который имеется у нее, следует лечить лучевой энергией – это и есть причина перевода. И в этот момент эта удивительно мужественная женщина не изменила своей выдержке. Она оставалась совершенно спокойной, сверхкорректной и вежливой. И это несмотря на то, что Галина Георгиевна, несомненно, поняла, о чем идет речь. Ведь она была медиком и прекрасно сознавала, куда клонится дело.

И Галину Георгиевну увезли.

Время от времени ее муж сообщал мне по телефону, что специалисты онкологической больницы подтверждают диагноз вторичной метастатической злокачественной опухоли тел позвонков, по поводу чего и проводят ей лучевое лечение.

Прошло полгода. Лучевое лечение было закончено. В состоянии пациентки явного ухудшения не наступило. Более того, исчезнувшие еще во время пребывания в клинике боли в грудном отделе позвоночника больше не появлялись. Во время одного из телефонных разговоров муж Галины Георгиевны сообщил мне, что у нее появились боли ниже – в крестце. Это очень насторожило меня: не появились ли новые метастазы, новые очаги опухоли?

Я попросил выслать мне рентгеновские снимки, которые были сделаны после окончания лучевой терапии. Вскоре я получил эти спондилограммы и заключение специалистов-онкологов, которое гласило, что у Галины Георгиевны имеется метастатическая злокачественная опухоль в телах грудных позвонков. Казалось бы, куда яснее? И все же… И все же два обстоятельства смущали меня. Во-первых, длительная ремиссия болезни и благополучие пациентки. Во-вторых, я увидел, что на спондилограммах обозначалось восстановление контуров ранее разрушенных тел позвонков. Контуров пусть не четких, пусть измененных по форме, но, несомненно, восстановленных. Спондилограммы, произведенные несколько позже, подтвердили наличие восстановительных процессов в телах позвонков и прогрессирующее, продолжающееся уплотнение костной ткани. В нижележащих отделах позвоночника при рентгеновском обследовании никаких ненормальностей выявлено не было, хотя пациентка и продолжала жаловаться на боли в пояснично-крестцовом отделе позвоночника, возникающие при определенном виде движений.

Я решил подвергнуть Галину Георгиевну оперативному лечению. При этом мною руководило следующее. Если это процесс злокачественный, опухолевый, тогда операция будет чисто диагностической, то есть уточняющей окончательно истинный диагноз. Раз и навсегда будет решено, чем больна Галина Георгиевна, так как дальнейшая неизвестность была непосильна и ей и ее близким. Если же допущена ошибка (а к этому появились, пусть весьма шаткие, но все же основания!), и процесс окажется не злокачественным, то оперативное вмешательство будет продолжено в радикальную операцию, которая излечит пациентку. И пациентка и ее близкие на операцию согласились.

Вскоре Галина Георгиевна вновь появилась в клинике. Внешне она не изменилась. Не похудела и не побледнела. Оставалась все такой же спокойной и выдержанной. Ни единым словом она не обмолвилась о своей болезни и предстоящей операции. Ее не беспокоили боли в грудном отделе позвоночника и в грудной клетке, как это было в начале заболевания. Лишь при поворотах туловища в нижнепоясничном отделе позвоночника возникали боли, довольно резкие, но проходившие сразу же, как только прекращались движения.

Под видом дополнительного обследования пациентки я тянул с операцией и не назначал ее дату. Хотелось подольше сохранить иллюзию вероятности благополучия и отдалить срок окончательного приговора.

Наконец, день операции был определен. Я помню, что вел операцию в состоянии крайнего напряжения. Мысли мои метались от безнадежности до надежды на благополучие. Вот я рассек мягкие ткани под правым девятым ребром. Вот ребро выделено и частично удалено. Вот рассечена плевра, изнутри покрывающая боковую стенку грудной клетки. Вот вскрыта плевральная полость. Грудной отдел позвоночника, вокруг которого сосредоточены все мои опасения и надежды, выглядит почти обычно. Правда, на уровне тел седьмого и восьмого грудных позвонков, в которых, согласно спондилограммам, наиболее выражен патологический процесс, к позвоночнику припаяна легочная ткань. Осторожно я отделяю легкое от позвоночника и оттесняю его кверху, к его корню. Плевра, покрывающая тела грудных позвонков, несколько утолщена и плотна. И более утолщена там, где было припаяно легкое. Это несколько необычно, это говорит о болезни. О болезни же свидетельствуют и запустевшие кровеносные сосуды, поперечно пересекающие тела грудных позвонков. Это тоже необычно. Правда, это может быть и следствием бывшего лечения лучевой энергией. Выпячивания тканей в просвет плевральной полости, как это часто бывает при опухолях позвоночника, я не вижу. Не вижу и дополнительных кровеносных сосудов, которые при опухолях обычно появляются во множестве. Все ткани неимоверно плотны. Вот я рассекаю очень плотные ткани на передней поверхности тел позвонков. С большим трудом я отслаиваю их острым долотом. Они отслаиваются хорошо! Значит, инфильтрации их злокачественными клетками опухоли нет! Под этими утолщенными тканями открывается неровная, изъеденная, шероховатая поверхность тел позвонков. Это ведь тоже не характерно для злокачественной опухоли. Но окончательно судить еще рано. Злокачественные опухоли уж очень многолики и коварны. Они могут маскироваться под что угодно. Я выделяю позвонки до тех пор, пока не появляется нормальная костная ткань здоровых позвонков, смежных пораженным. Я начинаю удалять тела пораженных позвонков. Их костная ткань не кровоточит, она кажется бескровной, нежизнеспособной. Это тоже свидетельствует против опухолевого процесса вообще, а злокачественного тем более. Вот я удалил почти полностью тела трех позвонков, которые были поражены болезненным процессом. Оставшиеся части их кровоточат и выглядят, как нормальная костная ткань. Большой дефект костной ткани в телах позвонков я заполняю костным трансплантатом. Расправив легкое и послойно ушив края раны, я ухожу из нее…

В процессе операции я не нашел ни единого признака, который хотя бы косвенно свидетельствовал о наличии опухолевого поражения тел позвонков. Все увиденное мною скорее свидетельствовало о каком-то необычно текущем воспалительном процессе, который завершился частичным восстановлением пораженных позвонков. Но окончательные выводы делать еще очень рано. Что скажет исследование удаленных тканей под микроскопом?!

Послеоперационный период Галина Георгиевна перенесла без каких-либо осложнений. Спокойно и благополучно заживала ее послеоперационная рана. Не возникло каких-либо осложнений вообще. Сразу же после операции исчезли боли в нижнепоясничном отделе позвоночника. Галина Георгиевна поправлялась.

Вот и получены первые, предварительные, сведения микроскопического исследования: данных за опухолевый процесс нет. Имеющиеся изменения укладываются в своеобразный воспалительный процесс.

Разгаданная ошибка вернула пациентке здоровье и радость жизни.

ИРИНА

С первых минут своего появления она проявила нетерпимость ко всему, что ограничивало ее желания, ее свободу, ее действия…

А встретились мы с ней однажды рано утром, когда, как обычно, я пришел на работу. В вестибюле клиники меня остановила молодая, привлекательная, довольно высокая, темноволосая женщина и заявила, что она уже приехала и что давно ждет меня. Встретив мой недоуменный и вопросительный взгляд, она сказала, что приехала из Оренбурга по рекомендации профессора К. Тут я вспомнил, что действительно при одной из встреч коллега из Оренбурга просил меня принять в клинику женщину с застарелым повреждением позвоночника. Я попросил ее подождать немного, пока я сделаю свои самые неотложные дела, а потом займусь ею. Не скрывая особо своих чувств, Ирина выразила неудовольствие, сказала, что ждать она не может, что очень устала с дороги, что устроится и отдохнет в гостинице, а затем приедет. Она не спросила меня, смогу ли я заняться ею потом, удобно ли это будет мне, наконец, будет ли для этого у меня время. Взяв под руку стоявшего вдали мужчину, как позже я узнал – мужа, она ушла, не простившись со мною. Я был несколько удивлен ее поведением, не совсем обычным для человека, пришедшего к врачу за помощью. Вместе с тем ее своевольная манера обращения возбудила во мне интерес к этой особе.

Когда почти перед концом рабочего дня мне позвонили и сказали, что ко мне пришла пациентка из Оренбурга, я попросил госпитализировать ее в клинику.

В большой четырнадцатиместной палате она сразу привлекла к себе внимание окружающих. Нет! Она была очень выдержанна, корректна, вежлива. Она не позволяла себе ничего выходящего за рамки дозволенного. Но внимание всей палаты было приковано к ней. Каждое ее слово, движение, улыбка, манера поведения привлекали внимание окружающих.

Ирина жаловалась на боли в пояснице, хромоту и искривление туловища. Больше всего ее беспокоило искривление – это она подчеркивала. Хромоту можно замаскировать, боли можно стерпеть – так говорила она, – а вот кривое туловище! С этим она смириться не может.

Еще несколько месяцев тому назад Ирина была совершенно здоровой. Она в свои неполных тридцать лет легко управлялась с тремя детьми и мужем. При этом она работала по восемь часов в сутки. Кормила семью. Обстирывала. Обмывала. И еще успевала не так уж редко утащить мужа в кино, к друзьям, выехать всей семьей за город. И в тот роковой день они выехали за город. К счастью, без детей. Только вдвоем. Счастливая случайность! В дорожной аварии машину перевернуло. Муж остался невредим. Она получила тяжелейший перелом-вывих поясничного отдела позвоночника, по неизведанным законам его величества случая – без нарушения анатомической целости поясничного отдела спинного мозга.

Лежала в больнице. Временные нарушения деятельности спинного мозга исчезли – стали двигаться ноги, восстановились функции органов малого таза, восстановилась чувствительность. А вот сместившиеся позвонки вовремя вправлены не были. И теперь поясничный отдел ее позвоночника – наиболее прочный и выносливый – эту прочность и выносливость утратил. Он оказался не в состоянии выносить ранее привычные для него нагрузки. Быстро терял устойчивость. Уставал. Требовал покоя. Болел. Короче говоря, он не мог, как раньше, преданно, верно, безотказно служить своей хозяйке-непоседе и теперь мешал ей жить так, как она привыкла. А по-другому жить она не мыслила и не хотела. И все-таки, видимо, Ирина смогла бы с этим примириться. А вот искривление позвоночника! Этого стерпеть она не могла. И требовала каким угодно путем исправить, устранить это искривление.

Нужно было тщательно и скрупулезно обследовать Ирину, так как ей предстояло очень сложное оперативное вмешательство, в процессе которого на уровне возникшего смещения позвонков следовало разъединить их и вновь составить в анатомически правильном положении. Тогда туловище Ирины вновь обретет прежние черты. Операция сложная технически. Операция, осложняющаяся длительностью времени, прошедшего с момента возникшего повреждения, позволившего развиться множеству сверхпрочных рубцов, удерживающих сместившиеся позвонки друг около друга, позволившего уплотниться и потерять свою эластичность мышцам этого отдела туловища, позволившего возникнуть мощным костным разрастаниям по краям сместившихся позвонков. Все это будет мешать, препятствовать, причем активно препятствовать, сопоставлению в правильном положении вывихнутых позвонков.

На обследование требовалось время. А у Ирины его не было. Примерно с шестого дня ее поступления в клинику при моем появлении в палате я стал ощущать на себе вопросительные и нетерпеливые взгляды Ирины. Когда же? Долго ли еще она будет понапрасну терять время и находиться здесь? Не пора ли брать ее на операцию?

А другие пациенты, которые поступили раньше нее в клинику?

А другие подождут!

Ведь ее ждет очень трудная и большая операция. Трудная и для нее и для меня. Нужно подготовить организм к этому довольно тяжкому испытанию. Нужно оценить все его резервы. Нужно знать его возможности. Торопиться нельзя!

На то я и врач. На то я и хирург, чтобы все было сделано быстро и хорошо. Осложнения?! О них она не думает. Что значит – осложнения? А где же хваленые возможности современной медицинской науки, современной хирургии?

Примерно такие безмолвные диалоги происходили всякий раз, как только я заходил к ней в палату.

Так молча мы обменивались мыслями до десятого дня с момента поступления Ирины в клинику.

А с десятого дня Ирина заговорила вслух. Сначала робко. Потом более уверенно и громко. Потом требовательно. Свои просьбы-требования Ирина аргументировала тем, что у нее дети, что дел много, что дома муж один, что время терять она не может.

Видимо, невольно в какой-то степени я поддался ее влиянию. Ее доводы стали казаться мне достаточно вескими, важными, основательными. Хотя, в общем-то каждый из пациентов мог привести такие же доводы или почти такие.

Обследование подходило к концу. Становилась совершенно очевидной необходимость оперативного вмешательства. Вырисовывался и четкий план предстоящей операции. Коротко суть ее сводилась к тому, что одновременно обнажался позвоночный столб на уровне бывшего повреждения и спереди и сзади, разъединялись рубцовые спаяния, преодолевая неспособные к растяжке сморщившиеся мышцы поясничного отдела туловища, сместившиеся позвонки сопоставлялись в правильном положении и удерживались так до момента прочного сращения. Задача сложная. Трудная для пациентки, трудная потому, что при двухстороннем доступе значителен объем вмешательства: послеоперационная рана будет располагаться и на передней и на задней поверхности тела, это весьма затруднит послеоперационный период, утяжелит его, потребует от Ирины выдержки, терпения, воли. А сумеет ли она с ее характером соблюсти режим абсолютного покоя после операции? Ведь от этого будет зависеть многое. От того, как будет вести себя Ирина в послеоперационном периоде, во многом будет зависеть и исход лечения.

Меня немного заботит ее неуместная в будущей ситуации свободолюбивость, граничащая порой с бравадой, ее сильный характер, ее способность влиять на окружающих. Смогут ли мои помощники противостоять этому влиянию?

Ее влияние на меня, видимо, выражается в том, что я невольно тороплю, форсирую обследование.

Чувствую, что Ирина знает о принятом мной решении. При встречах она молчит. С улыбкой смотрит на меня. А в глазах все тот же неизменный вопрос: когда же?

…Операция позади. Все прошло благополучно. Тело Ирины опять обрело естественные формы.

Первые после операции сутки Ирина провела в послеоперационной палате, выходя из наркозного сна, обретая нормальные ощущения и восприятие внешнего мира.

А через сутки, увидев ее в палате, на своем месте, я был поражен. Она лежала распластанной на спине в большой гипсовой повязке, простиравшейся от коленных суставов почти до основания шеи… А губы были ярко накрашены, темные глаза блестели – в них таилась задорная улыбка, в черные волосы была вплетена большая ярко-красная роза… «Вот тебе на! Ну, прямо Кармен», – подумал я, глядя на цветок.

А еще через сутки я застал следующую картину…

Лежа в постели, Ирина, весело смеясь, напевала какой-то задорный мотив и всеми частями тела, свободными от гипса, руками, головой, частью ног, исполняла быстрый ритмичный танец. И это – через два дня после тяжелейшей операции! Палата настолько была увлечена Ириной, что, войдя, я долго стоял, прежде чем был замечен ее обитателями.

Послеоперационный период Ирина провела безукоризненно. Она безропотно подчинялась всем требованиям, безотказно выполняла все лечебные назначения, принимала лекарства.

Еще до операции ее предупредили, что после вмешательства ей придется пробыть в клинике не менее четырех, пяти месяцев. Она много читала, вязала, занимала своих соседей рассказами. Ровная, спокойная, уравновешенная, приветливая и доброжелательная…

Периодически ее навещал муж, который приезжал издалека… Складывалось впечатление, что у них самые теплые и добрые отношения.

Три месяца я не знал забот. Ирина вела себя безукоризненно. И это – несмотря на ее характер. И это – несмотря на трудный для нее послеоперационный период.

К концу третьего месяца в поведении Ирины я уловил какие-то изменения. Хотя внешне это ни в чем не выражалось, но я почувствовал, что настроение Ирины изменилось. В нем появилось беспокойство. А вскоре она заговорила о возможности сокращения сроков пребывания ее в клинике. Мой отказ она встретила спокойно. И опять в течение двух недель безукоризненное поведение. Никаких вопросов. Ни слова о досрочной выписке. А затем Ирину будто подменили. Она стала настойчиво требовать выписки. На мой вопрос: чем вызвано? – не отвечала. Вначале я пытался шутливым ответом отвлечь ее, затем объяснить ей всю опасность досрочной выписки. Наконец, я взывал к ее разуму, к тем обязательствам, которые она взяла на себя перед операцией… Все мои доводы были тщетны. Все настойчивее и тверже Ирина требовала отпустить ее домой. Дело дошло до слез. Ирина и слезы казались мне несовместимыми. Я понял, что что-то значимое заставляет ее решиться на такой шаг.

Во время очередного нашего разговора и ее настойчивых просьб о выписке я сказал, что только очень серьезные обстоятельства должны послужить поводом для такого поступка, как досрочная выписка. Она мне сказала, что такие обстоятельства наступили… Муж… Она должна выяснить, почему так долго его нет? Почему он не приезжает? Она знает, что долго без нее он быть не может. У него мягкий характер. Он отбивается от рук. Она должна поехать домой. За детей она спокойна. А вот муж требует заботы…

Я распорядился выписать Ирину домой. И она уехала. Уехала, даже не простившись со мной. Уехала отстаивать свое счастье…

Ирина полностью поправилась. Не так давно она приезжала ко мне в клинику. Показаться… И всякий раз, когда я вижу Ирину или вспоминаю о ней, я ассоциирую ее с Кармен – свободолюбивой, верной своим чувствам, своим велениям. С той Кармен, что показал миру великий Бизе.

ВРАЧЕБНОЕ СЛОВО

Мои настоятельные рекомендации как можно скорее подвергнуться оперативному лечению он категорически не принимал, ссылаясь на то, что в Гомеле, где он лечился сразу после случившейся с ним беды, его предупреждал врач, что ни в коем случае не следует соглашаться на операцию, которую ему будут предлагать…

В августовский жаркий полдень ко мне на дачу приехал коллега-врач с просьбой посмотреть молодого научного сотрудника одного из математических институтов СО АН СССР, у которого был осложненный перелом шейных позвонков… Через полчаса я сидел у постели пострадавшего.

Женя П., молодой человек двадцати шести лет, во время отпуска отдыхал под Гомелем. Купаясь, он нырнул на мелководье и, ударившись о дно водоема, сломал один из шейных позвонков, задний отломок которого повредил спинной мозг. Первый месяц после случившегося несчастья Женя лечился в гомельской больнице, куда был доставлен сразу же с места происшествия. Лечили его общепринятыми традиционными методами, которые широко применяются на протяжении многих лет в хирургических лечебных учреждениях нашей страны, да и не только нашей. Суть этих методов заключается в создании покоя поврежденному отрезку позвоночника путем наложения скелетного вытяжения за кости свода черепа, назначении соответствующих лекарств и уходе за пострадавшими. Казавшийся в относительно недалеком прошлом совершенным и эффективным, в настоящее время такой метод лечения осложненных повреждений шейного отдела позвоночника весьма далек от совершенства и допустим как временная мера в руках недостаточно готового к оказанию помощи врача до проведения квалифицированной помощи.

Когда прошли общие явления, поражающие организм человека при травме, и общее состояние Жени несколько улучшилось, его решили перевезти для последующего лечения домой, в Новосибирск. И вот лечивший его врач, видимо, недостаточно сведущий в вопросах лечения осложненных повреждений позвоночника и, несомненно, мало воспитанный и подготовленный в вопросах медицинской деонтологии и этики, перед отъездом предупредил Женю о якобы существующей опасности оперативного лечения, которое ему, видимо, будут предлагать и на которое ему ни под каким видом не следует соглашаться…

Он лежал в постели. Минимальные движения в пальцах одной из рук – вот все, что осталось от подвижного, ловкого в недалеком прошлом, молодого тела. Он был совершенно беспомощен.

Осмотр Жени, данные лабораторных исследований и рентгенограммы с несомненностью указывали на то, что сломанный позвонок сдавливает шейный отдел спинного мозга.

Единственной реальной возможностью как-то помочь Жене, улучшить его состояние была попытка оперативным путем освободить сдавленный спинной мозг.

И решающим фактором в максимально благоприятном исходе было время.

Чем скорее, тем лучше, тем больше шансов на вероятность восстановления деятельности спинного мозга, тем более совершенно восстановится проводимость волокон спинного мозга, тем больше этих волокон восстановит свою деятельность.

Чем скорее, тем благоприятнее исход.

…Итак, необходимо освободить от сдавления спинной мозг, а сделать это можно только оперативно. И если порой эффективность предполагаемого оперативного вмешательства предположительна, сомнительна, спорна, то в случае с Женей она была абсолютно бесспорной, настоятельной, необходимой…

Я сказал об этом Жене. Подчеркнул, что предлагаемое ему оперативное вмешательство крайне необходимо. В ответ на мои рекомендации я услышал то, с чего начал свой рассказ. Был я таким ответом весьма озадачен. Обычно обращающиеся ко мне пациенты беспрекословно соглашаются на мои рекомендации и предложения. А тут вдруг – отказ. Отказ неразумный. Отказ во вред своему здоровью, своему благополучию. Отказ вопреки здравому смыслу.

Когда я узнал причину отказа, я попытался убедить своего пациента в том, что он заблуждается. Пытался всякими разумными доводами доказать ему необходимость операции. Я рисовал ему мрачные картины последствий неустраненного сдавления спинного мозга. Все мои усилия были тщетны. Никакие разумные доводы не действовали.

На меня смотрели чуть упрямые, чуть иронические глаза лежащего в постели совершенно беспомощного молодого человека, ужасного в своей беспомощности, ужасного в своем нежелании прислушаться к совету, который давал ему возможность как-то улучшить свое состояние, получить какую-то перспективу на будущее.

Мои уговоры ни к чему не приводили. В ответ на них я слышал пространные рассуждения человека – специалиста в области физики и математики, положения которых он переносил в сложнейшую жизнедеятельность пострадавшего позвоночника и спинного мозга. Он пытался математическими расчетами доказать мне нецелесообразность моих предложений. Он требовал от меня абсолютно достоверных доказательств. Он требовал от меня надежных гарантий, подтверждающих мои предложения и рекомендации. Этих гарантий дать ему я не мог.

Говорили мы на совершенно разных языках. Я чувствовал, что все мои доводы бесполезны. Я понимал, что должен еще и еще раз, несмотря ни на что, попытаться убедить Женю в необходимости и разумности моих предложений. От этого во многом будет зависеть дальнейшая судьба этого молодого человека, талантливого и способного научного работника. Еще и еще раз пытался я объяснить ему случившееся. Я рисовал ему схемы. Насколько возможно, я пытался говорить с ним языком цифр, говорил даже о процентах благоприятных и неблагоприятных исходов, о реальных опасностях и осложнениях имевшегося у него повреждения. Я пытался убедить его в рациональности и необходимости операции. Я понимал, что его интеллект, его ум, привыкшие к стройным системам неопровержимых цифровых выражений, требуют такой же убедительности и стройности моих доводов. Мне, врачу, человеку, близкому к понятиям биологическим, все мои доводы казались убедительными и вескими. Но так казалось только мне.

Я проиграл сражение за будущее благополучие моего пациента. Проиграл ему же. Он не поверил мне. Он отказался от операции, которая была тем единственным спасительным шансом, который реально мог принести ему ощутимую пользу, от операции, которая могла вернуть ему утраченные движения, утраченную чувствительность, которая могла помочь ему обрести физическую независимость и свободу. Он не поверил мне. Он поверил тому первому врачу, с которым столкнулся после случившейся беды. Врачу, который своим неразумным, неосторожным врачебным словом лишил меня возможности реально помочь пострадавшему или, во всяком случае, попытаться помочь вызволить его из беды…

С чувством обиды и неудовлетворенности возвращался я домой. Обиды на себя, на свое неумение убедить Женю, на свою беспомощность, на то, что упускается единственная возможность попытаться восстановить утраченную почти полностью столь нужную человеку деятельность спинного мозга. Обиды на того первого врача, с которым Женя столкнулся в Гомеле…

Слово врача – как много оно значит для человека, нуждающегося во врачебной помощи. Не зря же великий русский врач Боткин сказал, что если больному после беседы с врачом не стало легче, то это плохой врач…

Врач и пациент…

Ведь их встреча всегда начинается с беседы, со слова…

Как же важно слово для больного человека. С каким вниманием, я бы сказал – жадно и нетерпеливо, ждет больной человек этого слова. Ждет в надежде, что сейчас рассеются все его беды, все его несчастья, все его горести. Исчезнут вдруг возникшие осложнения, жизнь войдет в привычный круг, станет опять приятной и спокойной. Слово врача вновь позволит ему заниматься любимым делом, снимет с него бремя забот, позволит не считать себя виноватым перед близкими и вновь вернет в его дом покой и радость жизни, позволит ему стать обычным человеком.

С какой надеждой всегда ждет больной человек этого слова от врача! Ведь иногда в такой ситуации слово – это приговор больному человеку!

А выслушивать приговор себе, своему здоровью, своим надеждам, своему будущему всегда трудно, для этого требуется стойкость и мужество. И разные люди при этом ведут себя по-разному. Одни с достоинством и внешним спокойствием – если кто-то попытается убедить меня, что это истинное, а не внешнее спокойствие, я не поверю. Не поверю, что существует человек, который в ожидании своего приговора может быть действительно спокойным. Психически здоровый человек не может быть таким. Сильный, волевой человек может скрыть свое волнение под маской внешнего спокойствия. Такое возможно. Такие сильные натуры встречаются нередко. И все же они волнуются. Очень волнуются. И это волнение всегда видно опытному глазу. Выражается оно по-разному. Иногда интонацией голоса, поворотом головы, взглядом, улыбкой. Иногда чуть заметным общим напряжением или чуть заалевшими щеками. Иногда – вдруг появившейся бледностью. А иногда и более откровенно: поступками, которые можно назвать бравадой…

Слабые натуры в тех же ситуациях никнут. Теряют всякую надежду. Отметают всякую возможность благоприятного исхода своей болезни… Слезы. Истерика.

Бывают и такие.

Некоторые впадают в безразличие. Их ничто не интересует. Они индифферентны к случившемуся. Им безразлично дальнейшее. Но этот ступор вскоре проходит. А затем следуют слезы, вздохи, сетования…

Разные люди. Разные реакции на приговор судьбы. Именно судьбы. Ведь от того, как сложится дальнейшее самочувствие человека, его здоровье, зависит и его дальнейшая судьба!

Пока человек здоров, ему все нужно. И дом. И работа. И общение с людьми. Его все интересует: погода, одежда, моды, люди и их отношения, и многое, многое другое.

Пришла болезнь – пришла беда. Все отходит на задний план. Только болезнь, только стремление избавиться от нее. И это вполне естественно. Человеку свойственно быть здоровым, полноценным. Это его норма. Ведь болезнь – это ненормальное состояние человека. Человек не может и не должен мириться с ней.

И вот у разных людей различная реакция на это ненормальное состояние, на слово врача, порой определяющее дальнейшую судьбу больного человека.

Каким же продуманным и ответственным должно быть его слово! Каким осторожным и бережным! Каким осмотрительным!

Об этом я думал, возвращаясь домой. Я думал, что тот врач, который на первых этапах Жениной трагедии лечил его, своим неразумным советом нанес ему тяжелейший вред. Ведь именно последовав его совету, Женя отказывается от столь нужной ему операции. Не потому, что боится ее, а только потому, что тот врач, с которым столкнула его судьба в минуту трагедии, настойчиво рекомендовал ему не соглашаться на операцию, которую ему будут предлагать.

Значит, и он думал о возможной необходимости операции?! Тем более это усугубляло его вину перед пациентом.

Я часто вспоминал Женю. И всегда испытывал при этом досаду за упущенную возможность попытаться помочь ему, вмешаться в его незавидную судьбу.

Шло время. Мелькали новые лица с новыми судьбами. Постепенно время стирало остроту обиды.

Прошло около полутора лет с нашей встречи. Однажды мне позвонили и попросили посмотреть молодого научного работника, математика, имевшего в прошлом перелом шеи. Я сразу вспомнил Женю…

Действительно, это был он. Бледный. Худой. С потухшими глазами. Медлительный. С тяжелым неуверенным голосом. С трудом передвигавшийся на двух костылях с помощью жены. Уставший от собственной физической немощи. Таким я увидел его.

За истекшие полтора года он многократно лечился. Наступили кое-какие сдвиги. Он встал. Правда, с помощью костылей. Но все же научился передвигаться. Нет, не ходить, а передвигаться. Ходить и передвигаться – это существенное отличие! Он стал заниматься своей любимой наукой. Дома. С ограничениями, но все же заниматься своим любимым делом!

Все эти долгие для него месяцы он помнил о нашей встрече. Вначале он вспоминал о моем настоятельном предложении оперироваться, как о досадном недоразумении.

Чем больше проходило времени, чем менее эффективным было проводимое лечение, тем чаще он вспоминал меня.

И вот, отчаявшись, он решил встретиться со мной еще раз.

Он ни о чем не просил. Не философствовал. Не рассуждал. Он просто сказал, что ему плохо, что, может быть, все же можно что-то сделать. Может быть, еще не поздно?!

И опять во мне с новой силой вспыхнуло чувство обиды за зря потерянное время, за упущенные возможности, за утраченные шансы. Ведь целых полтора года, целых восемнадцать месяцев изо дня в день, из часа в час, каждую минуту, ежесекундно на пострадавший спинной мозг Жени постоянно давил сместившийся и своевременно не удаленный костный отломок шейного позвонка! И каждую секунду, каждый день, каждый месяц в волокнах пострадавшего спинного мозга усугублялись необратимые изменения, исключавшие впоследствии нормальную его работу.

Я оперировал Женю. Все, что было в моих силах, я сделал. Однако упущенное время вернуть не мог.

Женя оставил костыли. Он ходит – не передвигается, а ходит! – без костылей и даже без трости. Когда он приходит ко мне, он самостоятельно (сам!), без посторонней помощи поднимается по лестнице на четвертый этаж ко мне в кабинет. Он работает. Он будет лечиться на курортах, которые еще больше улучшат его состояние. И все же время было упущено…

Как же ответственно и значимо слово врача, сколь важную роль играет оно в судьбе больного человека!

Цивьян Я. Л.

Специальность – хирург. Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1985.- 400 с.

© Западно-Сибирское книжное издательство, 1985

Content

Яков Леонтьевич Цивьян
Специальность – хирург

МОЯ РАБОТА

МОИ ПАЦИЕНТЫ