Пенелопа Лайвли

Чтоб не распалось время

1. ДОМ, КОТ И НЕСКОЛЬКО ОКАМЕНЕЛОСТЕЙ

— Ну, как ты там? — спросил папа.

— Теперь уж недолго осталось, — сказала мама.

Ни один из них не обернулся. Впереди по-прежнему неподвижно возвышались их затылки, а в боковых окнах машины разворачивались пейзажи; не успеешь разглядеть, как изгороди, деревья, поля, дома уже проплыли мимо. Пшеничные поля. Пастбища. Время от времени слева прорывалось молочно-зеленоватое море, окаймленное узкой полоской золотистого песка или гальки. Это — Ла-Манш, сказала про себя Мария, обращаясь к пепельнице на спинке переднего сиденья, это — море. Мы приехали сюда на летний отпуск, так уж у людей заведено. Каждый день ходишь на пляж, носишься, кричишь, строишь песочные замки, надуваешь резиновых зверей, сосешь замороженные фрукты на палочке, а ночью у тебя песок даже в постели. По-моему, все так проводят август, во всем мире.

Машина притормозила и свернула на площадку перед гаражом.

— МАРОЧНЫЕ БЛОКИ НА ЗЕЛЕНОМ ПОЛЕ! — закричал гараж. — БОКАЛЫ ДЛЯ ВИНА! ГОЛОВОЛОМКИ! ШЕДЕВРЫ МИРОВОЙ ЖИВОПИСИ!

— Меньше трех часов, — заметил папа, мистер Фостер. — Совсем неплохо.

— Да, машин немного — ехать можно, — откликнулась мама, миссис Фостер.

И оба, приятно улыбаясь, повернулись к Марии.

— Ты что-то притихла.

— Тебя не тошнит? Ничего?

Мария ответила, что ее не тошнит, ничего. Она смотрела, как отец вылез из машины и стал заливать в нее бензин. Рубашка на нем была новая выходная в красно-синюю полоску — это не ускользнуло от Марии. Обычно он не носил полосатых рубашек. С другой стороны к бензоколонке подъехала еще одна машина, переполненная хныкающими детьми, в основном малышами. Мальчик со скучающим лицом, ровесник наверное, раздраженно посмотрел на Марию. Из машины вышла женщина и прикрикнула:

— А ну-ка, заткнитесь.

Мария уставилась бензаколонке прямо в лицо. Она выглядела вполне доброжелательно, не считая ярко-оранжевой наклейки на лбу, предлагающей БОКАЛЫ ДЛЯ ВИНА.

— Шумная компания, — сказала колонка. — В это время кто только не наезжает.

— Да, — согласилась Мария. — У вас сейчас, наверное, самая горячая пора.

— Совершенно справедливо, — отозвалась колонка. — Самая суматоха. Просто сбиваюсь с ног, понимаете.

В соседней машине малыши затеяли жаркий спор — кто кого толкнул, и колонка забурчала, отмечая следующий галлон.

— Извините… от этого шума просто голова раскалывается. Лично я предпочитаю милых спокойных детей. Вы одна в семье, не так ли?

— Да, я единственная.

— К тому же очень милая, — продолжала колонка. — Хорошо ли доехали, осмелюсь спросить?

— Неплохо, — ответила Мария. — Машин немного — ехать можно.

— Знаете, где у вас будет самое движение? — оживилась колонка. — На побережье в субботу вечером. Одна за другой, одна за другой — вплотную. И так всю дорогу.

Потрясающе. Вот это, я понимаю, движение.

— У нас в Лондоне тоже бывают отличные часы пик.

На окраине, где мы живем.

— Правда? Страшные пробки, да?

Но Мария не успела ответить. Отец уже забрался в машину и завел мотор.

— Будьте здоровы! — крикнула колонка. — Приятно было познакомиться. Всех благ! Берегите себя! Не попадайте в истории.

— Не беспокойтесь, — пообещала Мария. — Спасибо за бензин.

— Всегда пожалуйста.

И снова впереди затылки путешественников-родителей, а слева и справа снова аккуратно разворачивается Дорсет. Уж в летнем-то доме, который родители сняли на месяц, найдется с чем поговорить, надеялась Мария. Можно, конечно, и с людьми. Это само собой. Но люди всегда ждут от тебя чего-то определенного; в конце концов, ты и говоришь то, чего от тебя ждут (или хотят). И сами они, в конце концов, тоже говорят то, чего ты от них ждешь. Взрослые, как заметила Мария, чаще всего обсуждают погоду или гадают вслух: что же может произойти. С мамой она вообще-то любила поговорить, но маме почему-то всегда нужно куда-нибудь отлучиться или в другую комнату выйти, и, только Мария дойдет до самого главного, мамы уже нет. А начнешь говорить с отцом, он вроде слушает по-доброму, но как-то рассеянно, будто все это не так уж важно. Хотя, конечно, может, он и прав, ведь это важно только для меня, подумала она. Поэтому для настоящего разговора гораздо лучше подходят вещи. Или — животные. Иногда — деревья и растения. Порой то, что они говорят, утешает, порой — неприятно, но это, по крайней мере, настоящий разговор. Для душевных откровений она всегда выбирала только часы. А если так поболтать, годится почти все.

— А вдруг этот летний дом какой-нибудь ярко-розовый? — сказала она пепельнице. — Ну уж точно необычный. К окнам привязаны воздушные шарики, труба закрыта смешной шляпой, а из стен льется веселая музыка.

— Вот мы и приехали, — объявила миссис Фостер, и в ту же минуту Мария увидела дорожный знак — ЛАЙМ-РИДЖИС. Она всю дорогу изучала знаки. Самые заманчивые — это места, мимо которых проезжаешь не останавливаясь; они лежат справа и слева от дороги, невидимые за полями и холмами, обещанные дорожными знаками, с завораживающими названиями: ШЕСТИПЕНСОВАЯ РУЧКА. СТРАНА ЗИМОРОЖДЕННЫХ ПАЛОК, КРАЙ ПУСТЯКОВ И АФПУДЕЛЬ. Какие-то ненастоящие названия. Неужели они похожи на все остальные места — с одноэтажными дачами, начальными школами, почтамтом? Зеленые проселочные дороги, бегущие через поля между живыми изгородями, зазывали: приходи — и узнаешь. А я так никогда и не узнаю, с грустью подумала Мария. Да мало ли что есть на свете, чего я никогда не узнаю.

Но теперь ее вниманием завладел Лайм-Риджис, который ей, хочешь не хочешь, придется узнать. Вроде он ничего. Дома там, например, стояли не по линейке. Кое о чем Мария имела вполне четкое мнение, хоть и держала его при себе; ей, например, не нравилось, когда дома выстраиваются рядами и тупо глядят на прохожих, хотя сама она, да и все ее родственники и знакомые жили как раз в таких домах. Но в этом городке дома располагались иначе. Им приходилось нелегко, если так можно сказать: ведь город был выстроен на холме, вернее на нескольких холмах, и, казалось, вот-вот скатится в море; поэтому каждый дом из последних сил старался зарыться фундаментом поглубже в землю, чтобы не съехать под откос вместе со стенами, выступами и садами. Дома вставали один над другим, выпрастывая крыши, трубы и окна из зеленых объятий деревьев. Столько деревьев она еще нигде не видела — больших и маленьких, светлых и темных, не похожих друг на друга. И между ними — тоненькие сверкающие полоски моря с редкими крапинками пены на гребне волн:

— Восхитительно! — воскликнула миссис Фостер.

— Приятная викторианская атмосфера, — отозвался мистер Фостер. И немного погодя добавил: — Кажется, сюда.

Они свернули на посыпанную гравием дорожку, вдоль которой тянулись плотные ряды ярко-зеленой живой изгороди. Дорожка сделала небольшую закорючку между изгородью и аллеей, обсаженной всклокоченными кустами, и закончилась перед домом. Мария и родители вышли из машины и стали его разглядывать. Во всяком случае, Мария.

— Какая прелесть, я так люблю белую штукатурку! — обрадовалась мама.

Отец начал вытаскивать из машины чемоданы, а Мария все не могла оторвать взгляд от дома.

Это был аккуратный дом. Не в пример некоторым соседям, он не расползался во все стороны, размениваясь на такие глупости, как маленькие башенки, застекленные верандочки, крылечки и прочие выступы. Строгий, квадратный, вернее, даже прямоугольный, так как в длину он был больше, чем в высоту; окна с зелеными ставнями симметрично располагались наверху и внизу, а над черной парадной дверью виднелось еще одно окно — в форме веера. Единственной легкомысленной деталью был бледно-зеленый железный навес с гофрированным краем, который шел по всей длине под окнами второго этажа.

— Ну что, таким ты его себе представляла? — спросил мистер Фостер.

— Нет, — ответила Мария.

— Года 1820-го, надо полагать, — прокомментировал мистер Фостер менторским тоном. — Архитектурный стиль эпохи Регентства.

А Мария подумала: какая разница, главное, здесь где-то есть качели. Я слышу, как они скрипят, — это ветер их качает. Вот здорово: у меня будут свои качели. И кто-то держит маленькую собачонку — ишь как тявкает. Мария завернула за угол дома — в сад, посмотреть, где качели, но ничего не увидела, кроме деревьев и большой квадратной лужайки с подстриженной травой и обсаженной еще более густым и лохматым кустарником. Сад обрамляла живая изгородь, а за ней горка круто обрывалась вниз, к морю. Солнце уже зашло, и сверкание с поверхности исчезло. Лишь серо-зеленые беспорядочные пятна, смешиваясь с белыми, летели вверх и так мягко растворялись в серо-голубом небе, что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Вправо и влево в зеленой, золотистой и туманно-голубой дымке тянулся берег, а прямо перед городом каменная стена, выходившая в море, изгибалась, словно хотела защитить собой маленькую бухту, наполненную спящими лодками, чьи мачты торчали, как строй зубочисток. Над бухтой скользили чайки, а дальше, на пляже, кучками сидели люди; их собаки забегали в воду и снова выскакивали на берег. Трудно было оторваться от этого зрелища.

В соседнем саду между деревьев проглядывал большой дом — из тех, что с башенками. Качели наверняка там, просто их не видно, решила Мария и вернулась к своему дому как раз, когда отец отпирал дверь. Они вошли внутрь.

— Боже мой! Вот это вещь! — воскликнула миссис Фостер. — Прямо в 1880 год попали.

Если снаружи преобладали нежные тона — зеленый, голубой, золотистый, то внутри все было сплошь коричневое. Стены, по крайней мере в холле, обшиты деревом. На столе, покрытом коричневой бархатной скатертью, тикал коричневый будильник. («Господи, еще и с кисточками», — изумилась миссис Фостер, приподнимая край скатерти. Она разжала руку, и край упал.) Пол, выложенный коричневой плиткой, застилал ковер с коричневым рисунком. Тяжелые портьеры на застекленных донизу дверях, выходивших в сад, тоже были коричневые. Сад виднелся сквозь дверь комнаты, скорее всего, самой большой в доме. Так вот что в книжках называется гостиной, сказала про себя Мария, такого я еще не видывала. Все трое вошли в комнату и остановились, не говоря ни слова.

— Гостиная, надо полагать, — констатировала мама.

По комнате друг против друга стояли стулья с выпуклыми сиденьями и спинками и неудобные на вид диваны. И громадный рояль, затянутый скроенным по фигуре коричневым чехлом. На камине под стеклянным колпаком удрученно сидели на веточках чучела птиц; похоже, воробьи, но нужно их потом получше разглядеть, подумала Мария. Поищу их в энциклопедии, решила она с воодушевлением. Она любила рыться в энциклопедиях. Вдруг они окажутся редкими певчими или вообще исчезнувшим видом.

Она обошла комнату. На одной стене висела огромная картина, написанная маслом: у подножия горы — человек в шотландском костюме, а вокруг него — несметное множество мертвых птиц и животных. У другой стены стоял стеклянный шкафчик, набитый китайскими безделушками. Книжный шкаф, заставленный книгами, блестел золотыми буквами аккуратно подобранных корешков. Такую книгу никогда не возьмешь с собой в кровать — никогда-никогда, или в туалет, подумала она. Нужно сначала вымыть руки, одеться во все самое лучшее и сесть на такой вот тяжелый стул.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросила миссис Фостер.

— Я не думала, что летний дом может быть таким, — ответила Мария.

— Честно говоря, я тоже, — признался отец.

Они осмотрели весь дом. Внизу, в столовой, в окружении восьми стульев с кожаными сиденьями, стоял очень длинный стол. Над сервантом висела еще одна картина — художественно разложенные на стуле мертвые зайцы, кролики и фазаны. В дальней комнате — Мария сразу же окрестила ее кабинетом — стояли такие же коричневые стулья и диваны, а по всем стенам от пола до потолка — стеллажи. Кухня оказалась относительно нормальной. Наверху располагались спальни и ванная комната. Мария с удовольствием отметила, что ножки ванны сделаны в форме звериных лап с когтями. Она еще немного поглядела на них и спустилась следом за родителями.

Когда она снова очутилась в холле, их ждал сюрприз. Край скатерти с бахромой зашевелился, и из-под него вылез огромный полосатый кот; он важно вышел на середину ковра, уселся и окинул их взглядом. Потом начал умываться.

— «Полная обстановка», по-видимому, включает и постояльца кота, — заметил мистер Фостер. — Меня об этом никто не предупреждал.

Кот зевнул и вышел через открытую парадную дверь. Бросив задумчивый взгляд на машину, он торжественно удалился в кустарник.

Мистер и миссис Фостер начали деловито разгружать машину, вносить вещи в дом, проверять плиту и электроприборы, явно из двадцатого века. Мария ходила за ними и помогала, когда ее просили.

— Какую ты выбрала комнату, дорогая? Вот эту, с видом на море?

Мария подошла к окну. Она уже любовалась этим видом из сада — море, бухта, горизонт, облака, но теперь сад раскинулся перед ней. Окно заскрипело от порыва ветра, и снова ей показалось, как где-то скрипнули качели.

— Да, эту, — ответила она.

Комната была небольшая, но заставленная — маленькие круглые столики с гофрированными краями, довольно высокая просторная кровать с медными спинками в ногах и в изголовье, множество унылых картин и на одном из столиков — миниатюрный комодик дюймов восемнадцати в высоту с кучей крошечных ящичков. Мария открыла один и увидела три ряда голубовато-серых окаменелостей, похожих на маленькие ребристые колесики; они лежали на выцветшей материи типа фетра и были подписаны мелким убористым почерком. Promicroceras planicosta, прочитала она. Asteroceras obtusum.

— Так, надо отнести чемоданы наверх, — скомандовала мама. — Ты идешь?

— Сейчас.

Мария задвинула ящичек, решив оставить окаменелости на потом. Залезла на кровать и подпрыгнула. Кровать оказалась бугристой, но уютной. Большой комод был пуст и пах нафталином. Она подошла к окну и выглянула в сад. Там, в глубине, росло громадное темное дерево (как она его раньше не заметила?), старое мощное дерево, не такое, как другие, обычные — их сразу узнаешь — вон они, раскачиваются и дрожат на морском ветру. Казалось, сад прилепился на холме, как будто завис над морем — дикий, неухоженный, почти без цветов. Однако деревья и кустарник манили. Вот уж где можно полазать.

В комнату проскользнул кот, от неожиданности Мария подпрыгнула и наткнулась на маленький столик. Какая-то безделушка свалилась на пол. Она подняла ее, виновато обнаружила, что отбился край, и поставила обратно на место.

— Дура, — брякнул кот.

— Что?

— Я сказал: дура. Надеешься, тебе это сойдет с рук?

— Может быть, — ответила Мария.

Кот зевнул.

— Может быть, а может быть, и нет, — передразнил он и изящно лизнул лапку, сидя в пятне солнечного света.

— Надо заметить, здесь очень приятная викторианская атмосфера.

— Все для вас, — отозвался кот.

— А где качели? — спросила Мария.

— Нет тут никаких качелей.

— Я же слышала, как они скрипят.

— Не веришь — не надо, — отрезал кот. — Сама увидишь.

Он покосился на нее из-под полуопущенных век и продолжал:

— И не вздумай меня тискать. Я этого не выношу. Предыдущая компания все время меня гладила, трепала: «Ты наш хороший. Ты наш дорогой». Уф-ф!

— Я не люблю кошек, — сказала Мария.

— А я не в восторге от детей. Сколько тебе лет? Девять?

— Одиннадцать, — холодно ответила Мария.

— Небольшого росточка, верно?

— А что, я виновата?

— И вообще — не производишь впечатления. Так, серая мышка. То ли дело твоя соседка Каролина и две ее сестрички. Вечно они носятся, смеются, толкаются. А какие у нее длинные белые волосы!

— Откуда ты знаешь про Каролину? — спросила Мария.

Кот тщательно осмотрел свою лапку и потянулся.

— Твоя мать хорошо готовит?

— Очень, — ответила Мария.

— Щедрые порции, куча объедков. В таком духе?

— Думаю, ты будешь доволен.

— Отлично! — обрадовался кот, — а то прошлая неделя была жидковата. Семья большая. Только и просят добавки.

Маленькое потомство куда как лучше.

Он задумчиво оглядел Марию:

— Или ты не согласна?

— Откуда я знаю? Я сама одна. Они и меня-то не хотели. Мама однажды сказала об этом своей подруге — я слышала. А теперь рады.

— Ничего себе! Воображаю, — протянул кот, но так, будто его не убедили. — Ну ладно, еще увидимся.

Он вышел из комнаты ленивой походкой и спустился по лестнице, элегантно виляя хвостом.

Теперь, когда повсюду распространились их вещи: на столиках в гостиной — книги в мягких обложках, на кухне — зелень, в холле — пальто, — сильная личность дома слегка растворилась. Он стал чуть более покладистым, словно уже немного принадлежал им и не был просто сам по себе. Они пообедали на кухне — столовая еще не впускала, по крайней мере с холодными пирогами со свининой и салатом. Вошел кот и терся о ноги мистера Фостера, пока не получил объедки. Прихлебатель, молча заклеймила его Мария, лизоблюд… Кот злобно глянул на нее и улегся спать возле плиты.

Последние жильцы оставили по себе след в виде полупустых коробок с хлопьями на кухонной полке (они были любителями «Хрустящего риса», заметила Мария, только один семейный бунтарь предпочитал «Фростиз»), пластмассовой утки под ванной, лопнувшего воздушного шарика, нескольких комиксов в корзине для бумаг в Марииной комнате, остатков «Лего» у дивана в гостиной и разбитого самосвала за плитой. Миссис Фостер смела все богатство и выбросила в мусорное ведро. Марии стало жаль: глядя на эти останки, она пыталась представить себе невидимую семью. Похоже, в ней были и девочки и мальчики, все разного возраста. Наверное, в доме на прошлой неделе здорово шумели, подумала она. А сейчас, после обеда, стало очень тихо — мама мыла посуду, отец читал газету, а она стояла и глядела в сад.

— Пойдем посмотрим пляж?

— С удовольствием, — ответила Мария.

Пляж находился в двух милях от города. Мария сразу его оценила — ведь у нее за плечами уже имелся пляжный опыт нескольких сезонов. Во-первых, он был непритязательный: цепочка пляжных кабинок — вот, пожалуй, и все его оборудование. У автостоянки кучки людей покрывали берег довольно густо, а дальше, в обе стороны, пляжные кабинки встречались все реже, и пляж становился менее суматошным — разве что собака или ребенок бегали по краю воды или какая семья стояла лагерем под утесом.

Утесы-то и привлекли ее внимание. Они тоже были без больших претензий — не чета скалистому величию Корнуолла или Уэльса. Необъяснимо, но они казались мягкими, а не твердыми. Их сланцевый синевато-серый цвет так гармонировал с облачным небом, что море, из молочно-зеленого ставшее бледно-бирюзовым, лежало, как цветная лента между серыми утесами, яркой галькой пляжа и серым небом. И все же Мария заметила, как цвет меняется от подножия к вершине. Вершины венчал золотисто-коричневый пласт с зеленью на макушке. И там, где трава и деревья так зримо съезжали вниз зеленым языком, эти три цвета мешались и путались. Она стояла и завороженно глядела на чудный предел, где, грациозно соскальзывая в море, кончается не только Дорсет, но и вся Англия.

— Давайте здесь, — предложила миссис Фостер.

Они расстелили подстилку и сели.

Вскоре Мария обнаружила, что сидят они не на серо-голубой каменной плите, а на чем-то другом, большем.

И вообще, это был не камень, а твердая сухая глина. Она лениво поковыряла ее, и кусочек распался у нее под пальцами. Потом легла на живот и стала приглядываться, ее лицо было в нескольких дюймах над землей, и вдруг земля ожила прямо на глазах. Там, на глине, Мария увидела изощренные каракули — витки и спирали маленьких раковин. Она их узнала — точно такие же хранились в ящичке миниатюрного комода в ее комнате в глубине дома. Только эти были мельче, некоторые не больше дюйма, но какие совершенные края и изгибы! Она ухватила одну за краешек, и та рассыпалась в пальцах голубой пылью, но внизу под ней лежала другая, и еще и еще. Земля источала окаменелые призраки.

— Смотрите, — позвала Мария.

— Окаменелости, — откликнулась мама. — Аммониты.

Это побережье славится окаменелостями. Можешь их пособирать.

Она легла на спину, положив голову на бугорок из свитеров, и перевернула страницу.

Не, больше я не хочу их портить, подумала Мария. Они такие славные. Они пролежали здесь миллионы лет, и глупо посвятить эту пятницу выкапыванию и ломанию. Вот если бы я умела хорошо рисовать, я бы их нарисовала.

Она продолжала разглядывать глину, пытаясь ее запомнить, и затем побрела между соседними камнями посмотреть, нет ли и там окаменелостей. Большинство оказались пустыми и гладкими, но в одном-двух поблескивала далекая жизнь, хотя и не слишком ярко. Вскоре она обнаружила: если хорошенько покопаться в гальке и осколках утеса, валявшихся по всему пляжу, можно насобирать кусочки окаменелостей, похожие на обломки маленьких серых колес, а порой попадалось и целое колесико. Один раз она наткнулась на голубовато-серый камень дюймов девяти-десяти: две окаменелости застыли в нем одна над другой, призрачные существа в небольшом куске затвердевшего древнего моря, и она держала его в руках. Мария решила взять их с собой и завернула в куртку.

Ближе к вечеру они потянулись по пляжу назад к автостоянке. Море отступило, оставив огромные пространства сверкающего песка. Там кричали и носились дети. По краю далекого моря, убегая от волн, взад и вперед сновали морские птицы. Отдыхающие начали подниматься, собирать ведерки, лопатки, корзины для еды, складные стулья.

Интересно, какие пляжи ночью, подумала Мария, когда здесь пусто?

— Надеюсь, ты скоро с кем-нибудь подружишься, — предположила мама.

— Да, наверное, — ответила Мария без особой уверенности.

Вернувшись в дом, она уединилась в своей комнате и разложила окаменелости на комоде. Комната еще не успела стать ее. Ведь всего неделю назад кто-то другой называл ее своей, а две-три недели назад — еще кто-то. Теперь она казалась безликой: и не отталкивала, но и не принимала. Окаменелости помогут мне обжиться, почувствовала Мария. Найду о них книгу, подумала она, посмотрю, что за виды, сделаю подписи, как тот, кто давным-давно положил свои в маленький комодик. Неужели он нашел их там же? Они были настолько лучше ее разбитых обломков. Вынимая окаменелости из ящичков одну за другой, чтобы получше разглядеть, она снова услышала скрип качелей и подошла к окну: не видно ли их в соседнем саду? Но все загораживали деревья.

Мимо комнаты по коридору проходил отец и остановился у открытой двери.

— Ну что, устроилась?

— Да, — ответила она.

Ее отец был старше многих отцов; он уже начал лысеть, на голове у него осталась лишь аккуратная подкова из волос. Мария заметила: он сменил выходную рубашку на особый выходной свитер. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать, как у них часто бывало.

— Ну, все уже разведала? — спросил мистер Фостер.

— Не, сад еще не до конца осмотрела.

Мистер Фостер с легким беспокойством выглянул в окно, не зная, чего ему ждать от этого сада. В Лондоне у них сада не было.

— Что ж, сад — вещь полезная, — изрек он.

Наступило молчание.

— Ну, кажется, пора ужинать, — сказал мистер Фостер и спустился вниз.

Вечер они провели в тишине и рано легли спать. Мария, упоенная ветром и морем, заснула глубоким сном и просыпалась всего лишь раз от пронзительного лая маленькой собачонки где-то за окном.

2. КАМЕННЫЙ ДУБ И МАЛЬЧИК

В саду на следующий день обнаружилось много интересного. Самое главное, там не было цветочных клумб, зато кругом росли кусты и деревья — казалось, мало что могло их разрушить. В таком саду тебе не станут постоянно выговаривать: не наступай на цветы, не лазай по деревьям.

Высокий буйный кустарник, отделявший его от соседнего сада, был настоящим кроличьим садком из лиственных шатров и туннелей — туда так и тянуло поиграть. Только вот играть не с кем. Мария бесцельно проползла садок насквозь, обошла вокруг и решила полазать по деревьям. Одно дерево ее особенно привлекло — то самое, большое и темное, которое она заметила из окна, — густая крона, блестящие темно-зеленые листья, мощный ствол и серые ветки, морщинистые, как ноги у слона. Такое величественное и, главное, просто создано для лазания: ветки заманчиво ведут одна к другой и встречаются у ствола размашистыми излучинами, образуя естественные сиденья. Вот это и будет отличный наблюдательный пункт, решила Мария, заметив одно такое кресло — невысоко, совсем не страшно, зато сквозь листья видно соседний сад.

Там она и устроилась и, скрытая для постороннего глаза, смотрела, как из соседнего дома выходили и входили люди; этот громоздкий нелепый дом служил теперь частной гостиницей. Аккуратно подстриженный газон украшали железные столы и стулья с зонтиками от солнца. Похоже, качелей нет и там, зато есть маленькая лужайка для игры в шары и бадминтонная сетка.

Появился кот и начал шумно точить когти о ствол дерева.

— Как, ты говорила, тебя зовут? — спросил он.

— Мария.

— В смысле Мэри?

— Нет. Мария.

— Модное имечко, нечего сказать, — фыркнул кот.

— Маме нравятся старомодные имена.

— Я бы сказал, вычурные.

Он напряженно глядел на пучок травы, поводя хвостом.

— Послушай, а где живет собака, которая лает по ночам? — спросила Мария.

Кот вздрогнул.

— Тебе-то что? Пусть себе лает.

— Я просто спросила.

В соседний сад вышли дети и с криками принялись энергично играть в бадминтон.

— Веселая компания, — заметил кот. — Не хочешь пойти к ним?

— Можно.

— Тогда давай.

— Сейчас.

— Боишься, не примут? — подковырнул кот.

Мария соскользнула с дерева и медленно направилась к дыре, выломанной в кустарнике, разделявшем их сады. Кот следил за ней из-под полуопущенных век. С минуту она постояла, глядя на детей, потом сказала:

— Вообще-то мне пора домой. Маме надо помочь.

— Как же, — съязвил кот.

На кухне мама деловито наполняла шкафы и полки фостеровскими продуктами и расставляла посуду.

— Зачем ты прогнала кота?

— Много важничает!

— Не выдумывай. Он все утро урчал и терся о мои ноги.

Неужели она не замечала, подумала Мария, что люди никогда не бывают со всеми одинаковыми? Животные, наверное, тоже. Вот, например, наша классная — миссис Хейворд: как придут родители, она рассияется, рот до ушей, зубы блестят, а как снова останется одна с детьми, лицо у нее вытягивается, прямо худеет на глазах, зубов уже не видать, да и голос совсем другой — резкий, раздраженный.

В парадную дверь позвонили.

— Кто-то пришел, — сказала миссис Фостер. — Но ведь мы здесь никого не знаем.

Она направилась к холлу. Из-за распахнутой двери донеслись голоса — чей-то незнакомый и мамин (это ее голос для чужих, подумала Мария). Голоса то нарастали, то стихали, тикали кухонные часы, вышло солнце и положило аккуратный золотой квадрат на край стола, ножки и пол. Мария вдруг спохватилась, что ее зовут, и неохотно направилась в холл.

— Это Мария, — представила ее мама, — а миссис Шэнд — наша хозяйка. Она живет через дорогу.

Миссис Шэнд была очень старая. И одета старомодно, но как настоящая леди, признала Мария, — атласное платье, броши, ожерелье и чулки, уходящие почему-то в парусиновые туфли. Она глянула на Марию и сказала:

— У моих последних жильцов было четверо. Один ребенок — это совсем другое дело. Вообще-то я не против детей.

Мне никогда еще не встречались хозяйки, не знаю, за них я или против, подумала Мария. Надеюсь, пойму со временем.

— Ну что ж, — продолжила миссис Шэнд. — Для троих здесь несомненно хватит места.

— Да, вполне, — откликнулась миссис Фостер. — Мы и не думали, что дом такой большой.

— Жильцы часто удивляются. Обстановка тоже вызывает недоумение.

— Мы любим викторианский стиль, — заверила миссис Фостер. — А вы не боитесь за мебель? С детьми все-таки, да и взрослые бывают неаккуратные.

— В этом доме всегда хозяйничали дети, — с ядовитым оттенком сказала миссис Шэнд. — Я сама в нем выросла, с братьями и сестрами. Нас было семеро детей. А до меня — моя мать. Он слишком стар, чтобы меняться, так же, как и я. Кухню я модернизировала, так это теперь говорят, — жильцов не устраивало старое оборудование.

Мария все это время разглядывала лицо на брошке с камеей, приколотой к воротничку платья миссис Шэнд, и слушала вполуха, но тут вдруг прислушалась. Как странно — жить в доме, где выросло столько детей. В ее доме выросла одна она: его построили восемь лет назад, он даже моложе нее. Она представила себе миссис Шэнд девочкой своего возраста когда-то давным-давно, в том же дверном проеме и посмотрела хозяйке в лицо, испещренное ниточками морщин, ища тень той, которой она некогда была, но не нашла. Неужели они тогда тоже носились через три ступеньки вниз по лестнице и сидели на дереве в саду?

— Мария! — пробудила ее мать. — Миссис Шэнд тебя спрашивает.

Мария подпрыгнула и уставилась на миссис Шэнд.

— Я спросила, какую комнату ты себе выбрала, — повторила миссис Шэнд.

— Дальнюю, маленькую, — ответила Мария.

— А… старую детскую. В ней всегда жили дети. Ночью из нее слышно море.

И качели, подумала Мария, ей хотелось спросить про качели, но тут снова заговорила мама. Беседа перешла на темы электросчетчика и доставки газет.

— Ну что ж, вот вроде и все, что я хотела вам сказать, — сказала миссис Шэнд. — Рояль месяц назад настроили. Пожалуйста, не стесняйтесь, пользуйтесь.

Она задумчиво поглядела на Марию.

— Спокойная малышка. Если захочешь что-нибудь спросить, милости прошу.

И вот ее серое с белым атласное платье уже исчезло между зелеными изгородями, растущими вдоль дорожки.

— Она и сама под стать дому, — сказала миссис Фостер.

— Почему она здесь больше не живет?

— Считает, что дом для нее слишком велик, и живет в гостинице через дорогу.

— Жаль, что она кота не прихватила, — заметила Мария и подумала: зря я не спросила про качели. Ну, ничего, в другой раз.

Днем пошел дождь. Миссис Фостер, довольная, что не нужно идти на пляж, устроилась читать в гостиной, почти не скрывая облегчения. Мария глядела на дождь из окна своей комнаты: он струился по стеклу жирными ручьями, и очертания темного дерева в саду, на которое она взбиралась утром (ее дерева, как она теперь считала), плыли и дрожали, словно водоросли в скальных выемках. Водоросли напомнили ей об окаменелостях — она же хотела посмотреть, как они называются, и прикрепить к ним ярлычки. Она начала их раскладывать и сравнивать с теми, из миниатюрного комодика. Некоторые оказались точно такими же, их названия она установила без труда. Красивым почерком она сделала подписи на маленьких кусочках бумаги — Promicroceras… Asteroceras — разложила их в гнезда из ваты, которую взяла в ванной. Получилось профессионально и научно. Однако одна окаменелость отказывалась называться. Во-первых, она была почти неразличима — лишь намек на рисунок в куске голубого камня, с первого взгляда — ничего особенного, но если приглядеться, проступали четкие линии и узор — каменный призрак древнего существа.

Мне нужна про них книга, вот что, подумала она. А там внизу полно книг.

Однако книги оказались на редкость незанимательными. Она водила глазами по коричневым, темно-бордовым и темно-синим рядам, которые линовали все стены от пола до потолка в библиотеке, между гостиной и столовой. Ничего веселого — ни пестрой обложки, ни иллюстрации; и когда она наугад вытаскивала одну-другую, все они пахли одинаково, как-то странно. Наверное, так пахнут книги, которые долгое время никто не доставал и не читал, решила она. И переплеты с золочеными названиями какие-то неинтересные: «Происхождение видов» Чарльза Дарвина, «Завещание скал», «Принципы геологии». Она посмотрела на них с отвращением, но тут ей в голову пришло, что слова типа «скалы» и «геология» могут быть связаны с окаменелостями. Она вытащила одну книгу, и в ней, конечно же, оказались тщательно выписанные разрезы горных пород и через несколько страниц — ракушки. А дальше опять ничего не понятно, прямо как на другом языке: глыбы тяжелых слов — не разобрать, и предложения такие длинные — не догадаешься, о чем они. А вот картинки ей понравились. По крайней мере, хоть одна книга пригодится. Она набрала небольшую стопку и отнесла ее к себе наверх.

Разложенные на столе в ряд, они смотрелись важно, даже грозно. Она села за стол — старый, обшарпанный, с чернильными канавками, а с одного края кто-то еще выдавил ручкой инициалы — X. Д. П., и без особой надежды открыла «Происхождение видов». Внушительная книга, хотя на одной странице, которую она пролистнула, живо рассказывалось о зебрах. А дальше опять все слишком сложно. Она сердито посмотрела на книгу и поскребла каблуками сандалет о перекладину стула; в это время в саду снова залаяла собачонка. Нет, подумала она, эта книга никуда не годится, ничего не понимаю. Она еще немного полистала, и вдруг книга открылась в конце — там, на чистой последней странице, кто-то сделал рисунки хорошо отточенным пером и подписал их.

С неодобрением — ведь ей всегда внушали, что в книгах марать нельзя, — Мария разглядывала почерк: старомодный, решила она, только раньше так выводили — аккуратно и с наклоном, хотя немного неуверенный, наверное, ровесник писал.

Она обнаружила ошибки в правописании. «Виды, собранные на утесе», прочитала она; затем шел список латинских названий — Gryphaear… Phylloceras… (здесь уж, конечно, она не могла судить, правильно написано или нет), и возле каждого названия — тщательный карандашный рисунок окаменелости. Пару раз кончик пера цеплялся за неровности бумаги, и ручка разбрызгивала мельчайшие чернильные точечки; в одном месте их превратили в маленькую фигурку, одетую в платье ниже колен, фартук с оборками и черные ботиночки, застегнутые на множество пуговок. Длинные, стянутые лентой волосы зачесаны назад. Хороший рисунок. Я бы так не смогла, подумала Мария. И, пробежав глазами страницу, она увидела другой рисунок — вроде что-то знакомое.

Так это же моя, обрадовалась Мария, та самая, я еще не знала, как она называется. Она положила свою окаменелость рядом с рисунком — аккуратные перьевые штрихи отчетливо повторяли ее призрачную форму и узор. «Stomechinus bigranularis, — утверждала подпись, — вымершая форма морского ежа. Найдена под западным утесом 3 августа 1865 года».

А сейчас как раз август, другой август… Она сидела с открытой книгой на столе, смотрела в окно и думала о той, о девочке (я почему-то уверена, это была девочка), которая держала в руках ту же книгу почти сто лет назад, нет, даже больше, и, наверное, глядела в то же окно на ту же косматую лужайку и волнующиеся деревья. Потому что она здесь жила, мне кажется, раз книга здесь, и окаменелости в ящичке, наверное, тоже ее. Так она думала, водя пальцем по гладкому с еле проступающим хребтом осколку серого камня, который вмещал в себя Stomechinus bigranularis, и вдруг снова услышала скрип и подвывание качелей — а может, их вообще нет на свете?

И как всегда не вовремя в ее затаенный мир ворвался мамин голос, зовущий к чаю. Неужели уже чай? — подумала Мария. Мы ведь только что обедали, я в этом уверена. Время всегда идет по-разному; иногда день тянется медленно, иногда обыкновенно, а такие дни, как сегодня, пролетают, будто их и вовсе не было… Она сбежала вниз через две ступеньки, перескочила четыре последних и заметила, что дождь кончился. После чая можно снова залезть на дерево.

Спустя полчаса она устроилась на изогнутой ветке, в «кресле». Дерево уже казалось старым другом. Кора была шершавая и теплая, она чувствовала ее спиной через трикотажную футболку, а вокруг свистели и шептались разговорчивые листья. Вскоре к ней присоединилась пара голубей, они уселись поодаль и начали жаловаться друг другу.

Вышло солнце, после дождя наступил яркий сверкающий вечер. Из гостиницы в соседний сад с криком вывалились дети и стали играть в бадминтон через сетку неподалеку от ее дерева. Мария сделалась еще меньше и тише, чем раньше, и внимательно за ними следила. Там было три девочки, чуть младше ее, еще какая-то малышня и мальчик постарше — лет одиннадцати, решила она. Вдруг ее осенило — так ведь это та самая семья с заправочной станции по дороге на Лайм, по крайней мере, возрасты совпадают и в таком же составе; наверное, дети из двух семей. Она заметила, что мальчику стало скучно. Он добродушно поиграл с малышами, потом заспорил с девочками и, наконец, побрел прочь, угрюмо пиная камни вокруг клумбы носком ботинка. Вдруг что-то на дереве привлекло его внимание, и, к немалому смятению Марии, он подошел и, встав точно под ним, поднял голову и стал смотреть сквозь листья. Мария застыла, прижавшись к стволу. Голуби ворковали, монотонно повторяя свои рулады.

Боясь шевельнуться, она, наверное, сжалась так сильно, что нога неожиданно соскользнула с ветки, и Мария шаркнула по коре сандалией; голуби с шумом взлетели, тревожно крича, и спикировал на соседнее дерево, а мальчик, повернув голову в сторону Марии, уставился прямо на нее. Они глядели друг на друга сквозь листья.

— Я сразу понял, что ты здесь сидишь, — сказал он. — Просто притворился, что не замечаю тебя, — хотелось рассмотреть египетских горлиц. Зачем ты их спугнула?

— Я не нарочно, — ответила Мария.

Теперь он с интересом разглядывал дерево.

— Четкое дерево, — одобрил он. — А все остальные — так себе. Ты всегда живешь в этом доме?

— Нет, — ответила Мария.

Ей ужасно захотелось поделиться с ним этим деревом, пригласить его посидеть на нем, но только она решилась заговорить, как сразу смутилась — вот, всегда так: не может она высказать, что хочет, — вечно лепит невпопад, или ее предложение не принимают, а то и просто не слушают.

— Нет, — повторила она.

— А мы только вчера приехали. Кормежка у них тут дрянная, и дают мало. Зато есть цветной телек, так что все о'кей, — заключил мальчик.

Он повернулся и сунул руки в карманы джинсов, собираясь уходить.

— Откуда ты знаешь, что это были египетские горлицы? — в отчаянии выпалила Мария.

— То есть?

— Ну, в смысле не голуби. Я думала, это обыкновенные голуби.

— Ну, конечно, это египетские горлицы, а кто же еще. У лесных голубей полоса на крыле, и воркуют они совсем по-другому.

Он уже побрел прочь.

— До свидания! — крикнула Мария.

Неожиданно ее голос прозвучал так громко, что она покраснела. К счастью, ее скрывали листья.

— Пока, — ответил мальчик и небрежно добавил: — Еще увидимся.

Вдруг он с гиканьем бросился по траве к своим, и Мария услышала, как они кричат:

— Мартин… Давай же, Мартин!

Немного погодя она соскользнула с дерева и вернулась в дом. Там стояла тишина. В кухне тихонько гудел холодильник. Тикали часы. И больше ни звука, лишь изредка из гостиной доносился шорох, когда отец переворачивал страницу газеты. Родители быстро обжились в гостиной. Теперь они сидели у пустого камина на одинаковых стульях с выпуклыми спинками и сиденьями и читали. Мария легла на ковер, по которому шел темный рисунок, и тоже взялась за книгу. Кот декоративно устроился на ручке дивана и смотрел на них.

— Весело же вы проводите отпуск, — заметил он, запуская когти в обивку. — Чем полезным сегодня занималась? Что узнала? Куда ходила? С кем интересным встречалась?

— Я разговаривала с хорошим мальчиком, — ответила Мария и добавила: — Кажется, он мой ровесник.

— Так-так, осваиваемся потихоньку? — отозвался кот. — Надеюсь, он пригласил тебя поиграть с ними?

Мария не ответила.

— Молчишь? — съехидничал кот.

— Мария, — одернула ее миссис Фостер, поднимая глаза, — перестань бормотать. И сгони с дивана этого кота. Он портит обивку своими когтями.

И немного погодя добавила:

— Зачем же ты его из комнаты-то выгнала, беднягу?

— Он сам ушел, — ответила Мария. — Ну, ладно, пойду спать.

Она залезла в ванну, ножки которой были сделаны в форме звериных лап с когтями. Ну и глубина, как ляжешь в нее — ничего не видно, пока снова не сядешь, а уж такой маленькой, как Мария, нужно все время быть на чеку, а то ведь и утонуть недолго. Но ей все равно понравилось. И туалет оказался приятным: коричневое деревянное сиденье, а вокруг фарфорового бачка — розовый венок; такого она, кажется, еще не встречала. Она поняла: в этом доме нет ничего нового. Все обтрепалось от времени и пользования. Дома и у друзей в Лондоне всегда найдешь вещи, купленные месяц назад, год назад. А здесь дерево потрескалось, краска облупилась, обивка истерлась и выцвела. С давних времен здесь жили: X. Д. П., например, нацарапавший на столе свои инициалы. И тот ровесник, наверное, девочка, которая нарисовала окаменелости в книге из библиотеки.

Возвращаясь к себе в комнату, она подумала: а ведь я теперь не одна — у меня появился друг, он уже давно здесь не живет, но он мне помог, подсказал название окаменелости, которую я не знала. «Stomechinus bigranularis», — аккуратно написала она на ярлычке и, поместив его в свою коллекцию, легла в постель и погасила свет.

3. ЧАСЫ И ВЫШИВКА

На кухне к стене кто-то приколол карту города, окаймленного морем, наверное, ее забыл предыдущий жилец, чей отпуск уже закончился, а с ним и отрезок жизни, оставшийся здесь навсегда. Вскоре Мария с ней освоилась. Ей нравились карты. Приятно знать, где ты находишься. И главное, в глубине души она всегда тайно гордилась — вот, мол, сама разобралась. Когда-то давным-давно (хотя не так уж и много времени прошло с тех пор) карты казались ей такими же таинственными, как колонки печатного текста в отцовских газетах, или еще хуже — сложные задачки в школе, над которыми она сидела в ужасе и оцепенении. Ох уж эти карты, опутанные сеткой разноцветных линий — дорог? железных дорог? рек? — кто их разберет, и квадратами — зелеными, голубыми, серыми — эти обозначали что-то другое, и бесконечными названиями. К тому же существовали и сами места — яркие, волнующие, с домами, автобусами, качающимися деревьями, спешащими людьми, и она не могла взять в толк, как же все это совместить. То есть встать перед картой и сказать себе — ага, я здесь, и мне надо сюда, значит, идти нужно (или ехать на машине или на автобусе) туда-то или туда-то. И вот однажды она сама решила эту задачу, оказавшись одна перед уличной картой в торговом центре недалеко от дома; красная стрелка так уверенно показывала: ВЫ ЗДЕСЬ. И вдруг Мария поняла, где она, и знакомые улицы и магазины превратились в линии и надписи и ловко улеглись на карте.

— Не шибко сообразительная, верно? — уколол кот. — Другой бы давно уж смышеловил.

— А я и не хвасталась, — отрезала Мария.

— Взять хотя бы Салли из твоего класса, — продолжал кот, входя во вкус. — Вот это, я понимаю, умница. Все время тянет руку: «Пожалуйста, мисс, я знаю. Пожалуйста, мисс, можно я отвечу?» И пишет славно — вся тетрадка в красных галочках.

Но тут Мария почувствовала, что ей больше не хочется говорить о Салли из класса. Такой хороший день стоял: солнце превратило море в белую сверкающую полосу, поля за домом пестрели лютиками и маргаритками, и, кроме того, ей хотелось спокойно поизучать карту. Не чувствуя к себе должного внимания, кот прошествовал на крыльцо, и Мария вернулась к карте. Пляж, по которому они бродили, находился в Чармуте, это она знала, и за ним — между Чармутом и Лайм-Риджисом — шли скалы: сначала Черный Монах и дальше Церковный Утес. И еще она знала: пришел тот день, когда она начнет все это исследовать — одна, очень медленно, не торопясь, вникая во все подробности и заговаривая со всем приятным, что встретится на пути.

Они отправились на машине в Чармут и, как в первый раз, гуляли по берегу. Чтобы отдохнуть от людей, сказала миссис Фостер, а Мария подумала: чтобы подойти к Черному Монаху; и почему, интересно, он называется Черный, когда он серый, зеленый и золотой. Так она размышляла, гуляя по берегу, а ее мать с пристрастием человека, покупающего дом, выбирала и отвергала места, где можно расположиться на отдых. Наконец хорошее место было выбрано — не ветреное и не затененное, не близко от моря, но и не так далеко, без водорослей и шумных соседей. Миссис Фостер принялась устраиваться поудобнее и определять границы их территории, а Мария, глядя на нее, подумала: вот если бы кто-то, кто не знает про отпуска на море, например пришелец из космоса или доисторический человек, узнал бы, что в определенное время года все собираются на побережье Англии, Шотландии и Уэльса и просто сидят там и смотрят на море, — вот бы он удивился. Он бы, наверное, подумал: странно, зачем они это делают?

— Все в порядке? — спросила миссис Фостер.

— Все в порядке, — ответила Мария и, чуть-чуть помедлив, добавила: — Пойду полазаю.

— М-м-м, — протянула миссис Фостер, открывая книгу.

Мария начала карабкаться по склону, по подножию утеса. Серый грязный склон; посмотрев вверх, она увидела: сухая грязь съезжает с вершины длинными языками, как ледники в учебниках географии. Грязь растрескалась и стала похожа на рыбью чешую, и при каждом шаге земля под ногами вздрагивала, как будто ее глубины были ненадежны. Объявление на автостоянке строго предупреждало: утесы опасны и могут обрушиться в любую минуту. Нет уж, туда я ни за что не полезу, с содроганием подумала Мария, глядя вверх на разрушенные откосы Черного Монаха.

Да, мрачное место. Оно поражало своей двойственностью: древнее и бесплодное, как луна, голое безжизненное пространство грязи и скал, и юное, как новый день, по своей дерзости. Потому что это страна обвалов, подумала Мария. Утесы обрушились когда-то давным-давно, и раскрошенная порода покрылась кустарником, травой, тростником и молодыми деревцами; кое-где ничего еще не успело вырасти, кроме редких дичков-храбрецов, которые высунулись из грязи показать, чего бы они достигли, будь попрочнее их неустойчивый мир.

Дорожка вилась между кустами, через высохшие русла потоков, поросшие шепчущимся тростником. Сад, дикий сад, над ним, словно стены собора, возвышаются пепельные утесы, и повсюду — цветы. Самые простые она узнавала. Вику, амброзию и клевер и такие крошечные желтые, их еще называют яичница с ветчиной, а на самом деле это — лядвенец рогатый. Но большинство она не знала, например, зеленое такое, которого полным-полно в лесу, иногда оно похоже на маленькие сосенки, а иногда на дикий душистый горошек. Она оторвала от него кусочек и продела в петлицу, решив найти его в книге, если оно там есть. Потом сорвала головку одуванчика и дунула на нее, как маленькая: легкие парашютики сорвались и поплыли по ветру, словно душ из сверкающих частиц, бесцельно летящих к морю. Где только они надеются прорасти, подумала Мария. Расточительство. Тебе все время внушают — не трать зря время и электричество и не выбрасывай остатки еды, но природа тратит гораздо больше. Все, что растет и цветет и рождает семена — просто так, ни для чего. Одуванчики. И вязы весной — миллионы миллионов семян. И головастики. И окаменевшие аммониты — наверное, их тоже миллионы миллионов. В морях их было видимо-невидимо. И не успевали они вырасти, как их уже съедали. А тут разговоры о расточительстве.

— Что?

Она обогнула большой куст утесника и лицом к лицу столкнулась с тем, кто стоял на тропинке. Она смутилась, мгновенно поняв, что, по крайней мере, некоторые ее мысли прозвучали вслух. И, что хуже всего, это был мальчик из соседней гостиницы.

— Опять ты за свое! — возмутился он. — И, естественно, снова ненарочно.

— Что ненарочно?

— Птиц спугнула. Здесь сидели две коноплянки.

Он посмотрел на нее с легким раздражением и вдруг, заметив на ней нечто, разозлился уже не на шутку.

— Где ты, черт возьми, ее взяла?

— Кого?

— Чину ниссолию, — сердито ответил мальчик. — Вот глупая.

Ее рука взлетела к поникшим в петлице цветам.

— Эту? Но я не знала, что это.

— Что-что! Очень редкая чина ниссолия, вот что. Здесь же заповедник.

— Я не знала, — печально выдохнула Мария.

Она почувствовала, как чина ниссолия укоризненно горит в петлице ее рубашки.

Мальчик посмотрел на Марию сверху вниз — он был чуть ли не на голову выше и, кажется, смягчился, потому что сказал уже менее сердито:

— Ну ладно, больше так не делай.

И потом, взглянув ей в руку:

— Можно посмотреть твою окаменелость?

Это был кусочек аммонита, не сильно впечатляющий, но только его ей и удалось найти в то утро.

— Супер, — дружелюбно одобрил он.

Затем пошарил у себя в кармане и кое-что вытащил. Мария сразу узнала.

— Stomechinus bigranularis, — уверенно сказала она.

Мальчик раскрыл рот от удивления.

— Что, так называется? — И потом: — Откуда ты знаешь?

— У нас в доме есть книга, — ответила она и добавила, помедлив: — Об окаменелостях.

— Как тебя зовут? — живо спросил мальчик.

Отчуждение словно рукой сняло.

— Мария.

— А меня — Мартин. Можно мне посмотреть эту книгу?

Марию бросило в жар, и она смогла только кивнуть.

— Чш-ш-ш, — вдруг горячо зашипел Мартин, хотя она стояла совершенно спокойно и молчала.

Она посмотрела, куда глядел он, и увидела маленькую птичку, скользившую по кусту с ветки на ветку. Они следили за ней, пока она не улетела.

— Черноголовый чекан.

— Правда? — с восхищением переспросила Мария.

— Самка. Так, который час?

— Четверть третьего.

— Ну, мне пора. Мы сегодня хотели куда-то поехать.

Пошли.

Мария пошла за ним, хотя собиралась исследовать нижние склоны Черного Монаха. Она шла за ним молча, послушно останавливаясь, когда останавливался он, боясь закрепить за собой репутацию убежденного спугивателя птиц. Когда по растрескавшейся глине они пересекли высохшее русло потока, он сказал:

— После сильных дождей здесь опасно.

— Почему?

— Оползни. Наверху скапливается вода, понимаешь?

И все начинает скользить и съезжает вниз. Не летом, конечно. Обычно в феврале — марте. Тогда здесь вообще болото.

— Ты каждый год сюда ездишь?

— Почти.

Когда они спустились на пляж, он небрежно бросил через плечо:

— Ну ладно, пока.

— Пока.

— Так я зайду посмотреть ту книгу?

Остаток дня показался каким-то скучным. Мария и мама пили чай с сандвичами, читали, храбро купались в море, таком же холодном, как и его каменный цвет. И когда солнце стало тонуть в небе, миссис Фостер сказала (Мария заранее знала — именно так она и скажет):

— Ну что же, мы взяли от этого дня все, что могли.

Вернувшись домой, они обнаружили на коврике у двери записку. Миссис Фостер подняла ее — почерк крупный, с завитушками: «Я вспомнила — у меня имеется небольшой путеводитель по здешним достопримечательностям. Если Вы захотите им воспользоваться, пусть маленькая девочка соблаговолит зайти ко мне сегодня вечером, я Вам его передам». И подпись: Эстер Шэнд.

— А, это хозяйка, — определила миссис Фостер. — Ты не против, дорогая?

Вообще-то в душе Мария была против. Нельзя сказать, что миссис Шэнд понравилась ей с первого взгляда, скорее наоборот. Но убедительной причины для отказа у нее не было — такой, чтобы не рассердить маму, а она предпочитала не сердить людей, поэтому ответила:

— Хорошо.

Миссис Шэнд жила на другой стороне дороги в доме с башенками под названием ЧАСТНЫЙ ОТЕЛЬ «ВИКТОРИЯ». Указатель при въезде гласил: ТОЛЬКО ПРЯМО. Следующий знак на полдороге предупреждал: ТОЛЬКО ДЛЯ МЕСТНЫХ АВТОМАШИН. Маленькие зеленые таблички не разрешали ходить по газонам. Похоже, там много чего было нельзя. Следующая табличка у входа в отель категорически заявляла: ДЕТЯМ И СОБАКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Вот глупость-то, подумала Мария, взглянув на табличку. Чего-чего, а детей и собак здесь всегда хватает. Что ж тут поделаешь. С тем же успехом можно написать: ЗАПРЕЩАЮТСЯ ДОЖДИ И ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ. Но смысл таблички был, конечно, вот какой: ЗДЕСЬ НЕ ДОЛЖНЫ НАХОДИТЬСЯ ДЕТИ И СОБАКИ. А это уже наглость, подумала Мария, вспыхнув от гнева. Разве можно переродиться, если ты еще ребенок или вообще собака? Чем они хуже взрослых? Она уже собралась позвонить в большой медный колокольчик у двери, как вдруг заметила еще одну маленькую табличку и под ней — еще один колокольчик: ШЭНД. КВ. 1. ПОЖАЛУЙСТА, ЗВОНИТЕ. Она позвонила. Через минуту трубка, висевшая возле колокольчика (она ее и не заметила), щелкнув, сказала: «Да?», отчего Мария подпрыгнула на месте.

— Меня мама послала за книгой.

— Толкни дверь и поднимайся по лестнице, — произнесла трубка с придыханием. — Дальняя дверь на площадке. Незаперто.

Внутри частного отеля «Виктория» царила глубокая (бездетная и бессобачья) тишина. Преодолев два лестничных пролета, покрытых толстым ковром, Мария оказалась на широкой площадке перед вереницей дверей. У дальней двери сбоку действительно висела табличка: ШЭНД. Мария толкнула дверь и вошла внутрь.

Сначала ей показалось, будто работает какая-то машина. Маленькая комнатка, всю мебель которой составляло лишь зеркало и столик с мраморной крышкой, вела в другую, большую комнату: из нее-то и доносились смешанные ритмичные шумы, и почти сразу послышался голос миссис Шэнд: «Сюда, пожалуйста».

Но это оказалось не машина, это тикало множество часов. Миссис Шэнд устроилась посреди комнаты на большом пухлом диване (напоминающем диваны в гостиной через дорогу), так как все стены были заставлены часами. Еще там были стулья, тоже пухлые, маленькие шаткие столики, книжные шкафы с зеркальными створками, огромный папоротник в горшке и висело много-много картинок, но царствовали часы. В основном дедовские, не меньше полудюжины: они стояли по стенам, огромное собрание настойчивых сущностей, тикающих, как плохой оркестр — все вразнобой, — кто быстрее, кто медленнее, кто нетерпеливо, а кто запинаясь, словно хотели остановиться, если бы только могли. Мария с удивлением оглядывалась по сторонам, а они тикали перед ней на разные голоса, в разном темпе и глядели своими разными лицами. Каких там только не было: и угрюмо-простые, и расписанные цветами, одни были витиевато изукрашены медью, а на других в нарисованных морских волнах без устали качался галеон. Без десяти два — показывали одни, без пяти шесть — утверждали другие, полвосьмого, двенадцать… Стрелки были друг с другом явно не в ладах. По комнате носился безмолвный спор о времени.

— Книга на столе, — указала миссис Шэнд. — Смотри не задень там ценные безделушки.

Миссис Шэнд вышивала. Мария робко подошла к небольшому неустойчивому столику (он покачнулся, когда она приблизилась) и взяла книгу. Миссис Шэнд посмотрела на нее с укоризной поверх нитки, которую вдевала в иголку.

— В мое время маленькие девочки носили платьица.

А нынче все дети ходят в брюках, так что мне в жизни не отличить мальчика от девочки. Хотя кого это теперь волнует? Как идут каникулы?

— Спасибо, хорошо, — ответила Мария.

— Что может быть лучше моря, верно?

Мария не знала, как ответить, чтобы не завести беседу в очередной тупик, поэтому промолчала. И так ясно: вопрос не настоящий, ведь миссис Шэнд отвернулась и шарит в корзине для шитья. Интересно, можно уже идти, подумала Мария, как вдруг миссис Шэнд неожиданно вынырнула из корзины и спросила:

— Ты, наверное, не прочь полакомиться шоколадкой.

Вообще-то Мария не очень любила шоколад, но не нашлась, как отказаться, поэтому ответила:

— Да. Спасибо.

— Серебряная шкатулка на столе. Справа — с мягкой начинкой.

Пока Мария ела шоколадку (которая, кстати, неприятно отдавала фиалками), а миссис Шэнд вдевала в иголку длинную розовую шелковую нитку, повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Часы — коллекция моего деда. Когда я умру, их передадут в музей.

Такое замечание тоже вряд ли могло удачно поддержать разговор. Мария (с облегчением) доела шоколадку и спросила:

— А как вы узнаете точное время?

— По радио.

И верно: на столике возле дивана стоял современный японский транзистор.

— Часы не переводили со дня смерти деда. В знак уважения. Он был выдающимся ученым.

За это время они, естественно, успели убежать вперед, или отстать, или просто остановиться и потом их снова заводили — так и затеялся этот раздраженный спор.

— Вон те, у камина, стояли когда-то в классной комнате, в доме, где ты сейчас отдыхаешь. Они не столь ценные, но симпатичные.

И правда, циферблат был расписан цветами, они обвивались вокруг бронзовых цифр и под бронзовыми стрелками, которые показывали без десяти четыре (хотя на самом деле было уже около шести). Фиалки, клевер, маргаритки, вика — полевые и садовые цветы. И рядом с каждым цветком — название, мелким косым шрифтом: незабудка обыкновенная, Myosotis arvensis — зверобой ползучий, Hypericum humifusum — паслен горько-сладкий, Solarium dulcamara…

— К сожалению, они больше не ходят, — вздохнула миссис Шэнд. — Мне сказали — это единственные часы, которые нельзя починить. Они сломались, еще когда моя мать была ребенком.

Однажды без десяти четыре. Утра или вечера, подумала Мария. Она перевела взгляд с часов на картинку, висевшую рядом над камином. Она тоже была интересная. Совсем не нарисованная, а вышитая — дом, надписи вверху и внизу (Мария стояла далеко и не могла прочесть), маленькие предметы — деревца или животные, и узорчатая окантовка.

— Викторианская вышивка, — пояснила миссис Шэнд. — Посмотри поближе. Она не совсем обычная. Ее сделала маленькая девочка, по-моему, как раз твоего возраста.

Мария подошла ближе. Вверху расположились буквы алфавита, и затем цифры: от одного до десяти, а под ними — животные: крошечный весело скачущий черный пес, парочка птиц и еще кто-то вроде оленей. И стихи: она прочитала их от начала до конца.

Подумай, о душа, о дне торжественном и скором,

Когда покинешь ты сей временный чертог,

И за своим последним приговором

Поднимешься наверх — а там сам Бог.

Бог знает каждый шаг мой, мысль и слово.

Он — Святость, Всемогущий Глас.

Как выдержать мне свет всевидящего взора

В торжественный священный час?

Под стихотворением аккуратным крестом был вышит квадратный дом из красного кирпича. С одной стороны от него располагалась пара садовых ваз, в таких обычно сажают цветы, а с другой — качели. Большие, красивые качели, вышитые черными нитками, наверное, чтобы показать, какие они железные. А ниже, в ряд — еще что-то. Цветы, наверное, решила Мария — они в самом деле напоминали цветы, вьющиеся по краю картинки. А может, это улитки? Она пригляделась и вдруг поняла — так ведь это же окаменелости. Аммониты — маленькие, закрученные, вышитые аммониты. И под ними, завершая картинку, — большое, тщательно вышитое дерево. Под деревом — мелкими черными буквами: «Quercus ilex, дуб каменный». И, наконец, в самом низу — подпись: «Хэриет Поулстед. 10 лет. Вышивка». А под ней: «Сьюзан Поулстед закончила работу сестры 30 сентября 1865 г.». Мария молча разглядывала вышивку, потом сказала:

— Вообще-то она была младше меня.

— Возможно, — согласилась миссис Шэнд.

И снова наступило молчание, пока Мария изучала вышивку и думала о девочке по имени Хэриет. Потом миссис Шэнд сказала:

— Смею заметить, твоя мама уже, наверное, волнуется, куда ты запропастилась.

И выжидательно посмотрела на Марию.

— Да, мне пора, — спохватилась Мария. — Большое спасибо за книгу.

— Не стоит благодарности, — ответила миссис Шэнд.

И когда Мария уже было вышла за дверь, добавила почти резко:

— Надеюсь, рояль у тебя не стоит без дела?

— Нет, — соврала Мария.

— Вот и хорошо, — отозвалась миссис Шэнд. — До свидания.

Вообще-то миссис Шэнд мне не очень понравилась, решила Мария, спускаясь по лестнице отеля, самодовольно окутанного дето-собако-непроницаемой тишиной — лишь откуда-то с первого этажа доносилось сдержанное звяканье чайной посуды. А жаль — так хочется расспросить ее о часах и еще больше о вышивке. Мария все думала о ней, переходя дорогу, — о плотно вышитых крестом цветах, и бегущей черной собачонке, и качелях, и садовых вазах, и о дереве внизу, похожем на пухлую подушечку. Ouercus ilex, дуб каменный.

Так ведь это мое дерево, вдруг осенило ее, и она ощутила новый прилив интереса. И форма та же, и цвет темно-зеленый, такой же толстый ствол и ветки. И дом наш. Точно. Только садовых ваз уже нет. И качелей. И дом почему-то белый, а не коричневый.

Она перешла дорогу и остановилась. Море за домом расстелило серую скатерть с белыми крапинками, наверное, так же как и раньше, когда дом только строился. Море никогда не изменится, море и линия берега, что тянется вправо и влево. И вот она, Мария, стоит здесь августовским вечером и смотрит на море, и, может быть, когда-то давным-давно девочка-вышивальщица тоже стояла перед домом и смотрела на море. Как ее звали? Хэриет? Она — словно аммониты в камне, подумала Мария: ее самой уже здесь нет, а дух ее сохранился — в вещах, которые она оставила после себя. В вышивке и рисунках в книге. Мария уже собралась идти к дому, как вдруг поняла: места похожи на часы. Они хранят в себе все времена, все события. Они живут, и все события остаются в них, скрытые для глаза; нужно только уметь их отыскивать, как отыскиваешь окаменелости, разбивая камни.

Перед ужином мистер Фостер изучил путеводитель миссис Шэнд и составил аккуратный список достопримечательностей, которые необходимо посетить во время отпуска, с ссылками на карты и расстояниями в милях. Все это наполнило Марию мрачным предчувствием — она не любила подобных приготовлений, хотя в ее семье они были неизбежны. Осматривать достопримечательности весьма полезно, считали оба родителя. Поэтому, пока строились планы и обсуждалось, сколько городов в Дорсете римского происхождения, Мария молчала.

— Ну, а что делала Мария? — спросил мистер Фостер.

Он часто обращался к ней в третьем лице.

— Я сидела на каменном дубе, — ответила она.

— На каком дубе? — переспросил мистер Фостер.

— На каменном. Там, в конце сада.

— Кто тебе сказал, что он так называется?

Мистер и миссис Фостер были горожанами: они могли быстро найти кратчайший путь из одной части Лондона в другую и хорошо разбирались в газетах и телевидении, но не в названиях растений, деревьев и звезд. Мария уже давно заметила: кроме всего прочего, люди делятся на тех, которые знают названия (обычно деревенские жители), и тех, которые не знают (как правило, горожане). Сама она, конечно, была горожанкой — жила-то она в городе, но в душе тайно надеялась: а может, я все-таки другая?

— Никто, — ответила она.

Почему-то (она сама не знала почему) ей не хотелось рассказывать о вышивке. Наверное, им все равно будет неинтересно.

— Это разновидность дуба.

— Неверно, — возразил отец. — У дубов — желуди. И листья не такие.

Он говорил твердо и уверенно: он привык быть правым абсолютно во всем. В семье считалось, что он всегда прав.

Мария ничего не ответила. Она посмотрела на отца и ничего не ответила. Он нежно ей улыбнулся, как будто хотел сказать: никто и не ожидает от одиннадцатилетней девочки широких познаний. И начал обсуждать с женой вопросы, поднятые в газетной статье. Вскоре Мария доела ужин и ушла с кухни, но они даже не заметили. Ей хорошо удавалось оставаться незамеченной. Иногда ей казалось, это единственное, что у нее хорошо получается.

Она вышла в сад и немного полежала на траве в последних теплых лучах заходящего солнца. (Кот, елейно мурлыча, пристроился рядышком — для начала. «Ой, нет, нет, — встрепенулась она. — Сегодня я не хочу с тобой разговаривать. Ты только испортишь приятный день». Оскорбленный кот отошел прочь и принялся кататься по земле, приминая единственные в саду цветы…) Вскоре солнечный свет на лужайке стал гаснуть, Мария побрела назад к дому и вошла в гостиную через открытую двустворчатую стеклянную дверь.

В этой комнате всегда неуютно, но я уже к ней привыкла, подумала она. Даже огромные темные картины, казалось, вошли в ее жизнь гораздо раньше, чем два дня назад. И все же в комнате обнаружились вещи, которых она раньше не замечала, например, еще один стеклянный колпак на столе у окна в углу, а под ним — еще два чучела птиц (такие выцветшие, что не поймешь, какого они были цвета). Мой друг, мой друг Мартин, сказала им Мария, не одобрил бы того, что из вас сделали чучела и посадили под стеклянный колпак. И я с ним полностью согласна. Он знает все о птицах и растениях и, главное, их названия, но он не знал, как называется окаменелость, которую нашел на пляже, а я ему подсказала, и, может быть, он зайдет посмотреть книгу про окаменелости. Он же обещал. Значит, зайдет.

Не заметила она и пожелтевших коричневатых фотографий в серебряных рамках на камине: на одной — человек с приятным кротким лицом в бакенбардах, на другой — группа детей и взрослых, сидят в саду под деревом. На дамах — длинные платья, дети тоже в громоздкой одежде, в соломенных шляпах и чепчиках. Она поглядела на них и направилась к роялю, ей захотелось поиграть — все равно пока больше делать нечего.

Мария не блистала по музыке. Она начала брать уроки с шести лет, и вообще-то ей нравилось заниматься, правда, она знала, что играет слабовато — не сравнить с соседской Джулией в Лондоне, которая училась в шестом классе и заняла первое место на конкурсе. Но рояль был роскошный, не то что скромное пианино дома в углу большой комнаты. Коричневый чехол с него уже сняли. Она села за инструмент, и хотя ей показалось, что она в нем тонет, Мария ощутила подъем, как будто сейчас положишь руки на клавиши, и польется плавный серебристый поток.

Но куда там: Мария доиграла пьесу, сколько помнила наизусть, и все прозвучало как обычно — неровно, с запинаниями и фальшивыми нотами. Потом встала с табурета и подняла сиденье — там внутри лежала стопка ветхих пожелтелых нот; да, сложные вещи, и на самом дне — тонкий альбом: собрание песен и мелодий в коричневом кожаном переплете с золотым тиснением, золотыми инициалами и годом: «С. Ч. П. 1860 г.». Кажется, к паре песен можно подступиться и с ее скромными данными. Она проиграла их без особого усердия, просто наслаждаясь широким мощным звуком инструмента.

Тут в вечернем сумраке комнаты, полном теней, что-то шевельнулось, она отвлеклась и взяла фальшивый аккорд. На ручке кресла сидел кот и наблюдал за ней.

— Не можем сосредоточиться, верно? Не отдаемся игре целиком? К тому же и таланта маловато, как я погляжу.

Скосив глаза, он уставился в сад, слегка поводя хвостом.

— Опять ты! — возмутилась Мария. — Знаю, о чем ты думаешь, — какую бы птичку сожрать.

— Заманчивая перспектива, — ответил кот.

— Зверь.

— Совершенно верно. Из рода кошачьих, если уж быть точным. Felix felix. Вот я и веду себя соответственно — что ж в этом плохого?

— Подчиняться инстинкту еще не значит поступать хорошо. Иногда мне хочется кого-нибудь ударить, и это, разумеется, инстинкт. Но ведь это ужасно!

Кот свернулся калачиком и закрыл глаза.

— О, мы сегодня настроены поспорить.

— Вообще, если подумать, в этом-то и состоит разница между нами, — продолжала Мария. — Я стараюсь не делать плохого, даже если это во мне заложено, а тебе все равно. Ты и не знаешь, что значит «плохо».

— Ох, как умно, — огрызнулся кот.

— И еще, ты ничего не помнишь. Ну-ка, что мы вчера ели за обедом?

— Не докучай мне подробностями, — отмахнулся кот.

— То-то и оно. И, конечно, самое главное — ты не умеешь говорить. Пока я тебе не разрешу.

— Ой, заткнись, — отрезал кот.

Он соскользнул с ручки кресла и виляющей походкой вышел в сад.

И еще, подумала Мария: он не умеет предполагать. Вот так, например: интересно, а что мы будем делать завтра и как все пройдет — хорошо или плохо, или вот так: смешно все-таки, я ведь даже не знаю, что будет завтра — вдруг землетрясение или конец света, а я просто не знаю, но завтра в это же время я уже буду знать. Она отложила ноты и закрыла крышку рояля.

Так, с этой странной мыслью и другими, сбивчивыми, но приятными — о вышивке, об окаменелостях, о Мартине — она поднялась к себе, разделась, умылась и уже лежала в постели, когда в комнату заглянули родители — пожелать ей спокойной ночи. Миссис Фостер поправила одеяло, забрала грязные носки и рубашку и, выглянув в окно, сказала:

— Какой сегодня красивый закат. Говорят, это к хорошей погоде.

— Значит, не к землетрясению, — отозвалась Мария из глубины постели, обращаясь в основном к самой себе.

— Что ты, дорогая?

— Ничего.

— Ну, тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

В комнату вошел отец и поцеловал ее так же тщательно и неторопливо, как он обычно давал ей двадцать пенсов на карманные расходы в субботу утром. И это не потому, что он меня не любит, просто он серьезно относится к деньгам. Он всегда точно знал, сколько у него в кармане денег или сколько у него должно быть денег. Так же, как он чистил вечером ботинки — всегда в одно и то же время. И прежде чем выбросить газету в корзину, всегда складывал ее, как положено, — первой страницей вверх. Он был очень аккуратным человеком. Я тоже аккуратная, подумала Мария. Наверное, аккуратность передалась мне по наследству, как и мамины прямые волосы. Но в голове, в мыслях у меня полный беспорядок. А вот хорошо бы можно было бы залезть кому-нибудь в голову и послушать чужие мысли, как радио, — так интересно. Неужели они такие же запутанные и странные, как и мои? И, думая об этом, Мария незаметно заснула.

Ей показалось, издалека доносятся звуки рояля (хотя утром она уже почти ничего не помнила) — та же песня, которую она пыталась наиграть, только в лучшем исполнении.

4. «ЧАЙКА» И НЕСКОЛЬКО ДИНОЗАВРОВ

— Ну, что будем сегодня делать? — спросила за завтраком миссис Фостер. — На пляж пойдем или как?

— Или как.

— Что?

— Не знаю, — ответила Мария, и над столом скрестились два не очень дружелюбных взгляда. Миссис Фостер подумала: от Марии никакого толка; Мария подумала: могла бы уж мама предложить что-нибудь поинтересней.

— В таком случае поедем со мной в город, в библиотеку, — сказала миссис Фостер. — А потом погуляем по «Чайке».

— По чему?

— Так называется мол. По нему можно гулять. Он очень древний. Кажется, там в конце продается мороженое, — добавила миссис Фостер без энтузиазма.

Мария холодно посмотрела на мать. На самом деле она думала не о мороженом и не о перспективе прогулки по молу и не хотела холодно смотреть. Просто она вдруг поняла, что ей самой нужно в библиотеку, а когда она погружалась в свои мысли, на ее маленьком бледном личике всегда появлялось выражение холодности. Это часто приводило к непониманию.

— И не смотри так сердито, — упрекнула ее миссис Фостер.

Когда они выехали на дорогу, Мария впервые заметила: а у дома есть название. Хорошо же его замаскировали — кто-то просто вырезал буквы на колоннах у ворот, на белой штукатурке, и никак их не отделал: белое на белом фоне. ДОМ С КАМЕННЫМ ДУБОМ.

По крутым улочкам они спустились на машине в город. Когда кругом асфальт, дома, стены, магазины, фонарные столбы, трудно представить, что внизу — естественная форма поверхности, земля, камни. Однажды в центре Лондона, на Оксфорд-стрит, Мария вздрогнула, увидев, как рабочие подняли плиту мостовой, и под ней оказалась бурая земля. Словно новая шумная улица из стекла и бетона обнажила свои тайные корни. Но в этом маленьком приморском городке корни смело лезли наружу, ведь городские стены и некоторые дома были сделаны из местной скальной породы. Приятно думать, будто дома выросли из почвы, как деревья, трава и кусты, да так и остались стоять, гармонируя с оловянным небом и бледно-зеленым морем. Когда они проезжали по улице, застроенной стандартными домиками, около окна с сетчатыми занавесками и пластмассовыми цветами в вазе на подоконнике вдруг сверкнул свернутый спиралью аммонит, навечно вмурованный в стену.

Наконец они прибыли в библиотеку, и миссис Фостер сразу же втянулась в сложный процесс приобретения временных читательских билетов. Мария отошла в сторону и начала искать то, что хотела. Много времени не понадобилось: библиотеки становятся услужливыми, как только с ними освоишься. «Деревья», как она вскоре обнаружила, относились к «Ботанике», и вот перед ней толстая книга с массой иллюстраций деревьев всех форм и размеров. Она нашла, что искала, и, удовлетворенная, спокойно села читать. Quercus ilex — дуб каменный, произрастает в садах и парках, дерево крупное, листва темно-зеленая, кора коричнево-черная с глубокими трещинами, завезено из Южной Европы в XVI веке.

Над плечом Марии возникло лицо матери.

— Что ты читаешь?

Мария молча показала.

— А-а, — протянула миссис Фостер. — Дерево, о котором ты говорила.

И, помолчав, добавила:

— А ты была права. Похоже, это действительно разновидность дуба.

Мария ничего не ответила. Она закрыла книгу, аккуратно поставила ее обратно на полку и пришлепнула, так чтобы она встала в ряд с соседями.

— Да, наверное, он ошибся, — признала миссис Фостер после короткого молчания, странно поглядев на дочь. — Бывает.

Она хотела еще что-то добавить, но передумала.

Они молча вышли из библиотеки, аккуратно неся книги под мышкой, и спустились по ступенькам на улицу. Когда они повернули к гавани, миссис Фостер сказала:

— Конечно, когда все время сидишь в городе, об этом мало что знаешь. Все деревья кажутся одинаковыми.

— Не совсем, — возразила Мария.

Мать удивилась.

— Ну да, если приглядеться.

И, немного помолчав, спросила:

— А вы в школе проходите растения?

В ее голосе прозвучало уважение. Как будто она разговаривает не со мной, а с каким-то важным человеком, подумала Мария.

— Не очень-то, — ответила она, вспомнив школьные растения — бобы в банках из-под джема с вонючими промокашками, непомерные, закрученные спиралью белые корни, горчицу и кресс-салат на кусочках фланели. Не это я люблю, подумала она, а названия. Ведь каждое растение, дерево или цветок имеет свое название. Дуб каменный и дуб трехдольчатый, черешковый и бесчерешковый…

— Что? — спросила миссис Фостер.

— Ничего.

Они уже подошли к маленькой гавани. Лодки в ней были под стать воде: ялики и гребные шлюпки, франтовато покрытые свежим слоем белой краски, живо блестели черными и синими названиями — МОЯ ЛЕДИ, КОСАРЬ-II, ГАЕР. Пахло смолой, бензином и рыбой. Лодки покачивались в защищенной воде, поблескивающей масляными пятнами; со стороны моря волны лизали камень и бились о мол, и пена рисовала мраморные разводы на зеленой воде. Они шагали по изогнутой каменной стене, разделявшей два мира. В уютном, упорядоченном мире гавани каждая лодка имела своих обожателей: они ее холили, сворачивали кольцами веревки. Над объедками — апельсиновой кожурой, хлебными корками, разваренными чаинками — галдели белые чайки. А за молом море вело себя, как хотело, и чайки там казались более дикими и знающими: качались на волнах, сложив крылья, или свободно парили по ветру, порой проносясь так низко, что их широко раскрытые глаза вдруг оказывались вровень с глазами Марии. Интересно, как делятся чайки: на тех, что довольствуются вздорной жизнью в гавани, и тех, что предпочитают терпеть лишения в открытом море, или все чайки живут и там и там, или как? Она посмотрела вверх, на поля, бегущие вдаль за городом, и увидела чаек, разбросанных на свежевспаханной полосе, а может, есть у них и третий образ жизни — на суше? Наверное, самые умные чайки пытают счастье везде и потом кормятся там, где больше пищи, и становятся самыми жирными, но и самыми сильными.

А я на их месте выбрала бы море, подумала она. Не огрызки яблок и грязных червей — настоящую рыбу, даже если она плохо ловится.

Они уже дошли до конца мола.

— Извини, кажется, здесь нет мороженого.

— А я и не хочу, — ответила Мария.

Она правда не хотела. И так было хорошо — просто сидеть на каменном краю, чтоб ноги свисали над водой, и смотреть через гавань на город. Отсюда был виден их дом, до половины закрытый деревьями; слева и ниже, справа от него, город стекал между холмами к приморскому бульвару, к коттеджам цвета зеленого и розового мороженого и бледной каемке песка. День был чудесный. Но не просто чудесный, подумала Мария, со скучным голубым небом, и на нем — ничего, кроме солнца, а лучше: по небу приятно плыли облака, огромные сияющие нагромождения, пустившиеся странствовать вдоль горизонта; они то скучивались, то таяли, пока на них смотришь, и снова складывались в формы и распадались. Временами они на несколько минут загораживали солнце, и тогда по берегу бежали полосы света и здесь, перед ней, образовывали огромную уходящую излучину. Когда солнце пряталось, все становилось серым и безмолвным, лишь золотой луч проносился по скалам Уэймута, высвечивая то яркий пласт породы, то зеленеющее поле, то слепящую белизну дома, то бирюзу моря.

— Ты что разглядываешь, Мария?

— Ничего, — ответила она, но потом добавила: — Только солнце, — так как ответ прозвучал грубо, к тому же это была неправда.

— Да, день прекрасный, — согласилась мама.

Миссис Фостер достала из сумочки несколько открыток. Сначала она их адресовала (тете Рут, соседям, дедушке, подруге Элизабет), а потом начала писать. По содержанию они мало чем отличались, как заметила Мария: погода хорошая, Лайм, к счастью, испортить не успели, и дом, который они сняли, тоже чудесный, говорилось во всех открытках.

Когда я стану взрослой, подумала Мария (если я когда-нибудь стану взрослой), вообще-то трудно представить, что это случится; так вот, когда я стану взрослой, я вернусь сюда и буду вспоминать, как я сейчас здесь сижу. И не успела она об этом подумать, как мысль каким-то таинственным образом тотчас материализовалась и — поразительно — перед ней возникла взрослая Мария (почему-то в очках, с сумочкой под мышкой и в твидовом костюме, как у тети Рут). Она открыто улыбалась и была такая настоящая, что все остальные тоже, казалось, могли ее увидеть.

— Хочешь я познакомлю тебя с моей мамой? — предложила Мария. — Я имею в виду, с твоей мамой.

— Мария, ты снова бормочешь, — одернула ее миссис Фостер, оторвавшись от открыток и взглянув на Марию. — Это переходит у тебя в привычку. Не пора ли остановиться?

— Извини, — виновато ответила Мария, и взрослая Мария, улыбнувшись в последний раз, грациозно растворилась в море.

Там ей самое место, поняла Мария, хоть она и кажется безобидной, но думать о ней как-то тревожно. Я не хочу быть такой, решила она и успокоилась, я хочу быть собой, какая я сейчас — всегда, всегда.

К концу мола причаливала щегольская лодка, выкрашенная в нежно-голубой и белый; с нарочито развернутыми парусами, размотанными веревками, она смотрелась, как настоящая мореходка, хотя и шла на громко тарахтевшем моторе. Когда она подошла к ступеням, мотор чихнул в последний раз и заглох. Из нее вылезла компания взрослых и детей. И не успела Мария сообразить, что это семья Мартина, как они уже были на «Чайке».

Они приближались, беспорядочная горластая команда: взрослые громко разговаривали, а младшие дети шумели и спорили. Мартин тащился сзади. Кажется, он не в духе, подумала Мария. На нем были джинсы с дырками на обеих коленках, а вокруг пояса обвязан свитер.

— Привет, — бросил он, увидев ее.

— Привет.

Мать перестала писать, и Мария настороженно стрельнула на нее глазами.

— Да, здорово нас накололи с этими лодками, — пожаловался Мартин. — За пятьдесят пенсов дали десять минут поболтаться в гавани. Да они просто боятся настоящего моря.

Его семья села поодаль, в нескольких ярдах, и предалась спору — на какой пляж пойти.

— Неужели? — выдавила миссис Фостер, чувствуя себя явно не в своей тарелке.

Мария давно заметила: ее родители часто смущаются в присутствии незнакомых детей, особенно мальчиков.

— Ты еще не каталась? — спросил он Марию. — Лично я больше не собираюсь.

Тут до миссис Фостер дошло, что Мария и Мартин уже знакомы.

— Ты живешь рядом с нами, в гостинице? — спросила она.

Наступило молчание, неловкое только для миссис Фостер — больше она уже решительно ничего не могла придумать, а Мария, жаждущая поговорить, как всегда замерла, сдавленная нахлынувшими чувствами. Мартин сосредоточенно вертел в руках ракушку, оставшуюся на песке после отлива.

— Можно сегодня вечером зайти посмотреть твою книгу? — спросил он вдруг.

Но тут всех троих поглотила семья Мартина — младшие дети, старшие дети и две женщины, одна из которых, как выяснилось после сумятицы объяснений и возгласов, оказалась его матерью, другая — теткой. Дети делились строго поровну на две двоюродные семьи. Марии показалось, она вдруг очутилась в самой гуще скворчиной стаи. Она увидела, как мама украдкой сгребает разложенные вокруг пожитки — еще наступит кто или отодвинет. Мама Мартина, заливаясь смехом, сразу же принялась с жаром описывать вчерашний визит в Уэймут. Просто поразительно, как эта женщина умудрялась беспрерывно говорить и одновременно смотреть за малышом, который норовил свалиться в воду, и переодевать другого. Миссис Фостер слушала с натянутой улыбкой. Мария видела, какие они разные.

— Поэтому мы решили остаться на нашем классном курорте, — заключила мама Мартина. — И впредь тоже будем останавливаться только здесь.

Застегивая кому-то штанишки, она вдруг обратилась к Марии:

— Ты здесь одна? Приходи к нам, поиграешь с девочками.

— Это было бы чудесно, — с сомнением выдавила миссис Фостер.

— Ну что, пошли? Мартин!

— Я еще немного здесь побуду.

— Ладно. Только к обеду не опаздывай. И не докучай миссис… э…

— Фостер, — подсказала миссис Фостер.

— А мы Люкасы. Обе команды. Ну ладно, счастливо.

Они побрели прочь от «Чайки», и их еще долго было слышно после того, как они завернули за угол дома и скрылись из вида.

Миссис Фостер с опаской поглядела на Мартина. Она не очень жаловала мальчиков. Мария всегда знала, что не ошиблась, родившись девочкой, — хоть в этом угадала.

— Я хотел сходить в музей, — начал Мартин.

Миссис Фостер просияла. Она явно ждала чего-то более энергичного и разрушительного.

— Прекрасно. Мария тоже там не была.

Они медленно двинулись назад в город. Мартин спокойно и пространно объяснял миссис Фостер принцип работы подвесного двигателя. Время от времени миссис Фостер произносила «да» и «понятно». Счастливая Мария семенила на два шага позади них. Она молчала, но это вроде никого не тяготило. У входа в музей Мартин сказал ей:

— Вообще-то твоя мама не слушала.

— Да, наверное, — мудро согласилась Мария.

— Боюсь, здесь будет скучновато, — предположила миссис Фостер, зайдя в музей.

Исполненная сознанием долга, она начала переходить от стенда к стенду, ненадолго задерживаясь у каждого. Мария заметила, что точно так же она ведет себя и на выставках картин.

За стеклами стендов лежали сотни окаменелостей — совершенные, разнообразные. Нечего и мечтать самим найти такие. Аммониты размером с дверные кольца, каменюки, сквозь которые проплывал скелет целой рыбины, позвоночники динозавров, отпечатки лап рептилий на куске глины… Подписи к каждому экспонату сражали безмерностью времени — сорок миллионов лет назад, сто восемьдесят миллионов, четыреста миллионов. Одни существа были моложе других на сотни миллионов лет. На диаграммах указывалось, кто сколько просуществовал, и изображались грозные динозавры, рыбы самой причудливой и непрактичной конструкции, мелочь — ракушки, морские звезды и всякие ползающие и пресмыкающиеся. Оказывается, аммониты появились сравнительно недавно — они заселили моря, оставив тропические болота диплодокам и птеродактилям.

И все эти существа, поняла Мария, изучая таблицы и картинки, вышли из голубых утесов у оконечности Англии, из которых и состоял костяк местности.

— Голубой лейас, — узнала Мария.

— Что?

— Голубой лейас, из него наши скалы сделаны.

Она снова повторила это название про себя — ей нравилось, как оно звучит. Голубой лейас… А коричневая порода на нем — глауканитовый песок, и у каждой породы свой возраст, как и у окаменелостей — древняя, еще древнее, совсем древняя. Вот они лежат под полями и городами, как будто спят, полные ракушек и костей животных, которые здесь некогда обитали.

— Здорово, да? — сказал Мартин.

Сдвинув от напряжения брови, он сосредоточенно изучал стенд. Все меняется. Поверхность земли вздувается и бурлит, моря становятся сушей, континенты поглощает вода, и ввысь взмывают горы. И через века идет бесконечная процессия форм жизни — от скоромных ракушек из этого стенда до неуклюжих тяжелых динозавров на той картинке. (И какое имеет значение, что его мозг не больше, чем у котенка, подумала Мария. Котята тоже живут не тужат). Одно уступает место другому, и в итоге заканчивается, как с неприкрытым торжеством показано на схеме, обнаженным, однако бородатым мужчиной, который, подбоченясь, стоит (как вы думаете на чем?) на Дуврском утесе.

— Так значит, Ноев ковчег — просто выдумка! — воскликнула неожиданно озаренная Мария.

— Ясное дело, чушь, — фыркнул Мартин.

— Тогда так и надо сказать, — рассердилась Мария.

Она вдруг почувствовала себя обманутой. Всю жизнь ты блаженно веришь в одно, а потом тебе преподносят нечто совсем иное, правда, гораздо более интересное. Над этим стоит поразмыслить.

Теперь они двигались вместе — от стенда к стенду. Мартин то и дело толкал Марию в бок.

— Смотри… Эй, иди сюда…

— Как будто кто-то возился со всем этим, хотел понять, что годится, а лишнее отбрасывал, — сказала Мария.

— Не, это не так. Это эволюция. Мы ее в школе проходили. Организмы меняются — частично или полностью, чтобы приспособиться к среде обитания. Отращивают длинные ноги, теряют хвосты или выучиваются есть другую пищу. А те, у которых не получается, просто вымирают.

— Понятно, — задумчиво произнесла Мария.

Миссис Фостер уже закончила осмотр и стояла у выхода. С верхней галереи они увидели, как она села их ждать и развернула газету.

На большой диаграмме под названием «ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА» эволюция изображалась в виде дерева — его ветки выбрасывали вверх одно существо за другим — кудрявая фантазия в духе «Алисы в Стране Чудес», ошибочность которой становилась особенно очевидной, когда какая-нибудь ветка резко обрывалась на причудливом вымершем животном. И на вершине дерева, победоносно вскарабкавшись по млекопитающим и обезьянам, снова стоял голый волосатый человек.

— Это как в «Змеях и лестницах»[1], — сказала Мария. — Выпадет шестерка, и ты уже стоишь на двух ногах.

Мартин посмотрел на нее, сдерживая одобрение.

— Только они не понимали, что с ними творится. И каждой мелочи понадобились миллионы лет.

— Наверное, мы тоже меняемся.

— У меня вырастут еще две руки. Чтоб лучше лазать по деревьям. И хвост.

— Ну, это уже возврат к прошлому. А я хочу глаза — сзади и спереди.

— Два рта, чтобы есть сразу первое и второе.

— Складные ноги, как у пюпитра. Чтоб быстрее бегать.

Они захихикали. Сидящая внизу миссис Фостер с удивлением подняла глаза.

— Нет, серьезно. Мы все время меняемся. Растем. Становимся выше, у нас вырастают зубы.

— Это не то.

— Так ведь еще страннее, — не унималась Мария, — ты же понимаешь, что с тобой происходит.

Но Мартин потерял интерес. Он уже изучал открытки на выходе. Оба купили по невыразительной открытке с окаменелостями («Может, лучше взять симпатичный вид? Или пляж?» — недоумевала миссис Фостер) и начали подниматься через весь город к дому. На этот раз путь показался гораздо короче, чем обычно. Обескураженные, они уже очень скоро стояли у ворот, и Мартин прощался:

— Ну ладно, пока. — И вежливо добавил: — Спасибо, что взяли меня с собой.

Лежа в постели в ожидании сна, Мария медленно поплыла назад, к вчерашнему вечеру. Та же кровать, то же окно, те же занавески. Но между ними — двадцать четыре часа, и сколько всего произошло. Ничего особенного (просто мы с Мартином приятно провели время в музее), но все-таки это было время, меняющее все. Даже меня, подумала она. Я уже не такая, как вчера вечером. Не совсем такая. Выгляжу-то я так же, — правда, я, наверное, стала немножечко больше, не могла же я не вырасти, — и все же я не такая, не совсем такая, ведь я что-то увидела, что-то сделала, о чем-то подумала, а вчера в это же время я еще ничего такого не знала.

Снизу доносился мамин голос, обрывки разговора с отцом:

— …не утомительный мальчик — отнюдь… ему почему-то очень понравился музей… весело болтали… она была…

И может быть, подумала Мария, засыпая, я расскажу ему о вышивке и о часах — вдруг ему тоже будет интересно. Но я еще точно не знаю. Надо будет еще об этом подумать.

5. ДЕНЬ, КОТОРЫЙ МОГ БЫТЬ СОВСЕМ ДРУГИМ

— Gryphaea, мезозойская устрица, — определил Мартин.

— Интересно, какие они были на вкус?

— Ихтиозаврам, наверное, нравились. С кусочком тоста.

Чего-чего, а уж Gryphaea на пляже хоть отбавляй — закрученных, как змеи, серых камушков. Мария с Мартином нашли уже целых пять штук.

— Нам нужен позвонок бронтозавра, вдруг повезет? — размечтался Мартин.

Они листали книги в библиотеке. По холлу взад-вперед сновала миссис Фостер, всякий раз нервно заглядывая в комнату. Она так и ждала, что Мартин что-нибудь разобьет.

— Почему бы вам не поиграть на улице?

— А мы как раз собирались, — вежливо ответил Мартин.

Здорово он обращается со взрослыми, подумала Мария. Я так не могу. Всегда у него выходит, как он хочет, а не наоборот.

Миссис Фостер удалилась в кухню и закрыла за собой дверь.

— Джеймс вчера стащил мою Stomechinus. Я же ее нашел. Ну, я ему и врезал, но не сильно. Он наябедничал маме, и меня рано отправили спать.

Мария сочувственно кивнула.

Джеймс — это, кажется, брат, не кузен, подумала она, тот, которому года четыре, но я не уверена — она никак не могла в них разобраться.

— Если ты старший, ты всегда неправ, — сказал Мартин, неожиданно помрачнев. Что ни сделай — все плохо, потому что ты уже большой и должен быть умнее. Только и знаешь таскать всем вещи со второго этажа — свитера всякие. Так жизнь и проходит. Смотри, какая отличная окаменелость. Вот бы нам такую найти.

Им попалась книга с прекрасными иллюстрациями.

— Такую не найдешь.

— А вдруг?

— Не, не найдешь. Это трилобиты. Они встречаются в другой породе, гораздо более древней, чем наш голубой лейас. Когда он только образовался, трилобиты уже вымерли.

— А жаль, — огорчился Мартин. — Здесь сказано, они умели сворачиваться, как мокрицы. Ну ладно… Знаешь что? — продолжал он, сверля Марию взглядом, как будто рассматривал ее в мощный микроскоп.

— Что?

— Все знакомые девочки похожи на чьих-то сестер, например на мою. А ты ни на кого. Наверное, потому что ты ничья не сестра.

Есть такие мгновения в жизни — самые приятные, — ими лучше всего наслаждаться одному: первая секунда, когда входишь босиком в холодное море, когда читаешь некоторые книги, когда утром видишь, что за ночь выпал снег, когда просыпаешься в день рождения… Есть и другие мгновения — их чудо можно ощутить, лишь глядя другому в глаза. Такие, как сейчас, с грустью подумала Мария, потому что не успел Мартин договорить, как тут же отвернулся и стал рассматривать комнату. И больше никто никогда не узнает.

— Да, странноватенький у вас домик.

— Здесь все викторианское. Мама говорит, это вещь!

— Получше дурацкой гостиницы.

— Наша хозяйка живет через дорогу, — сказала Мария. — У нее там много часов. И одна картинка, такая необычная. Не нарисованная, а вышитая. Ее сделала девочка, почти как я по возрасту.

— Откуда ты знаешь?

— Там вышито. И год — 1865-й. Я все время о ней думаю. Не знаю, что с ней случилось.

— Выросла, — весело ответил Мартин. — Выросла, вышла замуж, родила детей — все как положено. Смотри, какой здесь фанатский атлас.

Наступила тишина. Мартин вытащил атлас и пролистал его, придерживая страницы большим пальцем.

— А мне кажется, она так и не выросла, — возразила наконец Мария и добавила:

— Мне кажется, она все еще здесь.

Ей хотелось, чтобы ее голос прозвучал с вызовом, но он прозвучал просто спокойно:

— Моя ровесница.

— Свихнуться можно, — сказал Мартин. — Нет ее здесь, понятно? Что она тебе, привидение, что ли? Но от этого еще больше свихнешься.

Он поднял атлас и поставил его обратно на полку.

— Умерла она, вот и все. Сто лет назад.

— Да, наверное, — холодно ответила Мария.

— Ну, то-то же. Ладно, пошли.

Вечером, когда Мартин ушел домой, Марию потянуло к каменному дубу. Дерево ее успокаивало. Там можно было не только уединиться. Приветливый дуб с теплой шершавой корой и шепчущимися листьями, более темными и кожистыми, чем у обычных деревьев, окружал и защищал. Она сидела, прижавшись спиной к стволу, вытянув ноги вдоль толстой ветки, и все вокруг качалось и двигалось, но в то же время она чувствовала, как его корни уходят глубоко в землю, и он стоит прочно и неподвижно, словно дом. Дуб рождал желуди: повсюду вокруг нее висели сотни зеленых плодов в чешуйчатых шляпках, бледные на фоне темных блестящих листьев. Конечно, из них не вырастут сотни деревьев. Может, вообще ни одного. Опять расточительство. Мария сонно смотрела, как тень от дуба на лужайке вытягивается и утончается, и рассказывала ему о своем дне.

— Сегодня мы с Мартином, моим другом, — это тот, который… да ты его знаешь, он ведь тоже на тебя залезал, — ходили на пляж за окаменелостями и нашли еще одну Gryphaea и кусочек Stomechinus, но не очень хороший, а завтра я собираюсь провести с его семьей целый день. Меня пригласили. Вообще-то я еще не решила — ехать или нет, — призналась она дереву. — Их так много, и все они говорят в один голос. Меня это немножко раздражает. Но все-таки поехать хочется.

— Не забудь сказать «спасибо, что взяли меня с собой».

— Хорошо.

— Расческа в кармане?

— Да.

— Если тебя будет тошнить в машине, скажи миссис Люкас.

Ну, нетушки, подумала Мария. При всех? Ты что, правда, думаешь, что я ей скажу? Нет, придется просто умереть, тихо умереть.

— Желаю приятно провести день.

В гостинице (ей пришлось подождать в холле, пока про нее не вспомнили, — она стояла одна, покраснев до корней волос, и ей казалось, все только на нее и смотрят) она обнаружила, что Люкасы не готовы и планов пока тоже никаких. Следующие полчаса прошли в лихорадочном одевании детей, в посылании Мартина за детьми, которые успели разбрестись, в поисках потерянных вещей и в спорах о том, куда поехать. Две девочки прыгали вверх-вниз, не останавливаясь ни на секунду, и кричали:

— Хотим на ярмарку с аттракционами! Хотим на ярмарку с аттракционами!

И всем заправляла мама Мартина.

— Что значит, у тебя НЕТ сухой футболки? Должна быть. Тогда надень футболку Джейн.

А я никогда не носила чужих вещей, подумала Мария. Да мало ли чего я еще никогда в жизни не делала. И у нее перед глазами возникла картинка ее одежды — чистой, которую каждый вечер складывали на стуле в ногах около кровати, чтобы утром она могла ее сразу надеть, а грязную забирали в стирку.

— В Бемистере — гонки легковых машин, — закинул удочку Мартин.

Он повторил эту фразу уже в третий раз, правда, не очень уверенно, как будто знал, что дело безнадежное.

— Хотим на ярмарку с аттракционами!

— Тогда поищи их под кроватью. Джеймс, иди сюда!

— ПЛЯЖ! ПЛЯЖ! ПЛЯЖ! ПЛЯЖ!

— Сьюзи, давай причесывайся.

— ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ!

— Пляж!

— Я не могу найти свои туфли.

— Причесывайся.

— ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ!

— Пойди умойся!

— ПЛЯЖ!

— Нет, сейчас ты не получишь леденец.

— Я не могу найти свои туфли.

— Ох… БЛИН! — неожиданно выпалил Мартин, вспыхнув от гнева.

Он подошел к окну и угрюмо уставился в сад.

— Пусть гостья решает, — предложила тетка Мартина. — Куда ты хочешь, Мария?

— ПЛЯЖ!

— ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ! ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ! ЯРМАРКА С АТТРАКЦИОНАМИ!

— Ну ладно, хватит. Оставьте ее в покое, — приказала миссис Люкас. — Джеймс, перестань таскать ее за свитер.

Из-под кипы грязных пеленок, игрушек и влажных купальников она вытащила местную газету.

— Форум спортивных игр в Блэндфорде — о Боже, только не это. Выставка цветов на Чайльд-Оукфорд — большое спасибо, но не с этой компанией. Гонки на мотоциклах. Первенство.

— О, отлично, поедем туда, — выдавил Мартин тоном человека, который знает, что надежды уже никакой.

— Выставка лошадей, выставка фарфора… Во, слушайте! Средневековая ярмарка. Хотите провести день в XV веке в симпатичной усадьбе Кингстон Певерелл… Рыцарский поединок, стрельба из лука, жареный бык, средневековый банкет, менестрели и многие другие развлечения, а также лотки с едой и чай. Вход 25 пенсов. С любезного позволения сэра Джона и леди Хоуп-Певерелл… Ну, как?

— Сможем мы побиться на рыцарском турнире?

— Хочу быка.

— Ой, нет, только не усадьба, — вяло пробормотал Мартин.

Мария хорошо его понимала. Она сама была «экспертом по усадьбам». Мистер и миссис Фостер любили прокатиться в такие места воскресным полднем, выбраться из Лондона, полюбоваться природой (через окно машины — уютно: не грязно, не холодно) и окунуться в историю. Такие экскурсии могут пойти только на пользу. Всякий раз Мария послушно тащилась по лестницам через анфилады Ноула, Вобурна, Бленхейма, Хэмптон-Корта, Лонглита и многих других замков. Иногда там показывали львов или дельфинов, а иногда не показывали. Подобные меро-приятия довольно жестко ставили историческую часть на место, будто хозяева замков оправдывались перед посетителями, хорошо понимая, что их жилье может заинтересовать далеко не всякого, и не желали навязываться. Было очевидно, что историю можно пропустить, если неохота вникать. Но Фостеры никогда ничего не пропускали. Они всегда ходили на экскурсии, и миссис Фостер постоянно задавала экскурсоводу вопросы о картинах или доспехах, что ужасно смущало Марию.

— Только не козлиная усадьба!

— Мартин, перестань. Ты же знаешь, это не просто усадьба. Ну, все. Согласен. Уговорили. Так, свитера, куртки. Поп`исали все перед уходом.

Несколько часов спустя, стиснутая между чьим-то локтем и чьим-то бедром, Мария наблюдала, как вдоль дороги развертывается Дорсет — поля, холмы, деревни. Все в машине говорили в один голос и тыкали пальцем в стекло. Эта поездка была так же похожа на автомобильные путешествия Марии с родителями, в тишине их тщательно вымытой машины, как метро в час пик на купе спального вагона первого класса. Внутри машина была по щиколотку забита липкими фантиками и палочками от замороженных фруктов, а снаружи покрыта слоем грязи, на котором Мартин оставил грубые замечания по поводу ее внешнего вида. Когда минут через двадцать они подъехали к месту, Мария облегченно вздохнула. Несколько машин друг за другом двигались к автостоянке. На транспаранте (в котором Мария сразу распознала бывшее постельное покрывало), натянутом над входом, крупными красными буквами было намалевано: АВГУСТОВСКАЯ ЯРМАРКА. Усадьба, как это часто бывает, оказалась совсем не усадебной. Она, конечно, отличалась от обычного дома, но и не входила в лигу замков Вобурн — Бленхейм — Лонглит. Явно старинная, со всякими затеями в виде каменных грибов и шаров на колоннах — для пущего величия, с литыми воротами, но также и с более обыденными атрибутами типа забытой крышки от мусорного ведра прямо у входа и засилия сорняков на цветочных клумбах. Вокруг толпилось довольно много народа, а издалека доносилась бодрая музыка. Они высыпали из машины.

— Старшие дети могут потеряться, — весело разрешила миссис Люкас. — Вот, держите, по двадцать пенсов на брата, и к полпятому чтоб были как штык.

К старшим детям, по-видимому, относились также сестра и кузина Мартина. Отойдя на десять ярдов от автостоянки, он заключил с ними быструю сделку, в результате которой каждая получила по два пенса из его двадцати в обмен на обещание держаться от них с Марией подальше.

— Не хочется таскаться с ними целый день, — объяснил он. — Им ведь только девять.

— Многие думают, мне тоже только девять — из-за роста, — сказала Мария.

— Но ведь тебе уже больше девяти, правда? Важно ведь не то, как человек выглядит, а то, какой он. Пошли.

Пробираясь за ним сквозь толпу, Мария подумала: как бы и мне научиться вот так же ясно выражать свои мысли. Вслух — не кошкам, не деревьям и не бензоколонкам. Казалось, Мартином быть совсем нетрудно: он просто БЫЛ — такой деловой, самоуверенный пес. Правда, Мария уже поняла — со своей матерью он справляется гораздо хуже, чем с чужими родителями. Хотя чужих родителей почти всегда легче убедить, чем своих.

Да, странная это была ярмарка. Весь персонал, начиная от обслуживающих автостоянку и кончая дамами, торгующими у лотков и под чайными навесами, нарядили в старинные костюмы. Но едва ли кого волновало, из какой эпохи их одежда: были там разнообразные длинные платья, к некоторым прилагались еще и головные уборы, правда, те напоминали средневековье весьма отдаленно, пара власяниц, перепоясанных веревками («Я — монах нищенствующего ордена, если вас это интересует, — добродушно объяснил служащий автостоянки. — Сам бы я никогда не выбрал такой наряд, но здесь каждому дается роль»), пастушки, молочницы и масса мускулистых ног, втиснутых в чулки и перевязанных лентой, якобы «под камзол». Хозяйка дома выглядела довольно неуверенно в своем лиловом бархате и мантилье. Ее муж, сэр Некто, прогуливался вокруг, излучая улыбку, и развлекал посетителей; его плоеный воротничок и разрезные бриджи никак не вязались с очками. Чувствовалось, что все неуклонно выполняют свой долг. Большое объявление над входом призывало собрать десять тысяч фунтов на ремонт деревенской церкви.

— Вообще-то здесь не так уж плохо, — заметил Мартин. — Конечно, не то, что на автогонках, но об этом нечего и мечтать.

Были там лотки с домашней выпечкой по щедро сниженным ценам, соревнования по стрельбе из лука, разрешалось даже попробовать из настоящего арбалета; кадка из-под отрубей (в каких обычно прячут рождественские подарки), сулящая необыкновенную добычу; лотерея «Угадай, сколько весит» взволнованная, украшенная розовыми лентами овца (ну, пожалуйста, дай мне ее выиграть, молча молилась Мария, пожалуйста, я так хочу быть единственной на нашей улице, у кого есть собственная Шотландская Овечка с черной мордочкой); метание кокосовых орехов и навес с прохладительными напитками, сандвичами и фруктовым соком, где напиток «Мед» продавали только совершеннолетним. Они взяли сандвичи и сок с газированной водой. День становился шумным и жарким. У поворота подъездной дорожки перед домом стояла огромная толпа и растекалась дальше по аллеям в поисках «Стрельбы из лука в саду при кухне» и «Рыцарского поединка: первый налево за конюшней». Монахи поснимали свои власяницы. Короткие кожаные курточки тоже были скинуты, и под ними обнаружились рубашки фирмы «Маркс&Спенсер». Хозяйка дома испарилась в своем лиловом бархате, и молочницы, торгующие под навесом прохладительными напитками, порозовели и утомились. Мария поглядела на спокойную каменную громаду дома, и ей захотелось прохлады.

— Давай зайдем внутрь, — предложила она.

Экскурсия по дому входила в список оплаченных развлечений. Мартин сначала засомневался, но потом уступил. Они вошли через парадную дверь, замыкая группу около дюжины человек во главе с девушкой-экскурсоводом, которая, по-видимому, там и жила. Мария, не связанная родителями, почувствовала себя полноправным членом экскурсии и принялась рассматривать все с глубочайшим вниманием: большой зал, из каменных стен которого торчали знамена, ставшие от времени кружевными; каменные ступени с выемками посредине, там, где их всегда топтали ноги; оконные переплеты, разрезающие дорсетский пейзаж на три части — зелень, солнце и небо; изъеденные червями сундуки; колонны, подпирающие своды, и ветхую шелковую обивку стульев.

И картины. Она отстала от группы, чтобы разглядеть темные картины, висевшие в гигантской зале. Сэр Генри Хоуп-Певерелл в аккуратном сером парике: рука — на стопке книг, к ноге нежно прильнул спаниель; леди Шарлотта Хоуп-Певерелл — в жемчугах и с сильно открытой грудью; девочка в голубом платье на фоне туманного пейзажа, с рассыпанными на коленях цветами.

— Зачем ты их сорвала? — с укором спросила Мария. — Это же, наверное, орхидеи.

— А что еще оставалось делать? — ответила девочка. — Торчишь тут целый день на поле, пока тебя пишут.

— А меня никогда не хотели писать, — вздохнула Мария. — Мне нравится, как тебе уложили волосы. Такие кудри.

— Знала бы ты, сколько на это ушло времени! И все тебя дергают, тормошат, и еще отчитывают, если пожалуешься. А платье! Попробуй, втиснись в него. Талия затянута — не вздохнешь. Ты когда-нибудь забиралась на дерево в такой юбке?

— Нет. Ты жила в этой усадьбе?

— Всю жизнь здесь проторчала, — мрачно ответила девочка.

— Ты заметила, здесь кое-что изменилось. На кухне теперь новая электроплита. И телевизор. Надеюсь, они тебе нравятся.

Экскурсионная группа уже выходила из комнаты.

— Пошли, — позвал Мартин.

— Пока, — кивнула девочке Мария.

— До свидания, — попрощалась девочка. — Иди, иди, ты здесь ничего не потеряешь, поверь мне. Такие мерзкие портреты.

Покинув девочку, навеки застывшую в золоченой раме (в тот далекий прекрасный день, когда по синему небу плыли облака), Мария пошла вслед за экскурсоводом, и наконец они оказались у двери, выходившей в сад.

— Ну, вот и все, — весело заключила экскурсовод. — Спальни не представляют большого интереса.

Два-три экскурсанта выглядели разочарованно. За дверью рос небольшой, обнесенный стеною сад.

— Этот травяной сад был разбит во времена Елизаветы I, — пояснила экскурсовод. — Он немного запущен. Мы все никак не соберемся его прополоть.

И верно, некогда аккуратные контуры клумб и дорожек забила буйная растительность.

— Здесь должно быть все, — добавила она. — Все английские травы. Душица, тимьян, базилик и все остальное. Извините, мне пора брать следующую группу.

Мария с Мартином побрели по саду, отщипывая листья, пахнущие резко, сладко или ароматно — каждый на свой лад, прямо каталог запахов. Но названий они не знали.

— Тимьян, — узнал вдруг Мартин. — Это тимьян. Я уверен, он на скалах растет.

Он потер листья в ладонях и приложил руки к носу, с жадностью вдыхая запах.

— Здорово…

Не может быть, чтобы эти растения дожили до нас со времен Елизаветы I, подумала Мария, не помню точно, когда она правила, но это не те же самые растения. Растения так долго не живут. Наверное, это их пра-пра-пра-правнуки. Семена семян и их семена. Она слегка коснулась засохшей головки цветка на большом кустистом растении, и пушок семян чертополоха слетел на траву и дорожку. Еще семена.

— Ты когда-нибудь думал, как это — быть другим человеком, — неожиданно спросила Мария.

— Не-а. С собой хлопот не оберешься. Пойдем выпьем чайку.

Мария погрустнела. Не буду ему больше рассказывать о девочке, которая жила в нашем доме и собирала окаменелости, обиделась она. А жаль: когда поделишься чем-то интересным, становится еще интереснее.

— Пойдем, — ответила она.

Под тентом, где продавали чай, к ним присоединилась семья Мартина — младшие дети были густо вымазаны замороженными фруктами, а старшие шумно требовали еду, питье, деньги или все вместе.

— В четыре начинается рыцарский турнир, — предупредила миссис Люкас. — Посмотрим его — и домой. Мартин, займи нам, пожалуйста, места и пригляди минутку за Джеймсом, мне нужно в дамскую комнату. Тебе не надо, Мария?

Мария решила, что, пожалуй, надо. Дамская комната (неприятные ведра за парусиновыми занавесками) оказалась в саду при кухне. Выйдя из-за капустных грядок, миссис Люкас воскликнула:

— Так вот она, эта церковь! Весь день ее искали, все прочесали. Заглянем?

Они прошли через садовую калитку и оттуда — в церковный двор. Миссис Люкас затоптала на дорожке сигарету, пересадила ребенка с одного бедра на другое и вошла в церковь. Мария — за ней.

Церковь как церковь, подумала Мария, хотя миссис Люкас, кажется, заинтересовалась витражами и медной отделкой пола… Мария занервничала — ей не хотелось опаздывать на рыцарский турнир.

Миссис Люкас остановилась перед большим каменным надгробием в стене.

— Боже, какой ужас!

Леди из белого мрамора в одеянии со множеством складок сидела, откинувшись, на мраморной кушетке, а на коленях у нее лежал мальчик лет десяти в ночной рубашонке. Выражение лица у него было просто ангельское, глаза закрыты, и на лбу вился локон мраморных волос. Подойдя ближе, Мария увидела, что леди плачет мраморными слезами. Вокруг нее теснились пухлые херувимы и тоже плакали.

— От скорбящей матери. Вечная память, — прочитала миссис Люкас. — Какой кошмарный памятник!

Она отошла в сторону и начала разглядывать купель.

— А мне нравится, — возразила Мария, но так тихо, что никто бы не услышал.

У нее навернулись слезы, но не горькие — так обычно плачешь от грустной книги. Ей самой иногда хотелось умереть рано. В минуты крайнего негодования на родителей она лелеяла мысль о том, как они будут рыдать над трогательно-маленьким (но невероятно прекрасным) памятником на огромном кладбище и сожалеть о том, что были с ней так жестоки.

Миссис Люкас уже выходила из церкви, и Мария оторвалась от мраморной леди и пошла за ней. Они зашагали к полю за конюшнями, откуда доносились возбужденные голоса, и оказались на рыцарском турнире. Из переднего ряда им замахал Мартин. Мария встала возле него, а миссис Люкас отправилась на поиски остальных членов семьи. Рыцарский турнир 1975 года не сильно напоминал средневековый. Копья заменили деревянными палками, окрашенными серебряной краской, и когда рыцари сходились, то вместо горячего звона оружия раздавались лишь глухие удары. Доспехи тоже выглядели на редкость картонно и театрально, сводя на нет героические усилия придать вымпелам и знаменам как можно более убедительный вид, чтобы зрелище получилось хотя бы красочным. К тому же некоторые лошадки и пони, которых затащили на тяжелую работу, изжевали сбруи и подпортили эффект. А вот сам турнир разворачивался весьма драматично, так как рыцарям приходилось одолевать не только противников, но и кротовые кочки. Несколько рыцарей свалились с коней, и настроение публики сразу поднялось; один раз даже потребовалась медицинская помощь; было сломано два копья, пара лошадей отвязалась, и из толпы непрестанно раздавались ободряющие выкрики, пока наконец не объявили двух участников, набравших максимальное количество очков, — они и должны были сойтись в решающем поединке.

— Как ты думаешь, он завоюет Даму Сердца? — спросила Мария. — В старые времена за это сражались.

— Теперь уже нет, — ответил Мартин. — Скорее всего, ему дадут бутылку виски. На что ему Дама?

Соперники заняли позиции на разных концах поля. Они должны были съезжаться, набирая скорость, как два поезда, идущие навстречу друг другу по одной колее (не считая объезда кротовых кочек), и тот, кому первому удастся нанести удар копьем (а такой удар при любом раскладе выбивал противника из седла), выйдет победителем. Несколько схваток закончилось безрезультатно: либо рыцари промахивались, либо непослушные лошади уносили их в сторону — толпа была разочарована.

— Ставлю на красного, — сказал Мартин. — В прошлый раз его лошадь шла по прямой. Ну, Джеймс, прекрати елозить.

— Хочу к маме.

— Тогда иди и ищи ее.

— Меня тошнит.

— Ну и иди к маме.

— Я ее не найду. Ты поищи.

— Сейчас тебе.

Джеймс заревел. Вдалеке рыцари начали уверенное наступление рысью, переходящей в легкий галоп. Довольная публика уселась смотреть.

— Хочу к маме…

— Да заткнись же ты, — сквозь зубы процедил Мартин. — Смотри, Джеймс, смотри на лошадок.

Рыцари уже находились в двадцати-тридцати ярдах друг от друга и сближались строго по прямой с копьями наперевес. Схватка обещала быть интересной. Ой, пожалуйста, молилась Мария, пусть никто не поранится, особенно лошади, даже если кто-то и упадет, пусть он не ушибется, потому что…

— Вон мама! — вскрикнул Джеймс, показывая пальцем.

На другом конце поля действительно стояла миссис Люкас — их разделяла арена и заградительные веревки.

— Тсс, — зашипел Мартин. — Фэнс! Вот это да!

Обе лошади шли ровным галопом.

— Мама! — крикнул Джеймс и ринулся вперед.

Четырехлетние дети, если захотят, могут двигаться гораздо быстрее, чем можно предположить. Джеймс поднырнул под веревку, и, прежде чем Мария с Мартином успели опомниться, он уже стоял посреди поля, примерно там, где должны были сойтись всадники.

— О Боже… ребенок! — воскликнул кто-то рядом.

Мартин закричал и нырнул под веревку вслед за Джеймсом, а Мария зажмурилась, и под закрытыми веками поплыли картины — такие же страшные, как те, что она, конечно же, увидела бы, открыв глаза. Так она и стояла, зажмурившись, и слушала звуки смятения и топот копыт, и у нее засосало под ложечкой. Нет, это неправда, подумала она. Это сон, кошмар, и я скоро проснусь.

Она открыла глаза.

Посреди поля толклись люди, а поодаль на лошади сидел всадник и натягивал поводья; у столба между двумя веревками стояла другая лошадь. Еще она увидела Мартина. И его мать, бегущую с того конца поля. И Джеймса — он держал кого-то за руку и с удивлением глядел на всю эту суету.

Лишь несколько часов спустя, когда они возвращались домой после многих восклицаний, обвинений, прощений, переигрывания заключительной схватки и вручения победителю (по очкам, так как никто никого не сбил и не свалился сам) права выступать в финальных соревнованиях рыцарей, то, что произошло, вернее, то, что не произошло, навалилось на Марию всей тяжестью.

Ей показалось, будто все не по правде. Будто они не возвращаются домой после приятного дня и не думают о том, что бы съесть на ужин и что сегодня вечером по телеку. Все было почти ужасно. Но так как на самом деле ничего не случилось, больше и не думаешь о том, что они могли бы сейчас делать вместо того, чтобы возвращаться домой, стиснутые в машине, как сельди в бочке, и галдеть в один голос.

Она посмотрела на Джеймса — он спокойно глядел в окно, его лицо было измазано розовыми замороженными фруктами, пухлый животик вылезал из пояса джинсов — и на Мартина, поглощенного спором с сестрой; прямо как во сне. Этот день мог закончиться совсем по-другому.

Вечером, одурманенная, сонная, Мария не смогла объяснить родителям свои ощущения.

— Раз с малышом ничего не случилось — значит, ничего плохого и не было, — отмела все сомнения миссис Фостер. — Наверное, его успели перехватить или лошади взяли вбок.

— Но ведь все висело на волоске, все могло кончиться совсем по-другому.

— Нельзя такому маленькому разрешать разгуливать одному, — добавила миссис Фостер, и в ее голосе прозвучали критические нотки.

— Почему случается так, а не иначе?

Мистер и миссис Фостер относились к людям, которые полагают, что на любой вопрос нужно дать обстоятельный ответ. Особенно мистер Фостер. Он всегда отвечал длинно и нудно, так что к концу Мария иногда забывала, о чем и спрашивала. Она многое знала о Парламенте, о различиях между лейбористами и консерваторами и зачем нужно ходить в школу.

— Видишь ли… — сказал отец.

Он посмотрел на Марию через кухонный стол, потом в окно и снова на Марию.

— Верующие считают, — начал он.

И затем:

— Это сложный вопрос…

И потом:

— Это нелегко объяснить…

И наконец:

— Я не знаю.

Он взял газету и скрылся за ней.

— Тебе не пора в постель? — спросила миссис Фостер.

День, который мог быть совсем другим, подходил к концу, и Мария поднялась к себе. Хотя то же самое можно сказать о любом дне, который еще не кончился, подумала она. Она залезла в кровать, и призрачный промежуток времени между сном и явью заполнился плывущими в голове образами: мраморная леди плачет над мраморным мальчиком, пушистые семена чертополоха, окаменелости, скачущая черная собачонка. И настойчивее всех — девочка по имени Хэриет, которая засыпала в этом доме давними августовскими вечерами и слушала шум моря за окном.

6. ХЭРИЕТ

— Сколько живут деревья? — спросила Мария. — Дольше, чем люди? Или нет?

— Ну, это зависит… — ответил Мартин.

Она давно заметила: он всегда так отвечал, если точно не знал. Прямо как ее отец. Она задумчиво посмотрела на Мартина, прибавив ему два фута роста и одев его в темный конторский костюм и белую, похожую на отцову рубашку.

— Чего уставилась?

— Интересно, в кого ты вырастешь? — сказала Мария.

— В человека, естественно.

— Да, но в какого человека?

— В такого же, как сейчас, только большого.

— Нет, все не так просто, — сказала Мария.

Однажды она наткнулась на фотографию отца — ему там было лет шесть, он сидел на корточках у скальной выемки, держа в руках бредень для ловли креветок; эта фигурка из далеких времен не сильно напоминала человека, которого теперь знала Мария. Не говоря о том, что он больше не интересовался ловлей креветок.

— А здорово было бы переродиться, — воодушевился Мартин. — Stomechinus'ы-то стали потом морскими ежами.

— А я стану скаковой лошадью. Нет, лучше ягуаром.

— Stomechinus'ам понадобились миллионы лет. И даже тогда они почти не изменились.

— Но мы-то умнее. Мы-то придумаем, как все ускорить.

Они возвращались с пляжа, одни, после неудачных поисков окаменелостей. У них появились конкуренты: по пляжу начало разноситься эхо — осторожные постукивания, видно, еще какие-то одержимые покушались на голубой лейас. Среди них оказались явные профессионалы с маленькими рюкзачками и геологическими инструментами, — они собирали окаменелости в промышленном масштабе: Мария с Мартином их ненавидели и с возмущением выслеживали.

— Вообще-то ничего не выйдет, — сказал Мартин. — Ведь почему ягуары стали ягуарами? Им просто пришлось быстрее всех бегать за добычей.

— А может, и с людьми происходит то же самое?

— Что именно?

— Может, они становятся такими из-за того, что с ними случается?

Звучит немного путано, но я знаю, что хочу сказать: вот я — стеснительная и разговариваю сама с собой, потому что живу в такой семье, как моя, а Мартин такой, потому что у него другая семья.

— Не пойму я тебя, — сказал Мартин. — Знаешь что? — добавил он. — Ты иногда бываешь какая-то странная. Вчера ты разговаривала с деревом. Я слышал. Ты сидела на нем и вдруг сказала: «Ox, Quercus ilex…» Мария сделалась пунцовой.

— Ну ладно, мне все равно, — добродушно сказал он. — А почему ты спросила, сколько живут деревья?

— Просто интересно. Интересно, сколько лет моему дереву — нашему дереву. Каменному дубу.

Выйдя на дорогу, ведущую к дому, они зашли в магазинчик на углу — купить конфет. Они уже стали здесь завсегдатаями. Это был очень удобный магазинчик: в нем продавалось все — от рыболовных удочек и панам до печенья и коричневых конвертов. Когда продавец ссыпал с лопатки на весы грушевое монпансье, Мария впервые заметила открытки с видом города; такие ей еще не попадались — не фотографии, а черно-белые картинки с людьми в старинной одежде, гуляющими по «Чайке». На одной из них группа людей смотрела в сторону берега, на город — такой же, как и сейчас, только меньше: передний план почти не изменился, а вот скалы еще не успели покрыться домами. В зеркальной воде, словно бабочки, парили парусные лодки. Мария попыталась хоть примерно определить место их дома, но там были сплошные поля.

— Пятнадцать пенсов, — сказал продавец. — Хочешь открытку, малышка?

Тут Мария увидела, что можно купить целый набор этих открыток, переплетенных в календарь. Сорок пять пенсов. Денег у нее не было, но она вспомнила — послезавтра к ним приезжает дядя Дэвид, а он всегда давал ей пятьдесят пенсов.

— Лучше я скоплю на календарь, — ответила она.

На августе вверху изображались рыбаки, странно одетые, с сетями, а сентября не было видно.

— Старинные гравюры, — объяснил продавец. — XIX век. Теперь это в моде. Хотя лично мне они как-то не очень. Хорошо отдыхается?

— Отлично, — ответил Мартин.

— Время летит. Пятнадцатое число. Не успеешь оглянуться, уже сентябрь.

Они снова вышли на улицу, посасывая монпансье. Подходило обеденное время, и им навстречу стекались обитатели гостиниц, пансионов и летних домов, нагруженные пляжными принадлежностями, складными стульями и корзинами. И посреди течений, словно скала, бросившая вызов неспокойным водам пролива, возвышалась миссис Шэнд, одетая во все темное и слегка опираясь на палку, а рядом на тротуаре стояла ее корзина с фруктами.

— Наша хозяйка, — с тревогой сказала Мария.

Миссис Шэнд устремленно глядела на дорогу в сторону Марии, но как будто не узнавала. Марию это нисколько не удивило, она уже давно поняла — люди ее быстро забывают. Чтобы тебя запомнили, нужно быть шумным или ярким или еще как-то выделяться, а она ничем таким не отличалась. Поравнявшись с миссис Шэнд, она уже хотела проскользнуть между ней и садовой изгородью, но в это время голова миссис Шэнд резко повернулась, и старуха уставилась прямо на нее.

— Я тебя знаю, не так ли?

Мария объяснила, кто она.

Миссис Шэнд перевела взгляд на Мартина.

— А это кто?

Мария опять объяснила.

— И чем же вы здесь занимаетесь, молодой человек? — спросила миссис Шэнд.

Этот ошеломляющий вопрос сразил бы Марию наповал, а Мартин, наоборот, ни капельки не смутившись, принялся подробно описывать каникулы, так что миссис Шэнд пришлось дважды перенести вес с одной ноги на другую, и при этом совершенно не реагировал на ее попытки перебить его вопросом или подвести рассказ к концу.

— Ну, раз ты интересуешься окаменелостями, — вставила она наконец, — можешь зайти ко мне, если будет желание, и я покажу тебе очень интересные экземпляры моего деда.

— О'кей, — сказал Мартин.

— Пожалуйста, пожалуйста, — укоризненно отозвалась миссис Шэнд, явно не одобряя его манеру выражаться.

— Отлично, — сказал Мартин. — У меня сегодня как раз есть время. А сейчас нам нужно идти — обедать пора. Пока.

И он одарил миссис Шэнд обаятельной улыбкой. Завернув к воротам дома, Мария украдкой оглянулась и увидела, что миссис Шэнд стоит на том же месте. Трудно сказать почему, но она больше не казалась такой уж скалой.

После обеда Фостеры «спокойно» сидели в саду, как любила выражаться миссис Фостер. Но ведь мы и так никогда не проводим время шумно, подумала Мария, никогда-никогда, у нас просто не бывает шумного времени. Мария читала, отец то читал газету, то спал под ней, а мама шила. Она делала аппликации из разноцветных лоскутов на стеганом одеяле. Этим рукоделием она занималась уже восемь лет: одеяло было большое, роскошное и обещало по окончании очень красиво смотреться. Когда Мария была помладше, она ревновала маму к одеялу; однажды она взяла несколько лоскутов, которые мама подобрала для аппликации, и сунула их на дно мусорного ведра под чайную заварку и картофельные очистки. Никто так и не узнал. Это был, пожалуй, самый плохой поступок в ее жизни — до сих пор ее бросало то в жар, то в холод при одном воспоминании. Теперь одеяло уже не вызывало у Марии никаких эмоций, но иногда ей казалось, что на него у мамы ушло почти столько же времени, сколько на саму Марию, и что подчас люди проявляют больший интерес к одеялу.

Время от времени за изгородью, то затихая, то нарастая, раздавались звуки боевых действий, которые вели дети Люкасов. Там происходила затяжная всеполуденная ссора, вспыхивая и перерастая в жаркий спор с криками и воплями. Порой шум перекрывал пронзительный рев одного из малышей. Тогда мистер Фостер хмурился и вздыхал, а миссис Фостер отрывала глаза от шитья и неодобрительно смотрела на изгородь, разделявшую их сады.

— Эти дети просто неуправляемы, — сказала она наконец.

Пару раз споры и слезы внезапно и неестественно прерывались громким вмешательством одной из мам. Мистер и миссис Фостер перекидывались взглядами, и миссис Фостер с суровым видом возвращалась к аппликации. Мария вдруг поняла: ее родители никогда не кричали друг на друга, на нее или еще на кого-то. Вот интересно. Так она лежала — то читала, то думала, пока не пришло время чая.

Мартин появился, когда они еще сидели за круглым столом.

— Ты уже пил чай, Мартин? — спросила миссис Фостер.

Выяснилось, что да, но он был не прочь еще раз почаевничать. Он сел за стол и съел четыре сандвича и кусок пирога. Когда миссис Фостер стала настаивать — правда, не слишком сильно, — он взял второй кусок.

— Странно, что она не толстеет, — сказал он, кивком указывая на Марию. — Столько еды, и все для нее одной. Везет же некоторым.

— Еще пирога? — с сомнением спросила миссис Фостер.

— Нет, спасибо, — ответил Мартин после краткого, но, видимо, тщательного обдумывания. — Ну как, пойдем к той старушенции?

Мария не испытывала особого энтузиазма. Ей было как-то неуютно с миссис Шэнд. Хотя теперь, вспомнила она, меня поддержит Мартин. И ничего не нужно будет говорить, а просто смотреть и слушать. А на часы стоит еще раз посмотреть.

— Пойдем, — сказала она.

Объявление у входа в гостиницу вызвало в Мартине бешеное возмущение.

— Да кем они себя считают? «Детям и собакам вход воспрещен»… Так, сейчас им повезет.

Он громко затопал вверх по лестнице.

Они застали миссис Шэнд все за той же розовой вышивкой. Ошеломленный Мартин даже замолчал: вот это комната — столько часов, и все тикают. Он стоял, разглядывая все вокруг, и водил парусиновой туфлей вверх и вниз по своей грязной джинсине.

Миссис Шэнд встала с дивана, подошла к комоду в углу комнаты и вынула оттуда плоский поднос, накрытый салфеткой.

— Вот, садитесь и рассматривайте. И, пожалуйста, молодой человек, следите, куда вы ставите ноги.

Мария и Мартин устроились рядышком на диване с коричневыми и желтыми розами на потрепанной ситцевой обивке и стали рассматривать окаменелости, а миссис Шэнд с немым раздражением проследила струйку песка, отмечавшую маршрут Мартина по комнате, и затем вернулась к шитью.

Окаменелости, как они сразу поняли, стояли на порядок выше обычных. Там не было ни Gryphaea, ни Stomechinus, даже одиночных аммонитов, зато были белемниты, как огромные пули, и акульи зубы — такие гиганты, что, представив себе их владельцев юрского периода, Мария молча поклялась: в Ла-Манш — ни ногой, и восхитительное смятое растение, похожее на лилию, — гравюра на плоском камне.

— Вот это класс, — с любовью сказал Мартин.

— Можете взять их в руки, — разрешила миссис Шэнд.

Только зря она раздобрилась — они уже и так держали их в руках.

— Кто это нашел? — спросил Мартин.

Миссис Шэнд опустила очки на нос и посмотрела поверх них на Мартина.

— Мой дедушка. Он был другом сэра Чарльза Дарвина и собирал окаменелости для его исследований. На наших утесах. Сейчас я покажу вам фотографию.

— А где он их нашел?

Но миссис Шэнд уже вернулась к комоду и принялась рыться в ящике, забитом, как заметила Мария, бумагами и связками писем. Она вернулась, неся в руках большой и, видимо, старый (кожа его выцвела и вытерлась) фотоальбом. Она положила его Мартину на колени и начала перелистывать страницы, пока не дошла до фотографии пожилого человека с белой бородой и добрым лицом. Так вот кто стоит у нас на камине в гостиной, подумала Мария. На другой странице была еще одна пожелтевшая фотография — леди в пышной одежде, но с туго затянутым лифом, что делало ее похожей на викторианские стулья в гостиной летнего дома. На голове у нее сидел кружевной чепчик, а из манжет и воротничка платья тоже выступали кружева. А вот лицо ее, несмотря на причудливый наряд, было обычным, спокойным материнским лицом: такое и сегодня двадцать раз встретишь на любой улице или в супермаркете. Из-под чепчика выбилась прядь волос, что придавало сухому портрету более домашний вид. Внешне люди мало отличаются — люди из разных времен, подумала Мария, а вот представления у них совсем разные, мир-то меняется. Она пригляделась к фотографии и заметила: брошка на шее у дамы — розовый букет из слоновой кости — та самая, что теперь на миссис Шэнд, которая сидит на стуле по ту сторону камина и разглаживает на колене вышивку.

— Моя бабушка, — сказала миссис Шэнд. — А на следующей странице — моя мама, когда она была маленькой девочкой, и ее сестра Хэриет.

Они сидели в кресле из гостиной. Вернее, старшая девочка сидела, а Хэриет стояла рядом, опираясь на ручку. Понятно: ее так поставили, чтобы вышло красиво. В одинаковой одежде: черные высокие ботинки, застегнутые на множество крохотных пуговок, исчезают под платьями из темной материи, и белые передники — все в рюшах и сборках. Длинные схваченные лентами волосы забраны назад, будто их только что расчесали. А они похожи, сразу видно — сестры, но старшая худее и темнее, и лицо у нее серьезнее (или скучнее?). А Хэриет пухленькая, и даже сквозь коричнево-желтые тона фотографии угадываются розовые щеки и голубые глаза, но в лице какая-то неестественная скованность — зубы она стиснула, что ли? И вдруг Мария поняла: Хэриет вот-вот расхохочется. Что там у них случилось? Может, фотограф был смешной или что-то смешное сказал. Наверное, она хихикнула, и ей тут же велели прекратить, или просто еле сдерживалась от смеха.

Мария пристально вглядывалась в фотографию — Хэриет сто, а может, и больше лет назад сдавливала неуместный смех. Под фотографией кто-то поставил подпись черными чернилами: «X. Д. П. и С. М. П., 10 и 12 лет, февраль 1865 г.».

— Там дальше — еще семейные снимки, — сказала миссис Шэнд.

И правда: вот мама держит на коленях младенца — кокон из белого муслина — и другие дети, расставленные по росту у стула; портреты членов семьи: лицо и плечи выныривают из мягкого коричневого облака; расплывчатые компании на улице: играют в крокет на лужайке, обсаженной деревьями, сидят под деревом за чаем, и вот еще одна, интересненькая: все разлеглись на пляже под зонтиками от солнца и разложили вокруг шотландские пледы. А за ними скалы — знакомая порода.

— Это здесь, — сказала Мария.

— Естественно, — ответила миссис Шэнд. — Они же здесь жили. Можете взять по шоколадке, если желаете.

— Спасибо, — с готовностью отозвался Мартин.

Мария листала дальше, и вновь пошли портреты. Вот бородатый отец с добродушным недоумением на лице, держит новорожденного; а вот снова пухленькая мамаша, увешанная маленькими детьми. А вот Хэриет с сестрой. А вот, еще через несколько страниц, одна сестра, но уже выше. И вот опять она, с высокой прической и в юбке до пят — такая взрослая одежда, а лицо не изменилось. Она переродилась, как бабочка, подумала Мария. Теперь все не так, теперь все носят одно и то же в любом возрасте — и не поймешь, когда человек из ребенка стал взрослым. У мамы Мартина такие же джинсы, как и у меня. Да, неплохо у них раньше было придумано. По крайней мере, ты хоть знал, на каком ты свете. И кто ты. Она стала искать переродившуюся Хэриет, но не нашла. Вот Сьюзан, толстая и недовольная, шестнадцати лет, и вот опять она, расплывается в улыбке, уже совсем взрослая, с младенцем — на руках. А Хэриет нет. Мария перевела взгляд на вышивку.

— Это она вышила, Хэриет?

— Не все, — ответила миссис Шэнд. — Работу закончила Сьюзан, моя мать.

И только Мария открыла рот спросить почему, как ее перебил Мартин, который все еще жадно и сосредоточенно изучал окаменелости.

— Где он нашел эту рыбу?

Это была Dapedius colei, сверкающая в куске голубого лейаса, обыкновенная чешуйчатая рыба, как лещ, например, только из юрского периода.

— Да, такой нам никогда не найти, — сказал Мартин с черной завистью.

— Кажется, на Западном утесе, — ответила миссис Шэнд, — когда после обвала обнажились свежие пласты. Такое случается, время от времени.

Но, несмотря на всю притягательность окаменелостей, Мария не смогла отложить альбом. Она перевернула несколько страниц назад: каждая групповая фотография давала ей все большее представление о семье. К. Р. П. — наверное, тетя; мисс Д. (эта всегда втискивалась с краю) — гувернантка или няня и расставленные по росту Ж. С. П., Б. М. П. и Д. Т. П. — другие братья и сестры. Сьюзан и Хэриет были, наверное, средними детьми. Она вернулась к первому снимку и снова стала вглядываться в девочек: единственная хорошая фотография Хэриет. На всех остальных она с трудом узнавалась среди родственников, а с середины альбома исчезла совсем.

— А вы не хотите шоколадку, миссис Шэнд? — спросил Мартин с видом внезапного прилива заботы.

— Спасибо, не так сильно, как ты.

Его рука зависла над серебряной шкатулкой, и в наступившей паузе миссис Шэнд, не говоря ни слова, но, явно наслаждаясь моментом, смотрела на Мартина поверх очков. Потом сказала:

— Ну что же, молодой человек, извольте еще одну.

Рука Мартина зарылась в шоколадках, а миссис Шэнд вернулась к шитью.

Мария встала и подошла к вышивке. Трудная работа, подумала она. Стежки аккуратные, маленькие, ни единой ошибки. Сколько же она ее делала! Долго. А может, вышивальщица с удовольствием занялась бы чем-то другим. Я бы, например, не взялась за такую работу, подумала Мария, ни за что. Правда, дерево я бы тоже вышила, и подпись — Quercus ilex, и окаменелости. И маленькую черную собачонку. И качели (качели? какие качели?), и каменные садовые вазы. И дом. Конечно, это наш дом, только она его почему-то сделала коричневым, а так — очень похоже. Странно, подумала Мария, он стоял тогда и сейчас, а Хэриет уже нет. И, поглощенная мыслью о Хэриет, она снова оглянулась на вышивку.

Она смотрела на нее сбоку, и вышивка сделалась невидимой — стекло в рамке отразило окно на другой стороне комнаты и вид за окном, так что Мария видела только отраженный квадрат сада с лужайкой и деревьями, мягко качающимися на ветру. И вдруг, как портрет в раме, нет, скорее как фотография, но уже цветная, живое лицо, белокожее румяное лицо над белым фартуком с рюшами, светлые волосы перехвачены сзади лентой, глядело на нее с вышивки.

Хотя нет, не на меня она смотрит, а туда, в окно, подумала Мария. Ведь все, как в зеркале, — перевернуто. Она резко повернулась и посмотрела в окно, но там уже не было ничего, кроме лужайки, деревьев и неба.

Потом обернулась назад и снова взглянула на вышивку, но увидела только стежки на полотне. Опять поймала отражение — и там ничего особенного: окно и деревья.

— Какой беспокойный ребенок, — сказала миссис Шэнд. — И крутится, и крутится… У меня от тебя даже голова закружилась.

Мария виновато села на диван.

— Будьте любезны, положите альбом обратно в комод. И окаменелости тоже, если вы уже насмотрелись.

— Спасибо за приглашение, — поблагодарил Мартин, когда все было закончено.

Миссис Шэнд грациозно взмахнула иголкой, как бы отпуская их домой.

— Пожалуйста, захлопните дверь получше.

— Извините, — начала Мария, — скажите, пожалуйста, почему Сьюзан… — Но прежде чем Мария успела договорить, ее перебила миссис Шэнд, и конец вопроса повис в воздухе.

— И будь любезна, передай маме, что в саду поскрипывают боковые ворота. Если мешает, их можно смазать. Ты что-то хотела спросить?

— Нет, ничего, — ответила Мария.

— Классные окаменелости, — сказал Мартин, когда они переходили дорогу на свою сторону.

— М-м-м…

— И эта рыбина. Dapedius… Я тоже хочу такую найти.

— А-а, — протянула Мария без особой уверенности.

— Ты что, мне не веришь?

— Верю, верю, — торопливо ответила Мария.

Мартин вернулся в гостиницу и стал смотреть телевизор. Мария обошла дом с торца и прошлась по лужайке (может быть, именно здесь — ну, конечно же, здесь, большая шумная семья играла в крокет, а потом выстроилась вдоль стены фотографироваться — маленькие впереди, мама, папа, тети и все остальные — за ними). Она взобралась на свою любимую ветку каменного дуба и полчаса сидела на нем и рассказывала ему (но молча, про себя). Только что произошло нечто очень странное, начала она, мне показалось, я увидела лицо Хэриет — она смотрела на меня с картинки, которую сама вышила, как будто она все еще там.

И не убеждай меня, вдруг запальчиво сказала она дереву, что я все это навоображала. Я все равно не поверю. И в то, что она стала взрослой, не верю, хоть Мартин и говорит… Мне кажется… Мне кажется… Мне кажется, с ней что-то случилось, но что, я не знаю.

Мысль перешла в шепот, и он смешался с шепотом листьев.

7. ПОСЛЕПОЛУДЕННАЯ ПРОГУЛКА И КАЛЕНДАРЬ

Как-то раз, когда Мария была помладше, она представила себе ночного вора — на выступе за окном — и одела его в темную воровскую одежду; чулок на голове ужасно притуплял черты лица, как на картинке, которую она однажды видела в газете. И вдруг вор случайно вышел у нее из-под контроля и вместо того, чтобы стоять, где ему положено, или раствориться, как ночной кошмар, когда проснешься, он вдруг ухватился за оконный шпингалет (Мария лежала в постели и отчетливо услышала, как он клацнул), окно открылось, и вот грабитель уже крадется по темной комнате, а она сжалась и сперва просто тряслась, а потом закричала во весь голос, прибежали взрослые, щелкнул выключатель, и тогда вор, конечно, улучил минуту и исчез, а Мария осталась одна в пустой комнате, истерично рыдая.

Но из этого я уже выросла, подумала она. Теперь я справляюсь с грабителями, и со ступеньками, которые скрипят по ночам, и с грозой. Могу зайти и в темную ванную, даже если не знаю, где выключатель. Я взрослею, такие проблемы меня больше не волнуют.

Как бы не так, — съехидничал кот. — Забыла, как ты потеряла голову в супермаркете и с ревом носилась по отделам?

— Ну, это совсем другое, — возразила Мария. — Я не могла найти маму и решила, что она ушла без меня.

Все равно — жалкое зрелище, — возразил кот. — Взрослеет она — кто бы говорил…

Он сидел у каменного дуба и вылизывал живот, извернувшись так, что одна лапа торчала у него вертикально над головой.

— Ты немного пропустил, вон там, слева, — указала Мария.

Кот начал яростно намыливать уши.

— Надеюсь, ты не скажешь мальчику о том, что тебе мерещатся лица в старых вышивках.

— Она его не так уж интересует, Хэриет, — ответила Мария.

— У него есть голова на плечах. Не то что у тебя.

— Не понимаю, почему неразумно интересоваться другим человеком? — холодно возразила Мария.

— Ну, что может быть глупее — без конца талдычить о девочке, которую ты даже не знаешь. И никогда не узнаешь. Почитала бы хорошую книжку. Привела бы в порядок мозги. Узнала бы что-то новое.

— Вот сам и займись, — отрезала Мария.

— Но ведь я не умею, — возразил кот. — Ты что, забыла?

Он выпустил когти, явно любуясь ими.

— И что в ней такого притягательного? Обычный ребенок, вроде тебя — можешь быть уверена.

— Мне кажется, она не стала взрослой.

— Чепуха. Все становятся взрослыми.

— Не обязательно, — упорствовала Мария.

— И, немного помолчав, добавила:

— Там нет ее фотографий старше меня. И вышивку за нее сестра закончила.

— Тому найдется немало объяснений.

— Здесь происходят странные вещи — не поймешь, что по правде, а что нет. Все время лает какая-то собачонка, а никто в округе не держит собак. И я часто слышу скрип качелей.

— Ворота нужно смазать, — заметил кот. — Старуха и та сказала, помнишь?

Он начал рыскать в траве, прижав уши, и Мария сердито бросила ему в спину:

— Тебе все равно. Какая разница, что с ней произошло! Никого это не волнует, кроме меня. А я думаю что-то случилось, вот она и не стала взрослой.

И с этой мыслью, ноющей где-то глубоко в голове, как больной зуб, она соскользнула по стволу и глухо приземлилась.

Дядя Дэвид и тетя Рут уже приехали. Поэтому обед был пышнее обычного и накрыт в столовой. Марию поцеловали, ей тоже пришлось их поцеловать.

А ты выросла.

И она не знала, что сказать: тетя и дядя явно никак не изменились, поэтому она не могла ответить им тем же, разве что указать тете Рут: «А ты плохо причесалась», или дяде Дэвиду: «А ты сегодня порезался, когда брился», но это выглядело бы очень невежливо. Она давно усвоила: только взрослым позволяется делать замечания о внешности других, если то же самое делают дети — это невежливо.

Когда с приветствиями было покончено, о ней забыли. Взрослые взялись за свои разговоры, но Марию это устраивало — ей хотелось о многом подумать. К концу обеда дядя Дэвид вдруг вспомнил о ней и сказал:

— Пора нам с Марией поболтать наедине.

Он всегда так говорил, когда собирался дать ей пятьдесят пенсов. Он порылся в кармане, и на мгновение Марии стало неловко — вдруг он сейчас скажет: «А что это у тебя за правым ухом?», как фокусник, и достанет у нее из волос пятьдесят пенсов — он всегда так делал, когда она была помладше. Она безропотно стояла и ждала, и выражение ее лица, наверное, стало холодным, так как дядя Дэвид торопливо сунул ей пятьдесят пенсов и возобновил разговор с мистером Фостером.

После обеда они решили пойти прогуляться. Побрели полем к западу от дома и вышли на тропинку, которая вела через скалы из Лайма в Ауксмут. Тетя Рут несколько раз шумно восхитилась местными красотами. Дядя Дэвид закурил трубку, выпустив душистую струю табачного дыма. Отец Марии сделал для гостей краткий экскурс в историю и топографию города. Мама Марии поведала тете Рут о ткани, которой собиралась переобить свои лучшие стулья по возвращении в Лондон.

Мария отстала. Вскоре она оказалась от них шагах в двадцати и могла спокойно подумать, не отвлекаясь на чужие разговоры. Ей вдруг почудилось, что она одна в этом воздушном пронизанном светом пространстве, между таинственными глубинами неба и тревожным сверканием моря. Она остановилась и оглянулась назад — крыши домов стекали к берегу по зеленым склонам холма, а над ними пейзаж вырисовывал квадраты полей: город дотянулся и дотуда, наметав дома вдоль дороги. И под всем этим — скалы, голубой лейас, с аммонитами, белемнитами. Люди настроили на нем дома, заправочные станции, церкви, филиалы фирмы «Тэско», но там, в глубине, остается земля, какой она была вначале, миллионы миллионов лет назад…

Например, сто сорок миллионов лет назад, как в музее на картинках. Тогда субботним полднем (если у них, конечно, были субботы) здесь вместо чаек летали птеродактили, а по пляжу бегали не собаки, а ихтиозавры. И аммонитов водилось как теперь мух, нет, как селедок, они ведь в воде жили.

— Мария…

— Иду, — рассеянно отозвалась Мария, в задумчивости бредя по тропинке, которая, пробежав сквозь поля, вилась теперь между деревьями. Странно, подумала она. Есть места, и они вечны. И есть люди (и динозавры всякие), и они умирают. И есть дни, и месяцы, и годы (и века, миллионы веков). Окаменелости, и Хэриет, и я — мы словно бусинки в ожерелье. Одна за другой и все вместе.

— Мария, ты можешь идти быстрее?

Они ждали ее там, где тропинка уходила в более густой лес.

— Устала, дорогая? — приветливо спросила тетя Рут, и Мария посмотрела на нее пустым холодным взглядом, но не потому, что хотела обидеть тетю Рут, — в голове у нее все еще крутились мысли о местах, птеродактилях и девочке, которая сделала вышивку.

— Мария, — одернула ее мама.

Мария подпрыгнула и ответила, что нет, спасибо, она не устала.

— Вперед? — спросил мистер Фостер, и все начали высказывать свои соображения.

Мистер Фостер и дядя Дэвид были «за». Миссис Фостер хотела вернуться домой не слишком поздно, чтобы успеть разогреть ужин. Тетя Рут считала, что тропинка крутовата для ее туфель. Табличка оповещала: до Ауксмута и обратно можно дойти за три-четыре часа, и дорога не из легких, наверное, поэтому тетя Рут с тоской оглядывалась на Лайм-Риджис.

— Будем идти, пока не устанем, — предложил мистер Фостер. — Хорошо? Слабые могут рухнуть на обочине.

Он живо замелькал между деревьями.

Мария снова отстала и вернулась к мыслям о местах. Интересно, а места могут останавливаться, как часы? Чтобы мгновение длилось вечно, словно застывшие в камне аммониты. Хорошо бы так и было, подумала она, вот было бы здорово, я бы хотела вернуться назад в чье-то время и посмотреть — это так же интересно, как залезть кому-нибудь в голову. И ей показалось, она снова видит лицо, отраженное в стекле вышивки.

— Осторожно, здесь очень круто, — крикнул мистер Фостер.

Впереди засуетились: тетя Рут в неподходящих туфлях поскользнулась на сланцевой поверхности тропы и чуть не упала, но ее поддержал дядя Дэвид.

В тот день по берегу опять проносились полосы света, а по небу странствовали нагромождения гигантских облаков. На языке прогноза погоды это, конечно, звучало так: «солнечно, местами возможны ливневые дожди». На самом деле стоял золотистый бледно-бледно-голубой и каштановый полдень, тени гонялись по изменчивому морю, которое из бирюзового становилось то темно-серым, то снова молочно-зеленым. Но большая часть моря пряталась за деревьями и кустами, через которые и шла их тропинка, взбираясь на кручу и резко падая вниз. Вдоль тропинки росли дикие растения — кто где: высокие устраивались кучками и качались на ветру, ползучие карабкались по скалам или укрывались в траве. Чина ниссолия, подумала Мария, теперь я тебя знаю, а это зеленое растение, похожее на маленькую сосенку, — гигантский хвощ, мы нашли его в книге о цветах, а вот — молочай, а вот — чистотел. Разглядывая заросли, Мария поразилась их строгому порядку: каждое растение четко знало свое место. Одни выбирали почву побогаче, влажную, другие — песчаный откос. Не слишком ли умно для растений, которые и думать-то не умеют? Ветер нес к морю облачко семян чертополоха. Расточительство, строго подумала Мария, не слишком умно.

И все эти спуски — вверх-вниз, которые так утомили тетю Рут (чем грубее и круче становилась тропа, тем сильнее и громче ворчала тетя Рут, что, мол, наверное, поздно уже), — старые оползни — вдруг догадалась Мария, только очень старые, много с тех пор воды утекло — все успело зарасти кустами и деревьями. Тропинка круто спускалась вниз, на нее выползали огромные корни и лежали поперек (представляя новую опасность для бедной тети Рут), и деревья там были еще выше и древнее. И растения там были другие: папоротники, и дикий чеснок, и что-то странное, первобытное, с поникшей головкой, похожее на тростник.

— Господи, — сказала тетя Рут. — Опять наверх… Стояла тишина. Порой с дерева на дерево перелетал голубь. Шуршали листья. Где-то за пределами видимости, грустно, протяжно крича, пронеслась чайка. И больше ни звука, только их собственные шаги да разговор дяди Дэвида с отцом.

И вдруг залаяла собака. Нет, подумала Мария, не залаяла, затявкала. Это большие собаки лают громко, в полную силу. А так тявкать может только маленькая собачонка, глупая такая собачонка, которая вечно носится кругами и еще больше заводится. Она огляделась — собачонка была где-то рядом, это ясно, но ничего не увидела в накренившемся царстве откосов, кустов и деревьев. И тут до нее начало доходить — не сразу, правда, — и она даже не удивилась: так ведь это та самая собачонка, которую она все время слышит из окна своей комнаты.

Мария догнала остальных.

— Здесь где-то потерялась собачка. Тявкает и тявкает.

Все остановились. Шаги стихли, и больше ничего не было слышно — только ветер шумел, да море, да птицы чирикали. И тявкала эта собачонка.

— Где, дорогая?

— Да здесь же, — нетерпеливо ответила Мария. — Где-то рядом.

Бедная собачонка, что с ней? Она же просто в истерике.

Все четверо огляделись вокруг, потом посмотрели друг на друга. Дядя Дэвид озадаченно покачал головой и принялся снова раскуривать трубку: непростая задача — встать между ветром и зажженной спичкой.

— Боюсь, я ничего не слышу, — сказала миссис Фостер.

Мария слушала тявканье и смотрела на них пустым взглядом.

— Конечно, у нее более острый слух, — сказала тетя Рут. — Вполне естественно для ее возраста.

Собачонка дошла уже до полного исступления. Нет, она не потерялась, подумала Мария, тут дело в другом. Что-то ее огорчает, вот она и сходит с ума. И не успела мысль сложиться в слова, как тявканье заглушил другой звук — что-то загрохотало, как будто взорвалась земля, и покатилось вниз. Весь мир вдруг сдвинулся с места, и сквозь этот шум донесся визг обезумевшей собачонки и чей-то крик. Детский крик.

— Ой, — вздрогнула Мария.

Шум в ушах нарастал, потопляя все, перекрывая все остальные звуки, и вдруг земля под ногами пошатнулась, и Мария схватилась за тонкий ствол дерева у тропинки.

— В чем дело, Мария? — сердито спросил отец, и шум тут же стих, тявканье заглохло, тропинка снова стала устойчивой, и Мария отпустила дерево.

— Ни в чем, — ответила она и наклонилась заправить надоедливо хлопавший ремешок на сандалии.

Все прекратилось. Мир снова стал прочным, тявканье исчезло, а вместе с ним и странный шум — все это уже казалось ненастоящим; вот так и вчера лицо девочки — мгновение, и будто его никогда и не было.

— Ну что, поспешим? — спросил дядя Дэвид.

Но с тети Рут было довольно. Ей надоело быть обузой, все остальные, конечно, могут идти дальше, а она лучше немного посидит здесь (и она без восторга посмотрела на заросли крапивы и куманики), хотя и время уже поджимает.

Тогда все развернулись и направились назад: тетя Рут сзади (теперь на подъемах она заметно поутихла), а Мария на сей раз впереди — только что пережитое почему-то тоже толкало ее домой.

На повороте дороги она вспомнила о пятидесяти пенсах в кармане и о календаре, который еще в тот раз себе пообещала, и зашла в магазинчик. Когда она вернулась, отец и дядя Дэвид прервали беседу и по-доброму, с интересом на нее посмотрели.

— Любопытно, как Мария промотала свои пенни? — спросил отец.

— Наверное, купила хороший альбом для рисования, — предположила тетя Рут.

Они с удивлением уставились на календарь.

— Очень мило, — сказал дядя Дэвид. — Приятные старинные картинки, да? Диккенсовские времена. Очень красиво.

— Ты не ошиблась? — спросила миссис Фостер.

Она не представляет, почему я купила именно этот календарь, подумала Мария, вот что она хочет сказать. Перелистывая страницы календаря, скромные сероватые картинки, она хорошо понимала, как их воспринимают родственники, — жалкое соперничество с красивыми цветными видами избранных уголков Дорсета и изумительными фотографиями коттеджей, скал и холмов.

— Как будто кто-то перевел назад стрелки часов, да? — усмехнулся дядя Дэвид, заглядывая Марии через плечо, и Мария испуганно на него посмотрела.

Теперь она увидела, что на сентябрьской гравюре изображался город и левый отрезок берега, словно художник сидел в лодке в полумиле от суши. Утесы, как и теперь, густо покрывал лес.

— Так-так… — сказал дядя Дэвид. — Мы шли где-то здесь, верно?

И его крупный указательный палец опустился на картинку на окраине Лайма.

— Да, город слегка разросся. А в старые времена — всего-то два-три домика.

— И один из них — наш, — сказала Мария.

— Правда? — с сомнением переспросил дядя Дэвид.

Он стал всматриваться в картинку.

— Здесь так нечетко, что и не поймешь.

— Точно, это он, — подтвердила Мария.

— А гуляли мы вот здесь. Похоже, скалы с тех пор немного выветрились.

И в этом он был совершенно прав: береговая линия на картинке была более правильная, чем поросшие лесом крутые склоны, где они только что бродили. Значит, по крайней мере, часть породы выветрилась с тех пор, как нарисовали картинку, подумала Мария. Интересно, когда? Она глянула в нижний угол гравюры и увидела мелкие наклонные цифры: 1840.

Значит, 1840 год. Сьюзан и Хэриет еще не родились, ведь Сьюзан закончила вышивку в 1865-м. В сентябре 1865-го. Но деревья там, где мы гуляли, довольно старые, значит, обвал произошел вскоре после 1840 года. Интересно, подумала она, неужели… И мысль, бередящая мысль, залетела к ней в голову и зависла там, как серое облако, пока снова не заговорил дядя Дэвид:

— Любопытно наблюдать, как меняется место, — произнес он.

— Да, — тепло отозвалась Мария.

И на мгновение между ними возникла симпатия, и не важно стало, что Марии всего одиннадцать, а дядя Дэвид уже довольно пожилой и что обычно им нечего было друг другу сказать.

— Карты… карты… — рассеянно повторил дядя Дэвид. — Я сам много чего узнаю из старых карт. Но это — совсем не тетина стихия. Есть у меня одна книжица, надо будет тебе ее показать.

Мария кивнула в знак того, что она очень хочет посмотреть книжицу. Тетя Рут, которая все это время бубнила миссис Фостер: «Старинные гравюры… Странный вкус у маленькой девочки» (Мария ясно ее слышала, беседуя с дядей Дэвидом), вдруг обернулась и сказала:

— Ну что, дорогой, в путь?

И это означало, что им обоим пора торопиться в Лондон. Мария давно заметила, тетя Рут чувствовала себя неуверенно, если долго находилась вне Лондона. Она выныривала из него, как нервный пловец, который, заплывая в море, то и дело косится на берег.

И пошел шквал прощаний: снова пришлось целовать, и тебя целовали в ответ. И когда гости уехали, Фостеры, оставшись наконец одни, погрузились в привычный покой. Мария повесила календарь у себя в комнате; август закрывал все остальные месяцы, и тут ее осенило: покупка-то невыгодная, ведь год почти кончился. Старый календарь — самая безжизненная вещь на свете, если только он не прошлогодний ежедневник. Хотя почему? — подумала Мария, ведь оттого, что время уже прошло, оно не сделалось менее интересным, чем время, которое еще не наступило. Она пролистала назад страницы календаря и вспомнила январь (когда болела ветрянкой), и март (день рождения, и еще она начала ходить на фигурное катание), а в июне она первый раз в жизни сама поехала на поезде к крестной. Эти месяцы напомнили ей банки с джемом дома в кладовке — полные и с наклейками. Остальные — сентябрь, октябрь и их соседи стояли пустые и непредсказуемые.

8. КАЧЕЛИ

— Нам нужны старые занавески, — сказал Мартин. — Или какой-нибудь коврик.

Он задумчиво посмотрел на кухонное окно, в котором маячила голова миссис Фостер, склоненная над раковиной с посудой.

— Мне кажется, ее лучше не просить, — предупредила Мария.

— Что, плохое настроение?

Мартин был специалистом по настроениям своей матери. Он обозрел миссис Фостер с интересом профессионального метеоролога и построил личные планы в соответствии с возможной перспективой.

— Не очень. Но просто она нам не разрешит выносить вещи из чужого дома, — ответила Мария.

Они сооружали шалаш в зарослях кустарника, к величайшему возмущению кота, — ведь это его частные джунгли для расправы с мышиными и птичьими жизнями. Он уселся на краю лужайки и уставился на Марию с Мартином, обиженно поводя кончиком хвоста. Мария, семенившая взад и вперед по поручению Мартина, пыталась по возможности его избегать.

— Ну ладно, ничего, — сказал Мартин. — Сделаем крышу из веток. Затаскивай вон ту толстую и пойди еще поищи.

Странно, подумала Мария, пробираясь на животе сквозь непролазный кустарник, есть такие люди, которым почему-то с удовольствием подчиняешься, когда они тобой командуют. Даже приятно. Вот, например, сейчас, несмотря на то, что по голове бьют ветки куста, который, похоже, живет совершенно самостоятельной жизнью. Какая-то ветка вдруг отскочила и стегнула ее по лицу, ой, отпрянула Мария и уже громко вскрикнула: «Ой, ой», наткнувшись коленкой на что-то твердое и острое — на джинсах сразу же образовалась треугольная дыра.

— Что случилось?

— Я поранила колено, — ответила Мария, сдерживая слезы и пытаясь сесть под негостеприимным кустом.

Ну вот, теперь придется оправдываться за эту дыру перед мамой. К тому же на коленке появилась розовая царапина. Мария осмотрела ее и увидела сочащуюся кровь. Потом огляделась: обо что же я так ободралась? Из земли в глубь куста уходила какая-то ржавая железка, а к ней крепилась толстая цепь с облезлой черной краской. Мария потянула, и цепь вышла из-под перегноя, таща за собой продолговатую металлическую пластину, на которой дырками был выбит узор.

Между листьями появилось лицо Мартина.

— Все в порядке?

— Да.

— Можешь вытереть моей рубашкой.

— Спасибо, — застенчиво ответила Мария.

— Что это такое?

— Не знаю.

— Давай вытащим. Вдруг пригодится.

Они с трудом вытащили из куста металлические брусья, цепи и прикованный к ним прямоугольник. Тяжелые, и много их. На траве они смотрелись как сломанный каркас неизвестной машины. Мартин в задумчивости поднимал то одно, то другое, потом сел и начал разглядывать. Мария знала: он думает не о прошлом, а о будущем этой штуковины. И вдруг все встало на свои места с удивительной ясностью.

— Это качели, — объявила она.

Мартин вытаращил глаза.

— Вот боковые распорки, с этой перекладины свисают цепи, а это — дырчатое — было когда-то сиденьем.

— А ты права, — изумился Мартин после короткой паузы.

— Знаю, — ответила Мария.

Я всегда знала: они где-то здесь, подумала она. Они поскрипывали — поэтому я и знала (конечно, они не могли скрипеть, когда лежали на боку в земле, под грудой листьев — это ясно), и все-таки они скрипели, вот так. И конечно же, это их качели — Сьюзан и Хэриет. Они-то и вышиты на картинке. Собачонка и качели, и я их обоих слышала.

— Ну что, начнем? — спросил Мартин.

Шалаш был заброшен. Они разложили качели на лужайке, разобравшись что к чему, и потом с огромными усилиями поставили их на ноги, прищемив при этом три пальца. Качели неуклюже накренились (из одной перекладины, разделявшей подпорки, выскочил шуруп) и беспомощно повисли — сиденье в одном месте плохо крепилось к цепи. И все проржавело. Но в общем они были великолепны.

— Нужна отвертка. И шурупы, — сказал Мартин. — И черная краска. И две кисти. И что-нибудь, чем можно счистить ржавчину. Пойди попроси у нее.

— Только, чур, я первая кататься, — решительно сказала Мария.

Мартин посмотрел на нее так, будто не расслышал. Потом сказал:

— О'кей. Только давай быстрее.

— Обещаешь не садиться, пока я сбегаю?

— Да что с тобой, в самом деле?

— Я их нашла, — ответила Мария. — Они мои. Но я тебе тоже дам покачаться, — добавила она.

— Спасибо, — ответил Мартин каким-то странным голосом.

Вообще-то, подумала она, ворвавшись в дом, это их качели, но они и мои, я их как бы в наследство получила — от девочек. Мне кажется, они были бы рады, если бы мы привели их в порядок.

— Что тебе нужно? — с удивлением спросила миссис Фостер, глядя из окна на то, что вдруг выросло на лужайке в этот августовский четверг. — Боже мой, Мария! Где ты это раздобыла?

Шурупы и отвертку еще как-то удалось найти, а вот с черной краской и кистями дела обстояли хуже. Миссис Фостер вышла в сад и в страхе наблюдала, как Мартин орудует инструментами возле качелей.

— Подожди до вечера, Мартин. Вернется Мариин папа и все вам сделает, и мне будет спокойнее, если…

— Нет, — выпалила Мария с мукой в голосе, и миссис Фостер, сокрушенная страстным порывом дочери, отошла в сторону и молча, нервозно следила за происходящим.

— Вот, теперь нормально держится, — сказал Мартин.

Он положил руку на сиденье и надавил. Качели прочно стояли на двух распорках в центре лужайки, отбрасывая длинную изящную тень, и там, где на сиденье был дырчатый рисунок, на тени тоже был дырчатый рисунок, и тень струилась по лужайке в лучах послеполуденного солнца.

— Давай. Пробуй.

— Нет, — ответила Мария. — Только когда все сделаем и покрасим.

— Красить? — с сомнением переспросила миссис Фостер. — Вряд ли я раз…

— Магазин на углу, — бросил Марии Мартин.

— У меня осталось шестьдесят пять пенсов каникулярных денег.

— А мне мама должна мои карманные с прошлой недели. И вчера она заняла еще сорок пенсов.

Они исчезли, прежде чем миссис Фостер успела выстроить перед ними свои опасения. В магазине они столкнулись с трудностями выбора и решения. Похоже, такой вещи, как «просто краска», вообще не бывает. Есть краска некапающая, виниловая, эмульсионная, краска для того-то, для сего-то и для чего-то еще.

— Нам нужна блестящая краска, — сказал Мартин. — Самая блестящая черная краска.

— Ничего, если она немного покапает, — добавила Мария. — Нам это даже нравится.

— Значит, глянцевая, — ответил продавец. — Вам нужна черная глянцевая эмаль. Пинту или полпинты?

— Пинту, — ответил Мартин. — И наждачной бумаги.

Два куска.

Кисти чуть не порушили все. Денег хватило только на одну маленькую кисточку. Но потом, после лихорадочных поисков, дома, в коробке со всяким хламом, стоявшей в глубине буфета, нашлась еще одна. Теперь они были полностью экипированы.

— Сначала нужно зачистить, — сказал Мартин. — Я видел, как папа делает. Иначе краска плохо ложится.

Они зачищали, и тень от качелей становилась все длиннее, пока ее не поглотила другая огромная тень, от дома, надвигающаяся по лужайке, словно прилив. И когда все было зачищено, принялись красить. Солнце стало медленно тонуть за домом, а они все красили и красили в приветливой тишине, нарушаемой лишь шелестом кистей и отдаленным, приятно отдаленным шумом, долетающим из соседнего сада, где пререкались члены семьи Мартина.

— Здорово… — восхитился Мартин, когда его кисть длинно и сочно заскользила вниз по подпорке.

Мария кивнула. Она уже решила: красить — это одно из лучших занятий в жизни. Раньше она никогда не красила. А ведь это даже лучше бассейна. И коньков. Да мало ли чего еще.

— Дай мне сделать сиденье, пожалуйста, — попросила она.

— О'кей, — разрешил Мартин.

И вот ты макаешь кисть в краску и потом обстукиваешь ее о край банки, чтобы стекли капли, и держишь ее в руке — сочную, жирную от краски, готовую пройтись по унылой, жаждущей некрашеной поверхности. И потом опускаешь ее на скучную некрашеную поверхность — один волшебный взмах, — и то, что было ржавым и облупившимся, становится сверкающе-черным и блестящим. И еще ты прокрашиваешь звенья — легкими мазками, чтобы они снова стали свежими и аккуратными, отделываешь каждую выемку и завитушку сиденья и ложишься на спину, чтобы подлезть снизу…

— Ну все, готово, — сказал Мартин.

Они отступили назад, осматривая свою работу. Качели мерцали. Сияли. Они заново родились. Они умерли, их погребли под кустом, а теперь они снова ожили. Они были новенькие, с иголочки. Черные, сверкающие, свежие. Будто только вчера сделанные.

— Наверное, они старинные, — сказал Мартин.

— Им больше ста лет, — ответила Мария. — Чуть больше. Знаешь, они…

Она замолчала.

— Просто я знаю, — закончила она.

— Завтра, когда краска высохнет, — сказал Мартин.

Она кивнула.

— Пораньше. Сразу после завтрака.

И он пролез через дыру в изгороди домой — объяснять маме, почему у него все лицо, руки, ноги, ботинки и джинсы так кошмарно вымазаны черной краской.

И даже, как обнаружила Мария, стоя в сумерках у своего окна, волосы. Она дергала расческой, пока у нее не защипало в глазах, и потом виновато решила оставить слипшиеся волосы до утра. Может, за ночь краска как-то испарится. Она выглянула в окно. Качели таяли в сумраке, который крался по саду, окружал деревья, и то, что было лужайкой, уже слилось с черным кустарником и превратилось в единый мир темноты, и только качели еще держались, вычерчивая в центре свой более темный силуэт. И потом свет угас совсем. Мария уже не могла разглядеть качели: она выключила лампу и легла в постель. Ночью она спала крепко, только раз проснулась и услышала, как ветер колышет деревья и легонько стучится в окно. И еще монотонный скрип качелей.

Теперь, подумала она, снова засыпая, я ничего себе не воображаю — не важно, как было раньше. Теперь они по правде в саду, и завтра я буду на них качаться. Первая.

Утром ее так и подмывало выскочить из дома — и на качели. Она вышла в сад еще до завтрака. Светило солнце, ночной ветер постарался, чтобы краска подсохла, затвердела и стала, словно кость, — восхитительно шелковистая на ощупь, когда проводишь рукой по столбам или сиденью. Но она не поддалась искушению, позавтракала и села на краю лужайки ждать Мартина.

Наконец он появился.

— Нужно их смазать. Они всю ночь скрипели. Я слышал.

— Они всегда скрипели, — отозвалась Мария.

— Что-что?

— Не важно. Хорошо — смазать так смазать.

Наступила пауза.

— Ну давай, — скомандовал Мартин.

Мария опустилась на сиденье. Оно было твердое и уже успело нагреться на солнце, сквозь джинсы она почувствовала рисунок литья — дырки, завитушки, линии (странно, что можно, не видя, почувствовать рисунок).

— Подкачнуть тебя?

— Не, не надо, — ответила Мария.

Она принялась раскачиваться: откидывалась назад, вытягивала вперед ноги, тянула цепи, и качели стали делать дуги — все длиннее, длиннее. Вот она уже оторвалась от лужайки и от Мартина, который стоял внизу и глядел на нее, и начала взлетать — выше, выше и на пике каждого взлета на мгновение зависала и смотрела вниз на каменный дуб, на дом, и на пристроенную к нему сзади кирпичную террасу с растениями в горшках, да нет же, в садовых вазах — вот как они называются, а она и не замечала их там внизу, на земле, на их уровне. Сверху каменный дуб тоже казался намного меньше, прямо как молодое дерево — куда только девался огромный ствол и ветки-кресла… И дом стал другим, как на вышивке, — коричневый, не белый. Она раскачивалась все сильнее, тянула цепи и ослабляла их в тот момент, когда качели должны были взлететь; они чуть дергали в конце каждого взлета и потом неслись назад, и ее юбки раздувались колоколом, когда она взлетала вверх, и свежий ветер приятно обдувал ноги, и потом, со свистом рассекая воздух, она снова летела вниз, и волосы сначала струились сзади, а потом залепляли лицо… Вверх-вниз, вперед-назад, чертя полукружия над травой, туда-сюда, взбираясь вверх и потом приятно рухая вниз (так что по коже шли мурашки), вытягивая ноги вперед к земле, и снова взмывая вверх только для того, чтобы тебя снова отнесло назад, и снова — падение, восхитительное, захватывающее, и снова летят юбки и передник, и волосы уже повсюду, потому что лента развязалась и спорхнула на лужайку. Я хочу качаться всегда, вечно, подумала она, я никогда не остановлюсь, я навсегда останусь здесь и буду качаться, я всегда буду здесь…

Ее настолько захватили эти мысли, что она не обращала внимания на того, кто стоял внизу и кричал:

— Уже моя очередь. Так нечестно, Хэри. Сейчас моя очередь.

Она притворилась, что не слышит, устремляясь вверх и падая вниз, — вниз и вверх, задевая ногами землю, прежде чем снова взлететь вверх, к деревьям, к самому небу… Какой далекой казалась внизу Сьюзан, жаждущая своей очереди, и гоняющий кругами тявкающий Фидо.

— Моя очередь!

— Что?

— Я говорю, сейчас моя очередь, — крикнул Мартин. — Ты качаешься уже целую вечность.

Она перестала раскачиваться — откинулась и опустила вниз ноги, махи качелей стали ослабевать, пока не превратились в легкие покачивания, и она сидела, уставившись на Мартина, и на громаду вдруг нависшего каменного дуба, и на сверкающую белизну дома, и на пристроенную сзади кирпичную террасу, сквозь трещины которой почему-то пробивались пучки травы, — никаких садовых ваз, и на сердито ворчащего Мартина.

— Да что с тобой, в самом деле? Ты такая странная!

— Сам ты странный, — огрызнулась Мария, и у нее вдруг брызнули слезы.

Она соскользнула с качелей, зацепилась джинсами за железный выступ, рванула и побежала к дому, наверх, к себе.

Два часа спустя после долгих угрызений совести она снова вышла в сад и стала искать Мартина. Когда очнешься после наплыва эмоций, чувствуешь себя так же, как после резкого спада температуры: полное опустошение и обиду — за что такое досталось? — а в данном случае Мария к тому же ясно ощущала собственную вину, как если бы сама навлекла на себя болезнь. (Ну, например, объелась чего-то жирного и запретного). Ведь в сущности она была невредная. И по-честному очередь Мартина давно уже наступила. И вот, терзаясь и раскаиваясь, она, съежившись, притаилась у дыры в изгороди и ждала, пока он не появится в саду. Кот с чем-то неприятным из помойки сидел под кустом и рассуждал о людях, которые плохо обращаются со своими друзьями.

Мартин пришел только перед обедом, с мокрыми волосами, прямо с пляжа.

— Прости меня, — взмолилась Мария.

— За что?

И когда он это сказал, искренне желая знать, Мария вдруг поняла: для Мартина, привыкшего к калейдоскопу эмоций большой семьи, такой всплеск чувств, как пару часов назад, это ни то ни се. Он переварил его вместе с последней едой.

— Я нагрубила тебе и не дала покачаться.

— Ничего, — весело отозвался Мартин. — Я потом покачался. Здорово, да?

— Супер, — ответила Мария.

И они качались по очереди, по пять минут, пока не пришло время обеда.

После обеда Мария пошла с Люкасами на пляж. Миссис Фостер всегда с удовольствием (хотя и с легким чувством вины) принимала предложения миссис Люкас взять с собой Марию — тогда ведь ей самой уже не нужно было идти на пляж, и она могла уединиться и спокойно посидеть за аппликацией.

— Это очень любезно со стороны миссис Люкас.

— Вовсе нет, — задумчиво возразила Мария.

Мама раскрыла глаза от изумления.

— Я хочу сказать, это, конечно, очень мило… Но у них столько детей — одним больше, одним меньше, она и не заметит. И когда я с ними, Мартин не дерется с Шарлоттой и Элизабет. Поэтому с нашей стороны это тоже очень любезно.

— О-о… — не нашлась миссис Фостер.

И потом:

— Да, понимаю.

Она в замешательстве посмотрела на Марию, та покраснела и пошла искать свой купальник.

Погода стояла душная. Казалось, небо опустилось и нависло над головой слоем оловянных облаков под цвет скал, так что пляж, поля и город стиснуло между пластами серого моря, неба и скал. Оторвавшись от осколков голубого лейаса, стелившихся ковром по пляжу, в котором они искали окаменелости, Мария поглядела вверх и сказала:

— Я чувствую себя аммонитом.

— Кем?

— Зажатой в сумрачности.

— Просто сейчас пойдет дождь — вот и все, — благоразумно определил Мартин.

— Знаешь, со мной недавно такое случилось, — начала Мария.

Если ты собираешься сообщить нечто важное, безмолвие воодушевляет.

— Мы шли, — продолжала она, обращаясь к спине Мартина, — по тропе между скал на той стороне города и спустились в лощину, ну, знаешь, там, где были обвалы, и у меня возникло такое странное чувство…

Она на мгновение замолчала, и так как спина Мартина не выражала ни одобрения, ни осуждения, Мария продолжила:

— И вдруг мне показалось — все движется, как, знаешь, когда расставишь руки и закружишься, а потом резко остановишься. А до этого я услышала, как тявкает собачонка, только никакой собачонки там не было, я, по крайней мере, ее не видела, и другие тоже — они даже и не слышали. А это была та самая собачонка, которую я все время слышу у нас в саду, я в этом уверена.

— Я никогда не слышал, — отрезал Мартин. — Какая еще собачонка?

Он сел на корточки у груды камней и принялся их переворачивать.

— Просто собачонка, — запинаясь сказала Мария.

И качели я слышала до того, как мы их нашли, хотела добавить она, но не добавила, а вместо этого вдруг спросила:

— А там случались обвалы, где мы вчера гуляли?

— Наверно, — ответил Мартин.

Он расколол камень надвое и отбросил его в сторону.

— Мне кажется, — произнесла Мария. — Мне кажется, я как раз попала в такой обвал, который был очень давно. Я слышала, как он шел.

— Не глупи, — остановил ее Мартин.

Он встал с корточек и посмотрел на серые вершины Черного Монаха.

— А при обвале могут погибнуть люди?

— Естественно.

— Дети…

— Не исключено.

Он побрел назад через заросли утесника.

— Наверное, Хэриет… — произнесла Мария, но Мартин был уже далеко и не слышал; она поплелась за ним и обратилась к окаменелости, которую держала в руке (маленькой Gryphaea, ставшей тенью за сорок с лишним миллионов лет). — Я так много думала о Хэриет, что иногда мне кажется, что я — это она. Вот как сегодня на качелях: я взлетала — все выше, выше, — сказала она окаменелости, — и вдруг почувствовала, как перевоплощаюсь; на мне длинная юбка и толстые трикотажные чулки, длинные волосы, совсем не такие, как у меня. Я превратилась в Хэриет.

— Пойдем, там поищем, — предложил Мартин.

— Пойдем, — сказала Мария. — Вроде неплохое место.

Но место оказалось не таким уж хорошим — они нашли лишь пустую банку из-под кока-колы и обломки пластмассы.

— И здесь уже расковыряли, — с раздражением сказал Мартин. — Это все тот, с отбойным молотком. Жаль, у нас такого нет. Теперь он всегда будет у нас все перехватывать. Если только мы не найдем места, куда он не доберется. — Он оглянулся на утесы, на скользкие, катящиеся вниз каменные водопады голубого лейаса.

— Только не туда! — с тревогой воскликнула Мария, глядя наверх.

— Почему?

— Это опасно.

— Не понимаю. Я там вчера кого-то видел. Ничего страшного, просто нужно быть поосторожнее.

— Все равно, не хочется, — не унималась Мария. — Мне плохо, когда я высоко залезаю.

— Тогда я сам полезу, — небрежно бросил Мартин. — Вдруг я найду там Dapedius.

На землю упали первые крупные капли дождя. Снизу, с пляжа, доносились выкрики миссис Люкас, собиравшей детей.

— Ладно, не сейчас, — согласился Мартин. — В другой раз. Скоро. Август-то уже кончается. Мало времени осталось.

Всю ночь шел проливной дождь. Качели печально скрипели в саду. Лежа в постели и слушая дождь, Мария заразилась всеобщим унынием — в голове у нее плавали грустные невнятные мысли о том, что все движется и постоянно меняется и ты перед этим совершенно бессилен. Дни вливаются один в другой, пока не превратятся в прошлую неделю или прошлый месяц, и вот они уже ушли у тебя из-под пальцев, как речная вода. Скоро сентябрь, подумала она, каникулы кончаются, и потом мы поедем домой, и все это время станет старыми фотографиями, которые положили на полку. Все сделается расплывчатым, как старые фотографии, точно и не вспомнишь, как оно и было. И этот дом, и Мартин, и качели, и окаменелости, и всё-всё.

9. ДОЖДЬ И ИГРА В ПРЯТКИ

На следующее утро мир превратился в текущую воду. Вода лилась с крыши, бежала по водосточным трубам, переливалась через края желобов, и по стенам дома, которые от сырости сделались из белых серыми. Сад весь пригнулся от воды, кусты поникли и пришлепнулись, с деревьев непрерывно капало, в траве скрывались предательские трясины. Кот, поднимая промокшие лапы, пробрался на дальний конец лужайки, уселся там и, поводя хвостом, стал разглядывать птиц — они зябли, нахохлившись, на ветках и телефонных проводах, безропотно принимая капризы погоды. А дождь все шел, размывая вид за окном. Иногда он лил как из ведра, иногда как из лейки, а то зависал туманной пеленой в глубине сада и дальше, за верхними домами.

— Да, не подходящий день для пляжа, — сказала миссис Фостер.

Мистер Фостер с газетой переместился в гостиную.

— Спокойно посидим дома, — заметила довольная миссис Фостер. — Тебе не будет скучно, дорогая?

— Не знаю, — ответила Мария.

— Почитай. Составь головоломку. Поиграй со своими окаменелостями, и день пройдет приятно, — предложила мама, пытаясь ее утешить.

— Что-то не хочется читать, — сказала Мария.

И смиренно добавила про себя: и с окаменелостями не играют.

— Ну, я уверена, ты что-нибудь придумаешь, — заключила миссис Фостер.

Мария заметила, что мама уже настроилась на аппликацию.

В дверь позвонили. Вглядевшись сквозь потоки за окном, миссис Фостер констатировала без восторга:

— Это Мартин.

И добавила, повеселев:

— Наверное, за тобой пришел.

Но все оказалось совсем не так. Миссис Фостер слушала Мартина и становилась все более испуганной. Когда он договорил, наступила короткая пауза, и Мария с Мартином впились глазами в потрясенную миссис Фостер, которая тем временем пыталась придать своему лицу более нормальное выражение.

— Нет-нет, Мартин. Конечно, я не против. Я буду рада принять тебя и девочек, раз мама с тетей хотят отлучиться на денек. И Джеймса тоже. Сколько ему лет? А, понятно.

Испуг на мгновение вернулся, даже еще более сильный, но она геройски продолжала:

— И малышей тоже? А, малышей они берут с собой.

Да, думаю, так будет лучше. Ну, хорошо, скажи маме, я жду вас в любое время.

Мартин побежал с известием в гостиницу, а миссис Фостер сказала Марии:

— Ну вот, теперь ты будешь не одна.

Она с грустью поглядела на корзину с рукоделием и направилась в кладовую; вынырнув оттуда с грудой консервных банок, она спросила:

— Как ты думаешь, они будут на обед тушенку?

Мария ответила, наверное, будут, и тут она сделала то, что делала очень редко, только перед сном — она подошла к маме и поцеловала ее. Миссис Фостер удивилась, поцеловала Марию в ответ и начала открывать банки и смешивать их содержимое.

— Не представляю, как миссис Люкас справляется, — вздохнула она. — Пятеро детей.

И добавила с надеждой:

— Может, тихонько поиграете в настольную игру?

Мартин вернулся с Джеймсом, Шарлоттой, Элизабет и Люси. Он взял раздраженно-командный тон — ведь это был дом его друга, которого он хорошо знал, а другие нет. Остальные дети, возбужденные новизной обстановки, с любопытством повсюду заглядывали. Джеймс сразу же грохнулся, споткнувшись о коврик у двери, и громко заревел. Девочки носились по разным углам и все разведывали. Мистер Фостер высунул голову из-за двери гостиной, ужаснулся, мгновенно оценив ситуацию, и снова скрылся, после чего из гостиной послышались звуки торопливого захлопывания дверей и окон.

— Такой классный домик.

— Что будем делать?

— Куда эта лестница?

— Давайте в «Сардины».

— А можно нам туда?

— В прятки.

— О Боже… — воскликнула миссис Фостер и уже более решительно добавила: — Только не в библиотеке и не в гостиной. А может, лучше в «Монополию»?

Тягостное молчание означало полный протест, и ей пришлось уступить.

— В прятки, — пискнул чей-то голосок.

И Мартин своим самым заверительным тоном, предназначенным для успокоения нервных мам, обещал:

— Я за ними прослежу, миссис Фостер, они ничего не натворят. Заткнитесь вы все! Мы ничего не разобьем, честно. Вы нас даже не услышите.

Миссис Фостер все еще сомневалась.

— Ну…

— Они все будут делать только по моей команде, — пообещал Мартин. — Вперед!

И они оглушительно затопали вверх по лестнице, Мария позади всех. Оживленная и возбужденная, она почувствовала себя одной из них; что-то восклицала, что-то предлагала, как все.

— Я вожу, — крикнул Мартин. — Выручаться в Марииной комнате. Считаю до пятидесяти. Прятаться везде, кроме гостиной и библиотеки. Если что-нибудь разобьете — выпорю. Ну, начали! Раз, два, три…

Все бросились врассыпную и с визгом и хихиканьем растворились в кладовках, под кроватями, за занавесками. Мария, зажатая в темной комнате, где стояли метлы, услышала, как бродит и жалуется неприкаянный Джеймс, и втащила его к себе. Счастливые, они вместе дрожали в пыльной темноте, вместе выползли и снова помчались по лестнице, в ее спальню, куда с шумом стекались и остальные, крича от радости или отчаяния. Задыхаясь, они вповалку растянулись на полу и лежали, пока не отдышались. И снова врассыпную…

Дом то затихал, то приходил в волнение. Тишина ожидания сменялась ползаньем и топотом, разрастающимся до неистовых гонок с перескакиванием ступенек, хлопаньем дверей, воплями воды, засекшего прячущихся, и отчаянным криком застуканных, когда они понимали, что их уже ничто не спасет. И Мария, в гуще событий: ее так захватила игра, что она стала не просто одной из них, а почти перестала быть собой. Она вела себя совсем не по-Марииному: носилась, вскрикивала, толкалась, хихикала, атаковала одну комнату за другой, скользила на ковриках, бросалась под кровати. Один раз, с диким гиканьем пронесясь по лестнице через ступеньки, она столкнулась в холле с отцом — он стоял с газетой в руках; такое затравленное выражение лица обычно бывает у человека, который, возвращаясь домой, обнаруживает, что на его улицу вторглись дорожные строители, и теперь все перерыто до неузнаваемости. Он изумился при виде изменившейся Марии, неожиданно на него удивленно взглянула привычная Мария и сразу смутилась, но тут игра пошла по новой, и Мария, завизжав, пронеслась мимо.

Как же было здорово. И вдруг настроение резко изменилось. Каждая игра стала длиннее, окольнее, тише и расчетливее. Бесстрашие уступило место хитрости. Теперь они уже знали все укромные места, немного утомились и выдохлись. Джеймс, посасывая большой палец, свернулся на Марииной кровати и уснул. Остальные продолжали играть: водящий устраивал засады за дверьми и потом внезапно набрасывался на свою жертву, а прячущиеся переползали из-под кровати за стул, из тени занавески исчезали за громадой комода. Дом превратился в ожидание, в слух, в два уровня сознания: на одном миссис Фостер громыхала в кухне кастрюлями, а мистер Фостер еще раз забаррикадировался в гостиной, на другом — пять пар глаз и ушей выслеживали друг друга, выжидая, когда пискнет предательская половица или что-то мелькнет через скрипнувшую дверь.

Мария нашла новое место, о котором никто не знал. В комнате наверху, в конце коридора, над спальнями — здесь теперь хранили лишнюю мебель, и она беспорядочно и неудобно загромождала все пространство. Некоторые предметы были зачехлены огромными старинными чехлами, некоторые накрыты покрывалами. Никто уже не прятался под столами и задрапированными, как юбкой, стульями с прямыми спинками — такие места все уже знали; каждый вода, прочесывая эту комнату, под них заглядывал — это уже превратилось в ритуал. Но там стояло большое мягкое кресло, закрытое огромным цветастым изодранным покрывалом, такое низкое, что подлезть под него было почти невозможно, разве что таким маленьким и худеньким, как Мария. Шарлотта и другие девочки, склонные к полноте, лишь бросили на него один отвергающий взгляд. Но Мария поняла: она сможет под него подскользнуть, залечь под просевшими пружинами, как нож для разрезания бумаги, и стянуть до пола покрывало. Там, в пыли, сплющенная между половицами и брюхом кресла, она пролежит сколько угодно, выигрывая время: воды входили и выходили из комнаты, раскрывали занавески, сдергивали другие покрывала — а она подглядывала в дырочку на покрывале и ликовала, когда их ноги в сандалиях проносились мимо. Хоть здесь пригодилось, что я меньше других.

Потом они вообще перестали заходить. Наверное, уже все ее искали. В доме воцарилась тишина. Еще чуть-чуть подожду, пусть они спустятся вниз, тогда вылезу и выручусь, решила она и впала в приятную дрему. Пустая тихая комната — ни звука, лишь дождь по стеклу. И чудно — кто-то играет на рояле: из гостиной едва доносилась негромкая музыка. Будь Мария поживее, не такая сонная, она бы удивилась — отец-то не умел играть. К тому же звучала мелодия из старого альбома, который она нашла в табурете и пыталась разобрать.

А вообще-то и в комнате не совсем тихо, вдруг поняла она. Тикали часы — тоже странно: не помнила она никаких часов. Однако теперь, щурясь в удобную дырочку на покрывале, Мария их увидела в дальнем углу, и еще больше удивилась, узнав в них часы из гостиной миссис Шэнд, те самые, с цветами вокруг циферблата — фиалки, маргаритки, жимолость. Их стрелки навечно остановились когда-то без десяти четыре. Но эти часы не стояли, они деловито тикали, показывая пять минут первого. Наверное, так и есть, подумала она.

Дело шло к обеду — снизу из кухни доносилось ободряющее звяканье посуды, и через открытую дверь плыл запах жареной баранины. И вдруг ни с того ни с сего кресло неловко надавило ей на спину (или же пол поджал снизу), так что стало гораздо теснее, чем вначале, как будто она растолстела, и дремоты как не бывало — напротив, она почувствовала, что зажимает руками рот, чтобы не расхохотаться. Опять-таки странно — она не была по натуре хохотушкой. И все же она лежала, расплющенная под креслом, и щурилась между его коричневыми ножками из красного дерева в форме шаров с когтями, пытаясь подавить наплывы смеха, чтобы не обнаружить себя. В углу комнаты за столом сидела какая-то дама в длинном платье и писала, и эта дама не должна знать, что она там, под креслом.

Дама писала, часы тикали, внизу играли на рояле, и кто-то орудовал на кухне. И потом дама в длинном темном платье встала, подошла к двери и крикнула в коридор: «Хэриет, Хэриет… Можешь уже идти». Возвращаясь, она остановилась у кресла; край ее платья был всего в нескольких дюймах от носа той, которая лежала под креслом и подглядывала, отчего стало еще труднее сдерживать смех. Дама в платье снова села, теперь уже на стул, и взяла что-то из корзины с рукоделием, которую держала на коленях, и вдруг, нахмурившись, раздраженно сказала: «Тьфу ты!» При виде этого ту, что подглядывала из-под кресла, охватила безумная скука и отвращение — даже смеяться расхотелось. Она мрачно уставилась сквозь бахрому покрывала, свисавшего с кресла, и решила сидеть тихо, не двигаясь, и прятаться долго-предолго, только бы не заниматься этим дурацким рукоделием — ни сейчас, ни сегодня, никогда…

Так и останусь здесь на веки вечные, подумала она, они никогда меня не найдут, и я всегда буду лежать здесь под креслом.

Очнувшись с иголками в ноге, — наверное, она задремала, — Мария подумала: сколько же я здесь просидела? Целую вечность. Наверное, они забыли про меня, ушли и забыли… Она высвободилась из-под кресла и оказалась в пустой комнате (ожидая увидеть в ней часы — глупо: никаких часов не было и в помине). Затем осторожно пробралась в коридор.

В это время водящий Мартин маячил как раз около двери в ванную: они заметили друг друга одновременно, ошалело понеслись выручаться и с криками рухнули на пол в Марииной комнате.

— Где ты была?

Но она молчала. Не скажу, подумала она. Никогда никому не скажу про это место. Это тайна. Моя тайна.

На обед они ели тушенку и мороженое. Довольные гости галдели все в один голос. Мистер и миссис Фостер, сидящие с двух концов длинного стола в столовой (так как кухня оказалась маловата для такого приема), изо всех сил старались навести порядок, но вскоре сдались. Мистер Фостер вышел из-за стола, как только это стало удобно, а миссис Фостер посвятила себя раскладыванию еды на равные части.

— А родители у тебя — супер, — поделилась потом Шарлотта. — Ни во что не лезут.

Ближе к вечеру, когда они сели за столом на кухне поиграть в «Снэп» и воцарились покой и гармония, за ними пришла миссис Люкас. Какое облегчение, воскликнула она, увидеть, что они такие хорошие, тихие, уж теперь-то она точно знает — они могут хорошо себя вести, если захотят (тут мистер Фостер хотел что-то сказать, но передумал и быстро вышел в сад), в следующий раз она оставит их у Фостеров с легким сердцем… (Миссис Фостер открыла было рот, но как-то сдержалась.)

— А давайте, — весело продолжила миссис Люкас, — закатим все вместе шикарный пикник в конце отпуска. Прощальный пикник, а?

— С готовкой!

— Никаких сэндвичей. Все жарить на костре.

— Поздно вечером! Ночной пикник.

— Когда? — спросил Мартин.

И все как-то договорились, хотя миссис Фостер стояла и мямлила что-то вроде «У нас пока нет точных планов», а мистер Фостер, вернувшийся из сада, был просто в ужасе.

Итак, через неделю, 5 сентября, весь последний день. По дороге в Ауксмут — Люкасы знают это место.

— Такая идиллия, — сказала миссис Люкас. — Я вам не могу передать. Ночью — ни души. Кругом одна природа.

Но на спуске придется попотеть.

— Погода может не позволить, — с надеждой произнесла миссис Фостер.

Но тут все дети Люкасов заверили ее, что раз уж они собрались на пикник, их не остановит ничто, даже дождь. Мистер Фостер снова удалился в сад, и Люкасы после многократных фальстартов и неожиданных возвращений за свитерами наконец ушли.

Но не успели Фостеры остаться своей семьей, как в дверь снова позвонили. Это была миссис Шэнд. Увидев человека, которому далеко за одиннадцать, отец Марии сделался радушным и гостеприимным и пригласил миссис Шэнд на бокальчик вина. Все пошли в столовую. Мария потащилась вслед, хотя ей совсем и не хотелось, но она не могла выбрать подходящий момент и улизнуть. Миссис Шэнд взяла манеру то и дело поглядывать в ее сторону или говорить что-нибудь такое, что не найдешь, как и ответить.

— Ну вот, скоро тебе опять придется подумать о школе.

Мария согласилась, и у нее перед глазами со стуком упал огромный ставень, как падает в антракте театральный занавес, с надписью «6 сентября». Сверху, в стороне, сложенные как на складе, стояли качели, утесы из голубого лейаса, чина ниссолия, хвощ, камнеломка, каменный дуб и Мартин.

— Да, время не ждет.

Миссис Шэнд оглядела комнату и снова бросила довольный взгляд на Марию:

— Когда-то я сама сидела в этой комнате и считала дни, продолжала она. — Я училась в пансионе. Теперь я иногда думаю…

Она снова критически посмотрела на Марию и спросила, не считают ли Фостеры нужным отправить и ее в пансион. Миссис Фостер с оттенком раздражения в голосе ответила, что не считают. И добавила, переходя на другую тему, что с этим домом у миссис Шэнд, наверное, связано немало воспоминаний.

— Он всегда принадлежал вашей семье?

— Не с момента постройки, — ответила миссис Шэнд. — Другие люди его строили, в начале века. Девятнадцатого, как вы понимаете, — добавила она, взглянув на Марию.

Та молча сделала холодное выражение лица и подумала: интересно, а знает ли миссис Шэнд, что аммонитам сто сорок миллионов лет и что трилобитов не найдешь в голубом лейасе, потому что они еще древнее, и что каменный дуб — разновидность дуба. Я не такая тупица, сказала она про себя.

— Он, конечно, изменился. При моем отце оштукатурили кирпичную кладку.

— Поэтому он коричневый на вышивке? — спросила Мария.

— Конечно.

— А я нашла качели. Качели Хэриет.

Взгляд миссис Шэнд проплыл над диваном и устремился в сад.

— Вижу, вижу.

— Мы их покрасили.

— Я вам не сказала… — пробормотала миссис Фостер. — Надеюсь, вы…

— Ничего страшного, — успокоила ее миссис Шэнд.

— А собачка чья? — спросила Мария. — Которая все время лает в саду?

Этот вопрос вырвался у нее так неожиданно, что прозвучал грубовато; она не хотела, но у нее всегда так получалось, когда ей не терпелось что-то узнать. Краем глаза она заметила неодобрительный взгляд отца.

— Не знаю никакой собаки, — ответила миссис Шэнд. — В этом доме ее во всяком случае нет. Мы в семье издавна держали кошек.

На языке у Марии вертелся еще один вопрос, и ей показалось, он уже выплывает у нее изо рта, как пузырь со словами на картинке в комиксах: «А что случилось с Хэриет?»

Но она ничего не сказала.

Миссис Шэнд отхлебнула хереса и снова посмотрела в окно, через сад на свинцовое море, съежившееся под угрюмым небом.

— Боюсь, нас ожидают затяжные дожди.

— Унылая погода.

— Обильные дожди на этом побережье всегда настораживают, — сказала миссис Шэнд.

— Потому что они делают обвалы? — спросила Мария.

— Совершенно верно.

— Только не делают обвалы, а дожди являются причиной обвалов, — уточнил мистер Фостер.

Наступило молчание. Миссис Шэнд допила свой херес. Кот, вовремя проскользнувший в дверь, чтобы застать конец разговора, покровительственно посмотрел на Марию и нежно обвился вокруг ног миссис Шэнд.

— Ну, мне пора, — сказала миссис Шэнд. — Мы ужинаем в семь тридцать.

С дождем она не ошиблась. Переждав серый давящий вечер, он начался по новой, как только стемнело. Лежа в постели, Мария слышала, как он шуршит по крыше гаража — монотонный, ритмичный шум, который должен успокаивать, но сейчас почему-то не успокаивал; наконец она заснула, но как-то тревожно, все время просыпалась. И во сне все было не так: мир стал зыбким и ненадежным, ни на что нельзя было положиться. Она гуляла по зеленой устойчивой лужайке, и вдруг лужайка ушла у нее из-под ног, как затянутая ряской поверхность пруда, где обычно охотятся на уток, и Мария нырнула в бездонное небо, толстое и серое на ощупь, как облака. Она ждала маму у школы, но вместо мамы за ней пришла маленькая старушенция, меньше самой Марии, но говорила почему-то маминым голосом. Она открыла парадную дверь своего дома, но за ней вместо ковра, столика и зеркала нежно плескалось море, и под его зеркальной поверхностью плавали косяки аммонитов — Gryphaea, Promicroceras — и все остальные. И когда она наконец выбралась из этих тревожных мест, она начала с трудом пробираться по каким-то бесконечным улицам, ища потерянную книгу или сумку, но знала, что никогда их не найдет. Наутро она проснулась неспокойная и раздраженная.

10. ПИКНИК

За дождем потянулись хмурые, гнетущие дни. Стало холодно. Все начали охать, что в воздухе уже чувствуется осень, — это просто бесило, тоже еще предсказатели, и так ведь ясно. Мария старалась их не слышать: во-первых, она не любила, когда говорят об очевидном, и, главное, ей вообще не хотелось думать об осени. Не хотелось, чтобы она приходила, не хотелось ехать домой в Лондон — хоть бы каждый день тянулся, как резиновый, а лучше бы завтра и совсем не наступало. Жизнь наполнилась радостью. То ли игра в прятки так подействовала, то ли качели — они теперь считались ее собственностью, и все называли их не иначе, как «Мариины качели». А может, это я так таинственно перерождаюсь, спрашивала она себя в глубине души. На самом деле она просто впервые в жизни почувствовала себя раскованно. И не только с Мартином, но и с Шарлоттой, Элизабет, Люси и другими детьми, которые с ними играли. Они с Мартином все реже стали уходить вдвоем. Теперь Мартин тщательно продумывал и затевал сложные игры для многих детей; Мария занимала в них привилегированное положение, как будто Мартин был королем, а она — его министром в фаворе. В ней стало меньше прежней Марии — ей понравилось шуметь, перебивать других, предлагать свое, хихикать с Шарлоттой. И больше она не ждала, пока ее пригласят, а шла сама, и — удивительно — никто не возражал и не видел в этом ничего такого.

А время по капле вытекало. Оставалось десять дней, потом неделя, и вот впереди всего несколько дней — пять, четыре, три. Дни проходили, и Марию охватывала странная тревога, но не из-за того, что каникулы кончаются, — ей почему-то стало очень страшно. Что-то должно случиться, она это явно ощущала, только не знала, что и когда. Но что-то нехорошее. Она стала нервной, часто вздрагивала. Если внезапно хлопала дверь, у нее неприятно взлетало сердце. Однажды, когда она сидела за столом и писала, у нее по ноге скользнул кот, и она уронила карандаш.

— Не смей этого делать.

— Извини, — ответил кот и лизнул ее лодыжку своим шершавым языком. (Фу, какое неприятное чувство!) — Такова моя натура, ты что, забыла? Я же охотник — вот и хожу крадучись.

— Много ты охотишься! — огрызнулась Мария.

— А зачем? Когда рынок предлагает восемнадцать сортов консервов для домашних животных. Но от старых привычек трудно избавляться. В глубине души, — театрально продолжал он, — я храню воспоминания о моих свирепых предках, как они выслеживали добычу, пробираясь дремучими лесами и джунглями. Приходится держать форму. Я же говорю — это натура.

— Надо себя контролировать, — возразила Мария.

— А я-то думал, ты смыслишь в эволюции. Молчала бы уж… Посмотри на себя и своих друзей: целый день вверх-вниз по дереву — просто стая обезьян. О ваших-то предках и вспоминать тошно.

— Ну, это совсем другое. Нам весело — вот мы и лазаем.

— Хм-м… — сказал кот. — Ну, ладно, а с тобой-то что? Ты прямо как кошка на раскаленных кирпичах — прости за выражение.

— Не знаю. Как-то мне неспокойно. И я все время думаю о Хэриет.

— Прелестное дитя, Хэриет жила сто лет назад. Ее больше нет. Пора бы тебе повзрослеть.

Он зажмурился и зевнул.

— Знаю, все знаю, — ответила Мария. — Но понимаешь, — продолжала она, — мне кажется, она все-таки есть. Потому, что в местах и в часах хранятся все времена, и все люди, и все события, как аммониты в камнях. Понимаешь, о чем я?

— Если честно, то нет, — ответил кот.

С кухни донеслось звяканье тарелок, кот потянулся, ленивой походкой вышел за дверь и спустился вниз по лестнице.

Мария поглядела в окно, на темную громаду каменного дуба. Я могла бы спросить о Хэриет у миссис Шэнд, подумала она. Но почему-то не спросила. Наверное, я просто не хочу, чтобы мне об этом сказали. Когда задаешь вопросы в лоб, ответы получаешь тоже в лоб, а история с Хэриет такая тонкая. Если бы не вещи — вышивка, инициалы на столе в ее комнате и, главное, качели, можно было бы считать, что она ее попросту выдумала, навоображала себе, ведь сколько Мария себя помнила, она всегда путала — что наяву, а что придумалось, поэтому ей пришлось научиться о многом помалкивать, а то вдруг что-то окажется ее фантазией (как тот грабитель) — все уставятся, и будешь чувствовать себя очень глупо. Частенько она точно не знала, подумала ли она о чем-то или сказала вслух. В последнее время она стала говорить не меньше, чем думать, — совсем не по-Марииному, а может, это я так странно перерождаюсь? Хотя, если поразмыслить, не так уж это и странно. Внешне-то люди все время меняются: сначала растут — год за годом, из младенцев превращаются в детей, потом во взрослых, потом у них появляются морщины, они седеют — значит, человек может меняться и внутри — в чувствах, в мыслях, в поведении, разве это не разумно?

— Миссис Люкас только что напомнила мне про пикник, — объявила мама, входя в кухню. — Ума не приложу, как нам от него отделаться.

— Я помню. Завтра, — ответила Мария и подумала: а послезавтра мы уезжаем.

— Только не вечером, — отрезала миссис Фостер. — Даже миссис Люкас поняла, что это неприемлемо. Устроим обеденный пикник.

— И сами будем все готовить — никаких сэндвичей!

— Вроде бы так, — безнадежно произнесла миссис Фостер.

Мария и ждала пикника, и страшилась его. Через день они уезжают. Эта мысль не давала ей покоя все утро; она снова стала прежней молчаливой Марией, ступая по холодному влажному песку под мрачным небом, грозившем разразиться дождем, играла без азарта и вскоре совсем расхотела играть и рано ушла домой, когда все еще оставались на пляже.

Вечером в сумерках она качалась одна в саду, и снова взлетала высоко-высоко, так что даже сами качели стали слегка покачиваться на своих черных железных ногах, и снова так сосредоточенно думала о Хэриет, что напряженная мысль размыла реальный мир, изменив чувства и звуки вокруг; мгновение, и Мария перенеслась в другое время и стала уже не Марией.

Когда она проснулась на следующее утро, было ветрено и солнечно, по небу гонялись облака. Миссис Фостер, возлагавшая все надежды на устрашающую погоду и вынужденную отмену пикника в последнюю минуту, мрачно поглядела в окно и отправилась в бакалею за сосисками. Мистер Фостер, сделавший отчаянную, но безуспешную попытку выйти из игры, сославшись на внезапную простуду, начал складывать подстилки и набирать растопку и спички. В разгар сборов прибыл Мартин и привел его в еще большее уныние рассказами о других пикниках Люкасов в том же духе, полных несчастных случаев и драматических приключений. После этого к растущей горе снаряжения мистер Фостер тайком добавил «Деттол», пластырь и бинты. Миссис Фостер вернулась из магазинов с продуктами. Мартин подверг их тщательному осмотру и по достоинству оценил.

— Классно так однажды перекусили, — задумчиво начал он. — Зажарили быка на Уэндсвортском Пустыре. Правда, это был не целый бык, а ягнячья ножка от «Сейнсбери», но идея та же. Джеймс тогда еще застрял головой в железной ограде.

Мистер Фостер взял газету и удалился в гостиную.

Наконец, после многократных возвращений за едой, питьем, одеждой и маленькими Люкасами, обе семьи собрались у дома на дорожке. Фостеры, в удобной прогулочной обуви, оделись на все случаи погоды и уложили свое добро в объемные сумки и корзины. Люкасы нарядились во что попало — от купальников до экстравагантных платьев — и сжимали в охапках бесчисленные рваные пакеты, из которых торчали отбивные котлеты, сосиски, пакетики с чаем и одинокая банка пива (миссис Фостер посмотрела на нее с неодобрением). Мама Мартина держала только младенца и книгу. Старшие дети были нагружены всякой всячиной, начиная от рыболовных снастей и кончая надувными мячами. Компания получилась довольно нелепая. Именно это, наверное, и подумала миссис Шэнд, проходя мимо ворот ДОМА С КАМЕННЫМ ДУБОМ и осмотрев Фостеров и Люкасов с нескрываемым любопытством.

— В поход собрались, как я погляжу.

— На пикник, — храбро ответила миссис Фостер.

— В Чармут, естественно?

В ответ грянул презрительный хор голосов детей Люкасов:

— Не просто на пляж.

— Это наше классное местечко.

— Это туда…

— Там такой длинный спуск.

— Там так здорово съезжать.

— Такая крутизна.

Казалось, миссис Шэнд слушает с особым вниманием. Мария посмотрела на нее, и снова ей стало не по себе, тревожно как-то, и радость предвкушения приятного, необыкновенного дня была отравлена. А ведь она еще ни разу не ходила на такие пикники. Пикники Фостеров неизменно сводились к термосам и сэндвичам в фольге, папа с мамой тщательно выбирали безопасные места и потом сидели там и ели. Миссис Шэнд поглядела на нее поверх очков, и к Марии вернулись дурные мысли; ей вдруг захотелось, чтобы они передумали — например, остались бы дома. Но она знала — это невозможно, даже если она, такая маленькая и незначительная, смогла бы убедить всех остальных — старше и громче себя, наступает момент, с которого начинаются события, и уже ничто на свете их не остановит — тебя просто подхватывает и несет помимо твоей воли.

— М-м-м… На вашем месте я была бы поосторожней, — предупредила миссис Шэнд.

— Почему? — спросила Мария, и хотя ее вопрос потонул в выкриках Люкасов, он все-таки долетел до миссис Шэнд, потому что она посмотрела прямо на Марию и ответила:

— По очевидным причинам.

— Очевидным?

Никто не слушал. Джеймс упал, ссадил коленку, и все потонуло в пронзительных воплях.

— Утесы в том месте славятся своей ненадежностью.

Когда-то там произошла трагедия — давно, много лет назад. Хотя я уверена — вы и сами все прекрасно знаете.

И миссис Шэнд ушла, тяжело ковыляя по дороге. Мария смотрела ей вслед; ее вопрос повис в воздухе и лишь эхом отдавался в голове: какая трагедия?

— Ну что, тронулись? — сказала мама Мартина. — Не слишком рано собрались. Да замолчи же, Джеймс, ты еще не умер. Джейн, ты потеряла сосиску.

Они зашагали прочь от дома — беспорядочная команда — через сад и поля к скальной тропе. Мистер Фостер, будучи единственным мужчиной, взялся было руководить, но тут мимо него пронеслись наперегонки дети Люкасов. Теперь он шагал позади них, время от времени выкрикивая предупреждения, на которые никто не обращал внимания, и вскоре впал в угрюмое молчание, признав, что ситуация неуправляема. Остальные — женщины с младенцами — плелись в хвосте. Шествие неохотно замыкала Мария. Она тащила тяжелую сумку с тарелками, чашками, ножами и вилками, хотя и знала — все это не пригодится, но миссис Фостер настояла и сложила их.

— Люкасы едят руками.

— Возможно.

Вот бы снова очутиться сейчас на кухне и разговаривать с мамой, подумала она.

Когда они подошли к тропе, несколько детей уже успело потеряться. Пришлось сделать большую остановку, чтобы всех собрать. Мистер Фостер сел у лаза через изгородь и молча уставился на море. Наконец, когда все были в сборе, они снова пустились в путь; лесная тропа была такая узкая, что идти можно было только гуськом. Дети Люкасов, толкаясь, понеслись галопом — каждый хотел быть первым. Мистер Фостер, отказавшись от лидерства, шел теперь последним, наверное, чтобы подбирать потерявшихся и поранившихся. Вскоре все разделились на группки, но не отрывались друг от друга слишком далеко — из-за деревьев доносились их голоса. Мария, отстав от детей, слышала, как они продвигаются вперед — то лесной голубь сорвется с ветки, то вдруг пронзительно вскрикнет сойка.

Они все шли и шли. Вот уже миновали то место, с которого Фостеры поворотили назад однажды субботним полднем, когда гуляли с тетей Рут и дядей Дэвидом. Идти было тяжело; Мария хорошо понимала мамины опасения, и по ней прошла волна сочувствия. Но тут же ее снова поглотили собственные мысли и переживания. Теперь они зашли в лес, где росли деревья невероятных размеров, они так высоко возвышались над Марией, что казалось, вытесняли собой все небо, когда она, запрокинув голову и напрягая шею, глядела на их кроны. Она почувствовала себя еще меньше и изо всех сил вытянула вверх руку вдоль ствола огромной березы, но даже вместе с рукой ее рост покрывал лишь малую часть дерева, а там, в вышине безразлично дрожали и шуршали листья. Эти деревья, наверное, очень древние. Наверное, им сотни лет. А вдруг Хэриет тоже бродила здесь, и чувствовала себя такой же маленькой и незначительной, и у нее кружилась голова, когда она смотрела вверх на качающиеся ветки, и ей хотелось оказаться в более открытом месте, не таком безмолвном и гнетущем?

Хотя тишину в какой-то мере создавала она сама, углубившись в свои мысли, потому что, когда тропа завернула и Мария сразу нагнала детей, она услышала, как они яростно спорят, оглашая криками всю округу.

— Вот он, этот спуск.

— Нет, не этот. Ты вообще ничего не знаешь. Это там, дальше.

— Нет здесь. Я помню это дерево.

— Там была какая-то тропа…

— Заткнитесь все, — властно скомандовал Мартин. — Это там. Нужно дождаться остальных. — Мама!..

Постепенно все собрались. Мария с удивлением увидела, что ее отец несет маленького ребенка (она никак не могла запомнить всех имен). Вид у него был изможденный, волосы сбились набок, на ту сторону, откуда на ремнях свисал ребенок.

— Что, здесь вниз? — в страхе спросил он.

В этом месте тропа шла по уступу. Справа возносился утес, и сквозь деревья просматривался последний скальный золотисто-коричневый пик, покрытый, как шапкой, дерном и кустами, а слева — обрыв, конца-края не видать — лишь издалека доносился шум прибоя, катающего гальку.

Все так заросло кустами и деревьями, что казалось скорее наклонным лесом, чем скалами. И только поглядев вниз, на узкую тропку, бегущую между кустами, ясно становилось, какая это крутизна.

— А может лучше… — начала было миссис Фостер.

Но никто не обратил на ее слова ни малейшего внимания. Там внизу — отличный пляж, где не ступала нога человека, наперебой объясняли дети Люкасов, мы там будем совсем одни. («Представляю», — сухо отозвался мистер Фостер.) Это не так круто, как кажется, заверили они и один за другим ринулись вниз по обрывистой тропе (которую едва ли и тропой назовешь); за ними послышались крики мам: «Осторожно! Не так быстро!» А где-то далеко внизу равнодушное море катало гальку — вперед-назад.

Они спускались друг за другом, стараясь не упасть, а мамы волновались еще и за детей — как и положено по материнской доле, — но они и тревожились по-разному: мамы Люкасов реагировали шумно, хотя по правде не сильно переживали; а миссис Фостер шла молча, но была уже на грани помешательства. Мария двигалась медленно, внимательно ставя вперед одну ногу, потом другую и держась, где могла, за молодые деревца и скальные выступы. Один раз она поскользнулась на ненадежном сланце — подошвы подвели — и тяжело села, посадив синяк. Могло быть хуже. Снизу, где уже не было видно, раздавались крики детей, такие, что шевелились волосы и в воображении всплывали картины одна страшней другой. Мистер Фостер, все еще с ребенком на руках, спускался с подчеркнутым тщанием и неторопливостью, а что ему оставалось делать? Только надеяться на лучшее.

Наконец все спустились и увидели обещанный пляж. С первого взгляда он мало чем отличался от любого другого пляжа, разве что своей безлюдностью, как опять-таки было обещано. А так — стоило ли и совершать столь долгий и трудный путь из-за ничтожной перемены пейзажа, прочитала Мария на лице миссис Фостер.

Сразу же возникла масса дел. Насобирать для костра прибитых к берегу бревен, соорудить очаг из камней с щитом от ветра, развести и поддерживать огонь, начать готовить. У Люкасов на это ушла масса времени и споров. Миссис Фостер, привыкшая обедать ровно в час, с досадой смотрела, как стрелки ее часов ползут к трем. Мария бродила вокруг, собирая все, что горит, — от водорослей до мусора, катающегося по гальке. Остальные пререкались — правда, не громче обычного, — кому что делать и есть. Мамы решали, что готовить, и готовили. Мистер Фостер стоял у костра и пытался не подпускать детей к огню. Мария почувствовала себя очень отстраненно: вот уже несколько часов она ни с кем не разговаривала, но никто, кажется, по ней и не скучал, кроме Мартина, который один раз нежно спросил: «Тебе что, плохо?» Она помотала головой и сделала вид, что сосредоточенно разбивает прогнивший деревянный ящик.

Она и правда чувствовала себя как-то странно. Не больной, но как на иголках. У нее дрожали коленки (хотя такое бывает после долгого крутого спуска). Ей хотелось, чтобы ее оставили в покое и не приставали со своей помощью, пока она разламывает ящик. Она села спиной к морю — подернувшаяся рябью серая поверхность наводила на нее еще большую тревогу — и посмотрела на утес, по которому они только что спустились. Но утес, поросший раскачивающимися деревьями, был так же изменчив, как и море. Он казался прочным лишь там, где проглядывала голая скала или земля, не покрытая кустами и деревьями. А деревья там были очень старые, древние. Теперь она это знала. Громадные деревья. Корни, ползущие из земли, как змеи. Папоротники. Заросли трав. И все растет, растет, подумала она, везде, все время, листья, стебли, цветы, семена… Может случиться что угодно — люди рождаются, умирают, счастливы, несчастны, а им хоть бы что, они знай себе растут. Так она размышляла, и вдруг в ее воображении раздался оглушительный треск лопающихся стручков, потопивший все реальные звуки (крики детей, тарахтение моторной лодки где-то далеко в море, хныканье младшей сестренки Мартина). Пляж, море и утес сделались безвременными — скалы, травы, деревья и вечно голодные чайки. Так могло быть в любом веке — тысячи лет назад или вчера. Или в 1865 году.

— Мария! Хочешь перекусить?

Она подсела к костру, но чисто внешне. Ела сосиску — руками, слышала, как они разговаривают, и смотрела на горячий коварный круг черной золы. Над огнем на два фута в высоту струился и мерцал жар от костра, гладкий как вода, и все по ту сторону костра слегка исказилось: круглое розовое лицо Шарлотты, блаженно жующей отбивную котлету, дрожало и расплывалось. И вот это уже не Шарлотта, а Хэриет. Мария удивленно разглядывала ее, размышляла и все дальше и дальше уносилась от пикника.

Когда она наконец очнулась, уже убирали посуду. Мистер Фостер сидел поодаль и глядел на море. Дети затеяли сложную игру из камешков и кучи водорослей. Только Мартина не было.

— А где Мартин? — спросила она вдруг.

Сначала никто не обратил внимания, потом миссис Люкас рассеянно произнесла:

— В самом деле? Куда он подевался?

— Пошел куда-то один. У него было плохое настроение, — ответила Шарлотта.

— О Господи… — вздохнула миссис Люкас, переворачиваясь на живот и открывая книгу.

Мария начала его искать. Сначала просто оглядела пляж, а потом вскочила и забегала туда-сюда, хотя и понимала, что выглядит глупо, как ненормальная. Она скоро запыхалась, но все без толку. Сердце отчаянно колотилось. На пляже Мартина нет — это ясно. Пляж был небольшой: с одной стороны он заканчивался острыми камнями, с другой — постепенно переходил в поросший кустарником утес, на который даже глядеть страшно.

— Его нигде нет!

Миссис Люкас перевернулась и встала.

— Да, действительно.

— Наш Мартин не пропадет, — отозвалась другая миссис Люкас.

Обе встревожились, но не сильно.

— Ну что ж. Пора собираться домой, — заключил мистер Фостер.

Миссис Фостер начала решительно складывать вещи.

— Он пропал! — вскрикнула Мария так, что все оглянулись (ее голос готов был сорваться — в слезы? В ярость? — трудно сказать).

— Мартин!.. — позвала миссис Люкас.

Она тоже принялась складывать пожитки.

— Сейчас начнется прилив, — сказала Шарлотта. — Может, Мартин зашел вон за те камни. Сильный прилив смывает там весь пляж.

— Перестань, не будь такой паникершей, — обрезала ее мать. — Помоги лучше собрать вон те чашки. Ма-артин…

Море Мария отвергла сразу: прилив не прилив, камни не камни, но там его нет — она знала. Она посмотрела на утес, где слева шел голый скальный обрыв, такой крутой, что ничего на нем не росло; казалось, он может обвалиться от одного взгляда. Окаменелости могли быть только там, если они вообще здесь были. Dapedius, белемниты и черные акульи зубы.

— Он там, наверху, — чуть не плача, вскричала она. — Я знаю, он там.

Все подняли головы.

— О Боже! — воскликнула миссис Люкас. — Надеюсь, его там нет.

— Что с тобой, Мария? — спросил мистер Фостер. — Откуда ты знаешь? Ты видела, как он туда залезал?

Мария только помотала головой и что-то промямлила. Ее всю трясло. Теперь уже все смотрели не на обрыв, а на нее.

— Что с тобой, дорогая? — повторил мистер Фостер. — Наверное, он просто ушел вперед.

— Нет! — выкрикнула Мария. — Он там, над обрывом. Они все там. Вы что, не слышите, как лает собака!

Даже не верилось, что они не слышат, а тупо стоят вокруг нее и ничего не делают, когда там, наверху, где-то в кустах, бедный пес дошел уже до полного безумия, и снова послышался этот кошмарный шум, как будто земля вздыбилась и двинулась с места, и сквозь этот шум донесся крик девочки.

— Хэриет, — прошептала Мария. — Бедная Хэриет…

Она подняла голову и увидела, что утес почему-то гуще покрылся кустами и деревьями, чем минуту назад. И вдруг он весь задрожал, затрясся и рухнул прямо у нее на глазах. И лай маленькой собачонки резко оборвался.

Мария закрыла лицо руками и разрыдалась.

Тут все разом заговорили, стали ее успокаивать, и она услышала, как мать сказала: «…последнее время она стала такая нервная. Я так и думала, что это кончится слезами…» «Пусть ест мой кусок торта к чаю», — разрешила Шарлотта, и еще чей-то возглас: «Вот Мартин, где тебя гоняло?»

— Ну-ну, успокойся, Мария, ничего с ним не случилось, — пробормотал ужасно смущенный мистер Фостер.

Но Мария, оторвав руки от заплаканного лица, воскликнула с мукой в голосе:

— Я знаю, что с ним ничего… Это не с ним, это с Хэриет. Утес обвалился и убил ее.

Кто-то возразил:

— Но ведь никакого обвала не было. Ты что, Мария?

Ничего же не было.

— Не сейчас, — застонала она. — Не сегодня. Давно, когда здесь была Хэриет. У-у-у… мерзкое место, ненавижу его, ему все равно. Хочу домой.

И она, спотыкаясь, побежала к тропе.

11. МАЛЕНЬКАЯ ЧЕРНАЯ СОБАЧОНКА И ПОСЛЕДНИЙ КУСОК ГОЛУБОГО ЛЕЙАСА

— Надеюсь, тебе понравился пикник? — спросила миссис Шэнд.

— Не очень, — ответила Мария.

Наступил вечер. Они возвращались с пикника, но Мария плохо понимала, что происходит. Потом все стали прощаться, разбирать вещи, и Мария поднялась к себе в комнату. Родители обращались с ней осторожно — скорее сочувственно, нежели с раздражением, как будто она была нездорова. Неплохо бы сегодня пораньше лечь спать, сказала мама. Отец явно хотел забыть этот день как можно скорее и с подчеркнутым оживлением взялся складывать вещи для отъезда в Лондон. Мария минут десять посидела на краешке кровати и спустилась вниз.

— Я хочу попрощаться с хозяйкой.

— Да-да, конечно, — отозвалась удивленная миссис Фостер.

И вот Мария снова сидит у миссис Шэнд на ситцевом диване с розами в окружении тикающих часов, настойчивых и тяжеловесных — каждые на свой лад, — и снова смотрит на вышивку, только еще более пристально.

— Уж не лихорадит ли тебя? — спросила миссис Шэнд.

— Нет, — ответила Мария и добавила с новым всплеском откровенности: — Просто я плакала.

— Ну и очень глупо, — сказала миссис Шэнд. — Возьми лучше шоколадку.

— Вообще-то я не очень люблю шоколад.

Миссис Шэнд впилась глазами в свою вышивку.

— Тьфу ты, — пробормотала она и взяла ножницы. — И отчего же ты плакала, осмелюсь спросить?

Наступила пауза. Миссис Шэнд распорола синие шелковые стежки; Мария посмотрела сначала на нее, потом на ее вышивку и наконец ответила:

— Мы ходили на пикник, туда, на дальний берег, где были обвалы. Мне там не понравилось. Жуткое место. Там убило Хэриет, да?

Ее глаза наполнились слезами.

Миссис Шэнд отложила ножницы, выдернула из полотна несколько ниток и сказала:

— Что ты такое выдумала? Конечно, нет.

На джинсовые коленки Марии упало несколько слезинок.

— Как же? — спросила она.

Миссис Шэнд пошарила у себя в рукаве и вытащила белый носовой платок — в углу стояли инициалы: X. С.

— Вот возьми-ка. Конечно, Хэриет не убило. С чего ты взяла?

Мария потерла глаза. Великое чувство трагедии и горя вдруг превратилось в обыкновенную глупость. И удивление.

— А почему же нет ее фотографий старше меня? И взрослой?

— Как нет? Есть, — возразила миссис Шэнд и указала на фотографию в серебряной рамке на столе.

— А я ее раньше не замечала, — удивилась Мария.

Она посмотрела на фотографию: женщина в возрасте ее мамы и девочка лет десяти-одиннадцати. На женщине — длинная юбка, схваченная на талии белым поясом, и блузка с высоким стоячим воротничком и длинными рукавами. Волосы собраны на макушке в пучок. Она весело и широко улыбалась и в руке держала корзину с яблоками или еще какими-то фруктами — похоже, она их только что собрала. Девочка в старомодной шляпе от солнца, тоже сжимала в руках корзину. Взгляд у нее был суровый.

— Мы ездили в Дэвон, на семейный праздник, — пояснила миссис Шэнд. — Тети, кузины и все остальные.

Наша семья всегда была очень родственной.

Мария вгляделась в карточку.

— Девочка — это вы?

— Девочка — это я.

— А взрослая дама… Хэриет?

— Моя тетя Хэриет. Миссис Стэнтон. У нее не было своих дочерей, одни мальчики, и я получилась любимицей.

Она была необыкновенной тетей, — продолжала миссис Шэнд с теплотой в голосе и снова взялась за вышивку.

— А почему тогда ее вышивку закончила Сьюзан?

— По доброте душевной. Тетя не любила вышивать, а у моей матери хорошо получалось. Честно говоря, я не знаю, как тете Хэриет удалось отделаться от рукоделия, но, видно, как-то удалось.

— Но ведь в альбоме нет ее фотографий. С Сьюзан и другими.

— Ее отправили в пансион, считали, что ей не хватает дисциплины. Потом она рано вышла замуж и долгое время жила в Индии. А то, что фотографий нет, — это чистая случайность.

— Понятно, — сказала Мария.

Но качели-то есть, подумала она, но не смогла заставить себя произнести это вслух. Я ведь знала, что они есть, еще до того, как увидела их на вышивке, и еще я слышала, как тявкает маленькая собачонка. Или я просто придумала этот лай, строго сказала она себе.

— Обвал, разумеется, был, — продолжала миссис Шэнд. — Когда тетя Хэриет была примерно твоих лет. Здесь ты абсолютно права. И небольшая трагедия случилась.

Грустная история. Я, кажется, упомянула о ней сегодня утром, когда вы собирались в поход.

Мария перестала водить пальцем по розам на диване, очерчивая их форму.

— Вы так неясно сказали. И я решила…

— Ты решила, что я имела в виду Хэриет? Вот незадача. Тогда я должна извиниться. Нет. Все было совсем не так. Они искали окаменелости на скальной тропе к западу от города. И там произошел небольшой обвал (мне говорили, его до сих пор видно), к счастью, детей он не задел, а вот их собачонку, маленькое такое черное существо, Фидо его звали, его снесло лавиной. Они ужасно страдали.

Наступила пауза. Миссис Шэнд вдела в иголку новую нитку, а взволнованная Мария сидела и молчала. Так вот оно что, подумала она, понятно… Что-то я, конечно, придумала, но ведь что-то оказалось правдой. Значит, собака все-таки была, и что-то плохое случилось, только не то, что я думала.

Наконец она сказала:

— На его месте могла оказаться Хэриет, ее могло снести.

— О, да, конечно, — отозвалась миссис Шэнд. — Всегда могло быть так, а не иначе. Но на самом деле все так. Что было, то было. Что есть, то есть.

Она уверенно воткнула иголку в коричневое полотно.

— Да, наверное, — согласилась Мария. — Но к этому очень трудно привыкнуть.

— Со временем привыкаешь, выбирать-то все равно не приходится, — ответила миссис Шэнд.

— Почти так я себе все и представляла, — призналась Мария. — Мне иногда представляется всякое, — добавила она и снова взглянула на фотографию: миссис Хэриет Стэнтон, чья-то мама и тетя улыбнулась ей приветливой улыбкой.

— Постепенно ты из этого вырастешь.

И стану другой, как Хэриет, подумала Мария. И здесь задержусь не дольше, чем она в свое время. И в ее воображении возникли будущие интересные, загадочные Марии, больше и старше — трудно представить, чем они будут заниматься. Они казались друзьями, которых она еще не повстречала. Хэриет стала миссис Стэнтон, подумала она (слегка располнела, родила сыновей), и я тоже стану другой, но странно — мы обе навсегда останемся здесь — десяти и одиннадцати лет, в одно прекрасное лето, потому что мы здесь были. И это здорово.

Транзистор миссис Шэнд, который все это время тихонько бормотал себе под нос, пикнул шесть раз и сообщил: «Восемь часов», напоминая Марии, что пора идти. Они тепло попрощались — Мария и миссис Шэнд. Миссис Шэнд сказала, что надеется увидеть их в следующем году, а Мария ответила, что надеется приехать, и вот она уже уходит. Когда она подошла к двери, миссис Шэнд добавила:

— Могила собаки — в конце сада, в кустарнике. Во всяком случае она еще сохранялась, когда я была девочкой.

— Собаки, которая попала в обвал?

— Да, тело вынесло на берег, и дети его торжественно похоронили. Странная прихоть.

— Нет, почему же, — возразила Мария.

Я бы тоже так сделала, подумала она, переходя дорогу по пути домой, если бы это была моя черная собачка, которую я любила. А как же иначе. И ей представились Сьюзан и Хэриет, но больше Хэриет, как они торжественно хоронят собачку и беспрерывно рыдают. На глазах у нее выступили сочувственные слезы.

Вернувшись домой, она тут же направилась в сад. Было уже поздно; внизу, у гавани зажглись фонари, и по темной воде пролегли длинные мерцающие полосы желтого света. В саду неподвижно чернели кусты и деревья. Лишь макушка каменного дуба шуршала и что-то шептала там наверху. В доме горел свет, в кухонном окне промелькнула миссис Фостер.

Мария нырнула в кустарник. Она проползла его насквозь на четвереньках, минуя то место, где нашла качели. Она точно не знала, что ищет (бугорок? крест? может, даже деревянный крест), и пробиралась очень медленно. Достигнув подножия каменного дуба и ничего не найдя, она почувствовала себя обманутой. И вдруг — вот оно: среди веток запущенного кустарника торчала надгробная плита. Маленькая такая плиточка из серо-голубого камня (из голубого лейаса, конечно). Что-то на ней написано. Мария почтительно разгребла листья и ветки и встала на колени, чтобы прочесть. Буквы были выбиты умелой рукой (наверное, наняли кого-то, подумала Мария, наверное, нелегко было найти камень и человека для такого дела). ФИДО. ПОГИБ 5 СЕНТЯБРЯ 1865 г., — прочитала она. — В ПАМЯТЬ О ПРЕДАННОМ ДРУГЕ. Х.Д.П. и С.М.П.

И сегодня, конечно, пятый день сентября.

Она вылезла из кустарника, медленно побрела к дому и остановилась лишь потрепать по стволу каменный дуб — попрощаться. Ей показалось, она его больше не увидит. Может, они и вернутся сюда. Но что-то подсказывало ей, некая новая мудрость об устройстве мира, которую она только что обрела, что даже если они и вернутся, все уже будет иначе. Все сдвинется на год, подумала она, я уже буду не совсем такая, и мысли у меня будут другие. И может, качели и каменный дуб станут мне совсем неинтересны. Да и Хэриет тоже. Поэтому лучше прочувствовать все сейчас, пока я — это еще я.

Она на минуту присела на террасе и в последний раз взглянула на огни, струящиеся в гавани. Там, где кончался мол, маленькая лодочка, мигая зеленым и красным, упорно выруливала в море. Над горизонтом на фоне бледно-желтого вечернего неба самолет оставил тонкий белый размазанный туманный след. Она услышала монотонный шум прибоя, перебирающего гальку. Обкатанный голубой лейас, сквозь который поблескивали аммониты, Gryphaea, Astero-ceras и все остальные. Лайм-Риджис готовился к ночи, как уже много-много раз без нее и как будет завтра, когда она уедет. Местам все равно, подумала она, они просто есть. И она нежно посмотрела на Лайм-Риджис, теперь она уже знала его — так смотрят на человека, на друга.

Рядом примостился кот, кажется, он был расположен поболтать.

— Нет, больше я не разрешу тебе говорить, — сказала Мария. — Ты бываешь очень противный. Хотя теперь меня уже не так легко сбить с толку — чуть-чуть научилась с этим справляться. Но тебе, конечно, все равно.

Она пощекотала его за ухом, он, мурлыча, перевернулся на спину и, кажется, стал засыпать.

Она еще немного посидела, прислушиваясь. Она хотела услышать нечто, но не услышала ничего, кроме обычных звуков — гула автомашин, голосов людей, крика чаек, шума волн и ветра. Качели неподвижно стояли в центре лужайки и молчали. И собака молчала. Мне кажется, я их больше не услышу, подумала она, даже если бы я осталась и не уехала бы завтра. Она пошла в дом.

— Наконец-то. А то я уже стала волноваться, — сказала миссис Фостер и добавила: — Ну что, завтра домой? Неплохой получился отпуск, правда?

И вдруг Мария выпалила с не-Марииной страстностью:

— По-моему, отпуск был великолепный.

— О… — удивилась мама. — Ну хорошо, хорошо.

Мария присела на край стола и смотрела, как мама укладывает вещи, книги, одежду, корзину для рукоделия со стеганым одеялом и аппликациями. При виде одеяла Марии пришло в голову, что человек, который так любит аппликацию, может заинтересоваться и викторианской вышивкой, и начала рассказывать маме о вышивке Хэриет.

— Знаешь, — сказала она, — сто лет назад девочек моего возраста заставляли вышивать картинки. Я видела одну такую: вместо цветов на ней вышиты аммониты, и каменный дуб, и маленькая черная собачонка, и наш дом. Знаешь, здесь жила девочка, ее звали Хэриет, потом она выросла и стала чьей-то тетей — странно, а я думала, она так и осталась в моем возрасте на веки вечные.

И мама, сбитая с толку новой разговорчивой Марией, которой хотелось так много рассказать, перестала складывать вещи — книги и корзина для рукоделия остались в беспорядке лежать на столе. Мария все рассказывала, и мама впервые заинтересованно слушала и задавала вопросы, а в это время за окном на Лайм-Риджис уже спустилась ночь.

Примечания

1

Змеи и лестницы — настольная детская игра.

Content

Пенелопа Лайвли
Чтоб не распалось время

1. ДОМ, КОТ И НЕСКОЛЬКО ОКАМЕНЕЛОСТЕЙ

2. КАМЕННЫЙ ДУБ И МАЛЬЧИК

3. ЧАСЫ И ВЫШИВКА

4. «ЧАЙКА» И НЕСКОЛЬКО ДИНОЗАВРОВ

5. ДЕНЬ, КОТОРЫЙ МОГ БЫТЬ СОВСЕМ ДРУГИМ

6. ХЭРИЕТ

7. ПОСЛЕПОЛУДЕННАЯ ПРОГУЛКА И КАЛЕНДАРЬ

8. КАЧЕЛИ

9. ДОЖДЬ И ИГРА В ПРЯТКИ

10. ПИКНИК

11. МАЛЕНЬКАЯ ЧЕРНАЯ СОБАЧОНКА И ПОСЛЕДНИЙ КУСОК ГОЛУБОГО ЛЕЙАСА

Примечания