Каллен Никки

Гель-Грин, центр земли

Посвящается Рэю

Никки Каллен

Гель-Грин,

центр земли

С-Петербург

«КОМИЛЬФО»

2010

«Гель-Грин, центр земли» — это долгожданный цикл рассказов, в котором девушка-загадка Никки Каллен делится с читателями новой порцией сочной и ароматной, как апельсин, прозы.

Гель-Грин — это тысячи километров от дома; это место, полное открытий и запахов; «Гель-Грин… — будто это имя Бога». «Гель-Грин, центр земли» — это четыре абсолютно непохожие друг на друга истории, которые перенесут Вас в далёкий и сказочный город на берегу бухты Анива, где живут обычные люди с необыкновенно красивыми именами: Свет, Цвет, Лютеция, Река, Анри-Поль — герои, в которых нельзя не влюбиться. Настоящие, живые и такие неземные.

Мастерски сочетая простоту и богатство мысли, используя особое композиционное построение и нестандартную форму изложения, Никки создает свой неповторимый мир — рассказы-настроения с волшебной атмосферой. Рассказы, которые нельзя забыть, которые ворвутся в вашу жизнь, — и кто знает, возможно, через несколько лет на карте появится новый, невыдуманный, город-порт… Гель-Грин.

Книга адресована широкому кругу мечтателей.

Посвящается Рэю

ВОСПОМИНАНИЯ О КОРАБЛЯХ

Когда Стефану ван Марвесу исполнилось пятнадцать, в ясный, как синий цвет, осенний день у него родился первый сын — от его одноклассницы Капельки Рафаэль, которой всё еще было четырнадцать. За восемь месяцев до этого дня был собран семейный совет: папа, мама, дядя, который так и не женился, и старший брат Стефана — Эдвард, который собирался жениться через полгода на девушке с глазами цвета ранних яблок; у папы — сеть гостиниц по стране; в общем, хорошая партия; теперь же, из-за этого маленького мальчика с одиноким узким семейным лицом, будто он думает о древнем Риме, могло расстроиться всё — скандал, да и только; подали кофе: папе венский — со сливками и сахаром, маме — глясе, дяде — черный, по-турецки, в крошечной чашечке; а брат не пил кофе, из-за погоды и мигрени. Стефану даже никто не предложил; он стоял у окна, в шторах из зеленого бархата, заплетал бахрому в косички и смотрел, как медленно падает снег; и ни о чем не думал. Даже о Капельке; в отличие от него, она ничего не боялась в этом мире: ни пауков, ни своей семьи; Рафаэли были хиппи, и дети для них были чем-то насущным, как хлеб; в детях настоящая радость, а не в карьере; и ребенка она гранитно решила оставить. Они занимались «этим» всего раз; на диване её старшего брата Реки; он был в отъезде — автостопил до моря; и она жила временно в его комнате; все стены обклеены морем; и книги на полках из ясеня — сам делал, видно даже следы рубанка — только про море; она их читала; и под диван упал «Тайный Меридиан» Перес-Реверте; они долго и старательно целовались, потом Стефан стянул с неё замшевую кофту с бахромой; она всегда носила замшевые вещи с бахромой и много-много бус — из дерева и бисера; амулетики с выпученными глазами, крыльями и тысячей ног; и коса до пола — словно Рапунцель; только мама их всей семьи захотела с ней познакомиться; и сказала: «Рапунцель». Стефану было больно, Капельке — нет; и через две недели, когда закончились зимние каникулы, она села за парту, молчаливая и сосредоточенная, хотя первым была не математика, её любимая, а история — отечества; они сидели за одной партой с первого класса, после того как познакомились на линейке; семейный совет собирался по поводу Стефана до этого раза еще два: когда мама объявила, что беременна, ей было сорок, и на совет пришел семейный врач, доктор Роберт — он-то и смотрел потом Капельку; ему она тоже понравилась, «такая чистая и начитанная девочка»; и когда думали, в какую школу его отдать: военную, где учился Эдвард, частную или просто простую; за простую был дядя; он сказал: «во-первых, вырастет демократом, а во-вторых, научится разговаривать с девочками; ну, и, в-третьих, драться; а значит, будет настоящий человек», — и это прозвучало мудростью; обычно он думал только о деньгах и сигарах; и мама согласилась; купила Стефану форму цвета бирюзы, рюкзак из настоящей кожи, набила его бутербродами, села в «Тойоту-Камри» серебристую и привезла сына на праздничную линейку. И Стефан сразу ужасно всех испугался: он никогда еще не видел столько народу за раз; сжал до треска в стеблях букет белых астр и закрыл глаза; и открыл, когда девочка, стоявшая рядом, спросила:

— А почему ты глаза закрыл — боишься?

Он сразу же открыл их и увидел её; рядом с ним стояло еще несколько девочек, но их он так и не увидел — до конца школы; а вот она сразу выделялась — тоже маленькая-маленькая, как и он; и в очень странном наряде — ни белых бантов, ни передничка кружевного; в длинной замшевой юбке, бусах из дерева, она была похожа на колдунью.

— Я ничего не боюсь, — сказал он, — я просто очень спать хочу…

В тот же день он первый раз подрался — за неё; она назвала свое имя и получила прозвище Капля-сопля; и дернули за косу, тогда до пояса едва; Стефан сказал: «Эй, не смейте!» — и получил в глаз; и весь следующий урок — рисование — они просидели вдвоем в девчачьем туалете: прикладывали к его распухающему, как гриб, глазу мокрые носовые платки; но синяк всё-таки выплыл; настоящий мальчишеский фингал; а вечером был семейный ужин в честь первого сентября; и дядя, закуривая очередную сигару, повернулся поздравить Стефана и обомлел; «так скоро», — и даже спичкой ожегся… Все последующие дни Капельку после уроков встречал брат Река; он был красивый, словно снежная ночь; «мама сказала, что они сделали его на очень красивом пляже, под звездами», — ответила маленькая Капелька на кокетливый вопрос молоденькой учительницы; темные волосы до плеч, карие глаза с ресницами, словно черные бабочки; курил без конца и брал Капельку за руку, и они шли; она — подпрыгивая, он — подволакивая ноги; застенчивые юноши часто так ходят, словно тащат груз; покупал ей мягкое мороженое и выслушивал всю детскую ерунду с чувством глубочайшего интереса; Стефан потом прочитает его рассказики о Капельке в тетрадке с парусным кораблем на обложке; и ему было непонятно и тоскливо — Эдвард никогда не заговаривал с ним, с рождения; и даже за столом просил маму: «скажи ему, пусть передаст сливочник». Он шел за ними каждый вечер; прятался за тумбами в пестрых афишах; пока однажды Капелька всё-таки не заметила его в отражении витрины и закричала: «ой, Стефан! иди к нам!» — и он вышел, ожидая насмешек, как грязи, когда машина проезжает стремительно, нарочно; но Река молчал и улыбался своей неземной улыбкой; а потом они пошли к ним в гости — в огромный деревянный дом, в котором всё разваливалось и лежало не на своем месте: зубные щетки вместо гвоздей, рубашки на дверях, цветы росли из пианино; и познакомился с остальными братьями и сестрами — всех назвали, словно открытки с видами: Облачко, Осень, Снежок, Лепесток, Ромашка, Луг, Калина; мама их всех приготовила огромный торт в честь Стефана, а папа зажег свечи в саду; и Стефану казалось, что он герой какой-то необыкновенно красивой книжки — про море, про далекие города, про детей, которым можно быть такими, какие они есть — странными и ясновидящими; и пропустил свою маму на «Тойоте-Камри»; она испугалась — похитили; подняла школьный двор, милицию, директрису; и так все узнали, что Марвес не простой…

Но, оказалось, что он боится так много, словно ему уже не пятнадцать, когда можно водить корабли, а совсем мало; нужно сидеть в детской и играть в шахматы с медведем из плюша и бархата; он сначала не понял, что значит «беременна»; он смотрел, как Капелька раскладывает карандаши по пеналу, и слушал разговоры за спиной; а потом сказал маме — она уже вышла из ванной, в пижаме из блестящего атласа, и, если бы не накладывала крем, могла бы сойти за фею из «Питер Пэна»; мама вскрикнула и разбила крем, ночной от морщин; на звук прибежал папа — с биржевой газетой; и смотрел на них, как на заговорщиков в Сенате — император; а через день собрали совет, и вот Стефан стоит и крутит бахрому; мама ездила в больницу к Капельке с мандаринами и персиками; но больше никто из семьи не захотел её видеть; и когда родился ребенок, он один поехал на автобусе на край города, где была больница; и увидел там опять Реку, не менявшегося с возрастом, только проступила щетина, и её родителей; с цветами; и ему было стыдно-стыдно; оказалось, мальчик. Его забрали Рафаэли; ван Марвесы предложили свою помощь: памперсы, питание, элитный детский сад; ван Марвесы были богаты — одни из самых богатых в стране; но Рафаэли отказались не потому что гордые, а потому что самое главное, что нужно, — это любовь; а её ван Марвесы дать не могли — странной девочке с ребенком, тоже оказавшимся странным; он никогда не плакал и только смотрел — огромными глазами цвета северного ветра; серыми, как затянувшийся на неделю дождь; его назвали Светом; потому что он был беленький, будто сиял, будто родился не из плоти, а был принесен феей, и родился в ясный день. Стефан часто приходил к Рафаэлям, играл с ребенком; но Свет так и не привык к нему; и «папой» назвал Реку; он рано очень заговорил и пошел, держась за руки всей семьи Рафаэлей; доктор Роберт приезжал его смотреть по просьбе мамы ван Марвес и нашел его необыкновенным. Стефан боялся, что Капелька не будет с ним разговаривать, но она рассмеялась только на его робкую просьбу — «иногда видеться»; «что с тобой, Стефан? кого ты боишься? приходи по-прежнему, когда захочешь; ведь мы еще за партой вместе сидеть будем два года». В одиннадцатом классе у них родился второй ребенок; тоже мальчик; только в этот раз крикливый на редкость, сразу с золотыми волосами и глазами, как море и небо — сливаются в одно — головокружительно синими; его назвали за яркость Цвет и дали подержать Свету. Семейный совет уже не собирался; дядя проклял тот день, когда посоветовал отдать Стефана в простую школу; у мамы случилась истерика, и её увезли в больницу; а всё опять из-за одного раза — он остался ночевать и впервые прикоснулся с рождения Света к Капельке; узнав, что опять беременна, она хохотала: «снайпер!»; и второго ребенка приняли Рафаэли; «может, вам пожениться?» — робко предложил папа; «она не хочет»; Капелька и вправду не хотела; «мы еще молодые»; они протанцевали вместе выпускной; Стефан поступил в университет на международную журналистику; богатством его родителей и дяди были СМИ: два мужских журнала, три женских, альманахи по цветоводству и вязанию; наука и медицина; автомобили и международная политика; экономика и бухгалтерия; два телеканала с новостями; утренние и вечерние газеты. Капелька еще не придумала, чем ей заняться; ей очень хотелось путешествовать: Река присылал ей открытки с разных красивых, как он, мест; и она собралась вслед за Рекой; но в самое сердце лета её сбила машина; она умерла легко и незаметно; словно улетела; и на её похороны приехали все ван Марвесы; привезли огромный белый венок; оплатили похороны, не слушая в этот раз Рафаэлей; и попросили детей. В доме снова обустроили детские, накупили Цвету всё, что ему приглядывалось; он носился по дому, играя в пиратов и разбойников; не знал слова «нельзя», пролазил везде: в кабинеты папы, Эдварда; мешал бумаги, рисовал на них цветы и лица; Эдварда это раздражало, и он купил квартиру в городе; а папа смеялся и расслаблялся; любил садить Цвета себе на колени и рассказывать ему страшные истории; Цвет был похож на Капельку — ничего не боялся, обо всём мечтал. А Свет пошел в ван Марвесов — узкое невзрачное лицо; темные волосы на уши, глаза с поволокой. Он любил смотреть в окно и читать; был любимцем мамы; она красилась, одевалась на банкет, а он сидел тихо на кровати рядом и любовался ею, как стеклышком. От него всегда пахло чем-то тонким — свежим, прохладным, горьковатым, будто полная деревьев улица после дождя. Однажды ночью Стефану позвонил Река — откуда-то издалека; в трубке таинственно щелкало; и сказал странную фразу после всех «привет — привет — как дела?»: «осторожнее, Стефан; Свет ясновидящий…» — и их разъединили; за окном лил дождь, был поздний вечер, и Стефан смотрел на телефон, как спектакль «Гамлет»; необъяснимое; и стал наблюдать за Светом. И понял, что с Капелькой в его жизнь вошла не только любовь, но и загадка — откуда любовь берет силы; и откуда берутся дети. Свет всегда знал, какая погода будет завтра; и у кого что болит; а однажды к ним в гости пришла старая мамина школьная подруга: она забыла за разговором, клала ли сахар в чай, а не любила сильно сладкий; мешала, мешала ложечкой, и вдруг Свет сказал поверх стола, он читал всё это время «Денискины рассказы», Стефан дал её со словами: «она смешная», но Свет не смеялся — смотрел будто сквозь неё, будто читал другую книгу — Маркеса, Джойса; Стефан расстроился: почему он вообще не читает детских книг; и вдруг Свет сказал: «там три ложки сахара; слишком сладко, по-моему, попросите лимон» — так внезапно; он никогда не вмешивался в разговоры взрослых, но тетенька будто достала его своей нерешительностью. Мама опрокинула свою чашку, ойкнула, хотя чай был уже негорячим; все поняли, что случилось — будто прозрели, сравнили все свои совпадения; дядя потом в кабинете стал задавать Свету вопросы из выпуска новостей, исторические, даже процитировал что-то из Нострадамуса, пока Свет не встал и не ушел тихо в свою комнату; дядя крякнул, застыдился: «ну что? Я просто… интересно же…»; все решили не концентрировать на этом внимания; ясновидящий в семье медиамагнатов — просто заголовок для желтой прессы; мама лишь купила Свету всего Набокова — единственный каприз…

Иногда Стефан приводил Света и Цвета с собой в университет; когда не находили няни; Стефана очень любили в группе; за ненадменность и улыбку; словно старый фонарщик пошел зажигать фонари на улице имени Андерсена; тяжелые, закопченные, из чугуна; на лесенке, маленьким факелом; цивилизация в средние века; и с мальчиками сидела вся группа. Девчонки кормили их шоколадом; восхищались шумно ресницами Цвета; а Свет опирался на колени Стефана и боялся отойти; «стесняется», — с чувством распробованной булочки с корицей говорил Паултье — одногруппник; он готовился быть фотографом в горячих точках; темно-темно-рыжие волосы, почти бордо; серьга в левом ухе; он был любимцем Цвета; таскал его на плечах; разрешал трогать фотоаппарат; а Света все оставляли в покое, и он шел по коридорам, держа Стефана за руку и прижав к груди какую-нибудь мягкую игрушку; говорил он мало, только: «пап, а можно в туалет?»; но Стефан только в эти минуты чувствовал, что он — его; дух от духа; плоть от плоти; словно читал красивую книгу или смотрел из окна с высоты…

А когда пятый курс подходил к концу, на доске кафедры появилось странное, как модель парусника в горном краю, объявление:

Администрация города-порта Гель-Грин, строящегося в бухте Анива, приглашает на постоянную работу журналиста; для написания материалов в международные СМИ о строительстве порта. Жилье и северные гарантируются. Обращаться на кафедру международной журналистики.

Университет был крупный, как Моби Дик; рядом с другими: «Дойлю и Пересу из группы сто восьмой явиться к декану седьмого числа в одиннадцать часов — для выяснения обстоятельств драки, произошедшей между ними в общежитии номер два пятого числа»; «первому и второму курсу пройти срочно флюорографию»; «экскурсия в Музей современного искусства — быть всем»; и подобные — суета сует, пена дней; обрывки жизни; по объявлению скользили глазами, не находили ничего важного; кто-то вечером посмотрел новости; «Пап, бухта Анива — это где?»; пока объявление не сдуло сквозняком — в окна пришла весна. Всё капало, на улицах разливались чернилами лужи; на объявление наступили грязным ботинком — тот самый Паултье, волосы темно-темно-рыжие, почти бордо; в левом ухе серьга — потомок пиратов; кожаная куртка. Вслед за Паултье шел Стефан; он смотрел под ноги и поднял листок; медленно, словно еле умея, прочитал.

— А, ван Марвес, проходите, — сказал и.о. зав. кафедрой; сам зав уехал в Америку — за архивом 11-го сентября, писал докторскую; Стефан прошел — он был такой тонкий, узколицый, молодой, что и.о. всегда хотелось его усыновить, накормить, почитать Диккенса, — чай, кофе? Кофе «Максим» растворимый; чай в пакетиках, «Ахмад» с корицей…

— Нет, спасибо, — сказал мальчик; он всё стоял с объявлением в руках, мятым, грязным, и думал: судьба это или так, просто; знак свыше; можно забыть, — у вас тут объявление упало…

Лаборантка обернулась; «а, положите на стол, потом приклею»; она поливала цветы и была влюблена; Стефан ван Марвес положил и спросил, как о времени:

— А бухта Анива — это где?

— Далеко, — ответил и.о., — зачем вам, Марвес? у вас отличные перспективы на будущее; слышал, вы проходили практику в посольстве Великобритании; по ней и будете писать диплом?

— Нет, по Индонезии, скорее всего; экзотичней; я с братом ездил, у нас там киностудия. А как далеко? — Стефан понял, что это то, что нужно; будто угадал, что хочет на завтрак: яйцо всмятку, два тоста со сливовым джемом и яблоко белый налив.

— Лететь на самолете до столицы, потом до севера, где ничего не ходит уже; и там будет вертолет; никто не хочет — безумие; слишком холодно, много ветра и снега, и еще море — брр…

— Дайте телефон.

И.о. посмотрел на мальчика внимательно, словно тот спросил его о смысле жизни; лаборантка перестала поливать цветы и прислушалась, а Стефан думал — это не дети; просто я хочу уехать, понять, жив ли я; а и.о. сказал:

— Вы что хотите доказать этим, Марвес? Вы прекрасный журналист и без влияния родителей; смелый, стремительный, даже дерзкий; а в Гель-Грине талант не нужен — там нужно здоровье и ремесло, понимаете меня?

— Да, — ответил Стефан; он ответил «да» грязному листку бумаги в его тонких, девичьих пальцах, ногти с маникюром; Капелька всегда завидовала — свои она изгрызала до корней; и пошел сквозь наступающую весну домой — пешком, через парк, наполненный лучами, водой и птицами, как рай; дома была одна прислуга; Свет и Цвет были в детском саду; и набрал номер; опять что-то неземно звякало, как в разговоре с Рекой; «где ты, Река, вечный бродяга, — подумал Стефан, словно позвал, — ты бы поехал… если уже не там…» — и ответил мужской голос, темный и хриплый от расстояния:

— Да; Гель-Грин; Расмус Роулинг слушает…

— Кто вы, Расмус Роулинг? — прокричал Стефан; слышно было ужасно; как из-под подушки.

— Начальник порта, а вы?

— Я журналист, звоню по объявлению…

— Вы студент или как?

— Да; заканчиваю…

— Хотите у нас работать?

— Да.

— Здесь тяжело…

— Рассказали.

Повисло молчание, будто Расмус Роулинг накрыл трубку рукой и советуется с кем-то в комнате; Стефан представил огромного бородача в галстуке и кирзовых сапогах; рассмеялся тихо; в окно врывалось солнце; «интересно, там есть весна?»

— Эй, а как вас зовут? — снова в ухе возник голос издалека.

— Стефан ван Марвес.

— Голландец, что ли?

— Предки…

— А-а… Это хорошо. Значит, море в генах есть… Ну, приезжайте. Знаете, как до нас лететь? До столицы, потом на север — до полюса; там через полюс вас заберет вертолет. Скажите ваш адрес; мы вам деньги вышлем…

— Мне не нужны деньги, — но Расмус уже не слышал; проорал обратно адрес; «правильно?» — и отключился; словно убежал. Стефан смотрел на телефон, и радость наполнила его, как кувшин наполнился бы водой; для цветов с полей; Река приносил такие Капельке, и они стояли долго-долго; «они стоят так долго, потому что кувшин глиняный, это особая магия», — повторяла весело Капелька…

— Прощай, Капелька, — прошептал он; а назавтра вечером был опять семейный совет; «я думал, ты будешь у меня в журнале работать», — повторял дядя, мама морщилась от дыма его сигар; сухой и тяжелый, словно камин плохо разгорался; папа молчал, сложив перед собой узкие, как и лицо, руки; Эдвард кривился: для него Стефан был черной овцой; и еще — он женился два года назад, а детей всё не было; и только одна мама поняла — «оставьте его в покое; всё за него уже сделали, жизнь расчертили, график; а он сам хочет пожить».

— Мы видели, как он сам умеет жить, — Эдвард кинул взгляд, будто чиркнул спичкой об коробку, — двое детишек незаконных к двадцати…

— Помолчи, — оборвал его отец и повернулся к Стефану: — А ты не молчи — отвечай, что за безумие? Ты хоть знаешь, что это — Гель-Грин?

— Порт, — пожал плечами Стефан; он опять стоял у окна; те же самые зеленые занавески.

— Огромный порт, — сказал отец, — мирового значения… Но его только строят; там нет даже домов. Бухту только открыли; это было сенсацией; два молодых брата; но ты даже для них слишком молод… Это очень ответственно, понимаешь? У тебя — дети; ты их с собой туда возьмешь?

— Да, — и дядя застонал; он тоже привык к Свету и Цвету; всегда приезжал с подарками: в этот раз была железная дорога на дистанционном управлении; потом все молчали и пили кофе — каждому свой; и Стефану опять не принесли; он стоял и смотрел в окно, как гаснет день, и думал: «хочу уехать; увидеть мир»; он не знал, почему подобрал это объявление; он просто чувствовал, что где-то далеко он есть совсем другой — настоящий Стефан, который ничего не боится; и учит этому своих странных детей…

— Как хочешь, — был папин вердикт; «подумай, Стефан» — дядя и Эдвард; через три дня пришли деньги с точным указанием рейсов — время и место; и Стефан сложил вещи; и когда он закрывал чемодан, вошла мама; с толстой черной курткой из сверкающей болоньи с меховым капюшоном; «зачем это, мам? я взял пальто» «возьми»; и густо покраснела, словно призналась, что любит не отца, а другого мужчину; «я смотрела новости — там все в таких ходят; там холодно и влажно»…

Цвету было четыре года, Свету шесть; скоро в школу; и Стефан думал, есть ли там школа; купил на всякий случай учебники, новые ботинки, кучу разноцветных свитеров; и всё боялся, что они не захотят поехать вместе с ним; будут плакать, прощаясь; в аэропорту; но они шли спокойно, держась за руки, в голубой — Свет и оранжевой — Цвет — кепочках; Цвет крутил головой: ему всё было любопытно; он был из первооткрывателей; и Стефан с облегчением понял, что, может, наоборот, к лучшему; с папой и мамой Цвет превратился бы в обыкновенного избалованного подростка, каким был Эдвард; а Свет был для него загадкой; как Река; как река. Они спали, обнявшись, в самолете; «какие милые, — сказала стюардесса в синей форме, — ваши братики?»; и принесла им по куриной отбивной с оливкой внутри и фигурного шоколада. Стефан смотрел на облака внизу; везде у него спрашивали паспорт — выглядел он на пятнадцать; застрял во времени, Марти МакФлай; когда его жизнь началась и закончилась; рассеянно целовал детей в макушки и покупал им мороженое и орешки по первому требованию. «Мы не упадем?» — спросил шутливо толстяк по соседству, пристегиваясь, у Света; мальчик посмотрел на него огромными серыми глазами; и, как потом толстяк рассказывал своим друзьям за пивом, «они у него словно засветились изнутри; словно корабль с призраками начал подниматься со дна моря»; и Свет ответил: «нет; вы умрете от сердца, через много лет, в больнице с синими стенами; мой папа — во сне, дома; а Цвета убьют люди с черной кожей; он будет великий путешественник; а я… еще не знаю» — и погрузился в созерцание ночных огней внизу. «Свет», — шикнул на него Стефан; люди вблизи оглянулись; а толстяк попросил через час стюардессу пересадить его в соседний салон; «там экономкласс, сэр» «ничего, я доплачу» «наоборот, он стоит дешевле»; и все оглядываются; «вот видишь, что ты натворил; напугал человека», — сказал Стефан; а Свет покраснел от обиды; «он сам спросил», — и отвернулся к иллюминатору опять; «только этого еще не хватало»; так они поссорились…

А потом был большой город, в который Стефан всегда мечтал попасть; брат был там, и Река тоже; рассказывали разное — цветные книжки с картинками, альбомы с фотографиями; огромные дома на горизонте сквозь огни полосы; но их сразу пересадили в маленький странный самолетик — словно игрушечный, Цвету быть пилотом; с ними сел еще один человек — огромный, как медведь, в унтах с синим бисером, шапке-ушанке; почитал немного книжку, автобиографию Хэрриота, и заснул; под ногами плыло ночное небо; Стефан смотрел, как исчезает город; Свет тоже уснул, под храп; и привалился к нему на плечо; легкий, как белый цветок; ему снилось что-то быстрое, потому что веки двигались; Цвет играл в винтажный тетрис, подаренный на прощание бабушкой; странно, вроде мама, а вроде бабушка; не возраст, а состояние; как деньги; больше денег; а потом самолетик ухнулся в воздушную яму, посыпались в багажном отделении коробки с фруктами, которыми уже пропах салон — виноградом и яблоками; и Свет проснулся; и человек в унтах тоже; увидел отца и отстранился, будто совсем чужой…

В три часа ночи они прилетели. Самолетик сел мягко, будто на постель кошка прыгнула; человек в унтах помог вытащить вещи. «Вы куда?» «В Гель-Грин; интересно, нас кто-нибудь встречает?» «Антуан, должно быть; он людей возит; Гель-Грин — боже, как это здорово; вы верите в Бога? а он в вас, значит, верит»; человек в унтах оказался полярником, летел из отпуска обратно на льдину; «идите на вокзал, погреетесь; кофе попьете; а их — с собою?» — кивнул на мальчиков; они натянули капюшоны, в которые свистел ветер, словно хотел унести в свою страну, полную иголок; Цвет прижался к Свету, будто в мультфильме увидел что-то страшное: великана с дубинкой, Снежную Королеву…

В зале аэропорта было тепло, как от камина; в углу журчал фонтанчик; и никого не было; горело табло с рейсами; Стефан поставил сумки у кресел, купил в автомате два какао и велел вести себя тихо; и пошел искать администратора, дежурного, кассира — кого-нибудь живого и в форме; в коридоре и туалете тоже было пусто, и Стефану показалось, что он в каком-то заколдованном мире; что Цвет прав, всегда играя в пиратов и путешественников; реальность порвалась, как старый батист при стирке, и можно выбрать мир, в который хочешь пойти, посмотреть на дороги и башни; и вернулся в зал ожидания, а там с детьми разговаривал человек в теплой, как у него в сумке, куртке; сидел на корточках, меховой капюшон свалился на спину; светлые волосы блестели в свете плафонов, словно парчовые.

— Здравствуйте, — сказал Стефан, усталый, заблудившийся. — Вы кто?

Парень встал, и Стефан увидел, какой он красивый; молодой и яркий; как рыцарь с картины прерафаэлита; губы с цветок; глаза карие. Парень улыбнулся. Он выше его на голову; и Стефан вспомнил кинохроники Первой мировой войны; в университете на парах истории им приносили из музея бобины, ставили в древний кинопроектор; они шуршали и щелкали; и изображение подрагивало, как ресницы Света от сна; и лица в них были вот такие — смелые и странные; думаешь, их давно нет на свете, а они этого не знают, они вечные и прекрасные; герои, у которых за спиной были крылья, а не смерть…

— Привет, я Антуан Экзюпери, а вы, надеюсь, Стефан ван Марвес?

— Да.

— Все думали, вы старше… Малыши ваши?

— Мои.

— Хорошие, — парень словно говорил о породе, — я ваш пилот; вертолет до Гель-Грина — еще не передумали? — и засмеялся; будто мог быть отрицательный ответ; а Цвет смотрел на него снизу влюбленно, как на фейерверк; Антуан подхватил их вещи, словно они не весили ничего; всех лет одиночества; и пошел к выходу; где взлетные полосы; там были люди, все живые, все в форме; «привет, Антуан, как летается?» «высоко, Энди»; и они снова попали под снег, колючий, как осы; вертолет казался огромным, как гора; и в него загружали эти самые сладкие коробки с фруктами; Антуан постелил сверху пледы; «неудобно немного, но можно поспать»; и они снова взлетели; Стефан в жизни так много не летал; но словно брал с собой землю, так страшно было и тяжело. Он уже жалел, что поднял объявление, прочитал; лучше бы дома с дядей спорить об Америке, её самоуверенности и скором конце; зарабатывать деньги; деньги, деньги… Он смотрел вниз, на маленький и нестерпимо красивый городок; он лежал внизу спящий, так и оставшийся неизведанным; как множество больших; как множество чувств и блюд; «что это за городок?» «край земли» «странное название» «это не название, это смысл»; и Антуан опять засмеялся; и Стефан подумал — хорошо быть Антуаном; видеть честные, смелые сны про облака; любить девушку далеко-далеко от Гель-Грина; в голубом платье, а любимые цветы — нарциссы; иногда ей говорят, что ты умер, что ты больше не вернешься, что нашел другую, если не умер; но она умеет ждать; и однажды прилететь к ней, сесть на городскую площадь, засыпать её перед этим с неба цветами — голубыми и желтыми нарциссами; и всё у вас будет хорошо… Стефану казалось, что они летели тысячу лет; он сказал Антуану; тот отогнул наушник, в который бормоталась погода; «что?» «долго нам еще лететь?» «не очень; еще половина пути; вам невтерпеж или уже не нравится? жалеете?» «я понимаю, трусам и старикам там не место…» «и всё такое…» — продолжил за него Антуан, нырнул в облако и поднялся над; будто с женщиной танцевал; и Цвет вскрикнул от восторга — на востоке небо сияло — серебристым и оранжевым; изумрудным и розовым; словно кто-то красил и не мог выбрать.

— Северное сияние; не видели никогда?

— Только белые ночи.

— Тоже диковина, — согласился Антуан; будто они сидели в зеленом казино, пили кофе, играли по маленькой; будто знал Стефана сто лет; не боялся совсем; одни синяки и воспоминания. — А о Гель-Грине что-нибудь знаете?

— Тоже диковина?

— Ага, — Антуан опять нырнул в облако и опять вынырнул; «вальс, раз-два-три», — подумал Стефан, посмотрел на детей; Цвет размазался по окну, а Свет притулился на одной из коробок, закутался в плед, словно гнездо свил, и спал, пропуская всю красоту; но Стефан не боялся: всё равно Свет видит это во сне… — Гель-Грин… — будто это имя Бога, — Гель-Грин открыли два брата; Жан-Жюль чуть старше вас; двадцать? ему двадцать два; он инженер водного транспорта; а Анри-Поль — геолог; братья де Фуатены; на этом же вертолете летели; и увидели бухту; назвали Анива — в честь своего виноградника в Провансе; кстати, их отец по сей день там делает вино; присылает им ящик на Рождество; Гель-Грин — это горы, лес сосновый; море и недалеко — лесная река — Лилиан; это в честь мамы; предполагается там чинить корабли…

— Корабли? Они уже есть?

— Нет, что вы; только сваи заколачиваем; по уши в грязи; Анри-Поль уходит в экспедиции в горы; нашли уже уголь и малахит; а Жан-Жюль — что-то типа мэра; еще есть Расмус Роулинг — начальник порта; собственно, всё начальство; сумасшедший парень, очень классный; мы с ним вместе католическую школу закончили; и оба пошли в механики…

— А парня по имени Река у вас нету? — и Стефан понял: нет; Река по сути своей — бродяга; не мастер; Антуан вопроса не расслышал, потому что опять пошел вниз, под облака, которые уплотнились, словно пена в ванне; ночь же под ними напоминала темноволосую женщину в черном бархатном платье — Тоску; Стефан смотрел и смотрел сквозь темноту; потом к нему на руки пришел Цвет и тоже заснул; похрапывал тихонько; будто щенок крупный; пустил слюнку; Антуан же улыбнулся, словно прочел хорошее — о звездах, розах, маленьких принцах; истину; он и не подумал, что Стефан — их отец; подумал, что братья без родителей…

«Подъем!» — разбудил он их через час; снизу надвигались огни — редкие, как капельки начинающегося дождя; пахло остро и холодно, и Стефан понял, что под ногами — вода, бездна; «это море?» — спросил Свет, и Антуан кивнул, прочитав по губам; Свет поразил его темнотой взгляда; он вспомнил: есть легенда о том, что море — это мальчик с глазами цвета погоды, — и Свет, казалось, знает этого мальчика; гуляли вместе по пляжу; весь мир — это мальчики; они как цветы: погибают — великая печаль; растут — не жалко; море дышало у них под ногами, вертолет чуть не касался лыжами; Цвет схватил за руку Света, Свет прижал его к себе — и Стефан понял: люди им не нужны; они сами по себе; не разлей — разные; луна и солнце; а потом из темноты надвинулся берег, словно тело спящего дракона; из него — два огонька, крошечных, как сахаринки; красный и желтый; и Антуан пошел вниз, теперь совсем, и у Стефана не стало сердца. Он начал искать его по свитеру, а вертолет шел вниз и вниз, и огни становились подвижнее — кто-то махал двумя факелами на земле. Вертолет стукнулся об землю, и Антуан выпрыгнул в дождь; Стефан сполз следом; под ногами кружилось.

— Привез? — раздался голос из темноты и дождя, расплавленного серебра.

— А как же, — и на Стефана вышел из серебра человек; протянул руку; факелы он держал в другой.

— Не передумали-таки? нам чертовски нужен журналист; а то про нас всякий бред на Большой земле пишут; будто мы тут нефть добываем, или отмываем топазы, или никакого Гель-Грина нет вообще, — рука оказалась крепкой, как коньяк десятилетней выдержки на голодный желудок; а сам человек — молодым, черноволосым и небритым, длинноногим, в кожаной одежде, куртке теплой из болоньи — точь-в-точь как у Стефана в сумке; и лицо его, острое, со скулами как лезвия, глазами огромными и карими, как два колодца, было не отсюда, не из этого столетия — такое стремительное, страстное, сосредоточенное; будто с рисунков средневековых — рыцарь из свиты Жанны д’Арк, — Расмус Роулинг, начальник порта, к вашим услугам; а это кто?

Его изумление, будто что-то выскользнуло из рук вдруг драгоценное и не разбилось — только разлилось, относилось к сонным мальчикам в пледах; дождь будил их, как звонок; Цвет в руках держал оранжевого плюшевого медведя, вытащенного за путешествие из сумки; Свет же смотрел на небо, огромное, как сосны.

— Это мои дети, — и Стефан подумал: вот, сейчас скажут: нет; дети нам не нужны; уезжайте — и опять быть не собой; а ван Марвесом; ну что ж, впрочем, может, и к лучшему; Свету в этом году нужно в школу; допишу диплом, пойду в магистратуру; дождь перемешался со снегом, и Стефану показалось, будто это — морская пена; ветер её сбрасывает на плечи; он подставил ладонь и лизнул — снег оказался соленым; нарушение всех законов.

— Это от моря, — сказал совсем другое Расмус, — оно повсюду; вы через час пропахнете им, как селедка… А дети — это хорошо; у нас детей немного; но детский садик есть и первый класс; только вы не сказали, что у вас дети есть; мы бы вам вагончик побольше поставили…

И сердце Стефана нашлось — словно вышло проветриться, погулять; вернулось легкое и веселое; он принял сумки от Антуана, пожал руку и ему; «увидимся!» «еще бы; напишешь про меня»; Расмус стал вырывать сумки; «у меня родители тоже решили, что здесь нет ничего; даже посуду дали», — оправдал Стефан тяжесть; они шли через поселок: несколько вагончиков, блестящих от дождя; дома из дерева, легкие, как шатры; детская площадка, настоящая, с мокрыми качелями и горками, — Цвет сразу побежал, и пришлось бежать следом, брать на руки, ругать, выслушивать в ответ; а Расмус смотрел с открытым ртом и ухмылялся в рукав; Свет шел по-прежнему молча, словно мир не казался ему новым; Стефан промок весь, замерз в пальто; его вагончик оказался на самой окраине, если вообще были центр и край; тонкая дорожка из светлых досок, прогибающаяся под весом шагов; он устал так, что готов был умереть. Расмус открыл вагончик и отдал Стефану ключ; «хотелось бы, конечно, пороскошнее; но они удобные, правда; печка с тремя режимами — сушитесь; и кровать; завтра принесем две детских; радио; берет весь мир; чистое белье в шкафу; и полотенца; вода в душе негорячая, правда, но стабильно тёплая; холодильник; у нас магазин и кафе; подвоз продуктов лучший в мире; не «Хилтон», конечно, но вполне для простых ребят; располагайтесь, отсыпайтесь и привыкайте к мысли, что это ваш дом; стены раскрашивать, заклеивать плакатами с Заком Эфроном и «Звездными войнами» — разрешается», — взъерошил на прощание макушку Цвета и ушел; длинные ноги его запоминались, как женские. Стефан раздел детей, повесил одежду на печку — длинную белую батарею с духовкой и конфоркой; градусники Фаренгейта и Цельсия; затолкал в душ; Цвет в душе заснул, Свет вынес его на руках; а Стефан стелил постель, путаясь в пододеяльниках; он впервые что-то делал сам; белье пахло лавандой — словно не край земли, а бабушкино имение; пруд, полный кувшинок и золотых монет — чтоб вернуться. Нашел в сумке пижамы; Цвет ни в коем случае не хотел расставаться с медведем; и когда Стефан из душа пришел ложиться, места на кровати ему осталось на одну ногу. Они заснули уже; и разбудить — как наказывать; он долго смотрел на них, полный нежности; розовой, как сирень; и тихо постелил себе на полу; запах моря бурлил в нём, как имя композитора, очень известного, забытое случайно, мучительно, или художника, чья картина всегда нравится; два слога; лежать и вспоминать, как смысл жизни; и он долго не спал, смотрел, как сквозь дождь серый свет вползает в вагончик; «я на краю земли»; и только когда стало совсем светло, он уснул; без снов, как упал; и проснулся от стука в дверь…

«Где я?» — подумал он, пытаясь найти ответ быстро, как документы; он научился думать об этом, путешествуя с дядей, просыпаясь в комнатах, полных портьер и цветов; сел на полу, пропахший постелью; слабый серый свет, словно сквозь ветки, заросли, пробивался в жалюзи; «Гель-Грин, тысячи километров от дома»; Стефану стало тоскливо и страшно, будто он выпил яд; стук повторился; в вагончике была двойная дверь: прозрачная сетчатая открывалась внутрь комнаты, а белая металлическая — на улицу; судя по свету, вновь дождь. Мальчики спали обнявшись; волосы их перепутались, как у влюбленных на старинных картинах; Тристан и Изольда, Джиневра и Ланселот; от них шло тепло большее, чем от печки; Стефан завернулся в одеяло и открыл обе двери. С металлической на него с грохотом обвалилось ведро холодной, как удар кинжалом, воды; стукнуло по голове и со звоном откатилось по земле; раздался хохот, и его опять облили — чем-то сладким; запах — яблоки с карамелью.

— Доброе утро, Стефан, — услышал он сквозь воду в ушах Расмуса, — посвящение в гель-гриновцы; выпей-ка…

И ему сунули граненый стакан с этим вторым, сладким; белое вино; Стефан выпил, и мир стал круглым; не удержался и сел на порог. Вино было теплым и тягучим; золотым, как янтарь.

— Грей выпьет его, когда будет в раю, — сказал он наконец; вода затекла под одеяло, и он стал искать в нём сухие места, — Расмус, я отомщу, не бойтесь; выставлю вас в первой же статье героем…

— Только попробуйте, ван Марвес, и Жан-Жюль тотчас же введет цензуру; знакомьтесь, Стефан ван Марвес, наш журналист, а это наш мэр — Жан-Жюль де Фуатен, — и второй парень подал ему руку; посмотрел как на друга; красив он был до необычайности; Мальчик-звезда; лицо овальное, как медальон; темные волосы; вьются, как гиацинт; глаза синие, с черным блеском внутри; словно смотришь в глубокую воду с корабля и видишь сквозь прозрачность что-то на дне; большое и темное; бежишь к капитану: «Остановите, остановите!» — вдруг другой корабль, столетиями раньше, серебро, оружие; но уже прошли, пролетели; координаты не запомнили; вот и мучайся полжизни… Он тоже был в темно-синей куртке из болоньи, джинсах цвета индиго; пожал руку Стефана, как женскую, едва коснулся — предпочел обнять бы; и спросил: «ты не обиделся?»; голос у него был мягкий и славный; тоже темно-синий; будто он разговаривал с тобой о душе и Ницше; что-то важное…

На шум проснулись Свет и Цвет; вышли, заспанные; будто проспали сто лет в окружении роз; Цвет по-прежнему волок за собой оранжевого медведя; и засмеялся сразу, увидев мокрого Стефана; однажды он проделал такую шутку с дядей — не тем добрым и толстым, с игрушками, а Эдвардом; с таким тонким лицом, будто его и не было вовсе; и дядя этот после орал долго на папу и переехал в другой мир, хотя ведро упало мимо, затопило ковер; Стефан схватил Цвета в охапку; намочил; а Свет стоял на пороге и смотрел на людей — как издалека.

— Привет, — сказал Жан-Жюль; Расмус сказал ему о детях; но всё равно было странно — тонкий, как невзрачная девочка, Стефан; никакой затаённой грусти в лице; как клада под яблоней; а уже двое детей, — отличная пижамка; я — Жан-Жюль, мэр этого города; а ты кто?

— Свет, — голос тихий и ясный, словно стихотворение о комнате с открытым на море окном; в три строки.

— Славное имя; или это прозвище?

— Имя, — Свет удивился; обычно никто не сомневался и не переспрашивал, зная об их бредовом происхождении.

— А брат? — и Цвет высунул яркую мордочку из-под одеяла.

— Цвет, — крикнул он сам, — четыре лет.

— Года, — поправил Стефан, и его стукнули по голове, — вы извините, он «Шторм» Вивальди; и эти фильмы страшные про детей — кнопки на стуле, чернила в белье, тараканы в супе — все про него; ночью, Расмус, вы говорили что-то про детский сад…

— Ну, нужно сначала кому-то просохнуть; а? и позавтракайте — в шкафу полно псевдоеды; а потом мы с Жан-Жюлем зайдем опять и как в школе — покажем вам город, порт; место работы; компьютеры у нас все эппловские, вы на «Эппле» работаете?

— У меня их ноутбук с собой…

— Отлично. Детишек по пути закинем… — Расмус будто порядок на столе наводил; допили вино; «это от моих родителей; семейный виноградник…» — Жан-Жюль покраснел, будто стеснялся, будто это был невесть что за неловкий секрет: ну что за родители, виноградник какой-то, нет бы в городе жить, юристами работать; потом Расмус и Жан-Жюль ушли; Стефан затолкал детей под душ; открыл шкаф; еда и вправду была в пакетах: сухое молоко, рафинад, йогурты; «Ахмад» липовый и с корицей; пакеты с кофе и сливками; смесь для приготовления омлета; сушеные овощи; бульонные кубики и специи. На столике стоял бледно-голубой тефалевский чайник; Стефан, путаясь в одеяле, заварил чай; навел, алхимича, омлет; «кажется, съедобно»; Цвет засмеялся опять; он учился любить отца, но как младшего; болтал ногами и обо всём; Гель-Грин ему нравился; место, полное открытий и запахов. Свет же ел молча; он был неприхотлив; как все первые дети; к тому же рос первые годы у Рафаэлей; мир казался ему книгой, которую нужно перевести на свой язык; а отец в ней — примечания; можно не читать, но многое объясняет. Сам Стефан не заметил вкуса; натянул свитер потеплее и увидел на дне сумки куртку; услышал голос мамы; её руки; улыбку; задохнулся; и вообразил голоса Жан-Жюля, Расмуса: «о, почти как мы»; и застегнул стремительно, будто что-то порвал; не надену; не моё; надел уже потяжелевшее, отсыревшее пальто; оно пахло ночью, солью, пылью, слабостью; и в дверь застучали; Расмус в своих черных кожаных штанах; худой, длинноногий; рыцарь Розы; и Жан-Жюль; он нестерпимо нравился Стефану; как похожий; если в Расмусе была сила, что остро заточенный нож, оттого было страшно — не оправдать доверия, ожиданий, больших надежд, то Жан-Жюль улыбался твоим шуткам и говорил — как вел за руку; а не скакал через темы и камни; напоминал себя — молодого и нашедшего в жизни прекрасное; но это прекрасное может раздавить: не по размеру…

Цвет опять взял медведя; Свет — учебники и пенал; они вышли на землю, и опять полетел снег. «Почему он соленый? — спросил Стефан у Жан-Жюля, — ведь, по школе, соль не испаряется…» тот пожал плечами: «есть вещи, которых не угадать: почему в одних горах есть золото, а в других — нет; и корабли затонувшие; и любовь…» «физика — не любовь…» «вы еще про смысл жизни поговорите!» — подошел Расмус; он нес Цвета на шее, оттого вынужден был постоянно отвлекаться — на все интересные булыжники, пучки водорослей, вынесенных в бурю, ракушки со сколотыми краями; карманы и его, и Цвета уже были набиты под завязку; Свет же шел тихо, прислушиваясь ко всем звукам: прибою, словам, стуку сердца, крикам птиц, ударам и грохоту машин из порта; подволакивая ноги — он чуть косолапил, как и Стефан; походка внимательных и задумчивых; не сознающих себя красивыми; Жан-Жюль засмеялся в ответ, как на анекдот про альпинистов; «ну, ладно, я направо, детей отведу; а вы посмотрите порт; в обед встретимся у Лютеции», — и взял Света за руку; тот удивился и посмотрел вверх на него, как на небо, с которого падал снег; Расмус спустил Цвета; Стефан попытался поцеловать детей — Свет отвернул щеку, и Стефан вздохнул; будь дома, мама помирила бы их; сам он не умел с ними общаться; и Расмус повел его в порт.

— Начальник порта, — повторил Стефан, — звучит гордо; почти как человек…

— Ага, — ответил Расмус, — видели бы вы этот порт — три сваи и огромная лужа.

«Сначала ничего не видно — особенного; ни величия; ни моря; просто огромная серая вода, гладкая, как атлас для подкладки шикарного пальто; весь берег изрыт бульдозерами, как изгрызен; почва твердая; вечная; горная; груды щебня, привезенного песка, расколотых в мелкое камней; среди всего этого стоит Расмус Роулинг и матерится: не хватает машин, подвоз материалов вечно задерживается из-за погоды; странное место для порта…» — Стефан подумал и убрал; стало смешно, словно книжку с картинками смотрел, и там у кого-то мохнатые брови, и в них брусника растет; он сидел за стойкой и писал в блокнот — синяя клетка; пружины; корабль в сто парусов на обложке; он всегда пользовался блокнотами для очерков, никогда диктофоном; Жан-Жюль пришел минуту назад, они с Расмусом сели за постоянный свой столик — у окна; а Стефана послали за заказом; «три кофе, пожалуйста: один по-венски, один с вишневым ликером и капучино».

— Это ты — журналист? — спросил бармен вдруг; у стойки сидело еще несколько человек — видно, рабочих; все в куртках и пахли солью и табаком; кто-то пил кофе, кто-то чай; спиртного днем не подавали; это сказал Расмус; он только и делал, что говорил; а Стефан записывал, и Расмуса это смешило, он пытался разобраться в каракулях: у Стефана с первого класса был странный почерк — как восточная вязь — длинные хвосты и неправильные соединения; только Капелька его читала; Река писал еще хуже — придуманным ими с детства шифром, превратившимся в привычку. Когда Стефан зарисовал примерно буровую вышку, записал последние данные о породах: «это лучше к Анри-Полю; он завтра из леса вернется с бригадой; и будут уже новые замеры», Расмус объявил по радио перерыв; и они пошли в кафе — легкая конструкция из дерева, на сваях из сосны, еще пахла свежим; пронзительно, как после дождя; «Счастливчик Джек» — прочитал Стефан и опять записал; ему казалось, что он не пишет, как раньше, а рисует; «это так хозяина зовут?» «нет, его любимого моряка — Джека Обри; какой-то английский капитан, воевал с Наполеоном; книжка Патрика О’Брайана». Стефан расстроился: Наполеон был одним из его кумиров; Черчилль, Честертон, Чосер и Наполеон. Подниматься нужно было по легкой лестнице, винтовой, из металла; наверху была декоративная башенка — дозорная; стекла на дверях разноцветные; внутри неожиданно тепло, маленькие столики на троих — идеальная компания; стойка из той же корабельной сосны; Стефан сел рядом на высокий металлический стул и почувствовал запах смолы; здешний воздух так был полон запахов, что хотелось набрать его в бутылки, не флаконы, а такие большие, квадратные, из-под виски; дарить друзьям на Рождество; пахло солью; рыбой; ветром; землей; влагой; зал был полон; на стенах висели корабли, все — английские парусники времен Наполеоновских войн: «Каллоден», «Голиаф», «Зэлэ», «Орион», «Одасье», «Тезей», «Вангард», «Минотавр», «Беллерофонт», «Дефанс», «Мажестье», «Леандр», «Мютин», «Александр», «Суифтшюр»; и над стойкой, в самой большой и красивой раме, с резьбой и позолотой, — «Сюрприз». Видимо, того самого Джека Обри.

— Так ты журналист? — повторил бармен; был он ог-ромный, будто по ночам перекидывается в вервольфа; темноволосый и молодой, загорелый до грубого; в рубашке из байки в синюю, зеленую и белую клетку; с северным акцентом; вытирал руки таким же полотенцем; и все скатерти и салфетки на столах были той же расцветки. — Расмус о тебе очень беспокоился; сказал, что ты, кажись, столичная штучка; и можешь нос задрать…

— Ну, и я задираю нос? Я уже полчаса жду кофе, чтобы оттаранить его не абы кому, а начальнику порта, мэру и лучшему журналисту округи, потому как пока других нет и сравнивать не с кем, — и о жалобной книге даже не заикнулся!

Бармен засмеялся; смех у него был густой, как повидло; рабочие начали оглядываться, и Стефан почувствовал себя в центре мира; залился краской и чиркнул в блокноте загогулину, побег плюща; «он мне нравится, Расмус!» — проревел бармен, Расмус махнул ему из-за стола; на салфетках они что-то чертили с Жан-Жюлем; «вот твой кофе; меня зовут Тонин, как сахалинский маяк; главное блюдо сегодня — пирог с грибами»; и Стефан двинулся сквозь толпу с горячими чашками; «это хорошо, что ты понравился Тонину, — встретил его Расмус, — он у нас как лакмусовая бумага; оценивает до шнурков на ботинках; еще у него бывают видения; всерьез; он необыкновенный — жил десять лет в тайге; охотился на бурых медведей; наизусть знает биографии всех английских капитанов; готовит, правда, ужасно»; Жан-Жюль прыснул в чашку; «да ладно, всё равно все едят; ты можешь и ужинать здесь, если захочешь, и взять еду с собой; «Джек» работает с шести утра до двух ночи»; капучино заказал Жан-Жюль, с вишневым ликером — Расмус, кофе по-венски любил Стефан; но здешнее кофе по-венски выглядело так, будто его готовили в котелке на костре, а шоколад настрогали охотничьим ножом.

— Как Свет и Цвет; никого не замучили? — Жан-Жюль мотнул головой; по дороге он увидел, как один из бульдозеров ушел под воду; парня еле спасли из холодной воды; просто поехала насыпь для железной дороги; и теперь нужно было вытаскивать тягачом этот бульдозер; удалять насыпь; всё время что-то случалось. Подошел единственный официант — подросток, который еще не имел права на вождение грузового транспорта; тонкий, высокий, стройный, как модель, — рабочие дразнили его переодетой девочкой; глаза яркие, как пламя; он сбежал из детского дома в Гель-Грин; упросил Антуана довезти, согласен был на любую работу; а в кафе ему нравилось; он любил разговоры, смех, готовить кофе; и клетчатую одежду; ему казалось, что море и мир — это одно. В меню была куча рыбы, каких-то ракушек, морской капусты; тушеные овощи и пельмени; цена шла в трех валютах; и еще был пункт — «в счет зарплаты»; Стефан заказал себе пирог с грибами; оказалось, круглый, закрытый, очень горячий; внутри еще курица и лук; и Тонин был прав — единственное съедобное блюдо; пришлось делиться с Жан-Жюлем и Расмусом, заказавшими рыбу в желе; холодную и клубничную…

После «Джека Обри» они пошли в мэрию; одноэтажное здание, тоже на сваях; тоже сосна; «сейчас Лютеция покажет тебе план города; можешь отксерокопировать его» «а кто такая Лютеция?» «Лютеция Жаннере-Гри — главный архитектор Гель-Грина; и… — Расмус посмотрел на Стефана строго, как воспитатель, — моя девушка… Поймаю за шашнями — убью обоих» «Его любимая опера — “Кармен”, — сказал Жан-Жюль. — Он преувеличивает: Лютеция даже не знает, что она ему нравится; она думает, у него только работа и маяк…» «Маяк?» — но они уже вошли по легкой лесенке, дрожавшей под ногами, как веревочная; внутри тоже пахло деревом и солью; и Стефан понял, что и сам уже так пахнет; будто изменилась кровь; вся химия; сверхъестественное: соленый снег, люди — ясновидящие; его сын, бармен Тонин; леса вокруг, как первобытные; играла настоящая виниловая старая пластинка — Франко Корелли; ария Каравадосси из первого акта «Тоски»; от стола оторвала взгляд и вправду восхитительно красивая девушка: смуглая; волосы цвета красного дерева — некрашеные, настоящие, струями, как в мультфильмах Диснея, до пояса; яркие брови, ресницы, губы; только розы ей не хватало в зубах; в них она держала карандаш; и еще один — за ухом; была в джинсах и темном толстом свитере; в сапогах под колено без каблуков.

— Здравствуй, Лютеция, ты хоть обедала? — спросил Жан-Жюль; на ватмане стояла коробочка из-под йогурта; Расмус смотрел в пол, будто потерял там страшно нужное, — знакомься, это наш журналист, Стефан ван Марвес; ему нужен план города. И вообще — поболтайте; а мы почешем; у нас насыпь съехала, — девушка кивнула непонятно на какой из пунктов — про обед или про Стефана; даже карандаш из зубов не вытащила, подумал Стефан, — не любит говорить или не любит отвлекаться.

— Насыпь — это интересно, — сказал Стефан; парни ему нравились в деле больше девушек; да и план города ему представлялся вещью, которая не убежит, как редкая книга.

— Нам нужно рассказать о плане города срочно, в «Таймс» и в «Монд»; они ждут уже месяц; и для ТВ всех мыслимых; к тому же это не так скучно, как думаешь, — план нового города; а скучно — это насыпь; мы с ней дня три провозимся, еще напишешь репортаж, — и Стефан просидел с Лютецией до вечера; он думал — влюбится; но она пахла сандалом, иланг-илангом и черной смородиной; «“Emotion” от Laura Biagiotti? — спросил Стефан, — у меня мама его покупала весной; в депрессию; говорила, повышает уровень счастья, как сахар»; так они стали приятелями; в углу на столике стоял еще один «тефаль», пили чай — «Ахмад» с бергамотом; Лютеция любила запахи; с собой в Гель-Грин она привезла только ватман, карандаши, немного одежды, любимую кружку и аромалампу; и только когда за окнами стемнело, они заахали, свернули чертежи и рисунки, и Стефан проводил её до дома — легкого, деревянного, уже обсаженного кустами рододендрона; и пошел искать свой вагончик. Свет в окнах горел, и Свет готовил что-то на плите; настроили радио — музыкальная станция в стиле ретро; оркестр Гленна Миллера; Цвет играл на полу в пиратов; кубики изображали вражеские корабли, а фрегат «Секрет» палил изо всех своих пушек; красное дерево, паруса из китайского шелка — ручная работа; одна из последних слабостей дяди; пахло теплом и уютом; «о, папа пришел!» — и Цвет направил на него пушки левого борта; Свет налил чаю; «как вам день?»; Цвет пустился в описания драки с каким-то Ежи; а Свет молчал; глаза у него слипались; «вы ели что-нибудь?» «да, нас в детском садике покормили и с собой пирога дали»; Стефан узнал грибной пирог из «Счастливчика Джека»; они попили чаю и легли спать; мальчики и оранжевый медведь на кровати; Стефан на полу…

Сначала Стефану снилось немного моря; потом сон ус-кользнул, словно чужой; и стал сниться дом в городе: мама, портьеры с бахромой, рыжая кошка; Стефан у себя в комнате, где всё еще висят плакаты «Мулен Ружа» База Лурмана; на французском, английском и русском; а потом раздался крик — и он вынырнул из сна, как из ванны; Свет сидел на постели, подушка свалилась на пол, к Стефану; Цвет плачет и обнимает брата; «не бойся, Свет, я с тобой…»; словно что-то давно происходит; кто-то болен, а Стефан занят и не знает; а все думают — ему всё равно.

— Что случилось? — спросил он, нащупал лампу, которую они привезли из дома, включил свет; оранжевый шар на вьющейся стеклянной ножке, три уровня яркости. — Свет, плохой сон?

Свет замотал головой; лоб у него был мокрый; и волосы — у ушей они длиннее, почти бачки — тоже мокрые. Стефан выпутался из своего одеяла, сел на кровать, обнял сыновей вместе с мишкой.

— Ну что случилось, скажи?

Свет молчал, словно не помнил; Стефан тоже умолк и просто сидел так с ними; теплыми и маленькими. Цвет заснул; Стефан уложил его осторожно к стене; нашел в шкафу апельсиновый сок и налил Свету полный стакан; тот выпил и лег на край поднятой подушки; поморгал немного на лампу, как котенок, золотящимися глазами; и тоже задремал. Стефан посидел на краю, подождал, пока он не задышит глубоко; на часах была половина четвертого; тела не чувствовалось, как после сильной боли. Он выключил лампу и лег на пол; слушал, как дышат дети; потом встал, включил на самый тусклый режим лампу и снова посмотрел на время: было пять. Он опустился обратно на постель и просто сидел; перебирал мысли; как вещи; увидел, как светлеет; бледно-бледно; перламутрово; отодвинул штору — опять снег…

Белый-белый; бархатный; он покрыл землю Гель-Грина; как нечаянно заснувшую девушку пледом; «я думал, у вас весна», — сказал Стефан днем Жан-Жюлю; они шли вместе между легкими, как кружево, домиками, вагончиками, превратившимися под снегом в загадочные избушки эльфов, гномов; Томас Кинкейд такой; вели мальчиков в детсад; один из домиков, с детской площадкой; той самой, которую видел Стефан в ночь приезда; Цвет побежал к другим детям, лепившим снежную бабу; они приветствовали его индейским кличем и закидали снежками; Свет побрел к площадке, как еще чужой, медленно, подволакивая ноги, — и Стефан впервые посмотрел ему вслед, увидел: Свет шел, как Река; и как Жан-Жюль; красиво и неуверенно; словно знал, что ему смотрят вслед; Стефан испуганно обернулся на Жан-Жюля; «что?» «ты говоришь: у вас… ты еще не чувствуешь себя гель-гриновцем…» Стефан спрятал нос в сырой соленый воротник; «я написал материал про план города; кому его нужно показывать?» «про город — мне; про порт — Расмусу; про другие работы — раскопки, пласты, лес — Анри-Полю» «а где он?» «в горах; с бригадой; ищут остатки пропавших цивилизаций; ну и полезные ископаемые от случая к случаю», — и засмеялся; толкнул Стефана в бок, показал на снег; «покидаемся?» — и Стефан не успел сообразить, о чем это он, как снежок влетел ему в лоб…

Мокрые, они ввалились в мэрию; Лютеция подняла темные глаза от чертежа: «о бог мой», вытаращила, как в мультиках; поставила сразу чайник; вытащила из ящика стола гречишный мед; он пах, как она, — ночью, травой; Жан-Жюль разулся, поставил ноги в синих с Пиноккио носочках на батарею; закурил — суперлегкие; стал читать статью, медленно шевеля губами, словно заучивая наизусть; Стефан молча балдел — Жан-Жюль нравился ему, как вещь на витрине. «Хорошо», — и перекинул Лютеции через стол для уточнений; она почиркала термины карандашом, вынутым из-за уха; налила всем чаю и вернулась к работе. Так застал их Расмус, мокрый, заснеженный, волосы в сосульки: Стефан исправляет старательно, язык набок; Лютеция чертит; в черном свитере, волосы темные в пучок; элегантная, как роза; Жан-Жюль греется у батареи с сигаретой.

— Ничего себе! Я там в порту по уши в грязи, вытаскиваю чуть ли не зубами трактора из моря; думаю, где мэр — поддержать морально; где журналист — описать всё в пестрых красках; а они сидят у самой красивой девушки города в тепле и уюте, попивают чай, покуривают свои суперлегкие; паршивцы; я тоже хочу чаю! — и тоже скинул сапоги, высокие, тонкие, из черной кожи, скрипящие при ходьбе, как старая дверь; закатал штаны и поставил ноги на батарею, потеснив жан-жюлевские; его носки были совсем безумными — полосатые, черно-красно-желтые, под колено, почти гольфы, и вязаные; «бабушка с Антуаном присылает», — пояснил он, набивая трубку; Стефан представил себе бабушку Расмуса — такую же худую, с узким и выразительным лицом; с богатым прошлым; до сих пор красное нижнее белье — и сжал губы; смеяться хотелось, как в туалет. Но Лютецию произошедшее не шокировало ничуть; она налила чаю с бергамотом и медом в третью чашку — все они были из синего стекла — и вернулась к работе.

— Как дети? — начал светский разговор Расмус. — Не жалуются?

— На что?

— На воспитательницу…

Жан-Жюль опять прыснул в чашку; как чихнул; обрызгал себя и Стефана; извинился; видимо, шутка была для посвященных. Стефан опять почувствовал себя чужим; никому не нужным; странным и невысоким; он поставил свой чай на столик и сказал: «нет; я не разговаривал с ними никогда»; и стал смотреть в пол, деревянный, некрашеный, со следами грязных ботинок; кто здесь убирает? неужели стройная, как экзотичная статуэтка, Лютеция; набирает полное ведро воды, шлепает тряпку на швабру из этой же сосны…

— Ты что надулся, ван Марвес; я не хотел тебя обидеть; просто воспитательница в детском саду — моя младшая сестра; девочка с причудами; потому и спросил; а ты сразу в бутылек лезть, как сувенирный кораблик, — Расмус поставил свою чашку рядом, надел аккуратно сапоги; штаны он вправлял внутрь; оттого казалось, что сапоги и штаны — целое; длинные черные ноги, — спасибо, Лютеция; прости, что очередной раз вваливаемся к тебе, ведем себя как мужланы без высшего образования; а ты, обида, пойдешь со мной, на бульдозер посмотришь; и вообще — творческие планы на будущее…

Лютеция коснулась на прощание его руки, легко, как птица; «хорошо написано; правда это будет самый прекрасный город на свете?»; и весь оставшийся день он провел с Расмусом; человеком-ножом; средние века; века рыцарства; смотрел на море; к обеду опять пошел снег; полетел с моря в лицо, мешал смотреть; бульдозер втащили на насыпь, превратившуюся в месиво. «Непогода», — сказал в обед Тонин; пирог с брусникой — из лесов вокруг; печенные с сахаром яблоки, куриная отбивная; два кофе, с вишневым ликером и по-венски, — шоколад теперь словно нарубили топором; «он знает», — сказал Расмус и объявил в порту штормовое предупреждение, конец работ; позвонил по черному сотовому величиной с кусок пирога брусничного Жан-Жюлю; «здесь есть связь?» — у него значок связи всегда был перечеркнут; «да когда как: хотят — работают, не хотят — не работают; только у Анри-Поля всегда всё хорошо; его Гель-Грин любит; и еще иногда слышатся чьи-то чужие разговоры — на всех языках; даже совсем странные — будто из прошлого века; первые телефоны; как патефоны; приглашают друг друга в оперу… на что, правда, не слышно…» Стефан так и не понял: шутил Расмус или рассказывал историю; «пойдем лучше заберем твоих детей; и засядете дома с чаем, как весь Гель-Грин; и еще — заберем из садика кроватки; Тонин сказал, что сделал их и оставил там» «Тонин?» «Да; он делает здесь все, что из дерева; первый плотник на деревне; весь поселок строил»… Они шли сквозь снег, густой уже, как ткань; занавески из тюля на бабушкиной кухне; на детской площадке стояла большая снежная баба: настоящая морковка вместо носа, как на открытках рождественских, и глаза из пуговиц — синяя и красная; на верхнем шаре шляпа из соломки, полная искусственных розочек за лентой; Расмус улыбнулся незнакомо, ласково и одновременно остро — все из-за этих своих скул и губ тонких; постучал в дверь домика. Она открыла дверь и сказала: «о, привет; опять штормовое предупреждение; или это я что-нибудь натворила?» — и Стефан понял, что ни о чем не думает; Расмус вошел; он следом; комната с камином, ковер пушистый на полу, белый, в разбросанных игрушках: медведи, зайцы, собаки с разноцветными ушами и лапами, юлы, кубики, пазлы — иезуитская «Деи Глория», классическая бригантина, конструкторы, пара кукол с длинными волосами, в платьях из шелка со шлейфами и кружевами; в камине трещал настоящий огонь, рядом на полу лежали аккуратно в башенке дрова; одно огромное кресло, тоже белое, как та снежная баба; в нём — книги и коробка конфет; фантики тоже повсюду; и книги — большие, с картинками, и маленькие, со стихами; и много-много картин — кто-то баловался акварелью. Посреди всего стояла эта девушка — она была как зима; наступившая в жизни Стефана, Гель-Грина; хрустальный бокал; маленькая, тонкая, хрупкая; в белом свитере и белых велюровых бриджах; босиком; накрашенные ноготки, как у белки, — крошечные; в серебристый; тонкое-тонкое, словно карандашом рисованное лицо; серые глаза с орех; и много-много волос — целая шапка; белокурых, с золотом, до узеньких плеч. Это была сестра Расмуса — Гилти; они были совсем не похожи; как Свет и Цвет. У камина сидел и читал Свет; ноги лотосом; своего Набокова; «Дар»; Цвет буйствовал с игрушками: плюшевые изображали солдатиков своей стороны, а пластмассовые — враждебной.

— Всех остальных уже забрали, — сказала она, переминаясь с пальцев на пятку, словно готовясь к сложному па. — Тонин поставил кровати в кухне; только в его вагончик они не влезут: Тон их на вырост делал; лет где-то до двадцати включительно…

— Очень смешно; Стефан, это Гилти, моя сестра и воспитательница ваших детей; не поверите, но у неё на самом деле высшее педагогическое, начальные классы, — и Расмус подхватил на плечи Цвета, примчавшегося в восторге узнавания: дядя, у которого карманы полны ключей и ракушек.

— У меня в детстве была книжка скандинавских сказок; там так одну великаншу звали — Гилти, — отомстил Стефан за «его»; вокруг была комната, игрушки, дерево, за окном хлестал ледяной соленый дождь и ветер рвал с корнями корабельные сосны — на мачты, по приказу моря; Расмус говорил что-то еще — Цвету, похожему на стопку гладиолусов; но всё как сквозь воду — Стефан стоял и смотрел, как она улыбается; еле-еле; так начинает падать снег; «я тебя знаю сто лет; помнишь? Бузинная Матушка благословила нас в весну, а осенью тебя заколдовали в лебедя; и я шла сквозь миры и болота, искала тебя; помнишь? я сплела тебе рубашку из ивовых прутьев, и ты опять стал маленьким юношей с серыми глазами и с крылом вместо левой руки; помнишь? мы были с тобой сто лет; и умерли в один день, в один час, на большой постели из атласа; и розы разрослись из палисадника в большой сад вокруг нашего дома; и никому не добраться до наших могил; помнишь?» — вот такая это была улыбка — сказка в сто томов; она летала вокруг лица Стефана, как стая белых бабочек; и пахло стеклянным, прозрачным, жасмином и прохладой, как возле ручья.

— Очень смешно, — передразнила она Расмуса — точь-в-точь, словно отразилась в зеркале; Расмус обернулся и нахмурился, и Стефан подумал — вот она, обратная сторона Луны; Расмус чертовски боится своей сестры, что она что-нибудь выкинет; знакомый страх; для своей семьи он то же самое; словно постоянно за тобой подглядывают. За окном всё темнело и темнело, словно Гель-Грин неродившийся накрывали куполом; «надо быстрее идти», — сказал Расмус; а она всё стояла и раскачивалась на ступнях, с носочков на пятки, и Стефана завораживали эти движения, как серебряный маятник; они были белые и тонкие, эти ступни, невероятно гибкие, словно ива; потом спросила: «вы их сейчас заберете или после шторма?» «Что?» — отозвался Стефан, как из сна про туман.

— Кроватки вы сейчас заберете? после шторма лучше; вдруг попадете под дождь, а они и вправду тяжелые; Расмусу-то что, он обожает испытания; а вы хрупкий… как… я, — и улыбнулась, словно поняла, какую власть приобрела над бледным юношей с серыми глазами; как сивилла, предсказывающая будущее неуверенному императору; паутина слов и запахов; заглянула в душу, как за портьеру, — но сходите, посмотрите, они из сосны; еще пахнут; Тонин делал их всю ночь; очень хотел, чтобы понравилось… — Стефан покраснел и прошел на кухню, в стеклянную дверь, где виднелась плита. Там тоже всё было белое-белое, словно зимой равнина; ковер на полу; «это потому что она любит ходить босиком», — и ему захотелось прикоснуться к этим ступням, похожим на иву; болезненно в желудке и сердце; будто гриппом заболел; на столе стояли искусственные бело-серебристые цветы, посуда тоже вся белая, французская, для микроволновки; и пахло сладко-сладко; «ты пекла пирожные?» — спросил Расмус сзади, принюхиваясь, как кот; Цвет выворачивал ему карманы, свесившись с плеч вниз головой; «если бы ты знал, ван Марвес, её пирожные — восьмое чудо света: белые крем и сливки с орехами, шоколадная нуга, розовое пралине; средневековая алхимия; она печет потрясающе; но только раз в год; точный день установить не удалось, как и причины, к этому побуждающие; может, Фрейд, а может, циклон… шучу!» — он увернулся от белого плюшевого медведя с голубым бантом.

— Кстати, — произнесла она голосом «секрет» и потянула с полочки сверток; белая атласная бумага для подарков; Стефан такую в детстве у мамы таскал из стола, чтобы рисовать: грифель ложился на неё сочно, как чернила; «что вы», — забормотал Стефан, но она всё улыбалась и улыбалась, белая бабочка летала вокруг, и у него закружилась голова.

— А мне? — проканючил Расмус. — Это несправедливо, я твой старший брат, в конце концов, берег тебя на жизненном пути, когда ты собиралась в постдетсадовском возрасте сорвать кувшинку в озере, где до дна было пять тебя…

— Но всё равно ты меня не любишь, — и она засмеялась тихонько, словно ветер толкнул стеклянные китайские колокольчики; кровати стояли у окна, от них пахло лесом, крепко, как луком, до слез; «да, мы сейчас не упрем»; Расмус потягал одну на вес; «если они у тебя еще день простоят, простишь Стефану?» «Стефану?» — пробуя имя на вкус, словно что-то очень горячее; «приходите завтра», — и опять улыбнулась; Стефан повернулся и обнаружил рядом Света, уже одетого: курточка, капюшон, шарфик; книга в руках, в рюкзаке — альбом для акварели, карандаши, краски и кисти; когда Свет не хотел ни с кем разговаривать, он рисовал; странные картинки; девушек без лица, с длинными волосами, танцующих на огромных ладонях, словно вырастающих из пламени и цветов; маленькая игрушка — стеклянный шар со снегом и домиком-шале внутри; Свету привезли его из Швейцарии бабушка и дедушка; и он раньше даже спал с шариком под подушкой. Стефану он всегда казался кристаллом колдуна; ловцом снов. Он потянул было и Цвета с Расмуса — тоже в куртку; да тот разорался, даже укусил отца за палец; Расмус хохотал, уворачивался, прыгал по мягким медвежатам на полу; и они с Цветом стали играть в Идальго. Стефан стоял и думал — я ничего не умею, не понимаю; а в комнате становилось всё темнее и темнее; Гилти выглянула за окно; «шторм, — напомнила она мальчишкам, — унесет вас в море — и поминай как звали; четыре “Летучих Голландца”». Расмус поцеловал её в нос, покорно подставленный, и вынес Цвета без куртки; и на них упало небо, открывшееся огромной пропастью над головой, страшное, как в полнолуние, серебристо-черное, дышавшее холодом и влагой; Стефан почувствовал воздух, плотный, словно кусок натянутой ткани, мокрый атлас, настолько полный влаги и соли, что хрустел на зубах; соль мгновенно осела на плечи инеем; а море стало совершенно бесцветным, и только клубилось что-то на горизонте, будто армада парусных кораблей.

— Надо быстрее, мне еще до себя добираться, — и Расмус зашагал с Цветом на плечах широко, словно сказочный великан; Стефан еле-еле поспевал за его длинными, как сосны, ногами. Свет тихонько семенил рядом; книга по-прежнему была у него в руках; маленьких и тонких; запястья как из стекла; не пыхтел, не жаловался на быстроту; и Стефан расстроился, что невысокий, несильный, не умеет, не может; «помочь?» — но Свет мотнул головой.

В вагончике было темно; «свет отключили, — сказал Расмус, — не пугайтесь; так всегда во время предупреждения; на улицу не выходите, естественно; свечи в шкафу над плитой»; спустил Цвета, взлохматил макушку и ушел, словно его не было никогда; приснился; Стефан закрыл плотно дверь, раздел мальчиков; в чайнике вода была горячая, будто кто-то согрел и спрятался; Свет распечатал пакет — три круглых пирожных: бисквит, посыпанный кокосовой крошкой, — ежики; внутри — сливочный крем; тертый шоколад и орехи. Попили чаю при свече, за окном громыхало, потом сказал: «спать»; они покорно залезли на кровать. Свет при свете свечи читал своего Набокова, Цвет играл в солдатиков; бугры и складки на одеяле превратились в редуты и окопы; потом заснул с открытым ртом; Стефан правил статью по пометкам Лютеции и Жан-Жюля; иногда в стену ударяло — и вагончик вздрагивал как живой; Свет и Стефан поднимали глаза, смотрели за окно; бил дождь, и по черному стеклу стекала пена. Свет вылез из-под одеяла, сходил в туалет и попросил сока; и Стефан пошел к шкафу, открыл бутылку, сполоснул стакан с прошлой ночи, а когда повернулся, увидел, что Свет стоит у стола и читает с ноутбука его материал.

— Здесь неправильно, — сказал Свет, — вот здесь… — и тронул серебрящийся, как дождливое окно, экран, — «на востоке будут рабочие кварталы». Они будут у самого порта; а на востоке будет вокзал — Бундок, — и глаза его потемнели, а рот приоткрылся, бледно-розовый, узкий, как лезвие; Стефан поставил стакан на стол, сел перед сыном, прикоснулся к его лбу; «заболел»; горячий; взял на руки и отнес в постель; Свет вздохнул, повернулся на бок и заснул через секунду. Стефан посидел рядом еще минут пять, слушая рев моря в нескольких метрах от его нового дома, и подумал: «я не жалею? не жалею?..» — повторяя, словно переводя неточность; потом вернулся к ноутбуку, долго смотрел, сверял; зевнул; выпил сок, исправил «от самого порта, на востоке планируется построить вокзал» и понял, что устал, как смерть; откинул одеяло и завалился прямо в домашних джинсах и свитере…

«Надену утром куртку; пальто промокло невыносимо», — и казалось ему, что он только коснулся лицом подушки, такой желанной, как женщина в средние века; как стук в дверь и голос Жан-Жюля, звонкий, словно он увидел землю.

— Проснись, проснись, Стефан! Анри-Поль вернулся! — Стефан застонал, нашарил носки, сапоги, надел опять, забыв, сырое, тяжелое, как собрание сочинений Диккенса, пальто и вышел из вагончика. Шторм завалил на детской площадке один «грибок», закрутил качели; на песке было полно водорослей и незнакомого цвета камней; ракушек; Цвет уже, вереща, скакал и собирал их; в пижамке и одеяле. В Гель-Грине было одновременно и ясно, и пасмурно; так бывает после долгой ссоры в отношениях, когда люди долго кричали, разбили что-то дорогое, а потом помирились благодаря мудрости одного, благоразумию другого; но еще не привыкли к миру; чувство вины и чуть было не потерянной нежности. Над сопками висел туман, прозрачный у краев, как красивое нижнее белье; открывая розовое и зеленое; небо, несмотря на туман, уходило глубоко ввысь, и казалось, там кто-то летает; Антуан, не пропавший без вести, потому что его ждут… Море было серым, но не как вчера, а серебристым, и огромное количество пены у берега будто кружевные капитанские манжеты. Свет сидел на пороге вагончика в куртке, тоже поверх пижамы; ноги — в смешных шерстяных носках — в лучших традициях Гель-Грина — желтых, с черными носочками и пятками; читал своего Набокова; стеклянный шар лежал у его ног, будто ждал приказаний; «ты в порядке?» — спросил Стефан. Свет поглядел на него удивленно, как на незнакомца, огромными глазами, и Стефан увидел, что они цвета вчерашнего неба. Жан-Жюль уже тянул его за рукав; «о боже, Стефан, у тебя пальто насквозь мокрое; через пару дней пойдет плесенью; хочешь, Антуан привезет тебе куртку…» — а сам совсем не здесь, не со Стефаном, маленьким юношей; вперед, вперед, словно у кого-то день рождения или он узрел чудо; и боится, что не поверят; пока там еще следы на траве… Доски-тротуары не скрипели, даже не прогибались под Жан-Жюлем, так быстро он бежал, летел, будто одуванчик; Стефан не поспевал следом; с недосыпа кружилась голова; и все эти перепады давления; хотелось есть; пересохло горло; а Жан-Жюль бежал, так отчаянно, как подросток или от чего-то страшного — от лавины или обвала камней; Стефану даже передался этот ужас — он оглядывался, нет ли там чего сзади; и возле порта, у самых голых свай, они врезались в толпу рабочих; Стефан подумал, что никогда не поедет с Жан-Жюлем на машине; на здоровом булыжнике поодаль сидел Расмус, куривший трубку.

— О, привет, ван Марвес, — протянул руку, — не выспался, не просох, бедняга, — пожал и выпустил дым. — Что-то случилось?

— А где Анри-Поль? — Жан-Жюль раскраснелся от бега, выкрикнул, будто своя жизнь для него уже потеряла смысл.

— Анри-Поль? — переспросил Расмус, будто время. — Ты что, Жан-Жюль? У вас дома; моется, ест, курит; где ему еще быть? — Жан-Жюль посмотрел на него дико, как зверь, потом остановился, прикоснулся ко лбу, засмеялся тихо, «о боже, прости, Расмус»; и побежал обратно по деревянным тротуарам. — Садись, Марвес, раз никуда не торопишься больше; табаку?.. а, ты ж не куришь… — и продолжил дальше слушать спор рабочих со стороны, как на сцене. Оказывается, во время шторма снесло все наметки из дерева для верфей; теперь решают — делать их по-старому или вообще убрать из порта и сделать в реке Лилиан: туда не доходит шторм; и лес для деталей рядом…

— А твое решающее слово?

— Как начальника порта? Мне кажется, я приношу порту одни несчастья. Уже полгода, а дальше наметок и свай я не продвинулся; сезон весны здесь — не любовь, а штормы и снег; в прошлый раз унесло в открытое море кран стоимостью миллион евро… Скоро меня, глядишь, окрестят Ионой и отправят следом… — он докурил и спрятал трубку в карман куртки, уткнул острый подбородок в воротник, но несчастным не выглядел; скоро рабочие подошли, сели на песок рядом; верфи решено было передвинуть к реке Лилиан — так просто, голосованием рабочих, будто этот город игрушечный. — Есть хочешь?.. конечно, тебя, беднягу, выдернули, небось, из постели, века невинности; ребята, это Стефан ван Марвес, наш журналист; он будет к вам приставать с вопросами и фотоаппаратом, но вы не пугайтесь — говорите, что думаете, даже обо мне, разрешаю, Дэвис, — и широкой толпой, растянувшись по тротуарам, они пошли к «Счастливчику Джеку»; табачный дым там стоял как пороховой после битвы с Наполеоном; все обсуждали шторм, у кого что пострадало; Расмус сел, как обычно, у окна, теперь Стефан догадался почему — оно выходило на домик Лютеции; «возьмешь мне кофе, а? и спроси, что сегодня съедобно; ты Тонину нравишься»; а когда вернулся, увидел, что за столиком их трое — Жан-Жюль и еще какой-то парень, высокий, темноволосый, с носом как бушприт; в красном свитере и сине-лиловых джинсах; «привет», — сказал неуверенно Стефан; кофе жгло пальцы, а незнакомый парень сидел на его месте и не думал двигаться; еле обернулся на приветствие и сквозь трубку в зубах кинул: «капучино и черный с лимоном».

— Я не официант, — сказал Стефан отчетливо, что обернулись соседи, — кофе сука горячий, сейчас пролью; прямо на голову…

— Ты что, Анри-Поль, это же Стефан, наш журналист, — Жан-Жюль покраснел, как вечернее небо, и вскочил со скамьи, выхватил у Стефана чашки; незнакомец наконец обернулся — оказался ярким, как фламандский натюрморт: темные брови, губы вишневые, глаза темно-карие, шоколад горький с апельсином; и густые, черные, бархатные, поглощающие свет солнца ресницы; словно комната в старинном замке — богато убранная, с мебелью красного дерева, вышитыми золотом гобеленами, и в глубине мерцает камин; тоже густо покраснел и вытащил трубку изо рта, встал неловко, задрожали чашки; «совсем не похожи, — подумал Стефан, — как Свет и Цвет; где истина?»; а парень протянул ему руку, как мост, через стол; «простите меня, ради бога, просто вы такой маленький, тонкий, я подумал — Альберт, садитесь, пожалуйста»; и Стефан сел рядом.

— Всё начальство собралось, — зевнул Расмус, — только Рири Тулуза не хватает, — «это наш второй геолог, — объяснил Жан-Жюль, — он сейчас в экспедиции, он тоже очень классный; они с Анри-Полем учились вместе — и в школе, и в университете; здесь все братья»; да, здесь все братья, повторил про себя Стефан и подумал — что-то изменилось, Расмуса словно поменяли; пришли чужие, нашептали в ухо; он выглядел усталым, будто всю ночь смотрел телевизор. Подошел Альберт — вербная веточка; принял заказ на два кофе, четыре пирога с капустой и брусникой; четыре яичницы с беконом и перцем; салат из кальмаров — Расмусу, из морской капусты — Стефану; за соседними столиками поворачивались, орали: «Здравствуйте, Анри-Поль, вернулись? как горы?» — и Анри-Поль улыбался и отвечал: «стоят…»; подходили к столику, пахли рыбой, жали ему руку жесткими, как жесть, ладонями; стоял шум и гам; Расмус задремал, опершись на окно, сполз лбом по запотевшему стеклу.

— Расмус…

— А-а, — он подскочил, побледневший, и Стефан подумал — а что снится Расмусу, начальнику порта, средневековому рыцарю, — сражения со святой Жанной или же пустая вода; «тебя Луи спрашивает»; Луи — бригадир, огромная роба, в соли, как в блестках; кирзачи; Расмус завернул пирог в салфетку, ушел; «что с ним?» «маяк чинил» «маяк?..»; дежавю; Жан-Жюль улыбнулся; капучинные усы.

— Когда у Расмуса депрессия, он уходит и чинит маяк… Ты не знал про маяк? Это же герб Гель-Грина — старый маяк на каменистой косе у сопок… Расскажи, Анри-Поль, — Жан-Жюль выглядел как фокусник.

— Вас, наверное, сразу работой закидали, — трубка перестала выглядеть невежливостью, потому что Анри-Поль курил всегда, как старые моряки с черными от моря руками, — даже на экскурсию не сводили. Мы когда летели на вертолете, искали место для порта — на карте вычисленное, первое, что заметили, — маяк. Он не просто старый — он древний; остался от другой цивилизации; Древний Рим или викинги, век второй предположительно. Из камня, серого, белого; замыкает бухту с севера. Механизм сломан безнадежно, половина деталей отсутствует — и непонятно, как должна выглядеть; но Расмус азартен — хочет его починить, говорит, что Гель-Грин начнется только тогда, когда загорится этот маяк, позовет корабли со дна моря…

— Жуть, — Стефан стряхнул мурашки, — и в это верят?

— Как знать, — сказал Анри-Поль и выдохнул дым, тоже пахнущий деревом, и глаза его таинственно мерцали сквозь этот дым, как елка рождественская в темной гостиной, — но сходить посмотреть всё-таки стоит…

И улыбнулся; как Гилти; словно знал Стефана в прошлой жизни; и Стефан опять очутился на изломе миров; Анри-Поль сидел за столом, и курил, и вырастал до размеров горы; Гель-Грин вставал за его спиной как войско; а потом пришел Расмус, мокрый от моря, прокричал: «ван Марвес, за мной, сенсация для первых полос!» — и увел в туман, опустившийся на воду; на реку Лилиан; Стефан стоял и дышал соснами — настоящие корабельные, в каждой из них — грот-мачта как призвание; рабочие перевозили доски и конструкции для верфей. «В Гель-Грине будут строить корабли» называлась статья; назавтра приехали американцы с камерами; Жан-Жюль шага им не разрешил ступить без Стефана; «у нас есть свой журналист, все вопросы к нему и все вопросы только от него»; и Стефан думал — я капитан, про маяк и про Гилти… Среди дней, пока снимали фильм, он увидел её в «Счастливчике Джеке», она тоже увидела, помахала рукой; вспыхнул, как костер с сухим топливом, оглянулся — не увидел ли кто; захотелось унести приветствие, как щенка подобранного, на груди; спрятать и жить, никому не рассказывать; оказалось, она иногда помогает Альберту, в дни выходных, когда все рабочие идут пить в «Счастливчика Джека»; в клетчатом сине-зелено-белом фартуке она была похожа на переодетую принцессу; разносила пиво, квас, пироги, вытирала столы, слушала шутки «как там мой сын, Гилти?» — «весь в отца»; но никто не обижал её, как боялся Стефан, зажавшись в углу с Жан-Жюлем и кофе по-венски, готовый вскочить при первом же махе ресниц; сестра Расмуса Роулинга, передавали через плечо новичкам, воспитательница; «она еще иногда торты печет, когда у кого-то из рабочих день рождения», — сказал Жан-Жюль и подмигнул, прочитал всё на лице Стефана, удлиненном, как перо; «она красивая», — пробормотал Стефан и уткнулся в свой блокнот; «ничего», — согласился Жан-Жюль и опять улыбнулся, будто вспомнив что-то смешное не отсюда; из глубины…

До трех ночи американцы монтировали фильм; шумно спрашивали совета, пили кофе в каких-то невообразимых количествах, и Стефан пошел домой по самой кромке берега, чтобы рассеять головную боль. Ночь была туманная, такая здесь весна — сезон туманов, густая, темная, как в средневековом городе, Венеции или Праге; даже пахло приглушенно духами — сливой, жасмином; сквозь соль; Стефан закрывал порой глаза и представлял себя в бальной зале; море шелестело, как шлейф; и звякали стеклянным ксилофоном в прибое льдинки. По краю деревянных тротуаров тянулись фонари — маленькие, тусклые от тумана, расплывающиеся, словно от близорукого взгляда, очки забыл в книжном; и Стефан подумал — до чего странное, волшебное место… И вспомнил про маяк. На севере бухты; дома спят Свет и Цвет, заняв всю кровать; у Света под подушкой — шар; у Цвета — камни; а он уже и забыл, как надо спать нормально; его удел — два пледа; и побрел, слушая шелест и звон. Море светилось в темноте, над светом стелился туман, тонкий, белый, как пелерина; и Стефану показалось, что за ним и вправду наблюдает какая-то огромная прекрасная вселенская женщина; одетая как на бал, горничные её — звезды и рыбы; шел и улыбался, спотыкался об камушки, собирал необычные в карман — для Цвета; и внезапно вышел прямо на косу, прямо на маяк…

Он был высокий и широкий, юноша подумал — там когда-то был целый дом; с очагом и собакой; подошел ближе, как к святыне; под ногой стрельнул камушек; море здесь было совсем рядом — глубокое, дышало и рассказывало; Стефан опять вспомнил о Трэвисе, которым его пугала мама в детстве: «не будешь спать — придет Трэвис и утащит тебя в пучину»; повелитель морей, хотя в их огромном городе не было даже крупной реки; сказал Капельке, когда вредничала, а она спросила: «кто такой Трэвис?»; только Река понял, о чём он: «хозяин морей, а?» — уже путешествовал по миру; услышал где-то у моря; взрослый, незнакомый, красивый, с походкой как на корабле; и Капелька повисла на нём — «расскажи», хотя Стефан знал не хуже; «Трэвис, я не сплю», — и прикоснулся к маяку. Камень был теплым, как батарея центрального отопления, и бархатисто-шероховатым, как шляпка гриба. Стефан скользнул рукой вниз и сел, оперся спиной, стал слушать море; спину пригревало как летом; в лесу; и заснул так…

— Стефан, ты жив, о боже мой, — его кто-то будил, был уже поздний день, а от долгого сна всё свело, как в дороге; «ммм», — и его голова свалилась на чей-то локоть в болоньевой куртке; «ну, Стефан, миленький, проснись же, тебя все потеряли, а ты вот где, спишь…»; он открыл глаза, а это оказалась Лютеция; ослепительно красивая, волосы рассыпались по плечам как мантия красная, белая куртка, синий свитер; а позади неё стоял тенью ворона Расмус и курил трубку; ноги расставив, руки в карман.

— Ой, — сказал Стефан, попытался встать, тело словно украли ночью и подложили из дерева, — где я?

— В моем любимом месте, — вынул трубку изо рта Расмус, — только искать тебя здесь мы подумали как о последнем. Американцы уехали, передавали тебе большой привет, оставили свой флаг с автографом президента для будущего музея Гель-Грина; кофе хочешь?

Они подняли его с Лютецией с земли, посадили на крупный, как сенбернар, камень, тяжело, как на коня; Расмус достал из рюкзака термос, налил в крышку кофе, страшного, черного, только луны утопленной в нём не хватало. Стефан выпил отчаянно, как водку; попросил еще; потом пришел в себя и побрел домой — переодеться; Свет и Цвет были уже в садике, о чём гласила записка, написанная каракулями; если какого-то слова Цвет еще не знал, то рисовал его цветными карандашами. Стефан скинул пальто и понял, что оно отслужило — как то, что происходит каждый день: маршрут, отражение в зеркале, еда; он скинул всю одежду, блаженно завалился в душ; а потом вытащил из-под кровати сумку, еще даже не всю распакованную, и нашел там подарок мамы… «Зайду вечером за кроватками»…

Она открыла, опять вся в белом, только на бриджах блед-но-голубой узор с блестками; как лед из чистой воды; подняла вопросительно брови.

— Привет, — сказал он и закашлялся: соль вдруг попала в горло; полез за носовым платком, а она стояла босиком, раскачиваясь с пятки на носок, и смотрела, потом сказала: «постучать по спине?» — он замотал головой, чихнул; всё, что могло испортить впечатление, случилось.

— Вы за Светом и Цветом? Они уже ушли сами…

— Я за кроватями, — она приоткрыла дверь, и он прошел в белый дом; как в чертог колдовской; игрушки по-прежнему были раскиданы по ковру, на стене Стефан заметил северный пейзаж: озеро и в нём — отражение гор, полных снега; три оттенка синего; а из кухни внезапно выскочил клубок белой пряжи; за ним — пушистый белый котенок с золотыми глазами.

— Ой, Битлз, правда прелесть, — Гилти подхватила котенка с разъехавшихся лап, расцеловала, зарыла нос в пушистый затылок, — я назвала его Битлз, обожаю их «Белый альбом», — котенок был похож на круг адыгейского сыра, крутился и пищал; а потом вышел с ниткой, заматывая обратно клубок, Антуан; высокий, стройный, летчик Первой мировой; золотистый, будто от близости неба; непривычный без куртки и тяжелых ботинок; свитер из серой шерсти и теплые синие джинсы.

— Здравствуйте, Стефан, отличная куртка, значит, уже прижились, — Стефан смотрел на него, сбитый с толку, как в ссору попал. — Гилти, не тряси кота, у него еще морская болезнь после перелета; мы в такую болтанку попали над горами — антициклон; представляете, первый кот в Гель-Грине; жуткая ответственность; дай ему подушку, пусть спит, — Гилти еще раз расцеловала и отнесла маленького в кресло, наложила подушек, взбила плед как крем, — будете с нами чай пить? — будто дома…

— Ну, — Стефан не знал, что сказать, ревность жгла его, как несварение; заморгал и повторил: — Я за кроватями.

— Я вам помогу, — Антуан положил моток на кресло, из-под пледа высунулась лапа и опять уронила на ковер, — вы один не дотащите.

— Ты вернешься? — спросила Гилти; кровати по-преж-нему стояли на кухне, возле окна; белые шторы как сугробы; на столе: две чашки, пирожные, кусок пирога с грибами и печенью — из «Счастливчика Джека»; «да» хотел ответить Стефан.

— Да, — ответил Антуан, — кстати, вы не ходили в мэрию? Я почту привез; там вам письмо…

Они несли кровати через город, опять наполнившийся туманом, как курениями — храм незнакомых богов; Стефан постоянно уставал, но Антуан ни разу не сказал ничего против; останавливались, отдыхали, под деревянными настилами-тротуарами чавкала вода — днем прошел дождь; странный это был город, его начало и конец земли: нет дорог, но уже есть фонари, стилизованные под старину, под Вену; нет порта, но есть маяк, который говорит, что он был; и дети — их привезли с собой, но они будто родились здесь — всё знают о море и видят во сне корабли…

— У вас с Гилти любовь? — не выдержал Стефан; кровать была тяжеленная, а над левым глазом зависала ножка с клеймом — крошечный маяк — сделано в Гель-Грине… Антуан улыбнулся — будто смешное место в фильме; крупнее Стефана на жизнь, как все в этом городе. — Что смешного?

— Не представляю человека, влюбленного в Гилти; я её знаю с пяти лет; мы с Расмусом же учились вместе, и я к ним часто приезжал на дни рождения и Рождество; она вечно мне под одеяло подбрасывала что-нибудь — фольгу или кактус; называла это — «постель с начинкой»; или в рождественский пудинг запекала фамильную драгоценность; все с ног собьются, полицию вызовут; а потом за столом кто-нибудь подавится сапфиром… — у Стефана словно в сердце открыли форточку, запустили свежесть; и он засмеялся, представив Гилти маленькой — совсем крошечной, прозрачной, в каких-нибудь пестрых гольфах, бантах; промелькнула — и думай: солнечный луч или показалось… — Она мне как сестра; как и Расмус — брат.

— А почему он её боится? — спросил Стефан; Антуан посмотрел на него удивленно; «католическая школа, — подумал юноша, — как это странно — узнавать, как жили другие; словно пролистывать незнакомые книги на полках».

— Боится? пожалуй, да; в свое время Гилти прибавила седины бабушке и деду; они с Расмусом без родителей росли; те погибли; умерли в один день; я их уже не застал; однажды, еще в школе, она сбежала с каким-то парнем, хиппи, по фамилии Рафаэль, и ни слуху ни духу о ней не было целых два года; только однажды позвонила ночью бабушке — я живая; и всё… — Антуан смотрел на море и словно искал там огонек — будто шел домой или ждал; а Стефан боялся дышать; смерть Капельки настигла его; он понял наконец, что она умерла; её нет и не будет больше, такой живой, такой светлой и сладкой, как теплые нектарины — нагрелись на солнечном прилавке… — Расмус вытащил её из какого-то городишки — она там официанткой работала, прислала открытку на Пасху; с тех пор за ней приглядывает, она называет его «иезуитом» — ну да, не самая красивая обязанность на свете… Пойдем, Стефан, мне тоже еще в мэрию нужно…

Они затащили кровати в дом; Свет и Цвет сидели на полу и играли в Ватерлоо; «Здравствуйте, дядя Антуан», вспомнили; Антуан их обнял, будто знал с рождения, они не сопротивлялись; все игрушки сгребли с пола на большую кровать; для Цвета кровать поставили у окна: просыпаясь, он сразу смотрел погоду — что надевать, во что играть; а кровать Света — возле стола; он по-прежнему видел страшные сны, о чем — не рассказывал; корабли, думал сам Стефан; на столе рядом — книга, стакан сока, оранжевый ночник; иногда Свет будил Стефана, тот брал его на руки и ходил по комнате, рассказывая глупости — про Солнечную систему, строение уха, «Тайный меридиан» Перес-Реверте. В вагончике стало совсем тесно — не повернуться, в проходах между кроватями — солдатики и книги; «пап, мы сами застелем»; «самостоятельные», — сказал Антуан, когда они шли к мэрии; «о, я вообще не знаю, как и чем они живут», — рассеянно ответил Стефан; Антуан молча закурил, и Стефан поправился: «но это не значит, что я ими не интересуюсь, просто…» «просто ты еще сам растешь»; Стефан испугался, что убежит сейчас, прямо в море; утопится от упреков; но Антуан добавил: «но ты хороший отец; ты не боишься, что они станут необыкновенными»…

Так они вошли в мэрию — задумчивые, будто ругались; «привет, Стефан, Антуан» «привет, ребята» «Антуан, вот, передашь нашей маме»; над столом с бумагами Лютеции висел плетеный из тростника абажур; под ним Жан-Жюль читает журнал; на батарею задрали ноги Анри-Поль и Расмус, дымя трубками, как два старинных парохода на Миссисипи; «Дон» и «Магдалена»; пахло их табаком, горелой бумагой суперлегких Жан-Жюля и чаем с бергамотом; Стефан выпивал его порой столько над ноутбуком, что казалось, это и есть запах Гель-Грина — зеленый с черным бархат. Стефан подумал — они — большая семья, братья и сестра; в джинсах, в черных свитерах, кроме Анри-Поля — цвета красного вина: вишневый, малиновый, бордовый; носки его не разочаровали — в шотландскую клетку. «Чаю?» — спросила Лютеция; а Стефан уже понял: что-то случилось; журнал, который читал Жан-Жюль, «Монд» с его первой статьей, про план города, — вверх ногами.

— Ну, что не так? — нахорохорился он, как петух.

— Объясни, как за одну ночь ты перетасовал весь город? Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Это же не увольнение и не избиение… это… уму невообразимо… Почему вокзал на востоке? он же по плану — у порта, — и Жан-Жюль открыл разворот, показал сигаретой. — Ты что нам карты путаешь? Чай, не в покер играем…

— А я говорю — хорошо, — снял носки с батареи Расмус, и Стефан подумал — жаркая тут была за меня битва, — отличный план — автономная портовая ветка; мы же не на острове живем, а на материке, и планируется, что по железной дороге пассажиров и грузов будет двигаться не меньше; и еще мне надоело отвечать за половину построек в этом городе, относящихся якобы к порту.

— На меня проблемы свои сваливаешь, долговязый, — начал было вставать Жан-Жюль, Анри-Поль перебил:

— Заткнитесь; Стефан ошибся, но, слава богу, всё еще на такой стадии, что решать Лютеции. Всё равно город только на бумаге — и в «Монд» в том числе; не бойся их, Стефан, пока еще ничего не существует. Просто план утвержден на высших инстанциях, и, знаешь, неожиданно, что вдруг половина города…

У Стефана подогнулись ноги, он ухватился за спинку стула.

— Простите, — сдавленно сказал он. — Я объясню… — что я скажу, промелькнуло в голове вместе со всеми кадрами из жизни, будто летел с одиннадцатого этажа, что это мне сказал Свет? Шестилетний мальчик играет в город, как в Лего? Это у него месть такая… а я тоже… хорош… это всё от недосыпа…

— Исправить, замеры… Честно, это пять дней работы — всего лишь, не волнуйся, и то с перерывами на еду, сон и разглядывание журналов, — и она улыбнулась Стефану как ангел Боттичелли; хотя он испортил ей жизнь.

— Ну и всё, налейте ему чаю, — и он сел, не веря своему счастью; Жан-Жюль смотрел как на выигравшего в казино миллион после почти полного разорения; отвернулся; «когда рядом брат, Жан-Жюль не прощает несовершенства; и тем более когда прощает его брат»; а Антуан протянул конверт с сине-красной каймой, миллионом марок, коллекционируй — это было от мамы; Стефан развернул: «здравствуй, мой милый сын; у нас всё по-прежнему, Эдвард вернулся домой; расходится с женой; очень скучаем по детям; Свету и Цвету; отец порой даже плачет; как они — напиши; Свету скоро в школу— позаботься об этом, пожалуйста… смотрели американский репортаж, записали на видео; и все знакомые говорят, что ты очень изменился; я знала, что у тебя всё получится… я очень горжусь тобой — тем, что ты сделал сам…»; он поднял глаза: все что-то читали, пили чай, бродили, разговаривали, словно чей-то день рождения, семейный, тихий; Расмус смотрел поверх книги на Лютецию — Антуан привез ей целую кипу «Вестников архитектуры» и ELLE; «она для него — как темная ночная бабочка, влетевшая в светлую комнату смелого человека — в сердце; он не знает, что делать, — убить или налить молока — ночные бабочки похожи на горгулий с Собора Парижской Богоматери: страшные и черные, гипнотизирующие тем, что видели за века…» — а «я горжусь тобой — тем, что ты сделал сам», — без семьи ван Марвесов за спиной, росло словно крылья; а потом увидел, что Анри-Поль смотрит на него; трубка из красного дерева, темно-бордовые вельветовые брюки; и кивком предлагает сесть рядом.

— Родители?

— Мама, — от батареи было тепло, как у камина; Стефан понадеялся, что ботинки снимать не надо: носки у него были заурядные — темно-темно-коричневые. — Пишет, что гордится мной…

— Это правильно; надо то самое засмеянное мужество, чтобы здесь работать.

— Я думал, достаточно быть романтиком.

— А что романтичного в неродившемся городе?

— Ну-у… порт, море, лес… Здесь очень красиво.

— Да уж, — Анри-Поль улыбался еле-еле, словно шел по комнате, в которой кто-то спит; «на что он меня проверяет?» — но скорее — странно, не правда ли? Как огромный дом с привидениями. Кто сказал тебе о вокзале? Тонин?

— Нет, мой сын, — Стефан почувствовал себя в лабиринте. Анри-Поль перестал курить, и Стефан понял, что о его детях Анри-Полю никто не сказал. — Я понимаю, что не выгляжу как отец двоих сыновей, но они у меня есть, и оба здесь; Свету — скоро шесть, Цвету — четыре, но он очень хорошо разговаривает и даже умеет считать до ста — это главное — выстраивать солдатиков для боя. Свет — он… да, немного… странный… как Тонин — предсказывает погоду, чувствует мысли…

— А корабли ему не снятся? — Анри-Поль стал опять курить; «де Фуатены, наверное, из тех старых семей, что в родстве с королями; Анри-Поль — настоящий некоронованный дофин Гель-Грина, как Карл до Жанны».

— Снятся, наверное; по ночам кричит, — и стали смотреть, как поднимается к абажуру дым от трубки; поразмышляли о Шьямалане и Пико дела Мирандоле, верящих в сверхъестественное; потом Анри-Поль сказал, и Стефан понял, что мир открылся ему во всей своей красоте, как ночью — звездное небо:

— Когда-то здесь уже был порт; тот маяк, что чинит Расмус по ночам, — его след; когда наши водолазы изучали дно Анивы, нашли абсолютно целые верфи, пристани, доки — всё из камня, всё под морем; просто уровень воды поднимается со временем — уцелел только маяк. Я думаю, поэтому здесь так много чудного: ясновидящие, сны, люди, похожие на розы, которым что-то нужно большее, чем деньги, хотя денег здесь много… Любовь, быть может… Однажды корабли вновь придут в Гель-Грин, и однажды он опять уйдет под воду — круговорот, на котором мир держится… Мы не стали рассказывать это прессе до тебя — это секрет Гель-Грина; и ты не говори — это секрет гель-гриновцев. Ты и хочешь им стать, и боишься, маленький Стефан, я прав?

Подошел Жан-Жюль; «не сердись, Стефан, что я злюсь; это не значит, что не люблю больше, — и протянул пачку журналов, — мы не знали, кто ты и что читаешь; выписали универсальное — “Журналиста” и “Плейбой”»; за спиной веселились, как у фонтана в жару; Расмус в своих розово-сине-красных носках; Антуан с золотыми волосами — Мальчик-звезда; Стефан взял, не поморщившись; «а его можно увидеть?» Анри-Поль уже уходил; высокие, на шнурках, ботинки, как у альпинистов, куртка из темно-вишневого вельвета, в тысяче молний, с клетчатым подкладом; трубка в зубах, как у кого-то усы — особые приметы; темные волосы-ореол, капюшон — корона; бледное красивое лицо; безупречное, как Колизей; но истонченное, источенное, рожденное веком позже, чем нужно; «кого?» «тот порт…» «у Лютеции есть подводные снимки; попроси; она сама их делала; прекрасно плавает; и пишет рассказ», — и ушел; на улице был дождь; темнота казалась прошитой люрексом. Стефан тоже засобирался — а то завтра не встанет; в спину окликнул Расмус: «ван Марвес, завтра в семь здесь»; «а что стряслось?» «идешь с Анри-Полем» «куда?» «в горы; о чём вы сплетничали иначе; о футболе? рюкзак получишь тоже здесь» «а дети?» — вырастут без меня, как у рыбаков, или птенцы больших птиц, погибших на охоте, которые сразу умеют летать — по ветру; «ты что, ван Марвес, боишься, что научим их курить? поживут у Гилти; ступай, вассал; кстати, отличная куртка»; будто наконец окрестили…

Здесь уже был порт; и след — его маяк; это казалось сказкой — как про Трэвиса; и Анри-Поль — конечно, император; Траян из Древнего Рима; мудрец и провидец; его талант — не погода, не будущее, а люди — читать их, как другие читают Бальзака; и целая неделя в горах, а то и полмесяца; костры, тушенка, научусь курить трубку, вырежу из сосны, пропахну, закопчусь; стану как рыцарь — рыцари Гель-Грина, — Стефан засмеялся, как пьяный, — напишу дневник, назову — «Золотое; хроники Гель-Грина, самого прекрасного места на земле…» Он вошел тихо в вагончик, зажег маленькую лампу — свет регулировался и тихо звенел, когда слабый; на полу раскиданы все солдатики — видно, Наполеон опять проиграл; надо Цвету уже купить энциклопедию с панорамными картинками — «Все сражения Наполеона»; Стефан видел такую в Франкфурте-на-Майне, на международной книжной ярмарке; попросить маму выписать; перешагнул: попробуй поднять что-нибудь — устроят рев и закидают кубиками; а потом увидел, что Цвет спит в своей новой кроватке, а вот Света нет — и даже покрывало свежезастеленное не помято. В туалете, на кухне — заснул с книгой — такое бывало; он легкий, как снег; перенести, раздеть; но Света не было нигде. Стефан поцеловал тихо Цвета, ослепительного во сне, как фреска Рафаэля; и побежал через город. «Маленький мой, где же?..» Стефан и представить не мог, как боялся — что не справится, что случится: шиповник, стекло, глубина, высота, ступени, лужи; упал на дверь, позвонил; пусть даже любовью с Антуаном занимается, только знает; заколотил, забарабанил ногами; она распахнула сразу, будто собралась выходить, примеряла перчатки. В пижаме из байки, с рисунком созвездий, сверху — халат до пола, белый, как свечка; на плече пищал котенок, цеплялся коготками; с моря дул ветер, холодный, с кусочками снега; а она — босиком; «эй, ну вы что, заходите!» Включила слабо свет — он тоже тихо звенел под потолком, будто комар; «Свет исчез».

— Вы уверены?

— Его нет в постели, нет в вагончике… Если только он не у вас, я не знаю, что делать, — повеситься или уезжать…

Она смотрела на него внимательно, словно разгадывала кроссворд.

— Я, по-вашему, краду детей, как серебряные ложки? Он не у меня; будете вешаться? Какая безответственность — уезжать или вешаться, ничего не знать о своем сыне; может, он гулять пошел, посмотреть на море; к старому маяку; знаете, как красиво там ночью: вода мерцает на камнях, словно серебряная; вряд ли вы знаете… Подождите, я оденусь… — ушла вглубь; зашуршала одеждой, уронила что-то; Стефан понял — одна; котенок крутился у ног, напоминая лужицу молока; Стефан механически погладил его по макушке, полной пуха, тополиной; понял, что она знает, где Свет; круг посвященных; масоны, шифры, перстни…

— Он у Тонина, наверное, — вышла через полторы минуты, яйца всмятку, белый свитер, пушистый, лохматый, джинсы линялые, надела сапоги и стала похожа на Лютецию — младшую бледную сестру. Все одного рода — из викингов, которые здесь уже жили… — Он часто уходит к Тонину, или Тонин за ним заходит; им интересно вместе.

— И что они делают вместе, на гуще кофейной гадают? — или после шторма — на берегу: ракушки колючие, камни, мусор, янтарь — узор… Она издала смешок, нежный и звонкий; птица заснула в клетке, пестрые перья, и ей снится, что поймала капустницу.

— Разговаривают, Свет рисует под стойкой, а вы даже не подозреваете, что он там, можете сидеть и писать у него над головой статьи, заказываете кофе; он вас любит, но вас нет никогда рядом; а Тонин рядом, ему несложно, — тихонько клеит модели… Вот такие они друзья.

— Я не виноват, — она взяла его за руку, и он испуганно взглянул: так близко оказалась — теплой, как нагретая чаем фарфоровая кружка; вода под солнцем; лето, здесь бывает лето, лето наступит тогда, когда зацветут ягоды морошки, мы будем печь пироги и варить варенье; ты научишь меня; да, научу… Они шли по ветру и снегу, заговорили о хороших фильмах про море — не сопливых и не брутальных, романтичных, но без преувеличений, без псевдоистории, без открытий, корсаров; о том, что их нет вообще; потом вспомнили «Корабельные Новости», «Хозяина морей на краю земли»; ну, «Титаник»; да, да, «Титаник»; а потом она спросила о Капельке: «кто их мама?» Он усмехнулся, словно был готов оклеветать; положите свою правую руку на Священное Писание…

— Я знаю Реку Рафаэля.

Она вздрогнула еле слышно под рукой, будто от хлопка, потом улыбнулась той странной улыбкой Бузинной Матушки.

— Я тоже знаю.

— Я не хотел тебя оскорбить, просто сестра Реки — их мама…

«Ах, вот как», — и остановилась, подвела его под фонарь, села на лавочку, вытащила сигарету — длинную, тонкую, как стручок; «не знал, что ты куришь; не есть хорошо» «это не моя — у Лютеции выпросила; курю раз в год; от разговоров о прошлом; ты любил её?» «что?»

— Ты любил её?

— Капельку? она умерла.

— Ну и что; Река вообще ни одного дня не прожил на этой бренной земле; просто — ответь на вопрос…

— Не знаю; всегда думал, что да; она была совсем не такая, как все вокруг; даже солнце, кажется, вращалось в её системе по-иному — по спирали или скачками; но мы никогда не разговаривали; и её семья — они всегда были важнее для неё, чем мои откровения; когда она была беременна, они садились вокруг неё в кружок и пели мантры на древнеиндийском; а я стоял с букетом цветов в дверях, и никто не предлагал мне сесть рядом… Просто Стефан — как метель или акация во дворе.

— А я была ужасно влюблена в Реку Рафаэля; как кошка; как в голливудского актера. Расмус — он же как рыцарь средних веков; честь, истина, красота, умереть за идеалы; а мне хотелось увидеть Рим…

— Увидела? — он хотел убить её.

— Нет; мы поругались на границе Чехии; он сел в один грузовик, я — в другой; и застряла там в Карвине; работала официанткой, няней на дому… Дивная жизнь была…

— Гель-Грин тебе не нравится; дыра?

— Гель-Грин — это город моего брата; Жан-Жюль — как еще один Расмус; и Рири Тулуз, ты еще с ним не знаком; они все на одно лицо; только Анри-Поля я по-настоящему не выношу, гель-гриновское божество; бегают вокруг него, как щенки; так и разговариваю только с Тонином…

— О будущем? — он возненавидел её такую — вдруг открывшуюся комнату, полную мусора, заплесневевшей еды, разбросанных чулок и переполненных пепельниц в форме голых женщин.

— О рецептах, — и она выбросила окурок прицельно в море — как монетку; «здорово, — думал он, — вот и поговорили»; шли и шли молча; а потом она у самого «Счастливчика Джека» поднялась на цыпочки, вздохнула и поцеловала в щеку — словно подарок вручила, за который страшно волнуется; «не сердись, — говорила улыбка Бузинной Матушки, — прошло столько лет; а ты тоже делал ошибки»; и ошибки — это не Свет и Цвет; и он ляпнул неуклюже:

— А ты знаешь, что Расмус влюблен в Лютецию?

— Ой, бедняга, — словно и не родной брат вовсе страдает, — у неё же парень есть; в Коста-Рике, переводчик с испанского; они письма пишут слезливые, обмениваются сушеными цветами.

— Что же делать?

— Пить много чая, — и они поднялись по лесенке к «Счастливчику Джеку»; было уже три часа ночи; «а что, Тонин здесь и живет?» «конечно; в маленькой подсобке»; она позвонила в колокольчик, снятый, как узнает позже Стефан, с того самого «Сюрприза» Джека Обри; и Тонин открыл дверь, заполнив проём сразу как-то целиком, как кринолин.

— А, за мальчишкой пришли; ну, проходите; и не спится же всем в эту ночь; Расмус Роулинг опять маяк чинит; забрал инструменты мои старинные, — Стефан прошел мимо него с трепетом, Тонин и вправду походил на тот маяк на косе, — вон, в окне видать, — но увидел сначала Света, тихо сидевшего на полу на подушечке и рисовавшего; нос в акварели, губы — он всегда совал кисточку в рот; он поднял голову, узнал отца в свете маленькой лампы, стилизованной под керосинку; «Свет, ты так напугал меня»; сел рядом, просто на пол; а Гилти подошла к окну и стала смотреть, грызя ногти; не всё так просто с её братом — люблю не люблю; сложность соответствовать; сложность бытия; Река и Расмус — грани существования; Тонин вернулся к своей модели — сорокапушечному фрегату с красными парусами; капроновые нити для такелажа.

— А «Титаник» не пробовали делать? — спросил Стефан с пола; заглянул краем глаза в альбом Света — корабль уходит от огромной волны, светящейся изнутри как факел; а на палубе стоит девушка в белом и простерла к волне руки с исходящими от пальцев лучами…

— «Титаник» — простая модель; три трубы, одна — декоративная; она тоже всё время просит «Титаник»; как фильм вышел, все просто на нём помешались. А я люблю паруса: скорости меньше, зато как изящно; это как ноги у женщин; видели, сейчас у всех ужасные щиколотки — из-за скорости, кроссовки, сапоги грубые; а раньше носили каблуки — и щиколотки были как китайский фарфор, тонкая работа…

Стефан засмеялся; голова у него кружилась: Тонин тоже курил трубку, маленькая комната была как флакон — не вздохнуть; раскладная кровать с синим покрывалом, опять фотографии кораблей — современных парусников и реконструкций; красивые часы из руля, пришедшего в негодность; не сувенир — настоящая вещь, как у Платона, праотец-праобраз; Свет заснул тихо, облокотившись на его плечо; «мы пойдем, Тонин».

— Не сердитесь на мальчишку; мне с ним хорошо, а он вроде странный такой же, как я, — «нет, что вы, Тонин, спасибо, что дружите с ним»; Стефан подхватил привычно Света на руки, Гилти открыла дверь; «спокойной ночи, Тонин»; бармен стоял и смотрел им вслед, кисточка в клею в руке, окликнул: «Ван Марвес…» Стефан обернулся, Свет спал на руках, как в гнезде; «не бойтесь его, он видит только свет»; и закрыл дверь…

«Вас проводить?» «нет, я сам; всё сам, буду учиться ходить; завтра уеду с вашим нелюбимым, как овсянка, Анри-Полем; присмотрите за моими?..» «конечно; возвращайтесь; и не позволяйте себя менять»; как будто он ей нравился таким, какой есть; а он дошел до вагончика, открыл дверь локтем — не закрыл, убегая; и положил Света прямо в одежде. «Спи, — коснулся высокого лба, — пусть тебя снятся цветы, а не корабли; корабли — это не вечность; они тонут, гибнут, гниют; а цветы… в Гель-Грине не растут»; Свет был очень похож на него, Стефан смотрел будто в озеро — мысли как мальки, рисунки как кувшинки; сын — как это возможно; не выдержал одиночества и пошел опять к морю; на косу. У маяка светился огонь — переносной противоштормовой фонарь, сочно-желтый, как апельсин; на камне сидел Расмус, курил и смотрел чертежи. Маяк закрывал его от ветра; «привет, Роулинг, не помешаю?..»; так они провели всю ночь, до бледно-голубого, как шелковый шарф, рассвета; Расмус ковырялся в маяке, звенел там железяками, смазывал, матерился чуть слышно; Стефан подавал ему нужные ключи, выныривая из дремы; внутри маяк уходил ввысь, как башня, полная воинов в старину; винтовая лестница, звенящая под ногами, как оружие; к площадке, полной хлама — старого кресла без ножки, разбитых ламп, обрывков бумаги, обломков рам и перил; в маяке и вправду можно было жить когда-то; завести непромокаемый плащ и собаку, пару томов Толкина — но не всего, чтобы не знать, чем дело кончилось; потом Стефан вспоминал ночь, как первый рассвет в своей жизни…

…В походе Стефан не спал еще три дня; а потом свалился у костра, на привале, накануне переправы через одну из горных речек — вода словно коричневое стекло, песок блестит — в нём золото прямо крупицами; Анри-Поль брал такую ледяную горсть в ладонь и показывал Стефану; «вторая Аляска, но писать про это нельзя: понаедут охотники и Гель-Грин перестанет им быть; все наши отчеты о залежах хранятся под грифом “секретно”»; и Стефан писал о соснах, напоминающих ему кардиналов, — в золоте и зелени; слюде в камнях, поросших странным голубоватым мхом; о видах с гор — оглянуться и посмотреть вниз, потерять сознание; Анри-Поль читал у костра и говорил: «похоже»; а когда Стефан наконец заснул, внезапно, на середине фразы, будто его убили в спину, Анри-Поль наклонился над ним, как луна над Колизеем, геолог Руди, самый старый, с бородой и глазами синими, сказал: «пусть спит; трепыхался, как веточка, а то сердце откажет»; и привал продлили; пели песни под гитару тихонечко, варили походной борщ из щавеля; а Стефан всё спал и спал, и звезды меняли над ним свои узоры…

Проснулся он в рассвет, туман обволок всех паутиной; Стефан не понял сначала, где он; ему снился старый дом в городе, где нет моря; гор, леса — только равнины, полные высокой травы — для скота; фермерская область; как-то Стефан ездил в гости на автобусе к своему одногруппнику — Паултье с темно-темно-рыжими, почти бордо, волосами; при всём своём экзотизме Паултье был сыном фермеров и спокойно на выходные ездил махать к ним лопатой; Стефан гордился, что учился с ним; и Паултье любил его. Геологи спали, котелок висел над угольками с остатками ночного чая — черного-черного, сладкого, как мармелад. Стефан прошел немного дальше в лес, за кусты, отлить; застегнулся и вдруг услышал серебряный звук, протянувшийся над лесом, как провод; Стефан вышел из-за деревьев к виду на море: спуск с горы, обрыв, внизу — камни и глубина сразу метра три. Из тумана шел по Лилиан корабль — туман вокруг него отливал всполохами розового и золотого, будто горел; и кто-то на палубе, выйдя, как Стефан, потянуться, проснуться, пробовал флейту. Стефан протер глаза — корабль с красными парусами исчез; и не было его никогда; «красиво как, — подумал Стефан, — море со мной играет»; вернулся к костру. На брезентовом плаще сидел Анри-Поль, небритый, заспанный, похожий на романтичного разбойника из сказки Гауфа, набивал трубку табаком и сосновыми иголками.

— Ты слышал? — спросил Стефан. — На флейте играли…

Анри-Поль не слышал, но поверил; Стефан понял об Анри-Поле самое главное — он всё понимает. Для гель-гриновцев богом был строящийся город; а Анри-Поль — его пророк. Стефан записал это в блокнот с кораблем; но потерял при очередной переправе: уронил рюкзак в воду, упал в воду спасать и блокнот уплыл из кармана; ничего, кроме этой мысли, там не было… И еще когда-то Анри-Поль был женат; развелись; Стефан пытался представить самую красивую на свете женщину, но Анри-Поль не рассказал дальше; потом Стефан спросил о Расмусе: «он влюблен в Лютецию или я сплетничаю?» «знаю; Жан-Жюль тоже любит говорить о других» «у неё есть парень в Коста-Рике; уедет однажды, а Расмус умрет»; «не умрет; у него есть маяк», — и стал выбивать трубку о бревно, на котором сидел…

«Вернусь — опубликую, назову “Золотое”…» — как рефрен из популярной песенки с радио; еще Стефан постоянно стал напевать за одним геологом: «с неба падала вода, тра-ла-ла»; геолог рассказывал, что песенка длинная, про море, про розы; он услышал, как её пел какой-то молодой монах в самолете — летел на Мальту, а геолог — в Гель-Грин; разговорились. Гель-Грин ломал тело Стефана, как военная служба; благоуханным туманом, соснами, сопками, полными багульника, — в Гель-Грин приходила весна; Стефан находил морошку, ел её горстями, пахнущую шелком, и думал иногда о Гилти; как о чем-то привидевшемся…

…Он вырос, изменился; городская бледность сменилась яркостью Боттичелли; под ногти забился песок, полный золота; «вернемся в шторм», — сказал старый Руди; небо было так низко, что, казалось, касалось макушек; Стефан нес коробки с образцами, внутри стекло и вата; ужасно боялся споткнуться; они спали внутри, эти камни, как яйца редких птиц; и пока с горы Гель-Грин — только крошечный белый поселок.

«На город надвигается страшный шторм», — пробормотал Стефан; Анри-Поль, шедший рядом, улыбнулся еле-еле — обветрил губы; «Корабельные Новости» он тоже любил; пахло пронзительно солью и морскими водорослями, шторм пришел с запада; Стефан вспомнил свой первый шторм-лунную ночь. «Дети, — подумал он, — у Гилти…»; чем ближе к городу, тем труднее было дышать: воздух был словно кожа. «Сначала в мэрию, оставь там образцы». Дали ключ; Стефан возился, искал свободное место в шкафу, и вдруг ударило в стену; Стефан замер, потом выглянул — море шло на Гель-Грин. «О боже, Свет, Цвет», — он захлопнул шкафы, зазвенело стекло, Стефан выбежал на улицу. Дождь хлестал с такой силой, будто бил, сражался; Стефан натянул капюшон — за неделю он сжился с курткой, как с женщиной; побежал через улицы; открыл свой вагончик — никого не было; темно и тепло; на столе — стакан сока и книга; Стефан нашел телефон в рюкзаке — Анри-Поль одолжил.

— Да?

— Расмус!

— А, вернулись… Ты где?

— У себя; где Свет и Цвет?

— У Гилти; но сиди лучше дома; слышишь, как хлещет.

— А сам?! Я слышу, ты чинишь маяк!

— Не могу уйти, мне кажется, я угадал…

И тут прервалось; словно разбилась тарелка. Стефан открыл дверь — ветром её захлопнуло; шторм, его назовут позже «Ивейн», порвал все провода в округе, унес двенадцать лодок; Стефан снова открыл и побежал, как на крик. Ничего не было видно, кроме снега — уже снега; вдоль тротуаров были протянуты леера, как на кораблях в старину; Стефан цеплялся за них, как за ветки; «Анри-Поль, остальные — добрались?»; а потом ударился лицом о её дверь.

— Гилти!..

Она открыла, услышав, ждала всю эту неделю в окно, как суженая; втащила — избитого ветром; из носа текла кровь; «о боже, Стефан», — побежала за ватой; он отвел руку, не спросил, где дети; поцеловал крепко, как не умел до того; повалил на ковер, теплую, нежную, полную звезд; становясь мужчиной, как вырастая из земли; а в маяке стоял Расмус и смотрел в верх темной башни, темнота что безответная любовь; «неудачник, Лютеция уедет к другому; а порт так и будет разваливаться, будто карточный домик»; и стукнул ключом по починенному безупречно механизму, уронил внутрь, зазвенело; Расмус шагнул со ступеней во мрак, матерясь, и вдруг что-то загудело внутри, словно нужно было только попросить; шар с зеркалами закрутился, наполнив светом старый маяк, и колокол ударил, призывая корабли…

Маяк на косе работал, и люди выходили из домов, в шторм, и смотрели на луч света, ставший в Гель-Грине солнцем; а затем уходивший в море, полное волн; открывая дорогу; маяк увидели сразу пять кораблей; «что это?» «Гель-Грин, — на карте, — новый порт»; а Свет и Цвет стояли на чердаке, где играли и заснули; Цвет разбудил Света, стряхнул с него паука; «Свет, смотри, шторм и маяк»; ночь раскалывалась маяком, как молотом; и Свет увидел их — те пять кораблей, что смотрели в подзорные трубы, и еще тысячи, отовсюду: огромные и крошечные, с двумя треугольными и двумя сотнями парусов; резные, из дерева, с пушками, гребцами, трубами, винтами; матросы кричали на разных языках и всё понимали; перебрасывали друг другу канаты; римляне в легких сандалиях из теплого дерева, викинги в коже, смуглые греки и турки, европейцы в костюмах всех эпох; Свет смотрел на них, идущих в Гель-Грин, и дрожал от такой красоты, заполнившей небо; а Цвет спрашивал брата, чувствуя чудо: «Свет, что ты видишь, скажи, что это значит?» — и Свет ответил, сжав его пальцы: «Это значит, что мы бессмертны».

ДИКИЙ САД

Хоакин дежурил в ночь; с двадцать седьмого октября на двадцать восьмое; газеты назвали её наутро «страшной», потому что от ветра рухнуло столетнее дерево на трансформаторную будку в микрорайоне — во всех домах, как в рекламном ролике, погас свет. Кроме областной больницы, которая имела автономное электропитание; Хоакин проходил здесь практику, сидел на корточках в курилке, тонкой металлической площадке между лифтами; вместо стены — стеклянный коридор; и тихо-тихо, будто подкрадываясь, курил; темно-коричневые сигареты; он сам их делал — из темно-коричневой, тонкой, как волосы, и промасленной, как куртки портовиков, бумаги, набивая табаком «Капитан Блэк-Роял», пахнущим сливой и корой темных деревьев. Дождя не было, хотя тучи в полную луну серебряные неслись, как стая птиц; юноша увидел, как взметнулась в небо свечка пожара от трансформаторной будки, понеслись, разбрасывая синие снопы искр, алые пожарные машины; всё это был только цвет, как смотреть на аквариумных рыбок, — до пятого этажа не доносилось ни звука; а потом вышла из родильного отделения женщина и вытащила вонючую, как рыба, беломорину.

— Не могу, — сказала, села рядом, пахла потом и кровью, как звери в цирке, — уйду я отсюда… Умерла, молодая такая, красивая, из журналов за сто долларов…

— А ребенок? — Хоакин работал здесь месяц и наслушался как священник.

— Живой, такая лапочка… мальчик…

— В приют?

— А куда еще, если ты не возьмешь, — больница была построена в здании монастыря шестнадцатого века; медсестры носили форму, стилизованную под монашескую, — белое покрывало и синие платья ниже колен; выражались как сапожники; самыми известными отделениями были хирургическое, куда взяли Хоакина по протекции дяди, и родильное: с молчаливого согласия еще монастыря с шестнадцатого века сюда приходили женщины, рожали анонимно и оставляли детей — в приют для младенцев; в соседнем здании — красный кирпич, витраж с Мадонной — необыкновенная красота, в расписании всех туристических буклетов. Судьба детей принадлежала далее католическому приходу. — Странные у тебя сигареты, покажи; сам делаешь?

— Отец научил; разве можно усыновить ребенка до приюта?

— Нет, конечно, но я сегодня одна дежурю и никому не скажу.

Это было невозможно — словно покупал товар из-под полы на рынке; всё пестрит, продавец нервно оглядывается… Хоакин подумал об «Омене», потом о своей жизни — похожей на лунное небо; вздохнул и сказал: «пошли».

Ребенок лежал в кроватке, весь в белом, и спал, приоткрыв рот.

— Даже не заплакал, сразу открыл глаза и улыбнулся… Глянь, даже похож на тебя, смуглый, черный, — Хоакин наклонился ближе и увидел выбравшуюся из-под хлопка розовую ручку — крошечную, как зрачок.

— А что с ним делать? — женщина засмеялась, зажав рот, грудь под синим платьем заколыхалась, словно поле колосьев на ветру.

— Кормить, пеленать, покупать памперсы, потом учить ходить и читать, а потом уже само заживет, — юноша сел перед кроваткой и задумался — так надолго, что у медсестры вскипел чайник; она его заварила и разлила по кружкам — дежурным, из белого закаленного стекла. — Так берешь или нет?

— А можно на неё посмотреть? — она молча толкнула дверь соседней комнаты; пахло чем-то раскаленным, жарким, словно кто-то забыл убрать с плиты чугунную сковороду; на кушетке, тоже вся в белом, будто от работы свалилась, на пару минут вздремнуть, так неуклюже было сложено тело, запрокинута рука — с раздражающей, как комариный писк, красоты пальцами; черная коса до пола, таких уже не носят несколько веков, тонкий, как трещина в камне, профиль.

— Красивая, да? — перед ней он тоже сел, вглядываясь в лицо несостоявшейся возлюбленной; может, встречались на улице, может, приезжая, из маленькой деревни, где готовят на домашнем оливковом масле и давят виноград ногами. О смерти говорили только губы — по ним можно понять, любят ли человека или он злой, несправедливый; эти были любимы — но очень давно; совсем белые, как в сахарной пудре, над верхней — крошечная родинка; будто актриса из индийского кино; потом живые вернулись в палату с мальчиком, и Хоакин забрал его как был — в белом дежурном одеяле, с биркой, с пакетом молока и коробкой растворимой тыквенной каши — подарком на первый день от медсестры. Больше с медсестрой они не виделись — судьба не свела: дежурили в разные смены, а потом практика Хоакина закончилась, и он вернулся в город…

Так появился на свет Рири Тулуз. Оформить его в ЗАГСе как своего, родившегося в «страшную» ночь на двадцать восьмое октября, оказалось просто, как наступить в лужу. Никто даже не спросил: «где мама?» — секретарь спешил на свадьбу в соседнем зале; видно, сам Бог вел дела. Хоакин никому так и не сказал, что усыновил Рири, даже священнику, и дело было не в тайне и нарушении закона: после ночи, когда Рири несколько раз просыпался, кричал, пришла соседка, сжалилась, показала, как греть молоко и разводить кашу, принесла бутылочку, забытую невесткой, Рири вошел в кровь и подсознание Хоакина — как разрывная пуля, вместо свинца — нежность.

В ночь, когда родился Рири, Хоакину исполнился двадцать один. Он никогда не праздновал свой день рождения: так завели родители. «Адель и Альфонс Тулузы были двоюродным братом и сестрой; из-за этого их не венчал священник в церкви, не давал причастия и исповеди; они смирились с тем, что живут во грехе, хотя не пропускали ни одной воскресной службы; и до сорока лет Адель не заводили детей. Когда наконец Адель поняла, что не сможет умереть, не оставив никому их молочной фермы, виноградников, оливковых деревьев и фруктового сада, фамилии Тулуз — её родной брат в городе, знаменитый хирург, был бесплоден, — она вывела мужа в лунную полночь, — так рассказывала Хоакину кормилица Этельберта, — в зимний сад и заставила заняться любовью под Белой ивой — это было самое большое и самое старое дерево в саду; с корой серебристого цвета; даже в самую темень его было видно издалека, как маяк; по поверьям, его посадил первый из Тулузов, а потом закопал под ним горшок с золотом, и все Тулузы должны были зачинаться под этой ивой, чтобы быть богатыми и продолжать здесь жить». Альфонс не верил в легенду Белой ивы, хотя и его самого, по рассказам той же Этельберты, сделали под Белой ивой; но Адель действительно забеременела; а схватки у неё начались ночью, когда пришла с севера буря, поломала половину деревьев в округе; в доме никого, кроме Адель, не было: Альфонс уехал в город на семинар фермеров-сырников с ночевой, а Этельберта ушла в гости к племяннице и засиделась допоздна. Сад скрипел, как корабельные снасти; тучи рвало на части, словно ветхое платье; Адель, вязавшая у камина, уронила клубок, потянулась, и вдруг её словно иглой укололи внизу живота; она поняла, что рожает. «Господи», — взмолилась она впервые за те годы, когда жила с Альфонсом: холодность приходского священника прочно утвердила в ней мысль, что Господа она недостойна, как простая крестьянка — приема у генерала. «Пресвятая Богородица, помогите мне; пусть ребенок родится нормальным». Больно ей не было, а было странно — словно внутри развели костер, но не как с мужем в любви, а в лесу разбойники готовят ужин. Женщина походила по темному дому, обнаружила, что может что-то делать, — поставила забытый кувшин с молоком в холодильник, нашла полосатый носок Альфонса за креслом, переставила книги на полке. За окном бил ветер; словно пытался крикнуть важное; Адель выглянула, и ей показалось, что в саду кто-то есть. Она не испугалась — женщины из рода Тулузов что драгоценные камни; крепкие, как вина их края; она взяла дробовик из-под кровати, накинула шаль и вышла на крыльцо. Из-за ветра ничего не было видно, мелко моросило, словно летела в лицо мошкара; Адель спустилась в сад и закричала: «эй, кто здесь есть, уходи, иначе не поздоровится». У сада словно крылья выросли, он рвался в небо, как стая ворон; Адель слушала и отбирала звуки, как пряжу для вязания, и услышала возню у Белой ивы; а потом увидела силуэт — длинный, тонкий, бесчеловечный, как тени от фонарей; и выстрелила. Отдачей её швырнуло на траву, мокрую, черную, как болото, Адель закрыла голову руками, укусила землю от боли; раздался скулеж, и сквозь начавшийся, как бал, ливень она поняла, что выстрелила в приблудную собаку. «Бедная, бедная моя девочка, откуда ж ты взялась…» — пробормотала она и двинулась к Белой иве — спасти собаку; но ребенок пошел, и жить стало невозможно.

Альфонс смотрел в это время на дождь в окно гостиницы; он собирался ложиться спать: развязал шнурки на воротнике крепкой белой крестьянской рубашки и сел на кровать, ноги не держали — так он беспокоился за жену; любовь к Адель была для него как привычка курить: если трубка оставалась в другой комнате, он начинал нервно озираться, терять почву под ногами. Он тоже молился Богу, в которого верил, а не в священника; Адель же добралась до дерева, нашла собаку; незнакомую, худую, белую; выстрел раздробил ей заднюю лапу; собака, вместо того чтобы накинуться, заскулила и в ответ на ласку облизнула женскую руку. Адель обхватила её тело, большое, теплое, другой рукой вцепилась в иву — и так родился Хоакин. Мать поймала его в нижнюю юбку, перерезала пуповину ножом из кармана; отлежалась в траве, слушая, как уходит буря и приходит рассвет; потом нашла силы встать, увидеть ребенка — он был весь в крови и тяжелый, как корзина яблок; смуглый с золотом, как все Тулузы; перевязала собаку куском юбки; и вернулась с ними двумя новыми в дом. Нашла в аптечке обезболивающее, вколола собаке, та заснула у догорающего камина; потом нагрела воды и обмыла ребенка — он наконец-то показался ей красивым, как сложная по замыслу картина. Адель перекрестила его, покормила теплым молоком из бутылочки для телят; ей рассказывали, что дети только и делают, что кричат, но Хоакин — имя придумалось сразу, их с Альфонсом деда и любимого в юности актера — молчал, будто знал уже, что она этого не потерпит; отшлепает, отдаст эльфам. Когда пришла Этельберта поздним утром — розовым, голубым, алым — словно никакой бури не было и в помине — «утка» для газет, — хозяйка уже мылась сама, в тазу посреди гостиной, в свои сорок белая, гладкая, словно лебедь, черные волосы под золотой с жемчугом сеткой, из семейных драгоценностей, будто на званый ужин собралась; размазывала пену по телу, напевала что-то медленное, старинное, о замке при свечах, а в доме уже всё изменилось, как от предсказания…

Собаку назвали Буря — в честь ночи; несмотря на три лапы, бегала на охоте с Альфонсом она быстрее всех; а Хоакина принимала за своего щенка — отталкивала от всех опасных мест, если он капризил, брала за воротник и несла к Этельберте, которая стала нянькой. Ни Адель, ни Альфонс не помогали ему расти. У него были обязанности, но ни одного праздника. День рождения отличался от остальных дней только шоколадным тортом и деньгами в конверте из цветной бумаги, которые кто-то из родителей клал ему с вечера на подушку. Первые годы они опасались его, как пришельца, или как нового вида винограда, требующего по инструкции сложных условий — закрывать от солнца в одиннадцать утра куском черного бархата, дающим лиловую тень; всё ждали аномалий: слабых ног, рук, легких, рассудка; а потом, когда оказалось, что ребенок самый красивый и сильный в округе, по латыни у него высший балл, и по математике, и по литературе — наизусть знает томик Рембо в одиннадцать лет, праздника не захотел сам Хоакин. «Пригласить гостей, клоунов, дядю из города?» — спросили за два дня родители; Хоакин сказал «нет»; потому день прошел обычно.

Вставал он в пять, помогал Этельберте доить её коров. Её коровы — остальных доила машина — находились в отдельном, маленьком коровнике рядом с большим; тёплом, как ванная, с неярким желтым светом; коровы были экспериментальные: их кормили то клубникой, то яблоками, то орехами — смотрели, как изменялся вкус молока. Сыр из такого молока стоил как золото. Хоакин переносил за Этельбертой скамеечку, которую сделал сам в свои пять лет — из двух досок настоящего красного дерева, которые мальчик нашел на чердаке; и еще треснувший телескоп, карту звездного неба за восемнадцатый век, первое издание на испанском «Клуба Дюма» Перес-Реверте и малахитовый подсвечник. Коровы смотрели на них глубокими и сонными, как пруд, глазами; на рогах у них были колокольчики. С годами Этельберта ослепла; брат Адель — хирург — предлагал сделать операцию в его больнице; но Этельберта отказалась: «значит, так повелел Бог», сказала; хотя была еще молодая, спелая, как яблоко; а Хоакин заметил, что у неё совершенный слух: она насвистывала безупречно новые песенки с радио на кухне; и придумал повязать коровам на рога колокольчики — разные по звучанию, чтобы Этельберта могла называть их по именам. После дойки Хоакин сливал молоко в банки с наклейками, закупоривал их стеклянными крышками, как кофе; и шел умываться, одеваться и завтракать. На постели лежала ученическая одежда: бежевые брюки, белая рубашка с коротким рукавом, черный вязаный жилет; всегда свежие носки; Адель любила своего сына, как любят мужчину, который недоступен, — на расстоянии, лишь в письмах, стараясь не показать вблизи. Она даже старалась касаться его по минимуму. Вещи сына казались ей сыном больше, чем он сам — незнакомый, бровастый, черноволосый, родившийся из её недр под Белой ивой, сделавший её женщиной больше, чем муж. Хоакин такой и запомнил мать: прекрасной и неприступной, будто она — принцесса в верхней башне замка. Отец был проще, ближе; с загорелыми руками, узловатыми от вен и мышц, как корни; пах травами и солнцем; учил ездить на лошади, придерживая за ногу, потом отвез на конную ярмарку, купил, какой Хоакину понравился; гнедого, блестящего, словно шелковые чулки на женской ноге, черные хвост и грива; Хоакин назвал коня Парком. После завтрака он клал в карман брюк кусок черного хлеба с кориандром и шел к Парку.

Потом отец отвозил его на черном раздолбанном грузовичке в город; в суперпрестижную школу, в которой Хоакин томился семь часов из суток и почти ничего не вспомнил, кроме уроков биологии и химии. И то — покупал сам книги в городе на выходных и занимался по ночам; «мне его уже не догнать, — пошутил учитель химии в приватном разговоре с Альфонсом, — он хочет быть врачом». Альфонс удивился — молча, как это делают крупные и красивые мужчины, — поднял брови, подумал мельком о тысяче вещей: купить Адель красных шелковых ниток, изменить слоган на сыр «Ламбер», тысячу банок персикового варенья заказали в Марсель… «Врачом?» — переспросила Адель два раза, меняя интонацию, как оттенок для вышивки; зашла вечером к Хоакину в комнату. Хоакин писал сочинение по «Ночь нежна»; никто никогда не проверял у него уроков; и даже дневник не смотрел, оттого он учился хорошо. «Мама?» — встал, прибрал на столе бумаги, поправил челку, опустил глаза, как в церкви. Адель осмотрела комнату — что здесь было от него: репродукция Тулуз-Лотрека «Джен Авриль, выходящая из “Мулен Руж”» и картина, которую он купил на свои деньги, молодого художника с севера о юге — точь-в-точь их сад, совершенно невероятное совпадение: розовые камни нагреваются на солнце, огромные тополя за воротами, черная, как волосы Адель, земля, инжир, яблоки, груши; лампа, низко висящая над столом в плетеном из ивы абажуре; две статуэтки из оставшегося после скамеечки для Этельберты куска красного дерева — Марии, низко наклонившейся к младенцу Иисусу на руках, и Иосифа, протянувшего руку, чтобы обнять их обоих.

— Учитель сказал, что ты хочешь стать врачом… — у неё же в руках по-прежнему была вышивка, руки боялись остаться в одиночестве.

— Да, — учебник биологии — нет, уже серьезная книга — в твердой обложке, цена золотом.

— Кем? — вот, сейчас начнется: ты единственный сын, ты понимаешь, ты не можешь уйти в монастырь или воевать, кому мы оставим в наследство — ферму, все эти тысячи сыров, молоко с запахом и вкусом клубники, простоквашу и йогурты, кусочки фруктов из сада…

— Хирургом.

Она села, впервые села в его комнате при нём, — на краешек кровати, словно не с сыном разговаривала, а с незнакомым священником; эта сужающая лицо робость, признание своей вины — невенчанные двоюродные брат и сестра. Хоакин часто думал об этой семейной истории по ночам; другие в похожее время считают овец или вспоминают стихи; как так случилось-получилось, что его отец и мать, при всей своей почти суеверной религиозности, молодые, красивые, при живых родителях, нашли силы и смелость, подобные гладиаторским, однажды переспать друг с другом…

— Как Адриан, — её родной брат, его дядя; вздохнула, будто клубок второй раз за пять минут упал с колен и покатился под диван. — Ну что ж, если будут трудности, всегда сможешь ему позвонить, — и ушла, оставив вышивку — жасмин и розы, дорожка сада, выложенная красными кирпичами; так родители отпустили Хоакина на свободу, к своей жизни; не сказав ни слова в упрек, потому что в первую очередь считали грешными себя. Хоакин вспоминал и это в бессонницу, развившуюся после студенческих ночных дежурств, — и понимал, какие они странные, его родители, такие красивые, живущие в своем мире; и сильные — как птицы, как первые христиане…

Иногда Хоакину говорили в классе: «эй, фермер», но не больше; никаких ярлыков и попыток драться. Хоакин был сильнее любого из одноклассников — сплошь бледных городских подростков; к тому же фамилия Тулузов стояла на двадцати пяти процентах молочной продукции района; семья старинная и богатая, как история Испании. После школы Хоакин поступил в университет — никакого вмешательства дяди Адриана не потребовалось; он хоть и был среди экзаменаторов — понял, что племяннику ничего не нужно, у него всё есть: молчаливость, точность и тонкие, как тростник, пальцы. «Хирург Хоакин Тулуз» — писал первые дни учебы на клочках бумаги юноша и страшно радовался, как украденному. Потом быт работы его задавил; одиночество существования; после ночных дежурств что-то темное поджидало в углах, не хотелось есть после операций; все свободные дни и вечера Хоакин просиживал в одном маленьком кабачке в подвале: красный кирпич, настоящий камин, кувшин каберне. Домой он не ездил; однажды в город приехала Адель, привезла свои вышитые картины на выставку, нашла его адрес через дядю Адриана, испугалась его провалившихся глаз и щек: «ты что-нибудь ешь?» «очень редко, мам, не хочется». Она купила ему холодильник, набила продуктами. «Мам, зачем, я же всё равно это один не съем» «Тут и есть пока нечего, будешь учиться готовить — меня так моя мама от анорексии вылечила; я не могла есть, когда отец Оливье отказал мне в исповеди…» Хоакин оценил единственное откровение о той дальней семейной истории, не дававшей спать ему по ночам; взял неделю за свой счет, и они прожили её среди сковородок, разделочных досок, кастрюлек разного калибра, рыбы, овощей, ножей, мяса, фруктов, мерных стаканов, муки, масла, соли, перца, чабра, мускатного ореха, коньяка и вина, картофеля фри, чеснока, сельдерея и салата. Адель знала три кухни в совершенстве: испанскую, итальянскую и французскую. Готовили они круглосуточно, ели потом по ночам, кидаясь друг в друга виноградинами, дольками апельсинов из десерта, смотрели всё время телевизор — сумасшедшие ночные фильмы: фон Триера, Тарковского, Бертолуччи, Кубрика, Карвая. Так готовка еды и каннские фильмы стали страстью Хоакина; с ними он прожил семь лет учебы, а в последнем, восьмом, родился Рири.

Больше всего на свете Хоакин боялся, что Рири будет странным, плохо воспитанным, неаккуратным, крикливым, неудачником — и это будет его вина, Хоакина, что он взял на себя ответственность и будет мучиться, в чем его вина, а что — неизвестное наследственное. Но Рири рос сам по себе; словно при рождении подарили Вселенную и назначили по ней дежурным; дали красный шелковый галстук. В самый первый день совместной жизни Хоакин, устав в полночь от классического беспричинного (покормили, пеленки сухие, лампа стоит на полу, а не режет глаза) плача, наклонился над кружавчиками и сказал спокойно: «Рири, если сейчас же не заткнешься, я тебя или эльфам отдам, или продам на органы». Ребенок умолк мгновенно, будто отключили свет. «Поверил», — подумал Хоакин и упал в подушку. Ему приснилось, будто он сам маленький и ту же фразу ему говорит Адель. Время бессонницы закончилось, как засуха.

Первый год с Рири сидела соседка. Хоакин работал в реанимации — «скорая помощь», всякий экстрим с газетных полос: драки нацистов с «бундокскими братьями», жена проломила мужу затылок топором, взрывы газа, пожары; его сокурсники, молодые, бледные от ламп дневного света, оставались после смены, крови, мозгов, соплей выпить, поговорить, а Хоакин бежал-бежал домой — что еще нового — Рири рос не по дням, а по часам, как в богатырских сказках; и однажды, ночью, лил дождь, Хоакин открыл дверь, соседка улыбнулась: «а он пошел», вывела под мышки Рири в синих рейтузах и синей рубашке; Хоакин сел на корточки, не снимая плаща, перчаток, протянул руки малышу: «ну, иди же к папе». И Рири шагнул — прямо в объятия Хоакина, который пообещал себе, что никогда не будет бояться детей, как боялись его собственные родители.

В два года Хоакин привез его к Альфонсу и Адель — знакомиться. У Альфонса было новое увлечение — плетеная мебель. Он выписал себе книг, каталогов, купил ножи, лак; и весь дом, веранда, летняя кухня были заставлены плетеной мебелью, которую он делал сам. Первый опыт — рукодельный столик для Адель; самый лучший — кресла-качалки, в которых сидели и курили Альфонс и Хоакин всю неделю бытия. «Кто мать?» — спросил Альфонс. «Она умерла при родах» «Не женились?» «Я бы привез…» «Жаль, что он был зачат не под Белой ивой, — это значит, что Тулузы уедут из этих мест». И тут из кухни раздался крик: Адель варила варенье, и Рири, любопытный зверек с блестящими глазами, залез ногой в таз с остывающим вишневым. Нога была в сандалике и колготке, но Адель кричала и никак не могла остановиться, будто на её глазах рушился мост, хотя сам Рири удивленно молчал, стоял в тазу и размышлял сосредоточенно в носу пальцем, отчего так горячо ноге. Хоакин извлек сына из варенья и быстро промыл ногу, обмазал мазью из тойота-короновской аптечки; испугавшись крика бабушки, Рири тихо захныкал, и Хоакин его носил и носил на руках по веранде, укачивая, как на пароме, и мальчик заснул. «Не знаю, как извиниться, Хоакин» «Мам, всё в порядке, я понимаю, это ты прости, что испортили варенье» «Ерунда, ели же мы уху, в которую однажды Буря принесла и кинула без нашего ведома дохлую водяную крысу», — сказал Альфонс, и взрослые начали давиться смехом, как тайной; зажимая рты, как первоклассники на задних партах, стараясь не разбудить спящего в кресле-качалке Рири.

Они даже и не подумали, что Рири не его сын. Он был весь абсолютно тулузовский: с темными глазами и бровями, смуглым телом, резкими, как шрам, чертами лица. Красивый, подвижный, смелый, любопытный, он не раз бился током, резался, обжигался; но мир, незнакомые предметы, люди, животные, ветер, дождь притягивали Рири, будто он собирался писать роман. В ту же неделю его крестили — в маленькой кирпично-красной домашней часовне; священник был не отец Оливье, тот уже умер, давно, еще до рождения Хоакина, а его племянник — отец Артур — пронзительно-молодой, необыкновенной красоты человек, с синими глазами, профилем словно из Средневековья. Адель и Альфонс подарили внуку золотой крестик с рубинами на месте ран Христа и головку сыра, пахнущего грецким орехом; губы намазали чесноком и вином, как манновского Генриха; «чтобы запомнил, как пахнет его земля», — сказал Альфонс, старый фермер. Крестины праздновали шумно: пригласили всю дальнюю родню, всех соседей, дядю Адриана из города; весь сад был увешан фонариками из разноцветной бумаги, веранда оплетена розами и гирляндами; «за нового Тулуза — Анри — да благословит его Господь и примет к себе этот фруктовый сад». Рири играл со щенками Бури, одного ему дали с собой — Шторма — белого и лохматого, как астра; и теперь уже присмотр соседки не требовался: Шторм так же смотрел за Рири, как в свое время Буря — за Хоакином.

В три года Рири влюбился. Как полагается в песнях — в соседскую девочку. Соседка, помогавшая Хоакину в первую ночь и в первый год, уехала в деревню, к дочери и её мужу-виноделу; и в их квартире поселились бабушка с внучкой. Они были нездешние — с севера, причем далекого; у бабушки глаза цвета моря, внучку еле-еле видать — такая тоненькая, невесомая, прозрачная; словно ветер. Их вещи выгружали на радость всему двору: старинное пианино с подсвечниками, белые диван и кресла, зеркало в стеклянной оправе и много-много картин — все пейзажи, только два портрета: девочки — наконец-то можно было рассмотреть её почти призрачное от тонкости лицо, — она была поймана возле танцевального станка, отражалась, множилась и смотрела на себя, многочисленную, улыбаясь кому-то не в картине; и того же возраста мальчика — темноволосого, сероглазого, как король, в черной бархатной одежде. Хоакин пришел с работы поздно: заболел друг и он брал его смены; Рири спал у телевизора на ковре, мультики скакали на потолке; Хоакин сел в пальто рядом и обнял; Рири замурлыкал и проснулся, повис на нём, потом отстранился и сказал: «Пап, приехали бабушка с девочкой, они теперь наши соседи; девочка танцует в балете, бабушка вяжет и играет на пианино; пойдем с ними знакомиться?» Хоакин ничего не понял, засмеялся, поцеловал в висок, пошел на кухню разогревать ужин. И тут в дверь позвонили. Рири открыл. Это была северная бабушка, закутанная в платок из ангорской белой шерсти; она попросила соль.

— Вы проходите, — крикнул из кухни Хоакин. — Очень приятно, что вы зашли. Мой сын как раз собирался сам идти к вам в гости.

Бабушка собиралась стоять в прихожей, но Рири вежливо взял её за мягкую, как подушка, руку, привел на кухню. Бабушка была поражена: сдавая ей комнату, хозяйка дома предупредила, что сосед по площадке — молодой отец-одиночка; но уюта, соломенного абажура, полотенец и занавесок в клетку, огромного холодильника в магнитных бабочках и шкафчика специй она не ожидала. Будто вошла в романы Вудхауза и Кеннета Грэма.

— Садитесь, — у ног бабушка сразу уселись цыгански яркий мальчик в вельветовых бриджах и белая огромная собака, на ошейнике — «Шторм»; и уставились на неё в ожидании — рассказов о девочке и вкусного. Крупный, как сосна, парень возился у плиты, деревянная ложка в его руке казалась детским совочком. Черное дорогое пальто и перчатки лежали на табуретке.

— Я — Хоакин Тулуз, — накрыл крышкой, зашкварчало приглушенно, как вдалеке, — это мой сын Анри, но можно называть его Рири; и его собака Шторм. Вы, видно, с севера?

— Бледные? — и бабушка засмеялась особым смехом — белым, пушистым, негромким — как пудра. — Да, с мыса Шмидта.

— Там полгода ночь, полгода день? — спросил Рири; по телевизору он смотрел только мультики и «Вокруг света».

— Да, какой уже, — погладила Рири по голове; черные волосы его, казавшиеся нагретой землей, оказались гладкими и мягкими, как атлас. — Внучка постоянно болеет, вот и приехали — погреться; вроде как в отпуск; а родители её — ученые: отец — геолог, мой сын; мать — метеоролог; Витас и Роберта Вайтискайтис — может, слышали, они еще оба постмодернисты, написали «Синеву» — поэтический «Букер» как раз в год её рождения? Остались там, работают. Мария Максимовна, — Хоакин пожал руку. — А внучка — Юэль; это в честь теплого морского течения.

— Красиво, — сказал Хоакин. — Хотите, поужинаем вместе?

Так они познакомились. Мария Максимовна в прошлом была артистка варьете — фигура у неё по-прежнему в форме песочных часов; и чулки — Хоакин мог бы поставить пару монет, что это чулки, — в сеточку — и смотрелись безупречно, никаких варикозных вен; на каблуке даже домашние туфли. Юэль пошла в неё — танцевала без повода, как другие дети поют или задают вопросы; не сидела на месте ни минуты, как вода; за ужином крутилась — белая, сверкающая юла из стекла; Рири проносил спагетти мимо рта, залазил манжетами в пасту и смотрел на Юэль сверкающими, как гроза, глазами; поминутно оборачиваясь на отца — «правда она классная?» Юэль оказалась старше Рири на два года и два месяца — родилась двадцать восьмого декабря, под Новый год, хотя ждали к Рождеству; но из-за своей хрупкости казалась ровесницей; Рири мог в любой момент подхватить её на руки, закружить по комнате, как плюшевую. Так и случалось: Хоакин уходил на работу, наготовив полную кастрюлю борща или гуляша; а Рири и Шторм эмигрировали к Вайтискайтисам, ели там всё, не капризничая, — лишь бы Юэль смотрела на них: «эти глаза напротив». Хоакин возвращался в пустой дом, звонил к соседке, навстречу ему выбегали с новостями — клеили аппликации, рисовали розы, пекли вместе пирожки с капустой и джемом. Хоакин не ревновал; Рири был для него не шансом выправить собственную жизнь, или фрейдистским комплексом, или заемом в банке под пожизненные проценты, как для большинства взрослых их дети; Рири был масляными красками, свободой, творчеством, яблоней, богом, и Хоакин был рад, что помог ему встать на ноги, познакомился с ним. Ничего больше — Хоакин был последним Тулузом, зачатым под Белой ивой; с садом и фермой Рири ничего не связывало.

Без Юэль Рири не ел и не спал; Хоакин переживал, что она будет смеяться над его сыном, но она, кажется, тоже влюбилась в Рири. Рири был мечтой — сильный, ловкий, остроумный, как черный кот; уже бегло читал и доверял во всём огромной белой собаке. Юэль учила Рири танцевать и рисовать на стекле — её второе после танцев увлечение; Рири учил Юэль плавать и бегать по ослепительным даже в декабре пляжам, строить песочные замки, собирать на берегу моря после шторма медуз и задыхающихся рыб, отпускать и смотреть вслед, как кораблю. Вместе они обожали бабушку Марию Максимовну, не орали и не носились, только когда рассматривали её альбом с фотографиями, — она была самой красивой танцовщицей в «Мулен Руж»: огромные перья, золотые груди, ноги как змеи; и тут же она рядом с дедушкой — биржевым маклером, миллионером: белое платье до пола, скромное жемчужное ожерелье, глаза в пол-лица отражают всю комнату — как опрокинутое, как в озере берег; дедушка в очках и шляпе, похож одновременно на Чехова и Гогена. Благоразумное безумие. Их сын стал геологом на Крайнем Севере. Хоакин думал — всё дело в Джеке Лондоне — чтобы вовремя попался; надо купить Рири. «Рири, пора спать, скажи людям до свидания, до завтра» — и начинались бои за Москву: «пап, ну еще чуть-чуть» «Мария Максимовна и Юэль уже устали от вас со Штормом» «Мария Максимовна, Юэль, вы устали? Нет, папочка, слышишь, не устали; папа, ну еще чуть-чуть!» «Юэль, наверное, тоже спать пора; правда, Мария Максимовна?» «тогда я буду спать с Юэль!» — и они мчались вдвоем на диван — ужасно непохожие — серебряное-золотое, — хватали толстую книгу Андерсена и укрывались ей, как щитом, сверху на диван с лаем взлетал Шторм. «Ну что с ними делать?» — Мария Максимовна разводила руками, как крыльями, — из-за шали; смеялась пудреным смехом; несмотря на прошлое, кажущееся шелухой, она была не пошлая, не вульгарная, не старая, а необыкновенно мудрая, как черепаха, и веселая, как выигрывающая в покер, — просто отличная бабушка. «Может, поженим их?» — предлагал Хоакин, и она соглашалась: «они уже часть друг друга; чья это нога? а чья это рука? непонятно», и Юэль и Рири спали вместе; а однажды пошли гулять в дождь, потеряли зонтик в луже, целуясь. Никто их не ругал.

Через год они уехали. «Юэль нужно в школу», — объяснила Мария Максимовна. «Можно и здесь, у меня связи, вас пропишут и устроят» «Нет; родители не хотят, да и она…» — помолчала и объяснила неохотно, будто рассказывала семейный секрет-«скелет»: «Мы же с севера, совсем другие. Здесь очень красиво: солнце, море теплое — Юэль и не знала, что в нём можно купаться; цветы в ладонь; и Рири такой — яркий, звонкий… А там снег и северное сияние — вы такое видели когда-нибудь? Странные сны, много ясновидящих. Она хочет домой — как Снегурочка тает. Пусть Рири не обижается, просто помнит Юэль; они из разных миров; но, может, еще свидятся…» Рири рыдал три дня, не ел, не спал; Хоакин отпросился с работы и сидел с ним на постели, читал Андерсена, которого Юэль подарила Рири, — «Повесть о Вольдемаре До и его дочерях».

— Пап, но ведь до мыса Шмидта можно доплыть на лодке?

— Можно. Ведь все реки и моря общаются.

— Здорово. А ты поможешь с лодкой? Ты умеешь делать из дерева, я видел стул Этельберты.

— Ну, лодки совсем по-другому делаются, не как стулья.

— А как?

— Знаешь, стул — это обычная девушка: идет по улице, в метро едет, и тебе до неё дела нет. А лодка — это как любимая…

— Как Юэль?

— Как Юэль — вроде из дерева, руки-ноги такие же, а по-другому — секрет в сердце.

— Пап, но если у тебя нет любимой, значит ты и лодку сделать не сможешь?

— Не смогу.

— Пап, ну ты влюбись в какую-нибудь из актрис, ты же постоянно кино смотришь…

— Нет, это будет не любимая, а мечта: я смогу сделать тебе яхту для путешествий по теплым морям, но не хорошую, крепкую лодку для холодных.

— Мне надо для холодных, да, — и они сидели под пледом, разглядывая картинки: замок, корабли, леса, горные тролли, дикие лебеди, русалочка и принц; спал, сложив морду на лапы, под кроватью Шторм; осень выдалась дождливая — из-за горя Рири. Новые соседи въехали ночью, в январе; Хоакин вышел взять почту: «Вокруг света», «Искусство кино», письмо от Альфонса и Адель в бледно-желтом конверте — фирменная бумага Тулузов; а вся площадка была загромождена вещами в чехлах; словно спящие люди; и новая табличка у звонка: «Де Фуатен». Это были люди из провинции — необыкновенно воспитанные и красивые; владельцы винодельни; Александр и Лилиан; они привезли сыновей в школы: Анри-Поля — ровесника Рири, родившегося двадцать седьмого октября днем, — в военную, Жан-Жюля — на три года младше — в художественную. Анри-Поль стал лучшим другом Рири. Они вместе поступили в военную школу; а на каникулах собирали банду и пропадали в улицах юга.

Хоакин просыпался иногда резко, с сердцем, полным привидений — старых газетных статей, историй из телевизора; и переживал — вдруг Рири сопьется, скурится, начнет употреблять наркотики; девушки, драки; шел на кухню, пил чай с бергамотом — «пей чай, чай полезен»; «Корабельные Новости» Лесса Хеллстрома; и помогало. Драки были; однажды Рири разбудил с ночной смены отца: «пап, не спи, проснись же» — всё лицо Рири затекло кровью; «кинули камнем», — объяснил еле-еле; «надо швы накладывать» «не, давай дома» «за что?»; и Рири извлек из-за пазухи окровавленной рубашки чудо — грязного котенка. «В футбол им играли», — и больше ничего не сказал, шипел только, как масло на сковороде, когда Хоакин сшивал ему пространство между носом и верхней губой. С тех пор Хоакин не боялся за Рири: мальчик был благословением Господа, воином света; жестоким, несгибаемым, как маршал на черном коне. У Рири остался шрам, сделавший его лицо некрасивым, но выразительным, как икона. А котенка отмыли, назвали Битлз; тоже белый, как невеста, и толстый, как Винни-Пух, голубоглазый, как супермодель, он стал хоакиновским — спал с Хоакином, баюкал его мурлыканьем, очень любил сайру в масле и сырую печенку, крутился под ногами в процессе готовки, когда звонил телефон, сбивал трубку лапой; гулял со всеми квартальными кошками; в общем, оказался лучшим котом на земле…

Странное это было время, полное солнца. Хоакин готовил рано утром, часов в пять, завтрак: тосты, апельсиновый джем и плавленый сыр с укропом, омлет, какао с корицей, сливки, масло, еще один фирменный тулузовский сыр — с оранжевыми прожилками, «мраморный»; «привет, па»; Рири выходил из спальни в одних трусах и рубашке — он стремительно взрослел, удлинялся, как строящаяся церковь; ели в наступающем рассвете, разговаривая о новостях; Хоакин выкуривал темно-коричневую, как бархат, сигарету; и уходил — в больницу, смотреть на кровь. Незаметно он становился лучшим врачом в стране; ему давали награды, повышали в должностях; но он продолжал приходить в операционную, дверь которой была открыта в коридор для «скорой»; халат, две маски в день; разные девушки в помощь; работать быстро, как спешить на свидание, — собирать куски людей, как пазлы. Если кто-то умирал, Хоакин заходил к Фуатенам; выпивал бутылку их белого, сладкого, как духи, вина; разговаривал о жизни, о фильмах, которые смотрел он, книгах, которые читали они; засыпал на диване с Битлз, помолившись Богу, будто занявшись любовью, и не слышал, когда приходили Рири со Штормом. Рири приходил порой совсем ночью; включал свет в прихожей — китайскую бумажную красную лампу шаром; Шторм бежал сразу на кухню, наедался консервов из миски, разбрызгивая по полу; Рири же шел в ванную, пел тихо в пене песни из уличного радио и порой тоже не доходил до кровати — утром Хоакин переносил его с резинового коврика в ванной в спальню — комнату, полную одежды, карт, лунных, звездных, вокруг света, журналов и учебников. Никакого порядка, никакого абсурда — Хоакину казалось, что в его жизни поселился западный ветер.

Несколько раз Рири и Анри-Поль уходили в походы. Они уже придумали, чем заняться после военной школы, — съездить в Тибет и поступать на геологический факультет. На свой пятнадцатый день рождения Рири привел Хоакина в специализированный магазин и заказал целый набор: молотки, ярко-красный рюкзак величиной с двухкамерный холодильник, спальный мешок, прорезиненную, тоже ослепительно красную палатку и сапоги на высокой шнуровке. «Я думал, такие альпинисты носят, а геологи — кирзачи» «Не дури, пап». А пока они гоняли на велосипедах с еще парой мальчишек (это и называли бандой), защищали животных и помогали целому списку людей, среди которых были герои войны, — сходить в магазин, аптеку, выгулять собаку; матери-одиночки, детский приют, и даже знаменитая певица — однажды в целях рекламы владелец бродячего цирка попросил её сфотографироваться с его львом по кличке Мэр: она вошла в клетку, а лев — черт знает почему, до этого, уверял директор газетчиков и милицию, такого не бывало, даже уборщицы заходили, не задумываясь, — кинулся на женщину, разбил ей позвоночник. Рири покупал ей книги, брал фильмы у отца, помогал с креслом-коляской, дарил цветы, играл в шахматы; познакомились они в больнице: Рири пришел к отцу, заглянул в палату, из которой вышли фотографы. Она лежала вся в цветах, красивом кружевном пледе, одна — и рыдала, косметика текла по лицу; «зачем меня по-прежнему продают?» — спросила она подростка, похожего на тонкое хвойное дерево.

И все детство, и отрочество, и юность над его столом письменным провисела фотография: Юэль обернулась на свое имя; черно-белая, совсем не похожая на себя — тонкие переливы цвета; две косички — их заплетала бабушка, как благословляла по утрам; в глазах отражается облако над городом; в форме кита; на нём — золотой отблеск заката. Когда задавали слишком много уроков, Юэль соглашалась, что учителя — бездарны и мучительны; как вкус анальгина; когда у Рири что-то получалось — Юэль становилась цветной, от карт, от лампы из раковины; он рассказывал ей каждый свой день, будто в телефон; Хоакину из соседней комнаты даже казалось, что он слышит ответы, как в театре суфлера — первые ряды. «Без неё я бы умер; без неё, пап, без тебя и Шторма, и Анри-Поля — но без неё всё же скорее», — и Хоакин, под локоть которого залазили собака и мальчик, ровно в середине развязки «Шоколада» или «Гарри Поттера и узника Азкабана», покорно соглашался быть на втором, третьем, десятом месте в жизни сына; перетасовка ценностей — это нормально, больнее, если всё остается, как в стеклянном шаре; неизменность, подлинность, неспешность; вид из окна — забор, стена с плющом, а не луг, не море, не бесконечность Поля Элюара; «я найду её, пап, найду, обойду весь мир»…

На шестнадцатый день рождения Хоакин и Фуатены сговорились об общем подарке для мальчишек — все поехали на лыжную турбазу в горах через границу; не Тибет, конечно, но оба Анри были счастливы. Стеклянно-деревянные домики, легкие, как женское белье, огромные сосны. На лыжах Хоакин держался уморительно и предпочитал сидеть в баре с другими неудачниками; как Бриджит Джонс; пил кофейный ликер, махал Рири сквозь стекло. Лилиан де Фуатен присоединилась; они много разговаривали: об искусстве, еде, кино; «почему вы не женились второй раз?» Хоакин ответил — типа не полюбил. Ночью пошел снег; Хоакин вышел из ванной, Рири открыл окно и ловил снег на язык, ладони, глаза; «пап, смотри, какая красота»; потом залез под плед к Хоакину. «Можно оставлю окно открытым?»

— Что тебе так нравится в снеге?

— Он бриллиантовый. Представляешь, пап, есть люди, которые никогда не видели снега.

— Есть люди, никогда не видевшие моря. Или гор. Или пальм.

— Море — оно похоже на озеро, на широкую реку, у которой просто не видно берегов. Горы — это высокие холмы. Пальмы — лохматые девушки. А снег — снег ни на что не похож… Когда-нибудь я уеду в края, где будет полно снега.

— Мы с юга, Рири, у нас сердца — огонь.

— Значит, тем более. Нужно ехать в далекие холодные страны — нам там будет не холодно; и смотреть, влюбляться, жить.

— А фамильный тулузовский сад? Он тебе не интересен? Таких нет на севере…

— Фамильный сад — это не фамильная честь. Можно бросить. Пусть зарастает. Ты же тоже ездишь редко.

— Тогда читаем на ночь «Ледяную Деву»: Рири не Руди — сердце, которое не замерзнет. — Рири всегда таскал с собой ту старую книжку Андерсена; засмеялся, понял отца, схватил подушку, начал душить; потом заснул на его руке, тяжелый и теплый, как щенок, со слипшимися темными прядями. Хоакин накрыл его пледом покрепче, поцеловал в висок и стал смотреть на снег в оранжевом свете фонарей турбазы; он тоже видел его впервые, но ничего не сказал Рири — снег ему не понравился; говорил о смерти; не заметил, как заснул; проснулся — Рири уже не было. Всю комнату выстудило; закрыл окно; спустился в кафе, заказал омлет с грибами и печенкой, горячий шоколад; подошли Фуатены, сказали, что Анри-Поль и Рири ушли кататься на самый сложный склон. А потом время покатилось, словно с горы: гуляли, лепили из нового, влажного, как женское, снега фигуры на конкурс; получили первый приз — тот самый хрустальный шар с домиком внутри; Лилиан взвизгнула от восторга: «Вилфред Саген — её любимый герой», — сказал Александр; и вдруг земля дрогнула под ногами — издалека, будто упало что-то железное; «пожалуйста, войдите в здание», раздалось из радио. И они все трое поняли: случилось плохое.

…По склону, куда пошли кататься Рири и Анри-Поль, прошла лавина. Засыпало двадцать человек, в том числе и их. Хоакин и Александр вошли в бригаду спасателей: Хоакин как врач, Александр как большой и сильный человек. Казалось, он поднимает горы, перетряхивает их в поисках сокровищ. Не говорили друг другу ни слова. На третий день нашли первых людей. Кто-то задохнулся, кого-то раздавило сразу. Хоакин проклинал снег, Бога; обещал ему уйти в монастырь, все свои деньги, а потом нашли — в пещере, куда Анри-Поль зашел поправить ремешок на лыже, Рири — попить из фляги. Они были живы, только очень устали, потому что копали изнутри. Белые и темноволосые, были похожи на сказку — черное дерево и снег; Хоакин обхватил Рири, как медведь, сел в снег и заплакал — впервые за жизнь Рири; качал в объятиях, как в самый первый день знакомства, когда Рири не хотел спать; оказывается, это самое дорогое в жизни — капризный надменный прекрасный мальчишка; смысл бытия; нежность как разрывная пуля; «папа», — сказал Рири сквозь плед; «я так скучал по тебе; я знал, что ты не оставишь меня», — так Хоакин сам обращался к Богу, а Рири — к нему, неверующий; «я люблю тебя; только ты меня сейчас задушишь»…

А в год самого окончания школы случилась еще неприятность — слава богу, не горе — а как пчелы — чужие вторгаются в твою жизнь и пытаются объяснять, что ты ничего не добился, а жить надо так и так — как все. Рири и Анри-Поль вступили в молодежную организацию коммунистической партии, пошли на митинг против войны с маленькой оранжевой страной — их арестовали. Мало того — «засветили» на всю страну и даже международ; Хоакин включил телевизор с новостями и увидел своего сына как сенсацию: «молодые коммунисты, как и прежде, надеются изменить мир» — в первом ряду, страстное, как костер, лицо. Их обливали водой, потом били; Хоакин почувствовал, что разум сползает с его головы, как парик, начал звонить по участкам, пока не пошел в туалет, и телефон зазвонил сам — Рири сказал, где он; «ты живой?» «папа, зайди к Фуатенам, Анри-Поль со мной, а у них нет телефона». Они все поехали в участок; передали еду: бутерброды с сыром, фрукты, минеральную воду — больше было нельзя; суд по несовершеннолетию дал десять месяцев условно. На суд приехали Альфонс и Адель — они совсем не старели, словно Хоакин только что родился у них: смуглые, гибкие, пропахшие молоком и садом, едой, полной специй; Хоакин не представлял, что они скажут — далекие от политики, от зла, телевидения, путешествий; «не наш, — скажут, — ну-ка, Хоакин, признавайся, откуда у тебя этот пацан — и, главное, зачем?» Но Адель только спросила за вязаньем — безумного раскраса носки — черно-сине-бордово-золотистые полоски — обычным голосом, как «налей мне чаю», или «сколько времени», или «как пройти в библиотеку»:

— Рири — «красный»?

— Да.

— Я думала, это уже немодно.

— Мам, ну это ж не только мода, это еще убеждения. Ваша с папой вера — тоже давно немодно. Но это ваши убеждения, и люди за них держатся крепче, чем от притяжения.

Адель кивнула, соглашаясь; промолчала ряда два — бордовую полоску; потом взглянула на Хоакина поверх вещей, всей истории — Помпей, Карла Великого, раскола церкви, Жанны д’Арк, двух мировых войн:

— А ты во что веришь, Хоакин?

— В свое дело, он — врач, это важнее священника, Адель, — сказал Альфонс из бархата кресла-качалки, которое они привезли с собой в подарок, — глубокое, темное, как осень, с изогнутыми в стиле модерн подлокотниками; Битлз лежал у отца на коленях, как саше в белье, прокуривался трубкой — черный испанский табак, крепкий, как мускус, душная комната; а в глубине квартиры спал в своей комнате, полной путешествий — из Петербурга в Москву, капитана Кука, в поисках нулевого меридиана, — Рири; и Хоакин думал — все здесь Бог, а особенно мой сын, все сыновья…

Из военной школы их собирались исключить — жалобу подала половина родителей других кадетов; обидно было, потому что Рири и Анри-Поль были отличниками, — прямо не верилось; Хоакин никогда не спрашивал Рири об оценках, как и его — родители; живи как хочешь — будь свободным, чтобы мечтать не о свободе, а о свершениях; но Альфонс в кои-то веки воспользовался репутацией Тулузов — самым старым родом в городе и округе, потомками смуглых королей, евших с золотых тарелок; позвонил, пришел; и мальчишки получили на выпускном свои золотые погоны и сабли отличников. Рири свою повесил на стену над кроватью, собрал рюкзак, зашнуровал ботинки под колено и уехал — со Штормом и Анри-Полем, ярким, как вино, — темные брови, губы вишневые, глаза темно-карие, как из шоколада; красивый молчаливый парень; рано начал курить — как Альфонс — трубку; иногда Хоакину казалось, будто Анри-Поль больше, чем просто парень — просто человек, а что-то вроде Наблюдателей из мистических сериалов — не боги и не смертные — всё знают, обо всем молчат. Уехали они далеко — в Тибет, не испугавшись после лавины гор; потом на Крайний Север; открытки — края, где идет снег; потом в большом городе с морем, портом, маяками поступили в университет.

Хоакин всё собирался приехать — но не мог: не представлял других краев, кроме юга. Ездил домой, собирал с рабочими яблоки и груши; финики, сливы; цвели самые яркие розы — махровые, всех оттенков крови; варили варенья; летние сыры — с оранжевыми прожилками, укропом, орехами, корицей — пахучие, как парфюмерный магазин. Адель среди сада, трав, кастрюль становилась всё больше и больше похожей на принцессу — дома она носила длинные, как в фильмах «Властелин Колец», тяжелые шлейфовые платья, с рукавами до пола; тонкая золотая сеточка на черных, как земля сада, волосах. У Альфонса серебрились только виски; словно роса; по вечерам он читал на веранде Бальзака; а утром вставал раньше всех: шел на кухню, ставил кофе, садился на табурет и курил; на другой табурет вспрыгивал мягко Битлз, которого Хоакин привозил с собой в корзине; и они смотрели друг на друга до наступления рассвета, как на воду и огонь. Хоакин вставал вторым — заходил на запах кофе; видел их и смеялся; «пап, я бы так хотел стать таким, как ты» «оставайся» «работа». Они уважали его работу — спасать жизнь; никогда не видели, не спрашивали, будто сговорились в начале его жизни; но все знали — может, из его собственных мыслей, снов; иногда Хоакину казалось, что они знают его будущее, как две гадалки. Но о Рири спрашивали всегда — Рири был не в их власти — не родившийся под Белой ивой, белевшей в саду по ночам, как луна; не плоть от плоти сада, запахов, жары, розовых камней, зеленоватых, как глубина зрачка, ящериц, сыров — магических шаров и квадратов…

Через год Хоакин получил от Рири бессвязное письмо: «Юэль, пап, представляешь, она здесь живет. Её маме стало плохо на севере, и они переехали в этот порт — морской воздух, ламинарии на ужин и всё такое. Но что-то еще загадочное — с самой Юэль… она больше не танцует. О, пап, какая она… Белая, прозрачная, как ракушка, как сахар… Я люблю, понимаешь?.. Но она любит другого? совсем не любит — холодное, как в Гауфе, сердце. Я сказал — выходи за меня, принес кольцо — но она сказала: нет. Но почему? Ведь я ждал её всю жизнь. Твоя фотография у меня над столом. Но она как глянет — и в слезы. Прихожу назавтра: уехала. Бабушка не с ней… Куда, пап? Мне нужно искать её — я же обещал. А вдруг она снова полюбит меня, как тогда — в дождь…» Хоакин испугался, что Рири сошел с ума, отпросился в больнице, отдал Битлз Фуатенам, собрал вещи и купил билет на самолет. Их было даже три; Хоакина тошнило в конце от бессонницы. По конверту он нашел адрес. Открыл Анри-Поль; он стал совсем взрослым — невероятно красивым, но как картина в музее: огромный парусный корабль вот-вот выломится из рамы на зрителя; запах соли повсюду.

— Вы рыбу, что ли, солите? — спросил с порога Хоакин.

— Здравствуйте, дядя Хоакин, — Анри-Поль вытащил изо рта трубку. — Это воздух так пахнет. Здесь недалеко порт — из окна видать…

— А где Рири? В университете?

— Ищет Юэль.

Хоакин прошел, ожидая бардака, но комнаты были в абсолютном порядке; словно кто-то собрался уезжать. Посреди одной стояла стремянка, а на потолке висела надпись на красном шелке: «Слава мне, великому!». Хоакин сел на софу — антиквариат, красное дерево, серебряная с розовым обивка — кукольная мебель; «расскажи». Анри-Поль поставил кофе, сел напротив в такое же кресло — ножки-драконы; рассказал, показалось Хоакину, сказку: Рири и Юэль столкнулись в университете, на лестнице, он сбил её с ног, полную книг, дисков, пластинок, она обругала почем зря, а потом, подбирая, посмотрели друг на друга и сразу узнали — семнадцать лет спустя. Рири влюбился, как разбился; был принят дома; квартира на вершине небоскреба; пил чай с бергамотом, разговаривал о камнях и породах — родители Юэль были в восторге; Витас Вайтискайтис, оказывается, профессор на их кафедре — старшие курсы; собрался взять обоих Анри с собой на практику зимой, на мыс Шмидта. Рири научился летать на самолете, написал в небе: «я люблю Юэль». Купил её любимые цветы — желтые нарциссы — все в весеннем городе: миллион один цветок; заполнил комнату Юэль, как корзину. Купил два кольца из сплава серебра и золота — как они с Юэль. Собирался делать предложение утром; но дверь не открывали. Рири прокараулил у подъезда, вышла мама — Роберта; испугалась, когда он упал на колени и спросил, зачем Вайтискайтисы хотят его смерти. Роберта расплакалась, пригласила в дом, опять налила чаю с бергамотом. Оказывается, сразу после приезда с юга, на второй день, Юэль, катаясь с горки, упала и повредила позвоночник. О танцах пришлось забыть. Десять лет в корсете. Детей иметь нельзя. Почти не выходила из дома — в университете учится заочно. Постоянно хотела умереть — девушка, лицо которой помогало Рири жить все эти годы. Единственный парень в её жизни, двоюродный брат, — парень неплохой, но очень простой; ему была нужна протекция в университете от Витаса; начал ухаживать за Юэль; но Витас и Роберта всё поняли и мягко отказали в дружбе. И вдруг появляется Рири — как небо на голову; сильный и сверкающий, как море в полнолуние; и Юэль ожила — любви родителей ей было мало. Но двоюродный брат, не поступив на нужный факультет, прознал, подкараулил из университета; сказал неожиданно грубо и убил: «Дура инвалидная, думаешь, ты ему нужна… Папа твой. Половина геологического мира продаст за родство с ним душу». Юэль испугалась, рассуждала весь вечер у зеркала, ломая пальцы; но в безумие верить проще, чем в разум; доказано историей церкви и коммунизма; испугалась и уехала. «Куда?» — закричал Рири, вскочив и опрокинув на себя весь чай, — пропах бергамотом. Но Роберта не сказала; «прости, Рири, мы тебя понимаем; но ты тоже нас пойми — она может и не прожить долго: каждый день мы ждем, что она сломается — в прямом смысле, как веточка вербы; а ты… Чудесный парень. Мария Максимовна до сих пор помнит тебя. Но ты совсем из другого мира…» «Сериал какой-то», — ответил Хоакин. Анри-Поль согласился. Подоспел кофе. К ночи пришел Рири. Хоакин открыл дверь и не узнал его: резко-красивый мужчина; черные волосы, шрам над губой, темные провалившиеся глаза; синяя рубашка со священническим воротником, приталенная куртка из серого вельвета.

— Папа? Как твои дела?

— А твои?

— Ты же знаешь…

— Тебе чем помочь?

— Не знаю. Можешь дать мне денег. Они закончились, когда я купил нарциссы.

— Жалеешь?

— Я бы еще купил — в одном магазине оставались.

— Какая она сейчас?

— Похожа на снег.

— А ты говорил, на снег ничего не похоже.

— Не знал…

Рири не просто был в горе — казалось, он купец-скупец и утонул корабль со всем его имуществом: золотом, амброй и экзотическими фруктами. Хоакин сел к телефону и обзвонил: ж/д и морской вокзалы, аэропорт, автовокзалы; «я уже там был — не дают сведений о пассажирах». Хоакин взял его за руку, и они пошли по городу. Собирался дождь. «Пап, знаешь, о чём я мечтаю: о городе, который построю сам; огромный порт с северным сиянием; люди там будут похожи на птиц; дети будут рождаться либо фантазерами, либо ясновидящими; на вершине горы будет стоять разноцветный маяк, и, когда в городе будет идти дождь, он не будет черным, серым, одиноким, а — желтым, синим, зеленым, красным… красиво, правда?» «Я хотел бы погостить в твоем городе», — ответил Хоакин; «несмотря на снег?» «не смотря на снег». Рири сжал его руку, и дождь потек по их лицам. На углу сияла, как папоротник в ночь Ивана Купалы, синяя вывеска кафе. Они зашли, заказали кофе: со сливками, корицей, перцем. Кафе было с детской комнатой, стены расписаны цветами, мягкие игрушки, ковер; на стене — телефон под начало серебряного века. И справочник. «Мария Максимовна Вайтискайтис — почему мы не подумали? вряд ли Юэль уехала далеко — родители не отпустят»; Рири подошел медленно, будто не цифры, а каббала; нашел и позвонил. «Юэль? Это я, Рири… Здесь дождь, а у тебя?.. Простыла? Хочешь, привезу тебе мед… Всё в порядке… Я простил… А ты выйдешь за меня?» Хоакин положил в карман его куртки на спинке стула деньги и уехал домой, на юг.

Альфонс и Адель умерли в один день. Это казалось концом сказки, но так и было — самоубийством они не кончали; ничем не болели; просто уснули; управляющий зашел в дом за распоряжениями и увидел их, сидящих рядышком в плетеных креслах, держащихся за руки, спящих. Им было по девяносто восемь лет. «Красивые они были такие, светлые, как в саду сидели; сразу видно — прямиком в рай», — рассказывал управляющий Хоакину. Хоакин бродил по дому, завешенному лиловым бархатом, — традиции похорон, передававшиеся от служанки к служанке: правнучке Этельберты; казавшимся шкатулкой с драгоценностями — вещи изнутри, какими мы их не видим. Теперь дом, сад, огород, коровы, сыроварни — вся ферма Тулузов была его; когда-то он бежал из этого места; а теперь магия овладела его душой, как поэзия символистов; он написал в город, в больницу, что увольняется; получил кучу денег и остался здесь жить. Научился разбираться во времени без часов и звуках; запахе молока и специй; вести счета. Ездил на семинары сыроделов, как отец. Покупал саженцы. Слушал по ночам щелканье соловьев, курил свои тонкие бархатные сигареты, поймал себя на том, что бессонница вернулась. Однажды взглянул в зеркало и понял, что полностью седой и ужасно похож на Альфонса. А еще через век пришло письмо от Рири: «Привет, пап. Поздравляю, ты уже дед. Представляешь, он родился в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября; как мы с тобой. С моря шла буря; сорвала половину якорей. Скажи, как его назвать. Мы живем в том самом, мною придуманном городе. Города пока нет, но есть порт, и море, и разноцветный маяк. От него снег и дождь кажутся драгоценными камнями. С Юэль всё хорошо — случилось чудо, и после родов она полностью здорова. Она хочет назвать его Марк Аврелий. Пожалуйста, спаси меня, предложи разумное. И приезжай, если захочешь…» Хоакин изучил количество марок, равное годам без сына, и отправил телеграмму: «Назови его Месть. Большой привет Юэль». Еще один Тулуз, родившийся вдали от Белой ивы, зато под небом, полным снега… «Очень смешно, — ответил Рири, — мы нашли средний между твоим и вариантом Юэль: Робин Томас. Он очень классный. Всё понимает. Никогда не орет. Молчит и молчит, только смотрит. Приезжай, пожалуйста. А то я постоянно в походах; а Юэль — она опять танцует — на гастролях. Детского сада еще пока нет. А у тебя, как продукты, пропадает великий педагогический талант…»

Робин Томас родился в черную тяжелую ночь, когда с моря пришла буря, огромная, как лабиринт, и снесла половину кораблей в порту. Корабли были со стройматериалами для продолжения этого самого порта; в разорванное, как платье изнасилованной девушки, небо заглядывала луна, пронзительно-золотая; а мама Робина Томаса — хрупкая, как замерзшие ветки в лесу, — родила его без единого крика, уцепившись только до крови в руку папы Робина Томаса — Анри Тулуза, но все называли его Рири, потому что лучшего друга папы звали тоже Анри, и он был старше на несколько часов, поэтому имел право на полное имя. Отец Робина Томаса был геолог; а мама — балерина; он был первым ребенком, родившимся в маленьком строящемся городке, который обещал быть огромным портом. Отец уходил в горы на месяц, на два; мама почти в это же время и на это же уезжала в другие города — на Большой земле — танцевать в позолоченных театрах. Еле выше сына, будто того же возраста, капельки янтаря в ушах; прохлада белых цветов — это было ощущение от мамы. Поцелуй в щеку от папы — небритого, черного, как волшебный рыцарь на каменном мосту; «ну, всё, ешь суп, не доводи деда». За Робином Томасом в отсутствие родителей приглядывал дед — папин папа; он, собственно, в город только за этим и приехал — с жаркого юга; для Робина загадкой был юг — огромные пляжи, лохматые деревья, похожие на девушек в темных платьях; розы, семена которых дед привез и всё возился утром, пока Робин спал, в теплице. Дед изменил полностью весь мир, в котором до этого жил Робин, — сказал, что им непременно нужен сад: мужчина не мужчина, если он не влюблен и не вырастил сад; садом назывались комья грязи позади дома; дед выходил в сапогах по колено и ругался: «опять туман, опять дождь; здесь только мхи и растут; а дети не растут; цветы не растут»; хотя Робин рос как на дрожжах; на йогурте и консервированных сливках; продукты привозили в город на вертолетах. Дед был еще выше папы, стройный, как олень; Робину Томасу он казался высоким деревом — сосной на мачту; «дед, — говорил Робин, — ты грот-мачта»; все дети здесь говорили о кораблях; дед опускался со своей седьмой высоты, кожаные штаны скрипели, как снасть в тяжелый ветер, и отвечал, взяв Робина за подбородок: «ты, слава Дижона», не объясняя, словно заговаривая от порчи. Еще дед любил готовить — всякие разносолы из консервов; поругиваясь на огненном наречии, которое привез со своего юга, вместо фотографий; у Тулузов первых в городе появился холодильник — дед заказал его с Большой земли. Острые пельмени с грибами, майонезом и чесноком в горшочках; перетертые супы из молока и овощей; гуляш с красным перцем и помидорами; всякие пирожки, начинки, кексы; «детей не кормят ничем; консервы эти; тушенка-сгущенка; как тут расти, золотеть». Еще одной радостью для деда стала рыба — новая игра; купил лодку, учился у здешних стариков. Через полгода уже мог с закрытыми глазами разделывать кальмаров.

От этой странной крови — южной, сводящей с ума по ночам снами с золотом, и северной, холодной, маминой, русалочьей, — Робин Томас рос совершенно необыкновенным; будто в пророчестве «придет иной, покорит все моря»: волосы сияли в темноте, как нагретые за день камни под водой; а глаза — мягко-карие; алые губы, розовые щеки — мулине вышивали по шелку; китайская живопись; шекспировская страсть.

— Ты похож на прабабушку, — однажды сказал дед; а Робин Томас в это время обнаружил существование в мире жука.

— Дед, смотри, жук, — дед опустился с высоты грот-мачты и тоже стал смотреть на жука. Жук был преудивительный — рогатый, ворчащий, толстый, как монашек, и переливающийся.

— Бархатный, — сказал дед.

— Что такое «бархатный»? — полюбопытствовал Робин Томас.

— Ткань такая, очень тяжелая и мягкая, и сверху, — дед пощупал воздух длинными прокуренными пальцами, худыми, как сухая трава, — словно мхом покрытая.

— Здорово, — ответил Робин Томас. Они еще час смотрели на жука, отнесли потом с дороги, чтоб не раздавили, и на обратном пути, уже в городе, сказал неожиданно: — Дед, а я никак не могу быть похожим на прабабушку. Я ведь маленький мальчик, а не старая женщина. Про жука мне понравилось больше.

Дед засмеялся и полюбил Робина.

Идем по городу вдвоем.

Смешных следов бежит цепочка.

Мы всё увидим и поймем:

от звезд — до желтого листочка.

И пусть ложится белый снег.

Для птиц у нас всегда есть

крошка.

Идет хороший человек —

в моей руке его ладошка.

Хоакин проживал заново жизнь — с маленьким золотым смерчем. Заново смотрел, как растут цветы, как встает и садится солнце; всё это было необыкновенно, удивительно; и непонятно, как от такой красоты люди могут убивать вдалеке друг друга. И еще — постоянно объяснял; будто не хирургом проработал в реанимации, а учителем — будь честным всегда: в ракушках живут сначала улитки, потом жемчужины, а потом голос моря. Пустоты не бывает. «Мне кажется, что просто у меня в ушах шумит» «Правильно, но людям больше нравится думать, что это море» «Почему?» «Поэзия». Из-за постоянных дедовских цитат Робин Томас фантастически рано научился читать — в два с половиной; в это время обычные дети еще цветов не различают. Любимой была книга Андерсена: «деда, хочешь, я расскажу тебе историю?» — и выдавал вариации на «Русалочку»: о каждой сестре. Хоакин перечитал даже — у Андерсена было о них, но мало; понял, что Робин Томас — фантазер.

В пять лет Робина Томаса взяли в школу — маленькую, на деревянных сваях; из окна открывался невероятный вид: река впадает в море; сноп сверкающих даже в тумане брызг; огромные горы вокруг, как объятия; писать ему давалось сложнее — и вещи, которые имели для него значение, он рисовал: мамина лампа в форме губ, ракушка, найденная после очередного шторма, внутри неё синий отлив, как вены на тонких запястьях… Из-за рисунков осталась привычка — покрывать лист текстом, смыслом до предела; сочинения его порой не могли разобрать, но, разобрав, всегда ставили «пять». Однажды Робин Томас прочитал одно Хоакину: про роман, где молодой человек убивает старуху — не за деньги, а за что-то важное, за мечты о Наполеоне. Хоакину сочинение напомнило фильмы Гаса ван Занта: страшное в уюте. Они проговорили с внуком полночи, и Хоакин понял, что Робин Томас — гений; золото юга, Тулузов, билось сквозь лед серебра севера, навязанного Рири и матерью. И вот для чего, оказывается, была вся эта история: двоюродность Альфонса и Адель, их страх перед собственным ребенком, позволивший отпустить его от себя, от фермы, сада в город, где Хоакину суждено было усыновить Рири, — иначе он никогда не попал бы в больницу; чтобы Рири, не-сирота, смог родить Робина Томаса, такого странного, свободного, словесного; нового Христа. Страсть Рири к новому и склонность Хоакина к вечному смогли воспитать именно такого: любопытного и скрытного, как комната из стекла в неприступном замке, все богатства мира служат одному — внутреннему. Это сделал Бог или стечение обстоятельств, но только такой химической формулой получился Робин Томас — писатель, сказочник, поэт. Уже в семнадцать лет на Большой земле был опубликован первый сборник рассказов Робина Томаса Тулуза. «Похожи на дорогие духи» — говорили в одной рецензии, запах жасмина и перца, одновременно остро и сладко, нежно и неприятно; большие-большие города, не знающие запаха моря; самой известной стала история Трэвиса — властелина морей, обыкновенного парня с глазами цвета шторма; и еще одна, которую пели тысячелетия спустя, — переложение старинной баллады; Робин нашел её в библиотеке на английской полке; о короле с золотыми глазами; от первых букв его имени умирали птицы на лету — так много он воевал; а умер в двадцать лет. Робин Томас получил какую-то престижную премию; Рири, виски которого только-только засеребрились, как соль, развернул конверт на свет и сказал: «пап, смотри-ка, это наш бывший край». Тоска овладела Хоакином, как женщина. Он понял, что скоро умрет; как старый кот.

— Расскажи, — Робин Томас сел рядом в плетеное кресло; если Рири был ветром, то Робин Томас — светом и тьмой. У Хоакина на севере из-за северного сияния опять развилась бессонница; он сидел и курил часами, когда все спали, в соленый, разноцветный от маяка воздух свои бархатные сигареты: одну за другой; как читал газеты; и придумывал себе другую жизнь — с Адель как женой, Альфонсом как братом, фермой, Этельбертой, садом. — Какой он, мой дом там?

И Хоакин вспомнил так легко, будто любимый монолог из кино:

— Твой дом стоит на холмах, позади реки Тихилла; очень простое место… Розовые камни нагреваются днем на солнце, огород пахнет травами… Вечером благоухает жасмин… За воротами — гигантские тополя… Инжир, яблоки, груши — земля черна, как волосы твоего отца… На южных склонах виноград; на северных — маслины. А центр дома — Белая ива; дерево, под которым закопан клад… Наверное, там всё уже заросло. Когда твой отец написал, что ты родился, я продал сыры, закрыл двери и уехал. Сад теперь как лес вокруг замка Спящей Красавицы…

— Сад, — повторил Робин Томас единственное так и непонятое с детства, неувиденное, непощупанное, невозможно красивое слово, — поедем туда, дед?

МЕЛЬНИЦА И ЧАСЫ

Драка случилась возле «Красной Мельни» — кафе, где сидели всё время за вином и кофе студенты местного художественного училища; все выбежали смотреть; даже не драку — резню; кто-то из студентов побледнел и блеванул, а девушка со светлыми, почти лунного цвета волосами подняла к лицу фотоаппарат; один из дравшихся поднял глаза и закричал: «ах ты, сука» — и рванулся; но тут приехала милиция в синем, затолкала всех в одну машину и уехала; во вторую сложили тело, как черепки от вазы в мусорный мешок; и на асфальте остались только лужа крови и несколько выбитых зубов. Студенты-художники разбрелись на занятия и по столикам; «какой кошмар» «не говори; а еще людьми называемся»; любопытство не порок, как и бедность; а девушка с волосами цвета луны осталась стоять у входа в кафе — черная лестница вниз: подвал со стенами из красного кирпича; ненастоящий Тулуз-Лотрек над настоящим камином; и смотреть на визитку следователя по делу — зеленая с золотом, будто не печаль человеческая и страх, а литературный агент.

— Ваши фотографии бесценны, — сказал следователь на следующий день, — просто Сотбис какой-то; никогда не пробовались на выставки?

— Пробовалась, но не с этим…

— Ну да, — он заерзал и заискал сигареты; толстые и белые, словно сахарные; марка ей была неизвестна, хотя отец её держал табачную лавку; «курите? ой, извините»; замахал руками, словно дым был маленьким насекомым; «нет, ничего»; ему казалось, она — закрытый шкаф; вернее, комод; старинный, ручки с резьбой и золотом; в ящиках из темного душистого дерева — белье, тонкое и нежное, словно розовый крем; и вместо жасминного саше всё пропахшее этим деревом — темно и крепко, как трубочный табак; не улыбается, отмалчивается, просто зашла после стука и «войдите», положила фотографии на свидетельство о рождении Шона Флэнери и стала смотреть в окно. Окно, как в О’Генри, выходило на кирпичную стену с плющом; от тоски дела у следователя раскрывались по-особенному ярко: негры-наркоманы, китайские иглы, евреи-колдуны; «ты просто коллекционер»; и приклеили в кулуарах кличку Фаулз; глаза девушки, серые, словно огромное пасмурное небо, готовое просыпать снег, словно золотые монеты на нищих духом — король Англии, очередной Эдуард, смотрели на эту стену, как на шедевр да Винчи. В рамке и за стеклом. Вот это для неё — кадр; а для него — то, что на столе, — вместо спагетти с сыром и соусом болоньезе. Убийство.

— Не испугались?

— Я не смотрела…

— А проявляли как же? — такая наверняка свою лабораторию имеет: лампу красную, стопки бумаги, похожей на пустые зеркала.

— Отдала в «Кодак».

— А-а…

Он смотрел, и ему нравилось. Не бог весь что дело — нацисты схлестнулись с «бундоками» — католической боевой организацией; молодые парни с идеями; одного забили насмерть каблуками; в газетах догадки похожи на хот-дог с горчицей и острым кетчупом — быстро и жжет; нервы на разговоры; а тут всё ясно: кто на кого напал и кто кого убил; пальцем можно водить — бумага матовая; редкая четкость.

— Хороший у вас фотоаппарат.

Она молча согласилась; впервые улыбнулась; он её, конечно, не развлекаться сюда приглашал, но всё равно — девушка ведь; и красивая; потому должна улыбаться; хоть так, хоть чуть-чуть, будто только собирается проснуться от хорошего сна…

— «Никон», старенький, за него уже ни гроша не дадут; работаю я на другой технике, а этот… для вдохновения… он мой лучший друг, я зову его Зак Эфрон, — покраснела, но следователь не знал, кто такой Зак Эфрон; вытащил из-под фотографий и свидетельства о рождении — карты звездные, нити парок, кучу обязательных бумажек; дал синюю ручку, и она всё нервно подмахнула, кривясь, будто описывали её имущество.

— Назад мы их вам не отдадим, ничего? — «нет» мотнула головой, лунносветной; у луны нет глаз, никто не знает, что она думает, — повестка вам придет; и не забудьте: из города выезжать нельзя без специального на то разрешения… Всё, пожалуй, — и она вышла, придержав дверь, чтоб не хлопнула; он оценил; обычно грохали; иногда лезли драться; а он увидит её еще только два раза в жизни; но довольно часто будет думать, как разминая пальцы-ум, чем она живет, что любит на завтрак; тонкая, невысокая и стройная, словно всё детство проходила в пришкольный балетный кружок; наверняка у неё была сильно любимая бабушка; а родители — только письма; может, разведены… и так далее, как извечное падение листьев. Обедать пора…

Она вышла и забыла; в приемной бежевого цвета на белых стульях у стены сидело еще несколько человек; одна женщина плакала, вцепившись в носовой платок; кто-то спал; шелестела газета; она нацелилась обойти всех, будто в парке опрокинутую на тропинку урну, как один парень встал стремительно от стены и загородил ей дверь.

— Вы та девушка, фотограф? — спросил он.

— Да, — он возвышался над ней, словно тополь; в черной футболке, пальто по колено — довольно элегантное, но грязное — и джинсы бледно-голубые, будто озябли. — Да, это я; вы мне дверь загораживаете…

— Хочу вам сказать спасибо, — и он затряс её руку, как коврик от пыли; её ладонь была прохладной и тонкой, словно шелковый пояс; его — широкая, словно книга, теплая и твердая, как песчаный пляж; она смотрела на него в изумлении и ужасе; а он повторял: — Спасибо. Вы спасли моего брата; его честь; вы, конечно, девушка, вам не понять, но эта грязь болотная, нацисты, они смешали бы его с собой; а сами отмылись — вы видели их адвоката? прошел только что, — это всё политика; а мы просто верующие. Теперь же эти ваши фотографии — спасибо, это Бог вас послал в тот день, вы спасли моего брата…

— Он умер, — сказала девушка.

Парень замолчал; посмотрел на неё впервые, как на живое, отпустил её руку и побледнел. Она повернулась идти вглубь коридора, и тут он сказал ей в затылок, звучно, как колокол ночью:

— Я тебя знаю.

Она остановилась перед дверью из мутного стекла.

— У тебя необычные волосы, — сказал он; голос спокойный и хриплый, будто курил всю ночь, — мы с тобой в хоре пели при приходе Непорочного Зачатия; ты старше меня на полгода; еще у тебя имя странное — какое-то эльфийское…

Она обернулась — сама. Он смотрел на неё, ярко и красиво, как на распускающийся розовый цветок.

— Мы даже книжки читаем, — будто выбросила мусор.

— Библию в основном, — ответил он, — и Толкина — за едой.

— Арвен Янссен; а ты… Ты очень похож… — и махнула узкой рукой.

— Мы — близнецы; Патрик Флэнери, — и вновь подал руку; она не взяла; стояла и смотрела на него этими своими серыми огромными глазами — словно вода в городской реке, полна на дне автомобилей и неопознанных трупов; непрозрачная; и он весь — такой большой и сильный — умещается в её зрачке; сердце у него заколотилось; «о чём я думаю, ведь Шон умер»; и спросил:

— Почему ты не ходишь в приход? Ты ведь католичка; я твоих родителей помню, и бабушку…

— Так это религиозное убийство? — и пожалела о своих словах; «зачем я здесь?» — прости, пожалуйста.

— Ничего, — сказал он — и так, что она поняла: и вправду «ничего»; он ей простил; так славно это — быть любимой; и испугалась собственных мыслей; шелкового жара внутри; а он уже спрашивает:

— Мы еще увидимся?

— На суде, — и к двери, к двери; Патрик засмеялся, и смех его солнцем пробежался по коридорам казенного цвета — словно раздвинули шторы после дождливой ночи; женщина рядом на скамье подняла заплаканные глаза и ужаснулась: у него брат умер, а он смеется и на девушку смотрит с восхищением.

— Приходи к нам в приход; тот, твоего детства, Непорочного Зачатия, ведь ты скучаешь, — вслед; его уже вызывали в кабинет следователя; а она вышла на улицу, а там сияло солнце — неожиданное, как эта любовь; его не было видно из серого окна; и вообще, оно так редко было в этом городе — северный порт; чаще — соленый дождь, инеем оседающий на плечи черных курток. «Солнце», — подумала она; сняла с плеча рюкзак и вытащила фотоаппарат. Но кадр не взялся, и Арвен опустила «Никон»; он весил с крест Христа; поймала такси и поехала на работу.

«Бесплодна, безвдохновенна» — в очередной раз; словно приговор; словно некрасивая; Арвен работала в журнале мод — голые девушки, нижнее белье, мебель из разноцветного плюша, еда и сладости в игре света; но всё это было не то — не чувствовать себя вселенной. Два года назад она получила премию на французском фестивале черно-белой фотографии — «Кадр года»: девочка рассыпала корзинку апельсинов посреди рынка в воскресенье, и они лежат — в лужах и под ногами, а люди оглядываются и начинают улыбаться, но никто еще не бросается поднимать, потому что девочка такая хорошенькая — вот так — зареванная и в белом платье с кружевным подолом — такое совершенство только в небе, когда птицы летят… Вдохновение взяло отпуск; будто на стройке крановщик ушел обедать, встретил кого-то по дороге, заговорился; и Арвен приговаривала про себя: «прелестный ремесленник» — как в сказках Перро; сегодня у неё были съемки в порту с еще одной девушкой-фотографом — Марьяной; Марьяна была испанка по отцу — черные волосы, черные глаза, словно сделана из драконьих драгоценностей; истории про драки, следователей и забытых друзей детства были как раз для неё; «ох, и что? да ты что! а потом? тебе на суд надо будет идти? какой ужас! а он красивый? Нет. Ну, я так просто спрашиваю… ага, покраснела!» — и так далее, пока девушки меняют платья, жакеты и береты, — зима заканчивалась, по мнению модных домов; весна же, казалось, никогда не наступит. Модели ежились и жаловались, что носы у них красные, а руки синие; со стороны ограждений, где были корабли и море серое, как атлас, дул северный ветер.

— Боже мой, она что, совсем бестолковая, как же она в постели-то поворачивается; эй, в золотом платье, не так! и не так! возьми эту, в белом боа, за руку… — Марьяна срывалась с места, как ребенок — завидев голубей; девочки-ассистенты бежали за ней; с пудреницами и шарфами; а Арвен отгибалась от фотоаппарата, и смотрела, как в порт заходит на разгрузку очередной корабль, и думала — какие мы маленькие, а они большие; словно горы, у которых шляпы — облака; а ведь есть вещи больше кораблей, например горы…

Вечером она делала фотографии — уже давно пообещала себе; не те, что в порту, для журнала, а те, что просто жизнь: вот старушка кормит голубей, каменная мостовая; один из самых старых кварталов города — площадь Звезды; а вот девочка в цирке на репетиции — худенькая, как дикое деревце, нужно много воды и минералов, чтобы стало красивым, — Арвен поставила её на шар, как у Пикассо, а теперь жалела об этом: получилось пусто и вычурно; руки мокрые от фиксажа; крем «Нивея» на ночь. Потом вышла из душа и долго-долго смотрела в окно — словно на затмение; город казался огромной звездой; потом легла — думала, будет размышлять еще с час, но, коснувшись подушки щекой из белого шелка и акварели, заснула крепко-крепко, и ей снилось огромное и белое, сладкое — сахарная вата, цирк, солнце; и проснулась утром от пронзительного звонка в дверь.

Сердце колотилось: видно, в конце приснилось что-то быстрое; она не закрыла на ночь шторы, и комнату залил, словно молоком убежавшим, ослепительный белый свет. «Солнце», — опять подумала Арвен; в дверь снова позвонили; она нашла в шкафу пеньюар — коричневый, атласный, как книга про древний Китай; заматываясь и закутываясь, путаясь в поясе, подошла к двери.

— Кто?

Но за дверью молчали. Арвен подумала и пошла на кухню варить кофе. Она любила глясе — в карюю бездну уронить кусочек мороженого и гадать, во что он растает. Медленно отпила — за окном чирикали птицы — «и вправду весна»; допив, пошла открыла дверь. Дверь открывалась не внутрь квартиры, а в коридор, и Арвен чуть не сшибла поставленную у её порога плетеную корзину с белыми цветами и фруктами. Одно яблоко — лунное, словно её сны и волосы, — покатилось к ступеням. Девушка поймала его, пробежав босиком, свесила голову вниз, в пролеты, и произнесла громко:

— Эй, вы кто? выходите…

Отражаясь от синих стен подъезда, голос звучал гулко, как в колодце; падал вниз и эхом поднимался вверх по ступеням. Но в подъезде было тихо, кто-то и вправду ушел, оставив дары и солнце, как бог. Арвен медленно вернулась в квартиру; пеньюар шуршал по линолеуму, подкрадываясь; поставила корзину на кухонный стол. Квартиру подарили Арвен бабушка и дедушка — свою; на совершеннолетие; а сами уехали в деревню, купили коров и гусей; она не верила и трогала стены, плинтуса — как новое платье; и каждую весну ездила в отпуск к ним на ферму. Ремонт сделала сама — на полгода отложив собрание сочинений Перес-Реверте; только на создание гостиной пригласила Марьяну — подержать обои; они смеялись всё время и распили в ночь бутылочку «Амаретто» неведомого производителя. Гостиная получилась серо-серебристая, в такт городскому дождю, и лишь лампа на столике у дивана — сладко вытянуться, почитать приключенческое — была красной, в форме пышных женских губ; спальня — белая и голубая, она выходила окнами на север, на порт, и Арвен хотелось, чтобы всегда пахло ветром; маленькая кухня стала золотой; посуда из желтого стекла; даже подушечки для мытья посуды она покупала строго темно-желтые; ванная и туалет — темно-зеленые, чтоб как под водой; и еще была угловая комната, в которой всё было, как хотелось, — загромождено постерами к старым фильмам: «Мулен Руж», «Чти отца своего», «Корабельные Новости», «Властелин Колец» и «Матрица»; старое, с одним сломанным подлокотником кресло — здесь была мастерская… И её крепость — от мира; души и нежности — чтобы не растерять; не рассыпать; чтобы не мешали думать. «Давай, друг мой, поднимемся в башню из слоновой кости, навесим пятнадцать замков и забудем об этом неблагодарном мире внизу». Её адреса — кроме Марьяны, родителей и работы — никто не знал…

Арвен стояла посреди кухни; желтые шторы; свет, проходя сквозь них, кажется янтарным, делает похожей на коробку дорогих шоколадных конфет изнутри; и смотрела на корзину; цветы пахли остро и свежо, как море: белые, мелкими соцветиями, словно брызнули водой — как крошечные капельки, крошечные жемчужинки; и яблоки белый налив, и записка; Арвен развернула её, словно приглашение на свадьбу: «Они цвета твоих волос. Ты такая красивая. Приходи сегодня на мессу в шесть часов. Кажется, я в тебя влюблен. П. Ф.».

И она пришла. Долго собиралась у зеркала, подкрасила неслышно губы — бледно-бледно розовым; цветы поставила в спальню, в белую вазу из толстого стекла, широкую, чашей, — они не стояли, а плавали, словно в озерце, и пахли остро-остро; черные брюки с серебряными лампасами — в них она проявляла фотографии и чувствовала уютно, как в «Красной Мельне» пить кофе глясе с заварным пирожным; черная куртка — как у всех в этом городе — блестящая с капюшоном; прячешь уши и не слышишь ничего, кроме моря — прилива крови к ушам; фотоаппарат в рюкзак — и пошла; улица имени старого революционного писателя — полвека в Италии, молодая любовница с глазами цвета темного винограда; два тома писем. В городе был необъяснимый праздник: много людей в ярких шарфах; повсюду костры, теплый запах блинов и пирожков; всюду висели гирлянды из разноцветной бумаги. Она протискивалась сквозь толпу; подумала: «сфотографировать»; посмотрела на часы, поняла — не успевает; и села в троллейбус, усатый и грустный; в приходе уже шла месса. Она вошла тихо, коснулась чаши со святой водой, вспомнила о своей, полной белых цветов; святая вода пахнет белыми цветами; и села на заднюю скамью. Приход совсем не изменился — это было даже жутко, будто мрачный фантастический фильм: деревянные балки, как в средневековых домах, желтые свечи толщиной с её руку; мальчик со смуглым лицом, помогающий священнику, — только вот священник был другой: старый и горбоносый; в облачении малинового цвета; с вышитой золотом виноградной кистью. Она покрутила головой и увидела Патрика Флэнери: он сидел на первой скамье, в черной футболке и голубых своих джинсах, куртка как у неё; и молился с закрытыми глазами. «Что я здесь делаю?» — вновь подумала она беспомощно; ей захотелось домой, сварить кофе, погадать на мороженом — о всяком; несужденном и несбывшемся. Начали читать «Отче наш»; она тоже встала и вспомнила — как упала в горячую воду; «Лучше бы я умерла, чем его брат…» Потом ей желали мира незнакомые люди — некоторые всматривались в лицо, будто желая узнать; а Патрик так и не обернулся, не заметил. Она направилась к выходу; ну и черт с ним; коснулась холодной воды, как другую её руку сжали — теплой; «Ты пришла», — она повернулась, увидела его в профиль: чистый лоб, словно крепостная стена, волосы темно-светлые, будто Бог так и не решил — сделать его брюнетом или блондином, и когда свет падал ему на макушку, они отливали золотом, а если на лицо, то казались темными, как сосновый лес; черные брови, прорисованные ярко, по-испански, и красивый тонкий нос — восемнадцатый век, дворянский; о губах лучше не думать; они вместе перекрестились и вышли из часовни; Патрик крепко держал её за руку — убежит…

— Зачем я тебе?

— Ты мне нравишься.

— А ты мне нет.

— Я тебе не верю. Я тебе еще в хоре нравился; ты единственная из детей не путала нас с Шоном.

— Мне не нравится, когда меня будят в несусветную рань и оставляют под порогом загадочные вещи. Попахивает черной магией… Откуда ты знаешь, где я живу? Этого даже мои друзья не знают…

— Ну, во-первых, было уже одиннадцать утра, я вообще думал, что ты на работе…

— У меня по пятницам выходной…

— …О, как славно; теперь я еще что-то про тебя знаю; а во-вторых, не обижайся, но ты выглядишь так, будто у тебя давным-давно нет друзей, которые, кстати, будят в любое время.

Она помолчала минуту, потом ответила, будто с долькой апельсиновой прожевала и косточку:

— Знаешь, ведь всё равно обидно…

Он внезапно обнял её, сильно и мягко, словно всю целиком накрыл кашемировым пледом в клеточку; и поцеловал в макушку.

— Не сердись, — и держал так, будто они знакомы сто лет и восемьдесят из них женаты; потом подошел священник с темными глазами и поздоровался.

— Патрик хороший парень, уверяю вас; немного азартный, немного жестокий, но всё это от молодости, от страсти; целуйте его чаще, а лучше — жените на себе, и он станет почти святым, — сказал священник; «Отец Ферро», — представил его Патрик; глаза его потемнели и заблестели, будто от вина; она же смотрела на священника испуганно: он напомнил ей злого волшебника с картинки в книжке — мама пугала в детстве; смеялась, когда дочка вскрикивала, и тоже пугалась, когда та начинала плакать навзрыд, захлебываясь и икая; хватала тогда в объятия и бормотала: «прости, прости, доченька, ну, что ты? ну, успокойся…» А Патрик уже рассказывал отцу Ферро, как встретил Арвен, — без надрыва и гордости; просто, словно не слова собирал, а цветы:

— …представляете, она та самая девушка, которая сфотографировала тех подонков… и, представляете, я её узнал: она к нам в приход ходила — со мной и братом, когда мы еще под столом с ногами умещались; мы уже тогда с Шоном поспорили, кто на ней женится, а её родители взяли да переехали на Верхнюю Набережную…

— Я не собираюсь выходить за тебя замуж, — произнесла она, отстраняясь, когда они вышли на улицу; в потемневшем небе расцветали любительские фейерверки; Патрик засмеялся — как мальчишка, сделавший пакость, в общем, славный мальчишка — молодой и живой; в воздухе пахло порохом, маслом и брусникой.

— Ничего, я подожду…

— Парни всегда так говорят; как петухи; но я вообще не собираюсь замуж, — щеки её горели, еще чуть-чуть — и поругаются, — я терпеть не могу, когда меня делают не собой, а своей; зачем ты позвал меня? я уже не верю в Бога, давно не хожу в приход, — он почувствовал сквозь куртки её страх и обнял вновь, крепко-крепко, будто только обрел или прощался навсегда; и они стояли так посреди текшей, как вода и время, толпы; и она спросила: — Что за праздник, не знаешь?

— Масленица — у православных; ты не знаешь такого праздника?

Она покраснела, объяснила:

— Я в конце февраля обычно к дедушке с бабушкой уезжаю; за город, в Прибрежное; у них там ферма — помогаю, в кирзачах хожу; а в этом году я отпуск в сентябре взяла — в Германию ездила, на выставку черно-белой пейзажной фотографии…

— Звучит безумно, — согласился юноша, — но пойдем тогда, покажем тебе Масленицу; я обожаю блины.

И увлек её в самую гущу толпы; Арвен крутила головой и опасалась за «Никон» в рюкзачке, затем крикнула Патрику: «подожди» — и вытащила фотоаппарат; а следующей ночью, проявляя фотографии, поняла: оно вернулось — то, что делает душу бессмертной; глаза, губы, руки, профиль — он был само совершенство; и она села в кресло с поломанным подлокотником и думала-думала-думала; мысли кружились в ритме «Вальса цветов»; потом взвизгнула от счастья и побежала на кухню пить кофе…

— Посмотри, — сказала она утром Марьяне, положила пакет на стол, будто букет цветов; Марьяна крутилась на стуле а-ля пианинный, пила кофе, черный, как пиратский флаг, ела пирожное со сливками и кусочком ананаса и курила одновременно две сигареты: «Монте-Кристо» и «Вирджинию легкую» — никак не могла выбрать; вокруг на столе валялись бумажки, исписанные телефонами и ракурсами, карандашные наброски и вырезки из журналов — с понравившимися фотографиями; Марьяна взяла, раскрыла, посмотрела внутри; «солидно» «это за ночь…»; села рядом, налила себе кофе, хотя такой она не любила, и смотрела, как Марьяна смотрит.

— Красиво, — наконец, — очень красиво; хотя это пошлое слово; но емкое; просто преступно и нестерпимо. Ты куда-нибудь это отправишь; всенепременно, я прослежу; и — в Париж бы; у них как раз в апреле черно-белый портрет… И — это он?

— Кто он?

— Убийца, или… ой…

Арвен засмеялась; пролила кофе на брюки; за окном на карниз сел огромный серый голубь и стал задумчиво чистить клюв.

— Нет, брат убитого; да какая разница, кто он…

— Он — то что надо; красивый, или даже — нет, не красивый, а прекрасный: красивые — они же однополосные, как автострада; а прекрасные — что лунный свет… — она повернула фотографию, где Патрик смотрел на фейерверк, — снизу вверх, подбородок заострен, огромные ресницы, и рассыпающийся огонь отражается в глазах, как в озере. — Я бы отправила в Париж, правда…

— Мне не слава нужна, — ответила Арвен и взяла ту, где он держал на плечах незнакомую девочку с букетом воздушных шаров, — моя любимая; смотри, он в черной куртке, девочка в белой…

— …а он сам, — закончила Марьяна, — ты влюблена; презренно и откровенно, накануне весны.

— О, Марьяна, разве я могу влюбиться? У меня вместо сердца лед для виски.

Марьяна посмотрела на Арвен; словно та сказала неприличность; подругами в общепринятом значении — совместные походы в супермаркет, разговор телефонный на час и секреты детства — они не были; просто очень разные — как разные страны; Прованс и Исландия; просто немного похожи: ну… обе девушки — как кодекс чести; и сказала, словно о лекарстве от гриппа:

— А ты попробуй…

И отвернулась на свои дела: кофе, пирожное, звонки; Арвен собрала фотографии, постучалась к редактору; «в час; на площадь — коллекция пальто» «с кем? Марьяной, Алексом, Олегом, Астрид?» «одна»; она поела в «Красной Мельне», напротив редакции, — похоже на рассказ, где встретятся парень и девушка: она в красном платье, он — писатель; потом она умрет, и он напишет легенду, снимут фильм; много цвета: красные декоративные крылья крутились, словно Земля вокруг Солнца, что-то космическое-кармическое; ей нравилось остановиться на входе и выходе и послушать, как они скрипят — еле слышно, словно снег начинает идти; в обед народу мало, совсем никого, — не накурено, не наговорено; помидоры с домашним майонезом, омлет с сыром, два глясе, виноград; потом поехала на площадь Звезды. Ветер с порта был ураганный, даже хотелось придумать ему имя. Полы длинных пальто; два черных: одно с капюшоном, другое — без; синее — акварель, изображающая море в ночь; и зеленое — темно-темно, изумруд, что-то такое; развевались и закручивались; декорации срывало, ассистентка была в отчаянии. «Домой», — махнула Арвен рукой; невозможно работать, пусть ругаются — лед у берегов тронулся, ветер с севера будет еще с месяц; будем снимать в помещении: старинные кресла, бокалы с красным; а потом повернула опять к «Красной Мельне» — озарилась: кафе закрыто зданием краеведческого музея; и было счастье, оттого что получается. Девушки смотрели на красные крылья, опирались на перила, поднимались по лестнице снизу — блестящие под шляпой глаза; мой Париж далеко на севере; а вечером она опять приехала на троллейбусе в старый деревянный приход и привезла Патрику фотографии.

— Это тебе… это ты…

Он смотрел долго и медленно, будто не знал человека на фотографии, но должен был обязательно запомнить — встретить в незнакомом городе, передать пакет; подошел отец Ферро, мрачный мальчик-служка, теперь в джинсах и свитере с Гарри Поттером, какие-то прихожане; шумно завосхищались, захлопали Патрика по спине, заговорили простые комплименты: красиво, похоже на настоящие, а вот здесь — на Шона; а она всё боялась, что обидела кого-то, далекого, словно в тумане.

— Тебе понравилось? — спросила она, когда вышли; свет оранжевых фонарей падал на лица и делал их похожими на иконы — бронза и золото; Патрик шел, подняв плечи, в своем черном пальто и голубых светло джинсах; ботинки одновременно узконосые и тяжелые — можно гулять с девушкой, можно бить кого-нибудь по ребрам; и молчал, словно у него что-то болело.

— Красиво; только разве это я? Я некрасивый…

— Ты очень красивый, очень, — Арвен занервничала, — ты… ты такой необыкновенный; ты не заканчиваешься, понимаешь… Есть люди: смотришь, как они улыбаются, сердятся или говорят о красивом, — и всё, на этом их красота заканчивается, как гроза; а ты… ты можешь говорить о самых простых вещах: о погоде, о кофе, о любви — и тысячу раз меняешься; тени от густых ветвей на стене…

Патрик молчал и шел рядом; не касаясь локтем; а ей так хотелось.

— У тебя что-то болит? — спросила она. — У меня есть аспирин и кеторол…

— Нет, — сказал он, — просто… ну, это не я… это ты. Это Шон красивый; а я — просто парень, которому ты нравишься; но я не хочу нравиться так, как кукла… Я хочу, как живой… — и споткнулся, стукнулся об неё; она подхватила его и засмеялась; что-то теплое струилось внутри, словно нагрели мед или выпила спиртное-сладкое; «послушай, — сказала она, предлагая безумное, — а пойдем в «Красную Мельню», хочешь?»

— Это то кафе, где рядом Шона…

— Если не хочешь… — она сразу замкнулась, похолодела, у нее даже температура тела упала; он почувствовал, будто в воздухе запахло снегом.

— Прости, я напугал тебя, — и дотронулся до её лица, словно искал — есть ли она на свете еще или уже ушла, как в песенке, видение… — А что там, в этом кафе? я не стану посмешищем?

— Нет, — сказала она и утерла слезы, — ничего; просто я ненавижу боль. А там мой любимый кофе.

— Какой?

— Глясе. Любишь глясе?

— О, я не знаю, что это?

— Я угощаю, — и они пошли — под ручку, как супруги; говорили о погоде и весне; я люблю весну, а ты, а я нет, почему, ты так похожа, и пахнешь цветущей черешней, я люблю зиму, люблю черную одежду, люблю, когда соленый снег в лицо, ветер из моря говорит о погибших кораблях, люблю тяжесть и ночь; ты любишь прятаться, любишь быть одна и не разговаривать; может быть; а еще, может быть, у тебя есть какая-то тайна, и ты не хочешь, чтобы солнце растопило её, но тут они пришли: красные крылья светятся неоном, надпись: «Всегда горячее капучино»; пятнадцать ступеней вниз, в подвал из красного кирпича, старинный дом, до революции — купец, фирма «Пряности и перцы», потом штаб, потом склад; а теперь гостиница — наверху и кафе для художников — внизу. Внизу было шумно и накурено; все столики заняты.

— Эй, Арвен; Снежная Королева! — это Ержи, художник; огромный и лохматый, как плюшевый медведь; подарить ребенку — огромной величины, пусть играется, а ребенку одиноко: родителям некогда, — садись к нам, — она ему нравилась, как загадки — семеро под лавкой, десять котят, хрустальный лес; официантка принесла стулья — высокая прямая спинка из темного дерева, красный обив; они сели, Патрик всё крутил головой, — как дела, Королева? Видел вас с Марьяной в порту с модельками; им два глясе — что значит «не услышала»?! а что за парень?

Патрик покраснел, посмотрел на Арвен; та покраснела.

— Не возлюбленный.

— Жаль. Парень, если завалишь её, сообщи; у меня с соседним столиком спор — способна ли она жить; на двадцать галеонов.

— Меня зовут Патрик, и, по-моему, вы её оскорбили…

— Вот это да, — Ержи наклонился поближе сквозь другие лица — рассмотреть, какого цвета губы, глаза, — ты кто такой? не художник, я знаю…

— Я «бундок».

— Кто?

— Святые. Вы не знаете таких святых? святые из Бундока; организация для молодых католиков; мы помогаем в приходе и патрулируем улицы, чтобы никто не обижал стариков, детей, животных; ну и иногда деремся с идеологическими врагами, — Патрик засмеялся формулировке. Тут принесли кофе и еще торт — у кого-то за столиком Ержи были именины; загасили свет, зажгли свечи, спели «с днем рождения тебя» на мотив Марсельезы и вновь зажгли, зажили.

— А, случайно, не вы тогда… — и Ержи замолчал, впервые в истории «Красной Мельни»; рядом спорили о выставке, кто кого купил, а между мужчинами и девушкой была тишина, вселенская такая, как перед сном; потом Патрик отпил кофе, и ему понравилось, заговорили об этом, Арвен пошла в туалет, и Ержи спросил: «а кого убили тогда — вашего или их?» «моего брата», — ответил Патрик; и Ержи поехал домой, не стал пить по обыкновению, мастерская на набережной; и всю ночь смотрел в окна: на мерцающее море, на старый каменный маяк, неработающий; и потом рисовал: утром, медленно, углем, как парень сидит у кирпичной стены, держит неловко хрупкую чашечку и думает о любви; а над головой — Тулуз-Лотрек; и нимб…

— А у вас здесь танцуют? — спросил Патрик; мимо пронеслась девушка-официантка — словно корабль на разду-тых парусах — в соседний зал: там смеялись, требовали пива, играли на губной гармошке; «комиксисты празднуют выход чей-то книжки», — сообщил узколицый художник; подсел, снова встал и ушел; люди-привидения; раздался звон разбитого, и Патрик спросил про танцы.

— По субботам и воскресеньям, — сказала она, — приходят парень с Бундока с гитарой, девушка из консерватории со скрипкой и старый портовик с волынкой — и очень славно играют, словно в Ирландию попал, на острова, где только на гэлике говорят…

— А ты танцуешь? Подожди, не отвечай — я знаю, — по субботам и воскресеньям, — Арвен засмеялась, и мир побежал, закружился вокруг, будто кружит в детстве вокруг себя кто-то сильный; «ну её, эту вашу «Красную Мельню», пошли со мной в настоящий кабак»; она подхватила куртку; Ержи куда-то исчез; на улице было небо огромной черноты и сыро от северного ветра; они шли по городу, рассказывали истории из жизни: на кого как торт упал или пицца, кто как тонул и как жили друг без друга; а потом остановились под оранжевым фонарем, побледнели, и он наклонился и поцеловал её — крепко и влажно, отпустил и сказал быстро: «пришли».

— Что это?

— «Синяя сельдь»; здесь подают только ром и пиво и селедку во всех видах; и еще танцуют, эх, славно, — там был прокопченный балочный потолок и куча молодых портовиков; матросов, играющих в кости и карты; посуда из глины и много-много табачного дыма. — Не бойся, — крикнул Патрик сквозь гвалт, — мы с Шоном здесь с шести лет постоянные посетители, у нас отец в море ходил; не боишься?

— Не знаю, — тоже прокричала она; никто на них не оглянулся, как в «Красной Мельне»; Патрик продрался к стойке и заказал бородачу за ней два темных пива; взяли и пошли во второй зал, где никто не сидел, столиков не было, пол был в опилках и все танцевали; Арвен тут же сшибли, пиво пролилось на свитер; «ах ты, мудак!» — проревел Патрик и заехал парню в ухо; начался галдеж, Арвен испуганно прижалась к темной стене; девушка парня, с которым повалился на пол Патрик, улыбнулась Арвен; она была кареглазой и растрепанной, очень хорошенькой; в корсете и длинной юбке — как в средние века; её окликнули: «Лида, два темных», и она ускользнула в первый зал; а Патрик уже поднялся, весь вымазанный, парень тоже; они хохотали и хлопали друг друга по спинам; он отыскал Арвен глазами и протянул руку.

— Потанцуем? — в оркестре она узнала старика, играющего у них в «Красной Мельне»; а потом Патрик схватил её за талию и закрутил; а потом они пошли еще в одно место; там все ему обрадовались и тоже забили по спине ладонями-лопатами; там тоже было пиво и ели острое из моркови и крабов; потом еще — «Гудок», «Странник», «Кольцо», «Средиземье», «У Шварца» — все портовские места; «в следующий раз поведу тебя в Бундок», — сказал Патрик и икнул смешно, как котенок; она засмеялась и не могла идти, и от этого было еще смешнее; они обнялись, и он был где-то высоко, от него пахло пивом и морем, голова кружилась, и она закрыла глаза, положила щеку ему на грудь, и он умолк, остановился, держал крепко и гладил по волосам, словно слушая её мысли; а она слушала его сердце и думала о том, что была несчастна все эти годы, жила в замке из слоновой кости и серебра, и там не было даже камина, чтобы смотреть в огонь и разговаривать…

— Это мой дом, — сказала она.

— Вот тот или вот этот?

— Это спальный район; здесь все дома одинаковые…

— Нет, теперь твой — это твой, — Патрик закинул голову и нашел окно её кухни, остальные окна выходили на север, — вообще я его узнаю… точно, я всю прошлую ночь стоял под ним; словно на свечу смотрел; и всё думал: вот она подойдет, посмотрит и не увидит меня, и хорошо — зачем ей такой простой парень…

Арвен нашла ключи в кармане и уронила их.

— Ой…

— Что?

— Ключи выронила.

Они легли на землю и стали ползать в поисках ключей, увидели вместе и столкнулись лбами.

— Прости, — хором, потом никак не могли встать — ослабли от смеха и чувств.

— Патрик… — он отозвался «ммм», — можно я одна домой пойду?

Он поднял глаза — и она увидела, какой он живой; еще ни один человек в её жизни не был настолько живым; кровь билась под кожей в тоненьких жилках; каждая черточка лица — словно солнце трепещет на листве; улыбается и грустит одновременно — загадка Леонардо — на такое лицо хочется просто смотреть, как на реку, но не рисовать.

— Конечно, — сказал он, — только помоги мне подняться, можешь?

…Спать она упала прямо в одежде, на покрывало лоскутное — синий, голубой, бирюзовый, молочно-белый; проснулась на рассвете от сухости во рту; прошла на кухню, попила и вспомнила его ночные слова; выглянула, но на серой улице никого не было, только кошка выпрыгнула из мусорного бачка; разделась, приняла душ и опять упала…

Утром её опять разбудил звонок в дверь; было поздно, солнце заливало комнату, как водой; она схватила будильник в форме домика — швейцарское шале, заборчик с розами и крылечко с креслицем; игрушка; и охнула — проспала на работу.

— Кто там? — пеньюар опять летел сзади, словно пытаясь нагнать ноги, и открыла дверь. Никого не было, а у порога опять опрокинутая стояла корзина, полная яблок и цветов, лунных, белых.

— Патрик? — крикнула она вниз, — почему ты?

Но подъезд ответил светлой гулкой тишиной; эхо, как человек, упало и поднялось.

Она быстро собралась: фотоаппарат в рюкзак, пара идей, помеченных в блокнотик; черные джинсы с проблеском и свитер грубой вязки; куртка, капюшон; взяла одно яблоко на работу. Оно казалось сделанным из воска — как хорошие свечи; внутри — огонь; на работе оказалось, что Марьяна уже уехала — в порт, теперь уже мужская коллекция пальто; Арвен поймала такси и всё смотрела на это яблоко, словно внутри была спрятана разгадка её жизни.

Зря боялась; Марьяна сидела на окрашенной в белое оградке и не работала; курила «Приму Ностальгию», сплевывала себе под ноги, и слова изо рта выходили паром и дымом, замерзая в бледно-сизые кружева.

— Представляешь, мне говорят: «езжайте в порт»; «а что там делать, позвольте спросить; мы там и так каждую вторую съемку торчим; что мы там не видели?» «поставьте на фоне кораблей, морская тематика в коллекции», — Марьяна изобразила тоненький голос маленького толстяка, их креативщика, словно воздушный шарик вырвался и с визгом полетел к потолку, — посмотри только на этих неуклюжих расфуфыренных горилл — не понимаю, почему они должны смотреть на корабли? И как они должны на них смотреть? Они хотят путешествовать? Они хотят удрать к чертовой матери за кордон? Они собираются повально в матросы? И эти пальто — они их из средних веков выдрали, что ли? разрезики, воротники с жабо… Я понимаю, порт — это экзотика; но при чём тут мужики в пальто?

— Марьяна, — сказала она, — у меня мысль, не архимедовская — мелкая такая мыслишка. Я вчера в одном месте напивалась, — Марьяна посмотрела на неё, как будто она пол поменяла, не меньше, — здесь в порту; «Зеленая селедка», нет, «Синяя…»; там девушки-официантки в корсетах и длинных юбках; может, мы наших парней там сделаем? они девушек пообнимают; посидят за деревянными столами; а после пива все попьем темного…

— А что в редакции, нашим евреям, скажем? извините, пива захотелось, а потом в туалет? вот и забежали в кафешку?

— Не антисемитствуй; скажем, раз вы не можете креативить, куда уж нам, в апельсины…

— Он присвоит всю славу себе, вот увидишь, а так ему бы досталось по шее, — но они уже поворачивали ассистентов, а она думала: «только бы найти эту “…сельдь”»; оказалось, один из мальчиков-моделей знает, где это, — тоже лет с шести; и Патрика с Шоном знает; их отцы плавали вместе; они шли рядом и разговаривали, а Марьяна слушала, словно сказку про Синдбада-морехода, — так они сироты? а что случилось?.. — и тут пришли; вывеска — синяя селедка с голубыми глазками и серебристыми ресничками — раскачивалась на ветру; ручная работа; с час фотографировали девушек: те всё стеснялись, смеялись, закрывали лица передниками и после каждого кадра убегали на кухню; и в один из кадров попало яблоко, которое Арвен положила на стол, рядом с глиняным кувшином…

… на вкус они были сладкими и мягкими, как бананы; и каждое напоминало луну; или свечу — свет, таившийся внутри, как талант в маленьком человеке; и где Патрик мог достать такие яблоки в начале весны, когда только лед начинает трещать у берегов, Арвен не знала; цветы благоухали остро и свежо, как после дождя, — такие растут на изгородях в южных деревнях, свешиваются до земли, и пчелы гудят над ними, как поливальные машины рано утром; цветы вообще не росли в городе: слишком холодно и мало солнца; морошка цвела и багульник; остальное привозили к Восьмому марта из Голландии и Франции — «цветочные корабли» — называли все суда, приходившие в марте…

Вечером она поехала в приход Патрика; «приход Патрика», — повторила она и засмеялась про себя, представляя его святым, на иконе и в окружении ангелов; троллейбус попался старый и гремел, словно космические корабли в черно-белых фильмах; месса уже закончилась, но ей и не хотелось на мессу — ей хотелось просто людей; а люди уже расходились, надевали пальто, плащи, куртки, говорили о своих детях, об их школе, о магазинах; «а где Патрик?» — спросила она отца Ферро; боялась — рассердится, что она не пришла на мессу, но он улыбнулся лишь и показал рукой вглубь прихода; и она пошла — по деревянным комнатам: низкие потолки с балками, запах сырости из подполья под псевдопаркетным линолеумом — детство навалилось, как упало со стены; и она шла и думала — я маленькая девочка, мне семь лет; родители заплетают мне косы и складывают на затылке в корзиночку, полную бантов и декоративных бабочек; в будние дни — мама; а по воскресеньям — в знак воскресенья, необычности — папа; пальцы его пахнут табаком от самокруток; от его лавки — она чувствует даже со спины каким — вишневым, ванильным или сливовым. Сейчас будет кабинет священника; там коллекция кактусов на подоконнике и громоздкий старый компьютер; слева — туалет и ванная; там стиральная машинка с отжимом, и не имущие её могут приходить и стирать; всё время пахнет освежителями и порошком; потом комната для занятий катехизисом: книжные стеллажи и много стульев, Дева Мария на стене — её заказали любителю-художнику из прихода же, а он, оказывается, не различал некоторых цветов, и покрывало Девы не красное — по канону, а бледно-зеленое — в духе этого города; в стене есть окошечко с дверцей, можно постучать — и кто-нибудь из кухни нальет чаю или кофе; из кухни вышел Патрик — и он не такой, как в детстве, мальчишка с огромными ресницами, чихающий на мессе; и от Шона она его легко отличала — у Шона лицо круглое, щечки и баки; и глаза насмешливые; будто он обдумывает пакость — так чаще всего и бывало; а Патрик был застенчивее, и священника он всегда слушал; и глаза у него темнее, словно он думает всегда о чем-то глубоком и большом, как корабль на четыре мачты и море под ним…

— Привет, — сказал высокий стройный парень необыкновенной красоты; волосы взъерошены, подбородок небрит; черты лица заострились и удлинились, и теперь их можно чеканить на монетах, — что ты здесь делаешь?

— А ты? — в руках у него была швабра.

— Полы мою, — и опять взлохматил волосы, — наказан.

— О, — произнесла она, — а за что? Вставлял в «Отче наш» свои слова? — и на удивленный взгляд, — я так делала, — и покраснела. Он наклонился и поцеловал её в щечку, легко, словно кисточкой мазнул.

— Нет, подрался на улице с прохожим…

— Вот просто так? — она смотрела, как он вытаскивает полное темной воды ведро из туалетной комнаты. — Просто шел по улице, подумал: мне его лицо не нравится, оно как лимон, дай-ка я его побью…

— Нет, он орал на свою дочку, лет восемь, за двойку; да еще и пьяный; приставал к девушкам; а когда его одернули — пожилая тетка, тоже из прихода, — он обложил и её; вообще, не люблю невоспитанных; и я ударил его в лицо, — его лицо стало мечтательным, словно он говорил о пирожном — розовый крем, вишенка сверху, бисквит, пропитанный ликером, — он превратился в помидор… Все зааплодировали; а отец Ферро сказал — грех…

— Он теперь на дочке оттянется, — сказала Арвен, — знаю таких…

— Черт, — и Патрик вздохнул, шлепнул тряпку на пол и потянул на себя, размазывая лужу.

— Хочешь, помогу?

— Не, не надо, я сам; я этих полов, знаешь, сколько перемыл; и снега наразгребал; мы с Шоном, — он вздохнул опять, — я полы мыл и в тот день, когда его убили; так хотел пойти на драку…

Она смотрела, как он двигается, породисто, молодо; спина, плечи, руки; и почувствовала со страхом желание; сильное, будто пролила на себя горячий чай.

— Хочешь чаю? — спросил он и поднял от швабры глаза, не разгибаясь. — Там пирог принесли; с морошкой… — и тоже замолчал; они смотрели друг на друга, и миры неслись в пространстве, сталкивались и создавали новые звезды; кто-то шел по ступенькам Темной Башни со свечой в руке — поискать в верхней комнате книгу про любовь; в окне потемнело, наступила ночь, и включился маяк на вершине горы; сначала желтый, потом синий, потом красный и в конце зеленый — как огромная елка; и огни заскользили по стеклам старого католического прихода.

— Да, пожалуй, спасибо, — и ушла на кухню, щеки горели, и смотрела в окно, как свет скользит по деревьям; потом он опять грохотал в туалете, сливал воду, ставил швабру, тряпку вешал на батарею; и пришел в кухню; от него пахло потом, но не противно, а орехами, будто кто-то собирался готовить торт «Щелкунчик». «Где тут наш чаек?» — разрезали пирог и стали вспоминать, как однажды после занятий хора кто-то тоже принес торт — день рождения, а Шон и Патрик подрались за столом и стали кидаться этим тортом друг в друга, и все дети тоже; монахиня — сестра Лукреция, занимающаяся детьми в приходе, — не знала, что делать; вскрикивала по-немецки и всплескивала руками; в итоге больше всех досталось имениннице — она была вся в креме, — а братья ушли от наказания; потому что священник так хохотал после…

— Вы всё время дрались, — сказала она.

— Да, — он опустил глаза в кружку — на ней были ангелочки с «Сикстинской Мадонны», словно искал там прошлое или еще немного чая, — мы так общались; а потом… потом стали драться с другими. Я всегда думал, что мы — одно, если Шон умрет, я покончу жизнь самоубийством следом; но я сначала не понял, не поверил, когда мне сказали, а потом… потом увидел тебя… И мне расхотелось умирать…

Упала ложечка, и она упала её поднимать; и он тоже залез под стол и спросил:

— Я испугал тебя, да?

Она кивнула; потом прокашлялась:

— Очень; знаешь, для меня это всё слишком серьезно и сложно…

— Что сложно? что мы друг другу нравимся? естественно и обыкновенно.

— Ну-у… твой брат, и… и вообще, — она полезла назад из-под стола, но он повернул её за плечо и опять поцеловал; они просидели долго-долго так, целуясь под столом; пахло деревом, и снизу к столу кто-то приклеил жвачку; потом стало жарко и поздно; они вылезли, помыли чашки, закрывали приход, и вдруг у дверей Патрик сказал:

— А пойдем ко мне в гости.

— Поздно, — сказала она, оглянулась на фонари; соленый мокрый воздух искрился в свете, словно собирался снег.

— Останешься ночевать; ведь у тебя завтра выходной, — дверь постоянно разбухала от сырости, юноша навалился на неё плечом и толкнул сильно, что задрожал весь дом; он говорил так легко, будто они и вправду всё еще в детстве и он приглашает её в дом, полный родителей и пирожков, будто ничего не случится, что изменит жизнь, что будет вспомнить на веранде в старости, в плетеном кресле; «и точно, пятница», — пробормотала; «а далеко?» «очень, — признался он честно, — и автобус уже не ходит»; они шли пешком, разговаривали, и кварталы были всё темнее и темнее, деревья сдвигали ветви, полные серебристого, и, казалось Арвен, они идут по волшебному миру к сокровищу…

…Дом Флэнери был за городом, на полосе пляжа и гор; рядом ютилось еще несколько домишек — в один этаж; они напоминали бесформенностью спящих зверей; ни в одном не горел свет. «Там кто-нибудь живет?» — спросила она боязливо; «конечно, — рассмеялся Патрик, — только все спят»; море было совсем близко, и она слышала, как оно шуршит; и ей вспомнилась история, которой бабушка пугала Арвен, если та не хотела спать: «вот придет Трэвис, повелитель моря, и утащит тебя в бездну; и Бог ничего не узнает, потому что Трэвис не подчиняется Богу»; Трэвис представлялся ей капризным мальчишкой с неподвижным взглядом; а потом, подростком, она прочла про Ихтиандра и стала представлять его вовсе не злым, а молчаливым и странным; с переливающимися глазами; а Патрик тем временем искал ключи. «Что это за дома?» «Самые первые; в них жили строители города; других здесь пока еще не построили; и еще вагончики; два из них уцелели; чуть дальше, за горой; а сейчас в них живут самые последние люди», — и отомкнул. Дверь растворилась со скрипом; в прихожей было темно; Патрик пощелкал выключателем; «черт, прости, опять нет света, подожди здесь»; шарил в темноте, чем-то грохотал и звенел, запахло керосином, и тонкий трепещущий свет залил комнату.

Она была большой — больше, чем казалась в темноте на ощупь; казалось, что стены её убегают, она становится всё больше и больше, как в замке; и все они были увешаны, уставлены часами.

— Что это? — прошептала она.

— Папина коллекция; он был моряк, помощник капитана; и из каждого плавания привозил новые часы.

— А они показывают одно… — и увидела, что разное время.

— Он оставлял время того места, откуда привез, — Патрик поднял свет повыше, и Арвен увидела, что это керосинка — маленькая, в форме железного цветка, — вот это — Нью-Йорк, — часы-статуя Свободы, величиной с ладошку Арвен, — а это — Марсель, — круглый глаз, в котором отражались корабли, — а в Дрездене сейчас полночь, — и маленькие пастух и пастушка зазвенели, закружились в вальсе.

— А у нас сколько времени? — и она сама нашла — часы-маяк; похожи на темную башню; когда бил час, они озарялись изнутри светом. — Патрик, это так необыкновенно…

— А мы привыкли, — и он скользнул на кухню, — блин, жалко, что света нет, я бы приготовил тебе свои фирменные кексы.

— Представляю, слона можно убить, наверное, — он засмеялся и нашел её руку; сердце её оборвалось, — а из Парижа у вас нет часов? А то могу привезти…

— Ты скоро уезжаешь? — он испугался и приблизился; керосинка горела в его руке ярко и спокойно, словно смотрела кино, — видно, часто пользовались; «да, а что?» «зачем?» «я отправила те фотографии; с Масленицы; и получила премию; они там, на выставке…» «еще один приз; ты тщеславная» «нет; ты не понимаешь; это… это шанс найти хорошую работу; люди будут знать, что я хороший фотограф…» «у тебя уже есть хорошая работа, разве нет?» «ну… тебе не понять… это… это стремление к совершенству; к тому же я посмотрю работы других людей; их мир; и Париж, в конце концов; я только в деревне у дедушки и бабушки была и в Германии, в Кельне» «так бы и сказала; что любопытная, что мир; а я?» «что ты?» «как я буду без тебя?» «это смешно? что я в твоем мире? мне кажется, что у тебя даже девушка была, какая-нибудь простая и грациозная, смешливая, и очень любила бабочек; а потом появилась я, ты вспомнил детство и придумал себе мистику…»; еще одни часы стали бить полночь, она вздрогнула, он неправильно понял: «замерзла?» — разыскал в темноте плед и укутал её; плед был чистый и пушистый; в черно-серебристую клетку. Он посадил её на диван, керосинку поставил на пол и стал целовать — щеку прохладную, волосы; «знаешь, они такие странные, словно лунные; ты и вправду Арвен; я помню твоего отца; он всё время читал, даже на мессе косился на книгу в кармане» «Да, это в честь Толкина»; она задремала на его плече; «ой, ты спишь» «нет, нет», — просыпаясь; свет лампы плывет перед глазами, и оттого сны всё страннее: часы превращаются в буквы, в цветы; где-то бьет колокол; «не пугайся, это Милан» — красное дерево, золотые колокольчики; маяк растекается в солнце; и оно бьет по глазам, словно в полете; и она летит, летит, летит; нет, это Патрик несет её в другую комнату на руках; «какой он сильный»; пахнет орехами; его черная футболка под щекой — мягкая, хлопковая; и она проснулась утром, даже днем, на кровати, широкой-широкой, словно поле, деревянная спинка, Дева Мария на стене. Янтарный свет наполнял комнату словно мед; одежды не было, а был халат — махровый, толстый, розовый; с капюшоном и до пола.

— Патрик, — позвала она, — Патрик, — и спустила босые ноги на деревянный пол. По комнатам плыл замечательный запах — горячего, печеного и сладкого; сахарная пудра и ваниль. Пол в солнечных квадратах был теплый, как вода; «Патрик», — снова позвала она и вышла из спальни, в которой ничего, кроме огромной кровати, не было, в кухню, тоже полную солнца.

— Привет, — оглянулся Патрик, — проснулась, — он стоял на коленях перед плитой, руки обмотаны клетчатым полотенцем, — сейчас будут кексы готовы, — и полез в духовку. Она села на табуретку и стала осматриваться. Кухня тоже была полна часов; а также специй и круп на полочках; посуда, ухваты, рукавички — словно не два грубых парня, а пятнадцать девушек при них еще жили; готовили, как в ресторане. Столько разномастных сковородок и кастрюлек она в жизни не видела; сама обходилась полуфабрикатами и «Тефалем». Патрик вытащил противень с безупречными светло-коричневыми кексами в формочках.

— Помоги, — и она поддержала противень с другой стороны, обожглась и вскрикнула; Патрик уронил всё на пол и схватил ладошку, — что? где?..

— Нет, ничего; пожалуйста, кексы, — он поставил наконец противень на стол и выложил их на тарелку, посекундно спрашивая, как она.

— Можно? — и, не дожидаясь, она взяла и откусила. — Ой, здорово…

Они попили чаю — горячего, из самовара, расписанного под хохлому, «Ахмад» с бергамотом; и Арвен казалось, что жизнь остановилась, хотя вокруг тикала сотня часов; и ели кексы.

— А где ты спал?

— На диване, в гостиной.

— Странный дом, кажется в два раза больше, чем кажется…

— «Мастер и Маргарита», — Патрик улыбнулся и полез за второй порцией кексов; а она пошла в спальню — одеться. Одежда — джинсы, свитер, трусики, черные, с тонкой полоской кружева по бокам, — лежала на краю постели; она села на кровать и стала смотреть на белье, тонкое, белое, на свои голые коленки из-под халата; и сзади сел Патрик и коснулся рукой её шеи.

— Патрик, — сказала она; хотела еще что-то дальше, что её нельзя, что она заморожена, что другая, но он накрыл её рот ладонью, а потом поцеловал эту свою ладонь и мягко повалил девушку на одеяло; и тут она почувствовала, что её не существует; есть Патрик и есть субстанция, бесчувственная и нежная; она гладит его по плечам, укрытым, словно тайной, футболкой; он не разделся даже; по волосам, от солнца золотым; и его поцелуи похожи на те; будто не целовал никогда; не любил; жил на острове один, слушал птиц, ловил рыбу; а теперь нужно взять насовсем; и когда он оперся вдруг в стену рукой и закинул голову, она увидела его горло — близко так, полное дыхания и крови; и испугалась, что он такой живой; он вскрикнул и упал; придавил, как молодое дерево для мачты; а она всё гладила по плечам и волосам и хотела плакать, уйти насовсем…

День наливался, словно яблоко, Арвен захотелось пить. Патрик лежал на её плече, лицом в подушку, и дышал тихо-тихо, совсем неслышно; словно и не спал вовсе, а ушел; в мир нецветной и серебристый; «Патрик», — коснулась она его ладони, на которой поцелуй таял, как иней; «Патрик, ты жив?» Он открыл глаза и повернулся — тонкий нос и брови бархатные; и улыбнулся, словно выздоровел.

— Привет, — сказал он, подтянулся и поцеловал; губы его были теплые и пахли ею — незнакомый запах: мед и осенние листья сжигаемые.

— Можно мне попить — водички или чаю…

— А хочешь яблоко? — он встал на локте, и она опять смотрела снизу на его рот и подбородок, горло, похожее на изящное — красивые дома со старинными желобами в форме драконов; свечи бледно-желтые и с запахом — розы, бергамота, амбры; небритое дня два и оттого еще более трогательное. Она поцеловала его туда, где ушко и шея; нежное, как укромное место в саду.

— Но ведь это долго, надо идти в магазин; у вас здесь есть магазин поблизости… — она не договорила: он накрыл ей рот ладонью, как тогда, поднял с кровати, надел халат — и всё молча, будто должна была запеть какая-то красивая птица; и повел через кухню, через темный коридор со шкафами — еще часы; из дерева разных видов, со стрелками и без, с зеркалами, маятниками, малахитовыми и золотыми цифрами; с фигурками, танцующими в такт спрятанной музыкальной шкатулке, с аллегориями и пузатыми ангелочками; а потом свет ударил ей в лицо, она почувствовала разом тысячу запахов, плотных и прозрачных, словно магазин тканей, и она стоит у витрины, и ткани падают на неё и струятся — всё пестрое, всё двигается; из коридора они вышли сразу в сад — огромный, уходящий вверх и вдаль, словно море сливается с солнцем; птицы и вправду порхали и чирикали; дрожали ветви, полные яблок и цветов, и через перегородки между видами перевешивались сирень, жимолость, жасмин и этот странный белый кустарник, цветы которого были в корзине.

— Что это? — прошептала она, — чудо?

— Бабушкин сад; папа оставил нам коллекцию часов, а бабушка — этот сад; сначала была обыкновенная оранжерея — с всякими помидорами вперемешку с тюльпанами; а потом он разросся, и никто не знает куда; мы роняли косточки от фруктов, они вырастали, будто на родине; думаю, просто Господь благословил бабушку… если мы с Шоном не дрались и не мыли полы в приходе — мы готовили, чистили часы и копались в саду; я еще иногда читал…

— Я помню, Толкина, — ей казалось, что она легкая-легкая и сейчас взлетит; в этом саду верилось, что ангелы существуют, — так вот откуда ты брал цветы и яблоки; а я думала — боже мой, здесь в городе таких нет, а если и есть, то за огромные деньги, — бедный…

Он засмеялся тихонько и коснулся её волшебных волос.

— Этот сад цвета тебя.

— О, — она отвела его руку, словно отгоняла бабочку, — я зимняя…

Он нарвал яблок, сложил их в соломенную корзинку, принес из дома два плетеных кресла, кексы, чай, и они весь день сидели и смотрели на сад — как играет и угасает на нём свет.

— Мне пора, — сказала она, когда наступили сумерки; цветы закрылись, и птицы затихли.

— Ты придешь в воскресенье?

— Куда?

— В приход; воскресная месса…

— О, я ненавижу воскресные мессы, — она встала с кресла и зацепилась подолом, — а чей халат?

— Бабушкин; папин полосатый, принести?

— О нет, — она пошла в комнату, через кухню, тоже темную: в окно было видно темно-синее море, и что ветер, и холодно; она нашла опять на постели одежду и начала одеваться, уворачиваясь от его губ, как от холодных капель.

— Почему? пустила петуха на гимне? — он прижал её к себе, и она стукнула его свитером.

— Почти, — Патрик смирился, что она уйдет, что уже ушла; взгляд её бродит по стенам, лунатично; и губу закусила; он сел на кровать, — ну-у… куда родители переехали, через дорогу была большая церковь, вся белая внутри и эхо огромное, как люди большие сверху смотрят, — храм Креста, знаешь? — юноша кивнул наступающей ночи, — и на первой же мессе, в воскресенье, среди проповеди у меня выпал молитвенник — тоже бабушкин; от бабушек нам порой достаются изумительные вещи — кожаный переплет, на латыни названия и с уголками и замочком из меди; и раздался грохот, и все на нас с молитвенником обернулись… С тех пор я не люблю; а когда появился выбор — совсем не хожу…

— Но ты же приходила на просто мессы; а их ты тоже боялась, — она резко надела свитер, так что он треснул в шве, — я совсем не хочу знать, почему ты боишься; молитвенник — ведь это не совсем правда? я просто хочу, чтобы ты не боялась… сейчас; прошлого; себя и меня, и… нас…

— Я… — она испугалась, что слова попрятались, как страусы; как книга, сюжет которой настолько похож на твою жизнь, что пытаешься забыть, мучительно, сквозь день, словно неприятный вкус, — я не знаю… Какой автобус ходит отсюда?

— Я провожу тебя, — он нашел в прихожей пальто, завязал ботинки; они вышли в вечер; пронзительно пахло солью, легкой гнилью — так обычно пахнут безлюдные пляжи, где всё остается на берегу; «похоже, шторм будет, Флэнери», — крикнула копавшаяся в крошечном огороде соседка; Арвен увидела людей, о которых даже не знала, — они жили в домах поселенцев и, может, даже знали их имена; соседка стояла в платке на волосах, тяжелых, как бетон, сапогах и с любопытством рассматривала девушку. На лавочке у соседнего дома сидели мужчина и кот: человек курил трубку — короткую, как у матросов, черную, с горьким запахом; а кот дремал, полосатый и серый, и прижимал к круглой голове короткие уши, слушая ветер. «Красивая», — опять крикнула соседка из огорода и помахала им дружески рукой; Патрик засмеялся и взял её под руку, они дошли до остановки и долго ждали, когда старый автобус придет, развернется, кондукторша пересчитает деньги и билетики; потом она поехала и смотрела на него в окно, тоже помахала рукой, а он сунул руки в карманы и шел рядом с автобусом; начался мокрый мелкий снег и оседал на его волосах сединой…

Всю субботу она прожила с ожиданием завтра, тягуче и медленно; словно бал; огромное, тяжелое платье висит в шкафу; мерцает, как гирлянда; тихо шуршит, если полезешь за обыкновенной вещью — водолазкой или юбкой там, черной, с ремнем блестящим; на съемки она ездила с Олегом; он был старый и простой; двое детей; на обратном пути предложил зайти в магазин игрушек; она была в восторге; купила медвежонка; беленький, с черным носиком и подушкой под головой — медведь-засыпайка; и легла с ним спать. «Завтра — бал…» — и представляла его, будто придумывала рассказ: что он делает сейчас — в саду, на кухне или в комнате с часами? как он морщится, сосредоточившись; и как ходит, ноги длинные и в джинсах; как спал; румянец розовый — словно Белоснежка, брови черные — как дерево; губы алые — как кровь, а кожа — белая, как снег; «я хочу к тебе, Патрик; я хочу тебя, Патрик; но я странная и еще думаю; только не откажись…»

Утро опять было солнечное; «вот и весна»; шторм прошел мимо; она надела всё черное, взяла опять фотоаппарат в рюкзак и пошла пешком; наблюдая — «я просто иду» — через парк, полный тающего снега, серого и хрустящего; мамы выгуливают детей и собак; потом рыночек овощной; капуста по пять девяносто; квартал, где живут студенты-медики; белые халаты сушатся на балконах; квартал художников — здесь на деревьях гирлянды, словно у них всегда Рождество; кинотеатр; на афише — «Титаник», «Мулен Руж», «Папе снова 17» — фильмы про вечное; старинные дома из красного кирпича, с эркерами; две круглосуточные аптеки; и книжный магазин — прехороший, о двух этажах; там она купила дедушке глобус Марса — он обожает Брэдбери; и среди домов затерялся приход — деревянный, маленький, словно его строили гномики; внутри пахнет баней — всегда — сырое дерево; «Патрик», — подумала она; «что он скажет?»; «улыбнется, наверное; сяду опять сзади и буду смотреть; он похож на римские профили на монетах; молитвенник не возьму; а потом пойду в «Красную Мельню», попью глясе»; но Патрика в большой комнате не было; и отца Ферро; все незнакомые люди, она тоже незнакомая; и вдруг одна толстая женщина выделилась и сказала:

— Я тебя знаю. Ты — Арвен Янссен.

— Да, — Арвен удивилась, потому что если Патрика она действительно знала, то этой женщины не помнила нигде. — А вы кто, простите?

— Я — Бернадетта Туви, — из глубины прихода выбежал в креме толстый мальчик, крикнул: «мама» — и обхватил широкие бедра; словно плот; яркая куртка, берет на бровях, — я тогда еще не рожала…

— Я не помню вас, — Арвен успокоилась; может, со школы кто, — простите…

— Мы были вместе в церкви Креста, — и женщина густо покраснела, словно глотнула перцу, отвернулась, начала отцеплять от себя мальчика, — а ты иди, поиграй с другими… С Патриком, иди поиграй… Мы думали, ты уехала…

Арвен отступила, и ей показалось, что сзади нет пола; люди, оглянувшиеся на её бледность, стали прислушиваться. А Бернадетта вытерла руки об юбку, словно сама испугалась; за окном потемнело, и кто-то сказал: «ну вот, опять снег».

— Вы сошли с ума, — прошептала Арвен; она вспомнила эту женщину, — зачем вы здесь?

— Я… я вышла замуж; и переехали с мужем; живем здесь недалеко; вот и ходим; муж вон, — она повернулась на невзрачного хрупкого человека в костюме и галстуке — улыбнулась ему, — вот и ходим, — повторила, — здесь хороший приход; все нас приняли как родных…

Арвен молчала; люди заходили в часовню, мальчик-служка зазвонил в колокольчик.

— А ты? — спросила женщина, — ты тоже здесь? Ты же сказала инквизитору, что больше не веришь в Бога… — и тут вышел Патрик, из кухни, дети висели на нём, как конфеты; он замахал ей рукой, и Бернадетта увидела отражение в глазах, обернулась, — ах вот оно что… У него же брат умер…

— Я его не убивала, — и Арвен рассмеялась сухо и коротко, будто сломала ветку.

— Не понимаю, — рассердилась вдруг Бернадетта, словно имела право, словно они были лучшими подругами, — почему они в тебя все влюбляются? В тебе же нет ничего хорошего; ты как… как роковая женщина… тебе просто нравится ломать им жизнь… Вот пойду и расскажу…

— Ему? — и Арвен вдруг поняла, что не боится; а ненавидит; всё старое поднялось в ней со дна, словно в бурю останки кораблей.

— Может, и ему; но скорее — отцу Ферро, чтобы он берег его и себя; отец Артур из-за твоих шашней был осужден и вынужден служить в госпитале; а мог быть епископом, — Патрик смотрел на неё, а она гасла, как ломающийся маяк, — я не угрожаю; просто мне жалко людей; они живые; а ты всего лишь красивая…

— Здравствуйте, Арвен, — из ризницы вышел отец Ферро; а все уже смотрели на них с Бернадеттой; старенький и добрый, с орлиным носом, в золотом одеянии, — вы только к Патрику или на мессу останетесь?

Женщина смотрела на неё и повторяла: «уходи; пусть он живет»; Патрик стряхнул детей и жал кому-то руку, смотрел на неё поверх голов; а ей казалось — с другого берега; и она мотнула головой, сказала: «прощайте» — и ушла; дверь скрипнула и хлопнула, отрезав её от Патрика, как сотни замков; «ну что ж, — растерянно сказал отец Ферро, — объяснитесь потом, Бернадетта»; а она шла и шла обратно — по всем тем же улицам; зашла в книжный; в надежде — всё же рядом, догонит, догадается; купила себе еще Перес-Реверте — книгу эссе «С намерением оскорбить», у нее именно этой не хватало для полной коллекции; час назад она бы с ума сошла, прыгала бы от радости от такой удачи; потом квартал художников — кто-то уже выполз с этюдником, несмотря на поваливший снег — пеленой; в парке она провалилась в лужу, нагребла полный ботинок ледяной воды; ночью проснулась с температурой, полезла искать аспирин, разбила градусник и расплакалась; отпросилась с работы поболеть и в Париж; а в понедельник пришла повестка; суд ровно через месяц. Она перерыла все ящики, уронила книги, опять расплакалась, и из «Фламандской доски» выпала закладкой — не дочитала — зеленая с золотом визитка: «покупайте наших поэтов»…

— Да? — отозвался следователь; голос далекий и хрип-лый, словно он тоже простыл; и на проводах сидели огромные черные птицы, — я вас слышу…

— Это Арвен Янссен, девушка-фотограф, помните меня?

— Помню; хотя у меня два новых дела; жаль, вас там не было с вашим Заком Эфроном «Никоном», — её нестерпимо тронуло, что он помнит имя её фотоаппарата, и она опять разрыдалась, — что с вами? вы плачете или это снег в телефоне?

— Я… я… знаете, мне нужно уехать срочно; в Париж; на выставку; там мои фотографии…

— О, — сказал он и зашуршал, как симпатичный зверек, — а повестку вы получили?

— Да, — она сглотнула слезы, — мне очень нужно, понимаете…

— Понимаю, — сказал он, — что ж, устроим; подойдете ко мне во вторник; мы вам бумажек напишем сотню; а я вот уже третий год на юг не могу выехать… А кого фотографировали?

— Друга, — ответила она, — просто друга; мы с ним уже не видимся…

— Понятно, — и опять зашуршал, словно устраивался в норке, — это случайно не второй Флэнери? я слышал, вы познакомились…

И она ответила «нет» и еще раз «нет»; «мы просто узнали друг друга, ходили в детстве в один приход»; «ясно; ну что ж, подходите во вторник»; и она собирала сумку — толстую, как дамы Рубенса; кармашки изнутри — для носовых платков и денег. Во вторник получила разрешение на выезд; следователь налил ей горячего зеленого чая с бергамотом и сидел, скучал, говорил о жизни, предложил печенье, вкусное, с повидлом апельсиновым; и вечером она улетела; проводить её пришла Марьяна, заказала себе нижнее белье; поцеловала помадой в щеку, и так, с поцелуем, она заснула; и проснулась в других городах, как будто уже не она, а чужая девушка в её теле; апрельское колдовство; вот Монмартр, вот Мулен Руж, вот собор, вот Сена — грязная и серая; в Париже тоже было пасмурно; и она ходила только в музеи и на выставку. Она совсем забыла о Патрике и испугалась, увидев его лицо — здесь, так далеко, — глаза, полные фейерверка; «это ваша работа?» «что?» «это ваша работа?» — на «р» словно накинули драпировку из бархата; «да…» «необыкновенно красиво; я буду судить для вас» — неправильный английский; и ушел; длинный, стройный, серый, словно комната следователя; оказалось, судья — директор галереи и редактор журнала черно-белой фотографии; и она опять полетела домой; яблоко золотое, а черенок и листочек — серебряные; будто стихотворение ювелирное — в кармане сумки — завернуто в носовой клетчатый платок…

А город встретил её снегом — словно и не было в помине весны; словно напоминал: видишь, у тебя нет друзей, теплых объятий; умрешь в одиночестве, и чашки чая липового никто не подаст; мокрый и липкий, снег летел в лицо, как тысячи птиц; она накинула капюшон, но за шиворот уже насыпалось; потекло и затаяло, словно от волнения; она вызвала такси с телефона-автомата; огромный зал, мраморный и железный, со стеклянным куполом — ночь, от снега оранжевая; люди в ожидании рейсов спят на креслах; кто-то в соседней кабинке спорил на испанском; а к её подошел малыш — года три, только научился; глаза сияющие: для него аэропорт — приключение; стеклянный купол — тайна; и она — фея; он оперся ручками на дверцу и смотрел, как она разговаривает; и уже в трубке были гудки, а они всё смотрели друг на друга с ребенком сквозь стекло и улыбались; а снег над ними летел в ночи, словно перья из лопнувшей подушки, — тетушка Метелица выбивает постель. Потом подбежала мама, молодая, белокурая, извинилась, подхватила и ушла к своему мужу, такому же молодому, глаза и волосы темные — совсем еще дети; подумала она; тоже хочу ребенка; и боль растеклась по её коленям; она еле нашла машину — черную, с шашечками, «Темный Легион»; и задремала, а огни города отражались на лице, меняя его с доброго на усталое, на задумчивое, на мертвое. Дома же была тишина; она включила свет в прихожей и слушала её; «поставлю чай, сама, липовый, и никто мне не нужен; приму ванну…» — и тут зазвенел телефон.

Как и адрес, телефон был для избранных; для дедушки и бабушки, уехавших на восток родителей: узнать, как дела; нужны ли деньги или шерстяные носки; хорошо ли кушаешь; и приезжай в гости, коровка отелилась; папа купил кашемировый ковер, всю зарплату отдал, сумасшедший, да, я такой; иногда звонила Марьяна — принеси чего-нибудь почитать; и теперь она стояла в окружении знакомых старых вещей, тепла, сумки с парижским воздухом, и казалось ей — она в убежище — как от войны; можно вести дневник; через сто лет его найдут и издадут тиражом, как исторический документ; снег, улица, город с его холодом и маяками, море, полное катастроф и кораблей, — всё это было за стенами; и она стояла и смотрела на прыгающий по столику из ясеня телефон. Потом взяла трубку и ответила так, будто было солнечное утро:

— Да?

— Арвен, — голос хриплый и тихий, словно человек накрыл губы ладонью, боясь, что слова полетят, как клочки бумаги.

— Да?

— Это Патрик, — и она узнала; всё это было прошлое, ночное небо, снег, под ним красные крылья крутятся, светятся неоном; словно она совсем молодая и у неё еще есть выбор.

— Здравствуй, Патрик. Как твои дела?

— Я думал, ты еще в Париже…

— Только что приехала…

— Как там — здорово?

— Красиво; я получила Гран-при; и… я привезла тебе подарок…

— Мне?

— Да.

— Спасибо, — она слушала его дыхание, частое, будто он бежал долго, или волнуется, или кого-то целует; она покраснела и села на пол, растерянная, в куртке, полной снега, грязных ботинках, — только… Арвен, не могла бы ты… приехать за мной?

— За тобой?

— Да…

— Зачем?

— Пожалуйста, Арвен…

— Хорошо; а далеко? Ты не дома; в приходе? где ты?

Он назвал адрес, она знала этот район — недалеко от Марьяны; записала адрес на обоях.

— А что ты там делаешь? — но он уже отключился; словно уронил телефон; она представила, как трубка кружится в пространстве слабого света; и опять позвонила в такси. Машина оказалась той же самой; таксист улыбнулся ей, как старой знакомой в баре; видимо, не успел отъехать далеко; она назвала адрес — проспект Расмуса Роулинга, первого начальника порта; снег продолжал идти, словно тоже искал кого-то; высматривал землю, не находил и тут же таял; «подождите здесь», — попросила она и вышла; в конце проспекта не горели фонари: только деревья белели таинственно и сияла, будто с призраком, телефонная будка с силуэтом внутри; она открыла дверь, «Патрик»; думала, улыбнется, спросит еще раз, что за город Париж, а она ответит, что он мне без тебя — дыра, да и только; а я привезла тебе подарок; это мельница; маленькая красная мельница-часы, крылья её крутятся, как у настоящей; как у колеса фортуны; мне так повезло, Патрик, что я встретила тебя; пожалуйста, я приеду за тобой, увезу куда хочешь, только не прогоняй меня, пожалуйста; но Патрик молчал; привалился плечом на стекло кабинки, оно запотело от его дыхания; но теперь, казалось, он совсем не дышал; она коснулась его лба, груди и отдернула руку; Патрик был весь мокрый; не от снега и не от волнения; и не оттого, что бежал; а потом она подняла на шорох глаза и увидела другие, такие же круглые, как у малыша в аэропорту; человек приклеился к стеклу с другой стороны; смотрел спокойно, как в свое окно; и Арвен увидела, какой он: в тяжелой куртке и на груди свастика. Она медленно встала. К телефонной будке из темноты вышло еще несколько парней; все здоровые и одинаковые, словно их вырезали из картона; они смотрели на девушку и Патрика, сползшего от движения Арвен на пол; тихонько застонавшего; девушка же смотрела на них, как и они на неё, — эмоции в нижний ящик стола; будто они сидели за карточным столом и у неё были все тузы.

— Что вам нужно? — сказала она. — Его добить? Я не дам; в десяти метрах от вас стоит моё такси; я сейчас возьму его и увезу, и никто из вас шага не сделает; оружия у меня нет, но зато есть старый фотоаппарат; он весит с тонну, титановый корпус; им гвозди можно заколачивать; а у шофера наверняка есть рация; милиция будет здесь раньше, чем вы успеете что-нибудь подумать.

Они молчали. Просто стояли, как белые деревья вокруг, и смотрели, как она тащит тело; снег оседал на их украшенные железом плечи, словно на статуи, и на мокрые волосы Патрика; шофер увидел издалека и вышел из машины помочь; играло радио — что-то про тени и судьбу. «Спасибо», — сказала она; «бывает»; и, помня адрес, вел молча; огни снова замелькали на лице; только теперь на лице Патрика; она смотрела, как — сначала желтый, потом синий, потом красный и в конце зеленый — словно чей-то сон снаружи; он лежал на её плече; постанывал иногда, бормотал; «что, милый?»; а снег всё падал и падал, засыпал город, словно словами; «мы вам обивку испортим»; опять «бывает»; Арвен помнила это всю жизнь — какой он тяжелый, и дома за окном; красивое-красивое лицо, побледневшее и заострившееся, небритое и совсем юное; словно он уже уходит; так долго смотрела она его лицо, так много что узнает, если ослепнет, если состарится, вспомнит; она закрывала глаза и видела его лицо, словно огненное; только бы успеть, подумала она, и будет всё хорошо, милый… милый…

Шофер помог ей отнести Патрика в лифт; весь дом спал; свет на площадке загорался от шума и движения; и пока она искала ключи, то и дело гас; в темноте ей казалось — всё, он умер. Она протащила его по прихожей, подняла на диван; сначала голову, потом ноги; красная лампа в форме губ; сняла сырые ботинки, расстегнула пальто; задрала футболку — она не заскорузла и не прилипла, потому что кровь всё еще шла; посмотрела внимательно и хладнокровно, как в музее; принесла воды, промыла; от прикосновений Патрик задышал часто, капельки пота выступили над верхней губой. Потом сняла с себя ботинки и куртку, поставила на кухне чайник, вытащила из шкафа халат, и только когда чайник зашумел, нашла номер в «Севильском причастии» Перес-Реверте — только ему она доверяла — и позвонила.

— Госпиталь святого Дамьена, — ответил ей дежурный белый голос.

— Отца Артура можно к телефону? это срочно, старая знакомая…

— Девушка, он после операции отдыхает; весь день на ногах…

— Я тоже, позовите, пожалуйста, — пробормотала что-то недовольное, но соединила; ответил голос сквозь тысячи звездных лет; люди летят к Юпитеру и спят в анабиозе; а на земле идет снег, ничего не меняется: «я вас слушаю; кто вы?»

— Артур?

— Арвен, — он узнал её сразу, будто увидел на улице, у витрины, — как твои дела?

— Пожалуйста, приезжай.

— У меня дежурство только через час заканчивается; что-то случилось? что-то с тобой? — его голос звучал так рядом, вот — возьми, прикоснись, будто бархатное платье…

— Да, случилось; пожалуйста, приезжай; старый адрес; и возьми свою сумку, — и она положила трубку; представляла, как он смотрит на свою; гудки; кладет медленно, вспоминает прошлое; цветы и позор; идет к медсестре, объясняет: «старые прихожане»; одевается — во что он сейчас одевается? едет в такси; и огни скользят по его лицу — словно елка рождественская — целоваться под омелой, убегать; тонкому; нездешнему; словно из слоновой кости произведение искусства; засвистел чайник, она пошла снимать его с плиты; блестящий, ровно на три чашки; в форме пирамиды; и тут же позвонили в дверь.

— Здравствуй, — он стоял на пороге, весь мокрый, в снегу; откинул капюшон длинного плаща, наподобие монашеской рясы; белый лоб, нос орлиный, брови широкие и черные; и синие-синие глаза, и словно черные блестки внутри — играть с ним в «кто-кого-пересмотрит» одно удовольствие, что смотреть в колодец, полный сокровищ, — что случилось?

Она впустила его, приняла и повесила в сушильный шкаф плащ; поставила туда же ботинки — узконосые и элегантные, не для весны, полной снега; молча взяла его сумку — кожаный саквояжик, мягкий, как подушечка для иголок; и повела его в гостиную.

При виде Патрика его лицо перестало быть недоуменным и молодым; он посуровел; стал священником, врачом; сел рядом и повернул удобнее лампу; «включи верхний свет»; будто она совсем маленькая; словно не заметив, что не лампа, а губы; «он проснется»; «он не спит»; она включила, Патрик застонал и умолк, дыхание его стало хриплым, старым, не справляющимся, не выдерживающим; щека свалилась с подушки, и Артур успел подставить ладонь.

— Сколько ему?

— Лет? двадцать два, наверное…

— Я думал, он твой возлюбленный, — Артур открыл саквояж, достал салфетки, — принеси горячей воды. И побольше.

Она ушла на кухню и вернулась с чайником. Артур протер лицо Патрика, осторожно снял пальто, бросил его на пол; разрезал ножницами футболку и тоже снял; «боюсь, это придется совсем выбросить»; Патрик стал полуголым и безумно привлекательным; тонкий еще совсем, как девочка, занимающаяся танцами; золотистая кожа; но плечи уже широкие и на груди — волосы, мокрые, слипшиеся; под проступившими, «Снятие с креста», ребрами был порез — рана, уходившая внутрь, словно в пещеру; и еще на руке, левой, у самого плеча, будто он развернулся и поймал; а ниже — татуировка: маленькие черные крест, роза и меч; «о, бундокский брат…» Артур, не оборачиваясь, смочил металл в кипятке; и она отвернулась; и потом только подала бинты; он завернул в них Патрика, как в корсет; «если скажет, что трудно дышать, ответь, что потерпит»; и тут Патрик открыл глаза и увидел Артура; «кто вы?» — еле слышно, будто только учился разговаривать; Артур повернулся, и Патрик увидел черный воротник, длинное платье.

— Отец, — прошептал он, — отпустите мне грехи; я убил…

Артур закрыл ему рот ласково — ладонью, провел ею по лицу, знакомясь.

— Рано тебя еще отпускать, — сказал коротко, — спи давай; завтра проснешься полуздоровый; и жить тебе еще и жить; женишься, детей заведешь, — а Патрик уже и вправду спал; словно рассказали сказку — о саде, полном роз; Артур смотрел на него с улыбкой, удивленный; будто на очень красивого ребенка, который вдруг процитировал Шекспира; потом очнулся, начал всё складывать в саквояж, почувствовал её тень на себе. «Можно выключить свет; а я пока руки помою»; ушел в ванную, включил там воду; она стояла в прихожей и ждала с опущенной головой; стыдно и страшно — снова стать маленькой; он вышел из ванной и увидел её такой — новой, взрослой совсем, в черном и тонкой, словно готическая церковь, волосы до плеч; он помнил их длиннее, но всё так же сверкают от малейшего света, как пламя дрожит от каждого сквозняка, — странные волосы, бледного золота, словно лунные; будто родилась она не как все люди, а в лесу, от эльфов и росы…

— Ты очень красивая, — прошептал он, будто Патрик мог услышать, будто Патрик что-то значил для неё, — очень… — протянул руку и отдернул, — с ним будет всё хорошо… Можно мне чаю? и я поеду…

Она налила ему чаю — по старой памяти, словно засушенный лист ясеня в книге, — с молоком и тремя ложками сахару; достала рулет из сумки — клубника, целиком запеченная в рассыпающемся тесте; в розовой бумаге; и три кекса — внутри три разных джема; она купила их на Монмартре в маленькой кондитерской; будто три брата. Он отказался; «Великий Пост» «прости; забыла» «не ходишь в церковь?» «нет… нет…»; она смотрела в чашку, будто кино про корабли; волосы сверкали, и он опять еле-еле удержался, чтобы не коснуться; «с ним будет всё в порядке»; «я знаю»; обхватила чашку руками, будто замерзла; «а со мной?» «что?» «со мной будет всё в порядке?»; он тоже стал смотреть в чашку, медленно рассказывать о своей нынешней жизни; в госпитале, с утра до ночи; будто крутят глобус; о письмах инквизитора — внутренняя служба; о людях, умирающих от войны далеко-далеко; «нам присылают самых сложных; три хирурга-мастера», — он покраснел, зная свою славу; «городских мы уже не лечим; порой гордишься; порой устаешь; и знаешь, когда я сплю наконец-то, в подсобке на кушетке или в монастыре, — ты мне снишься: с косой и бантиками, совсем маленькая, приходишь и уводишь меня на луга…»; за окном начало светлеть, тонкая розовая полоса — она и не заметила, как перестал идти снег. «Отпусти меня», — сказала Арвен. Он не услышал; задумался; локоть и чашка; такой красивый и сильный человек; подумала она — о боже, год назад я по-прежнему, как и пять лет назад, пошла бы за ним на край света; ничего не испугалась бы; а он испугался; как пауков — не Бога; а церкви; оценил свой сан выше счастья; черные волосы, синие глаза — он похож на красивых героев из прошлого, когда на войне первыми в бой должны были идти императоры; рукав соскользнул, и она увидела шрам на белом запястье, выточенном с вдохновением, словно мраморной нимфы; он получил его в детстве, когда убегал от соседской собаки: сосед спустил её на мальчишек, ворующих яблоки, но это не укус собаки — Артур напоролся на ветку. «Белый налив, — вспомнила она сорт, — они росли только у этого старика; а больше ни у кого в округе…»

— Отпусти меня, — повторила она, — мы не видимся; и не увидимся больше; ты живешь где-то и не отпускаешь меня; вот сейчас говоришь, что всё еще любишь; а мне — как мне жить? Ведь ты всё равно не выбрал меня…

Он молчал. Утро расцветало после страшной ночи, как роза.

— Можешь остаться ночевать, — сказала она, — ляжешь на диване, посмотришь его утром; я не отпущу тебя, пока он не будет жить; можешь даже переодеться, у меня осталась твоя одежда — в коробке, на дне шкафа; иногда я вытаскиваю ее, целую, сплю на ней, как кошка без хозяина: белый свитер; три рубашки и брюки из мягкой шерсти; даже носки — они чистые; позвони в свой госпиталь, скажи, что умер на ночь; только скажи, что я могу жить без тебя; что ничего не будет больше…

— Ты сама позвала, — тихо ответил он.

— Да; но это… это другое…

Они замолчали, словно слушая утро под окнами; приехал молочник, разгружал машину.

— Совсем другое, — вздохнула, собрала чашки, — так останешься или уйдешь?

— С ним будет всё в порядке, — повторил он, как заклинание; взял саквояж и ушел в прихожую; она слушала, как скрипнул шкаф, зашуршал плащ; а потом дверь хлопнула и она осталась опять одна, опять без ответа; поставила тихо кружки на полочку и пошла на цыпочках посмотреть Патрика; тот спал, раскинувшись, молодой и горячий, комната словно нагрелась от его тела; долго-долго смотрела, как у него рот раскрыт по-детски, подушка намокла от слюны; её это тронуло, она поцеловала Патрика в лоб и тоже пошла спать, свалилась опять в одежде, и ей снился Париж, совсем не такой, какой он есть на самом деле; а маленький-маленький городок, и все дома там — часы, у каждого — свой; и форма часов под характер; и она бродит по улицам, смотрит и удивляется; потом ищет свой, а её дом — самый обычный синий будильник… она проснулась от яркого света, с сильно бьющимся сердцем; не могла сразу вспомнить, где она и что с ней случилось, почему она в одежде; вспомнила и прислушалась к гостиной — тишина; зашла, а он всё еще спал… Она приготовила завтрак — два яйца всмятку, масло и две булочки; съела всё по одному, поставила на поднос, поднос — на столик и села у дивана; с книжкой Перес-Реверте, «Тень орла»; и совсем замечталась, когда на её голову легла его рука.

— Привет, — сказал он, всё еще хрипло, — я у тебя дома?

Она уронила книгу.

— Живой, — обернулась; он улыбался, глаза ярко блестели в полумраке; шторы она не открывала с отъезда.

— Красиво; странная лампа; а можно попить? — она подумала: «а можно?» — налила из графина воды и подержала стакан; немного пролилось на грудь, и он только теперь заметил бинты; «что это? это ты?»; она засмеялась.

— Что ты; я даже лейкопластырь отрезать не могу; это… знакомый… — Патрик смотрел на неё, будто на двери, открывающиеся в незнакомый двор; медленно лег обратно и вдруг сказал тихо, словно не он болел, а кто-то рядом:

— Я помню… здесь был священник…

— Да, — она опустила глаза обратно в книгу; «ну и что?» — буквы скакали со строки на строку, словно через скакалку, превращали текст в пустоту. Они молчали; за окнами мир доживал еще один день, блестящий и теплый, весна совсем наступила, цветы в ней не цвели, но зато приходили корабли с пряностями и приносили странный ветер, теплый и мягкий, словно шелковый шарф; он нес по освобожденным от снега и луж улицам газеты, фантики, брошенные билетики, сухие листья; а они сидели в темной комнате и слушали дыхание друг друга.

— Это он? — наконец произнес Патрик. — Тот, про которого говорила Бернадетта…

— Ну и что; он спас твою сраную жизнь; лучше расскажи, что ты сделал, — он смотрел в потолок и чуть морщился от боли, положил легко руку с её волос на бинты; она боялась, что вот сейчас сквозь них проступит кровь, и у него поднимется температура, и придется не жить, а что-то делать, видеть его еще раз, или опять никогда; коридоры, свет, а он всё молчал и морщился, а бинты белели, как снег, который не тает наутро, окончательная зима, и она вздохнула, когда он сказал, будто двинул камень, — я всё искал того парня, который убил Шона; спрашивал, убегал; а вчера нашел и убил; только они меня тоже нашли…

— Зачем, — вдруг наступил вечер, и ей стало страшно, будто они вызывали призраков, — ведь скоро суд; ему бы дали пожизненно…

— Нет, — сказал Патрик, — нет, — и отвернулся с кряхтеньем к стене. Она сидела и слушала, скажет ли он что-нибудь еще; а в комнате стало совсем темно, сине и фиолетово; и, послушав, что он спит, вышла на цыпочках, помылась и, расстелив, легла…

А утром, зайдя опять с подносом, увидела, что плед скомкан, пальто почищенное с вешалки исчезло; на работу ей позвонил следователь: «вы знаете, суда не будет»; «почему?» Марьяна за соседним столом строила ей рожицы, они собирались идти на обед в «Красную Мельню»; «почему не будет?» — словно он плохо слышал её; комната, заросшая плющом, который опадает под ветром и расцветает под пером; «его тоже убили в драке», — и он завис в тишине, в пространстве, под сидящими на проводах воронами; «правда справедливо?» «я не Бог, мне не решать», — ответила она; он вздохнул, будто сожалея, что она не Бог; пожелал счастья в личной жизни и распрощался с девушкой-луной; «что? — нетерпеливо спросила Марьяна, — все умерли?» — будто о Шекспире; и они пошли в «Красную Мельню»; там опять был Ержи и глясе; яичница с помидорами и беконом; и выходя в ночь, пятнадцать ступенек вверх, она увидела неоновые красные мельничные крылья; «о черт» «что опять?» Марьяна весь вечер пила джин с тоником и лимоном и теперь хохотала и раздражалась, повиснув на каком-то хрупком художнике, подражавшем юному Сальвадору Дали; в бархатном берете с пером и пелерине, расшитой черным бисером; картинка Обри Бердслея; «забыла про подарок» «еще один?» «не тебе»; но она не поехала в приход ни завтра, ни послезавтра; «тот, про которого сказала Бернадетта»; «жив он?» — думала она; не зная, про кого; и мельница крутила и крутила дни, один похожий на другой; словно братья-близнецы; а потом совсем настала весна, и она испугалась — вдруг умер; взяла подарок в рюкзак и села на троллейбус; в приходе месса еще не началась, люди оглядывались на неё, в такое солнце всю в черном, в свитере и с рюкзаком из грубой кожи; из исповедальни вышла женщина, очень похожая на Бернадетту, в косынке, толстая, против света; но потом она вышла к двери в часовню, и Арвен увидела её лицо — совсем незнакомое; а потом вышел отец Ферро, и она не успела спрятаться: он увидел её, улыбнулся, как старый и мудрый, и сказал:

— Здравствуйте, Арвен, — и прошел в ризницу одеваться. Она стояла и смотрела на людей, будто на реку, а Патрика не было среди них; и все стали заходить в часовню; и он вышел из кухни самым последним. Рядом шли двое мальчишек в одинаковых свитерах и говорили о футболе, а она видела: он жив — и можно жить самой.

— Привет, — сказала она неловко, словно ей дали что-то тяжелое подержать и оно выскальзывает; он остановился, и с ним — мальчишки; с любопытством осмотрели её, как котенка: породистый ли, девочка или мальчик; а он смотрел странно, глаза его потемнели, словно комната в дождь, — если мне нельзя здесь быть, я уйду…

— Почему? — и засмеялся, будто побежал по пляжу. — А-а, вот всё из-за чего: из-за той женщины… — и что-то тяжелое выскользнуло и разбилось; мальчишки зашли в часовню, а он подошел ближе, под футболкой не было уже никаких бинтов, и двигался он свободно, словно любил, — она же сплетница первая на весь квартал; никто ей не верит. Да и стала бы она трепаться в чужом приходе о старом… Ты всем нравишься; вот правда; а отец Ферро тебя не боится; сам сказал…

И она пошла с ним на мессу; после он опять мыл за что-то полы; «останешься?» «нет»; он кивнул, будто знал; будто они не были никогда вместе; она стояла и смотрела, как люди уходят; отец Ферро спросил её о делах; а потом достала из рюкзака мельницу, вошла в туалетную комнату — он набирал воду в ведро и насвистывал один из гимнов.

— Это тебе, — он перестал свистеть и поставил ведро; вытер руки о джинсы.

— Что это? — и взял, боясь сломать.

— Часы; у тебя ведь нет таких? смотри, они вот здесь заводятся, и когда бьют ровно, играет канкан.

— «Красная Мельня», — сказал он, — спасибо, у меня нет таких.

На мгновение руки их сошлись вместе, как в затмении; а потом она отдернула свою и ушла. Шла по всем этим улицам, на которых уже загорались разноцветные огни, и думала, сколько из живущих на них людей счастливы… Она надеялась, что он пойдет за ней; догонит, обнимет и скажет: «а уж что у вас там было, мне совсем неважно; главное, что есть ты; и давай жить вместе, иметь детей; смотреть на рассветы и закаты; качаться в креслах из ивняка; и проживем вместе сто лет»; она была так счастлива, когда шла по городу; а дома её ждало одиночество и в кои-то веки оставленный фотоаппарат — потому что из-за часов не влез в рюкзак; она готовила ужин и думала: «я была счастлива», будто дочитала последнюю главу отличной книги; перевод с испанского, конец двадцатого века; а утром раздался звонок в дверь, и она вышла в пеньюаре цвета сливы — привезла из Парижа; толкнула дверь, и одно яблоко опять покатилось по площадке; на ступеньках его поймал Патрик, лохматый, в своих неизменных пальто и голубых линялых джинсах, и сказал:

— Ничего, что в этот раз я вместе с ними, не прячусь на первом этаже?

НОЧЬ В БЕЛОМ БАРХАТЕ

Трэвис шел по берегу моря, по белому, как жемчуг, песку, а море ложилось к его босым ногам серебряными монетами. Большие коричневые ботинки, как нашкодивших щенков, он нес за загривок; было холодно; над портом вдалеке, как над белыми горами, как траурный кортеж, собирались тучи: «не жди ничего хорошего, город», — словно хотело сказать небо; а Трэвис всё шел и шел, и с ним мир разговаривал по-другому. «Эй, Трэв, — шептало море, словно соблазняя на самоубийство, — здесь неподалеку от берега две сотни лет назад галеон потонул — сколько там вещей!.. и все красивые, ручной выделки, резьба и всё такое, — как комнатка красивой девушки… Хочешь?» Но Трэвис не хотел сокровищ: истории про утопленников и далекие маяки ему нравились больше; «нет; расскажи, почему он затонул»; море зашипело, словно чайник «Тефаль», но не рассердилось — как можно сердиться на своего повелителя; и покорно повело свой рассказ, будто кот Баюн пошел по цепи. На каменной набережной же о Трэвисе шел посторонний разговор.

— Видишь того парня? В шарфе красном до земли, и босой еще, совсем спятил, в такую погоду, — молодой человек в сером пальто выгуливал пекинеса, остановился в кафе на набережной — синие зонтики, пиво, пицца, фиш-энд-чипс в бумажных промасленных конвертах; увидел Трэвиса и спросил бармена.

— Ну, — сказал тот, протирая стаканы; основательно, будто смысл жизни обдумывал. — Он каждый день здесь гуляет, как и вы…

— Это сын Януса Сибелиуса, — бармену это ничего не сказало — он не читал. Молодой человек с пекинесом опешил, будто кто-то микроволновкой пользоваться не умеет. — Ты что, это же композитор киношный, самый богатый и знаменитый; у него «Оскаров» — как у нас с тобой мелочи… А это его единственный сын. Он слабоумный.

— Да ну, — стаканы засверкали без солнца — самодостаточные вещи. Бармен посмотрел сквозь них на владельца пекинеса, увидел без искажения и решил, что его долг на день перед миром по красоте выполнен.

— Да правду тебе говорю! — молодой человек очень нервничал; бармену явно было скучно, а для молодого человека эта история была самой необыкновенной, таинственной, настоящей, он любил о ней думать, как некоторые люди думают о смерти Монро или Хита Леджера или об исчезновении Ричи Джеймса Эдвардса, вместо ужина; такая форма самозащиты — разгадка. — Его зовут Трэвис. Он ни разу не ходил в школу, а ему семнадцать; он не умеет читать, писать, считать; и почти ничего не говорит. Я всё знаю, потому что три года им продукты привозил; сейчас женился, ушел месяц назад на новую работу, к тестю; но, думаю, с тех пор ничего не изменилось: Трэвис все дни только и делает, что гуляет по морю, смотрит телевизор — одни мультики — и играет со слугой в шахматы.

— А родители? — наконец снизошел бармен. Говорить о посторонних он считал бесполезным, но делать-то всё равно было нечего; а молодой человек уже две кружки пива купил и хот-дог своему пекинесу.

— Мать от него отказалась почти сразу, как стало ясно, что он странный; она модель — зачем ей проблемы? А отец ему построил дом, на Черной скале, знаешь?

— Из стекла который?

— Ну, — молодой человек оживился, почувствовав интерес, как другие чувствуют деньги, — кто-то из врачей заметил, что мальчик любит смотреть на море; и тогда Сибелиус построил этот дом. Отдал мальчика на воспитание двум старикам — кухарке-мексиканке и камердинеру; а сам туда редко приезжает, раз в год, дай Бог. Приедет, книгу почитает; походит с сыном по пляжу, а тот всё молчит; и уезжает через неделю. Кому приятно — слабоумный сын…

— Шахматы вообще-то сложная игра, — заметил осторожно бармен, словно складывал башню из карт.

— Ну… я всегда думал, может, он гений — странный такой, как Дастин Хоффман в «Человеке дождя»… — и молодой человек, рассказав весь сюжет, подмахнул третью кружку пива; бармен задумался о несправедливости жизни: у здоровых людей нет ничего, а аутичному сыну знаменитости только море и нужно, которое есть и так — у всех; а Трэвис тем временем дошел до конца пляжа — дальше начинался порт, корабли, запах рыбы и много людей, которые будут спрашивать, что семнадцатилетний мальчик в старом пальто и длинном шарфе делает не в том, где ему положено, месте; потому он повернул назад; опять прошел вдоль старой пустынной набережной; и возле Черной скалы надел ботинки — Кармен терпеть не могла, когда Трэвис гулял босиком. Она шумела, как готовящаяся начинка для чимичанги; всплескивала руками и охала, а потом тащила пить чай с медом, а он мерзкий, хуже чая, в который упало что-то жирное; вообще он предпочитал кофе со взбитыми сливками и горячий шоколад; Кармен в общем-то готовила ему шоколад по первому требованию — настоящий, мексиканский, с перцем чили, на крутом кипятке; но вот если простуда, то надо чай с медом, — прочитала где-то; русский рецепт.

Скала называлась Черной от простого: камень её действительно был абсолютно черным. И еще раньше на ней стоял маяк; говорили, что на нем кого-то убили, и с тех пор огонь не горел, сколько бы его ни разжигали; маяк снесли, и место стояло пустым, пока пятнадцать лет назад участок не купил мировая знаменитость композитор Янус Сибелиус. И построил на скале дом из стекла — как и вспомнил бармен. Стен в нем не было — только крыша из сверкающего легкого металла, словно летела серебряная птица да решила отдохнуть. Вместо стен — огромные окна, и виден в них был не мир, а только море. Оттого, может, и глаза у Трэвиса странные — и не серые, и не синие, не зеленые и не карие; а цвета погоды — какое море, такой и цвет.

К дому вела длинная железная лесенка; в бурю слуги боялись, что её снесет; но она только дрожала и звенела жалобно, а наутро была на месте — цеплялась за скалу, как плющ. Вся в морской соли — Трэвис чуть не навернулся; в доме пахло фасолью, томатами, красным перцем, словно кто-то принес в носовом платке кусочек мексиканских улиц.

— Явился, — сказала Кармен, — ну-ка быстро руки мыть…

Слуг Янус Сибелиус подбирал долго и не по объявлениям. Кармен служила у его матери; стара она была невероятно; как предмет, а не как человек; смуглая, огнеглазая, от цыган, что гадают всю правду; муж её был намного младше. Внуков было у неё — не перечесть. Но Трэвиса она любила больше всех своих. «Никакой он не слабоумный, — твердила она мужу, когда тот так хотел посидеть и спокойно почитать газету, — он умнее нас с тобой, вместе взятых». Загадки она в нём не видела — только ребенка, которого бросили родители.

Трэвис мыл руки — широкие, как пристань для рыбацких лодок; тающие на воздухе и скользкие, как банановая кожура медузы, рябь между досками; и еще запах: рыбы, соли; свежести, пронзающей шпагой, — похоже пахнут еще розовые розы; вода падала с рук звеня.

— Твой любимый гуляш, Трэвис, с тмином и кукурузой, — Трэвис стоял в ванной; кафель на стенах из разноцветного стекла; время для него текло водой, как для других — песок; прошло уже полчаса, как он ушел мыть руки; в голосе Кармен слышался упрек, стук ногой о пол, будто он — мужчина и не выполнил своего обещания — жениться, вынести мусор; по мнению Кармен, есть холодную пищу — грех; а убийство и прелюбодеяние — «ну, это слабости и страсти, кто мы без них — животные». — Укроп, красные бобы, душистый черный горошек и самые лучшие томаты… А мясо, Трэвис! м-м, — она словно пела из Пуччини; и поцеловала в воздухе свои золотые пальцы. Трэвис улыбнулся. На самом деле гуляш он не любил, как и мясной пирог, и омлет с шоколадом, и тортильи с брынзой и оливками, и прочие вещи, про которые Кармен говорила, что они лучше всех и что Трэвис их «очень-очень любит»; Маркус тоже придумывал, что любит Трэвис, — и они с Кармен уже сами в это поверили; Маркус, который как раз только что вошел в дом, весь забрызганный северным ветром, — старый финн, выполняющий обязанности управляющего, камердинера, сторожа и посыльного. Но людям нравятся их придумки — это Трэвис понял и даже научился ценить; он слабоумный, нежный и не умеет размышлять; и только у моря и его отца не было никаких иллюзий по его поводу…

— А мне, Кармен? Я тоже люблю гуляш, — старый Маркус трогательно выматывал себя из шарфа и многочисленных шерстяных платков: очень простуды боялся; больше, чем темноты и смерти. — И чай с медом. — Трэвис содрогнулся.

— За поцелуй, — сказала Кармен; Маркус звонко чмокнул в щечку; они обожали свой мир — уютный и по полочкам; стеклянный дом, море и шахматы. Они все пообедали; потом Трэвис ушел в гостиную, накидал подушек на пол и включил себе мультики — канал для детей, только без звука; слов Трэвис не выносил; это еще хуже чая с медом; и так весь мир — ничего, кроме слов; хорошо, что море описать невозможно. Наступил вечер: в дом он входил полной грудью, как после грозы вдыхают озон, — всеми оттенками; немало художников мечтало об этом доме — один вид; Трэвис с Маркусом сели играть в шахматы; Кармен засобиралась домой.

— Трэвис, ночью будет буря? а то я тюльпаны на балкон выставила, — Трэвис вскинул на неё глаза, оторвался от партии на секунду. Столик был восемнадцатого века: настоящее черное дерево, золотой лак, ножки в виде львов с глазами из мелких рубинов; Янус Сибелиус увидел его в антикварной лавке в Испании; за стеклянными дверями бушевала коррида, а он вспомнил северные глаза своего сына и купил не торгуясь. Шахматы из черного дерева в тон и слоновой кости; Трэвис — черными, Маркус — белыми; порой до утра; Кармен приходила с пакетами, полными еды, готовить завтрак, а они всё еще сидели; бледные от рассвета; и дивилась: «Вот ты — два высших, а в шахматы ни бум-бум, — говорила она мужу, — какой же он идиот? Достоевский твой идиот». Муж не отрицал; истории о Трэвисе превратились в сказание и наказание. Над столиком висела розовая лампа: с улицы казалось — звезда; в комнате — роза, что пахнет морем; а лицо Трэвиса в её свете казалось перламутровым; тонкое и грубое одновременно; будто кто-то начал делать из мрамора и алебастра восхитительные черты и не закончил, умер, накидав только.

— Нет, — коротко ответил он и опять наклонился к шахматам, словно ушел в другую комнату.

— Спокойной ночи, Кармен, — крикнул Маркус, — привет мужу и детишкам!

— У меня внуки уже, — и дверь, впустившая ветер, соленый, будто из рыбной лавки пакет, закрылась за женщиной, не зазвенев; такое уж было стекло — не бьющееся, как молодые сердца.

…Играли Трэвис с Маркусом в этот раз до полуночи. Получив шах и мат, Маркус сказал: «ну всё, харэ, мыть руки и спать» — и посмотрел испуганно на мальчика: не обиделся ли тот; но Трэвис хотел спать — партия была скучной; что-то они всю неделю повторяются, одни и те же шаги, как заколдованные, причем что он, что Маркус; кризис жанра; хотелось полежать в белой, сугробистой постели и послушать, что там — море? Трэвис знал, что однажды придет время выбирать; пока он был не наследником, а гостем; это хорошо; Трэвис был еще не готов — умереть или убить. Маркус вырубил везде свет — а вдруг всё-таки гроза, — запер двери, проверил сигнализацию и тоже лег; но спать ему было страшно: хоть Трэвис и знал погоду наперед, — может, по птицам, может, по цвету моря, — но в шторм Черная скала дрожала, как крепостные ворота под бревнами; и казалось, что дом сейчас тоже обрушится; Маркус постоянно представлял себе апокалипсис и в ужасе брел на кухню пить валерьянку и пустырник; но сейчас он довольно быстро заснул; и ему снилось, как это всё происходит: дом звенел, и сыпалось стекло, и женский голос, молодой и красивый, рвущееся шелковое платье, кричал: «Трэвис! о нет!»; Маркус подскочил в ледяном поту и услышал мужской, очень знакомый голос, орущий сквозь море, как сквозь оркестр тенор свою партию: «Маркус, старый идиот, да проснись же! отопри нам дверь!» Маркус схватил фонарик, всегда лежавший рядом, а халат шерстяной накинуть забыл; собачья преданность; открыл, пытаясь разглядеть сквозь дождь:

— Хозяин, вы приехали? Простите меня, но ни телеграммы… Ничего не сказали, я не ждал…

— Знаю, Маркус, это ты прости меня, — Янус Сибелиус, отряхивая волосы, плечи, руки от соли и воды, вошел в дом, а за ним — кто-то еще, тонкий, четкий, как картонный в театре теней силуэт, в длинном, средневековом совсем плаще. Старик закрыл дверь за их спинами, рев моря затих так внезапно, будто пьяный кто-то уронил проигрыватель с бетховенской симфонией; человек в плаще снял капюшон — Маркус наступил сам себе на ногу: это была девушка, молодая и хорошенькая, как вишневое пирожное.

— Ну, здравствуй, Маркус, — Янус обнял старика, — ты в одной пижаме, простынешь.

Старик поежился, засуетился у рубильника; а сам всё оглядывался и оглядывался, как птенец, — такой чудесной девушки он не видел никогда; просто красивую, это да, — Кармен в молодости; он был влюблен в Кармен до боли в руках, лет десять, верил, надеялся на что-то, как в сериале мексиканском, пока у Кармен не родился первый внук; тогда Маркус понял, что умрет одиноким. И еще жена хозяина, от которой Трэвис, — нельзя её винить в том, что она бросила Трэвиса; ей жить с ним было бы не под силу; да и ему с ней — ненадежно. Она была похожа на мадонну: длинноногая, смуглая как-то не по-человечески — золотая; будто её покрыли краской; манекенщица — не профессия и не призвание. А эта девушка словно ребенок, которого нарядили в честь праздника во всё кисейное и белое, а он забыл и играет в луже, — живая, непридуманная; положила зефирную ладошку на стену, будто проверяет на прочность; и стекло мгновенно, покоряясь, запотело сердечком…

— Да, Маркус, познакомься, это Дагни — моя жена, — свет в прихожей включился, мягкий, зеленоватый, сразу превратив комнату в аквариум; Маркус охнул про себя: «жена»; после истории с рождением Трэвиса — ссора, расставание — не было слышно ни об одной женщине; но виду не подал — будто не знал ничего о любви и золотых рыбках.

— Очень приятно, барышня, — солидно, словно адвокат. Янус засмеялся, снимая перчатки и помогая Дагни с длинным, сверкающим от соли плащом; мантия принцессы, уехавшей из своего королевства на западе — виноград, огненные закаты, осень, полная листьев и костров, — в страну, полную снегов и горячего грога.

— Какая она тебе «барышня», болван? Она теперь мадам; и подай нам чаю в гостиную. А где Трэвис?

«Она знает о Трэвисе?» И вдруг Маркуса скрутило приступом старческого ясновидения; «это к несчастью; и с ним, и с ней — к несчастью, когда они познакомятся». Лучше б желудочные колики.

— Спит, — и тут же отпустило, словно таблетка подействовала.

Янус кивнул и повторил про чай. Прошел молча в гостиную. Дождь лил и лил за стеклами, словно рассказывал длинные истории, одну за другой: одна капля — одна история; честный бартер; шоколад на пиво; «Трэвис, — подумал мужчина; и обернулся на молодую женщину с волосами цвета осенней листвы, — и Дагни». Теперь, если прислушаться, за извечным шумом моря — как зла — можно было различить шелест трав без камней и полет над ними птиц — неведомых, белых, словно сшитых из бархата… Женщина из сказки — королевская дочь…

В год, когда родился Трэвис и ушла Пенелопа, узнав, что сын странный, он получил первую золотую статуэтку — за фильм об убийстве: красивая девушка шла домой, и её настиг человек, веривший, что он — дьявол; и дело расследует девушка-детектив; и при ней — парень-писатель, который пишет криминальный роман и собирает материал; и по ходу действия они влюбляются друг в друга; но ничего себе такого не позволяют; чудесные диалоги, смешные, острые; сплошное удовольствие; пока в конце девушка-детектив не оказывается жертвой маньяка; а маньяком — парень-писатель; такой нуар; и заключительный кадр — дождь ночной улицы, отливающий радугой огней, и красная туфелька с поломанным каблуком; фильм был прекрасен; успех — оглушительным; но Янус перестал верить в счастье. Пенелопа оказалась редкой сукой; а Трэвис рос не таким, как все; а Янус научился всё скрывать и быть одиноким. Он получал награды за каждую, чуть ли не настуканную пальцами по барной стойке мелодию, — и это было странно, как продать душу дьяволу пьяным, а потом думать, что же ты наобещал взамен; сидеть у белого рояля в темноте в дорогой гостинице незнакомого города и не знать, наказан ты — и за что, или, наоборот, благословлен — и на что… Сейчас Янусу было пятьдесят; но выглядел он на ранние тридцать; седые волосы и синие глаза — людям казалось, что он ослепительно красив; и ему порой тоже — в приемном зеркале, полном других гостей; Маркус принес чай, любимый хозяина: зеленый, китайский, с жасмином. Горький; без сахара; кроме как здесь, Янус больше нигде его не пил. «Ты не хочешь есть?» — спросил он у жены.

— Совсем чуть-чуть, — произнесла первые слова в стеклянном доме Дагни. Маркус вытянул из кухни сморщенную шею, чтобы посмотреть, какая она, когда говорит. «Похоже, что в жизнь нашего хозяина внесли лампу…» — и нашел в холодильнике маринованного в имбире и соевом соусе тунца, салат из кальмаров, яиц и домашнего майонеза; хлеб с отрубями, персики; подал всё сразу, на большом хрустальном подносе, в гостиную, где они сидели. Потом пошел набирать ванны; готовить постель; и остановился у комнаты Трэвиса; руки, полные белья. У кровати мальчика всегда горел ночник; не электрическая, а на батарейках — на случай бури, когда отрубают свет, — такая же нежно-розовая, как в гостиной, как южный цветок, лампа; не то чтобы Трэвис боялся темноты — вскрикнул однажды в пять лет: море как раз назвало его своим повелителем и раскрыло дно, как шкафы; а Маркус решил, что это кошмары; Кармен принесла лампу. Старик стоял и смотрел на мальчика: так смотрят на любимых; что-то с ним теперь будет; у Януса наверняка появятся дети; потом обернулся продолжать обязанности и ткнулся в грудь Янусу.

— Спит? — негромко, так пробовал белый рояль в чужом городе в незнакомой комнате — пара клавиш, — настроен ли… Маркус знал: сейчас Янус войдет, стараясь не шуметь; сядет у кровати, за лампой, в тени; и будет смотреть на Трэвиса час-два; словно на Джоконду какую. «И чего он там выглядывает?» — повторял он из года в год Кармен; а та пекла какой-нибудь торт и не слушала; но в этот раз Янус обернулся и позвал: «Дагни…» Она вошла. И Маркус ощутил дикий ужас: незнакомка так просто вошла в святая святых — чужую комнату со спящим там человеком; «Она же чужая; незнакомая; испугает; сломает»; и застыдился своего чувства власти над Трэвисом; она вошла тихо-тихо, Маркус так не умел; будто вплыл запах цветов; и старик увидел чудо…

Трэвису снился корабль, большой пассажирский лайнер, тонувший в нескольких километрах отсюда, — завалил его не шторм, а человеческая халатность. Маяки рыскали по морю, пугая верхних рыб; но не доставали до катастрофы буквально пары метров; а корабль тонул, и море спрашивало Трэвиса, кого пожалеем. Трэвис колебался — ему было жалко многих; наконец остановился на молодой женщине с грудным ребенком; ребенок был незаконный, а девочка — католичкой; но глаза у неё были серые, как туман, и такие беззащитные, что хотелось приютить, простить и дать бульона. И когда он начал придумывать и искать средство для спасения — что-нибудь — дверь из резного дерева, как в «Титанике», перевернутую шлюпку, — как почувствовал, что ничего не видит, просыпается, необратимо, будто его кто-то тянет за руку. «Я вернусь!» — море плеснуло в лицо пеной, черной от придуманных вместе смертей, и погнало на единственную оставшуюся целой белую шлюпку девятый вал; «Я сказал, спаси её!» — прокричал мальчик и вылетел из сна; словно выплюнутый; и открыл глаза, и увидел над собой чужие — тоже серые; но по-другому, как бывает разным небо. В этих глазах Трэвис увидел незнакомый город; ничего не знающий о море; полный церквей и розовых, как его лампы, цветов на алтарях; в нём шел снег, похожий на бриллианты в свете старинных ажурных фонарей; и под ним танцевал другой мальчик, раскинув руки, ловя снежинки так восторженно, будто это и вправду были бриллианты…

— Кто ты? — спросил Трэвис.

— Я — твоя мама, — ответила женщина.

— У меня нет мамы, — сказал Трэвис; они смотрели друг на друга — будто силой мерялись; а потом он сел на постели и увидел, какая она вся — незнакомая; в черном длинном платье из мягкой ткани; сидит на стульчике у края кровати; волосы цвета темного золота струятся по спине, как у святых на больших картинах; и такая она вся красивая; юная; нежная; а кожа у неё — как бархат. Белый-белый бархат…

Оказывается, есть что-то красивее — моря… и это неправильно, нескладно, будто не выходит партия в шахматы; будто фигурки из слоновой кости и черного дерева вдруг ожили и убегают с поля с оскорбительными выкриками, не желая сражаться и умирать; и Трэвис остается один, а на другом конце поля их двое — розовая лампа и эта девушка. Неравенство. Она сильнее. «Это Дагни, Трэвис», — произносит Янус; его голос слышится издалека, будто он в тумане. Девушка смотрит на мальчика и улыбается. Он нравится Дагни. Правда, она не ожидала, что он такой взрослый; Янус говорил о нем, как о совсем маленьком; да и здесь все относятся к нему как к ребенку. Пижама в розовые медвежонки; волосы густые и темные, завитками на щеки, возле ушей, у шеи, только челка прямая, слипшаяся; темные ото сна глаза; и печальные, будто он видит за её спиной призраки любимых поэтов; и даже уже намеки на легкую небритость; аккуратную, настоящую, не клочками, как у подростков обычно. Маленький шрамик над верхней губой. Бежал по пляжу маленьким и упал, камень или раковина огромная, он не заплакал, не вскрикнул даже, была уверена она, просто вытер кровь рукавом. Некрасивый, но нежный, стремительный и крупный; принц-рыбак. Дагни наклонилась и поцеловала его в лоб, чистый, высокий, маркоаврелевский.

— Да, я — Дагни. И теперь я всегда рядом, мой чудесный мальчик… Извини, что разбудили. Это я захотела с тобой познакомиться, не дожила бы до утра. Закрывай глаза, — Трэвис послушно закрыл, — спокойной ночи, Трэвис, — и еще раз поцеловала его в лоб; теплый, как нагретый камень, и его имя было для неё как шоколад, такое желанное и тайное, — хотелось слизнуть; и они вышли с Янусом; на цыпочках; закрыли стеклянную дверь, как шелковую. Трэвис заснул, Маркус заперся в своей комнатке и переживал падение режима; а они, как молодые, сидели в гостиной и ели; с хрустального подноса; «Тысяча и одна ночь».

— Вкуснятина, — Дагни мастерит из всего салат, Янус улыбается всему, что она делает, — такой влюбленный; да и чудо свершилось: Трэвис сказал ей за минуту больше слов, чем ему за всю их с вместе — отца-сына — жизнь.

— Ты ему понравилась.

— Он мне тоже. Только он ведь совсем большой.

— Да ну, он совсем мальчишка… ему семнадцать…

— А мне девятнадцать.

— Ну, ты — вампир, тебе внутри сто лет…

Они целуются — долго-долго; море успевает успокоиться и рассказать Трэвису пару самых захватывающих агоний; потом выплывает луна — и мир кажется сшитым из белой ткани.

— А как вы с ним проводите время? — они уже лежат на диване, полном подушек, алых, малиновых, вишневых; словно оттенки человеческих губ.

— Гуляем по пляжу; он снимает ботинки и идет, молчит, словно слушает волны; а я смотрю на него украдкой. Ты заметила — он словно и красив, и некрасив одновременно? Так звучит порой несочиненная музыка; вечерами я смотрю на него прямо; когда он спит; как мы сегодня; Кармен и Маркус сплетничают на кухне, обсуждая почему, — мол, в отцовстве сомневаюсь; а я ищу эту несочиненную музыку…

— Долго ты здесь живешь?

— Дня три; не выдерживаю тишины…

— Разве здесь тишина? прислушайся — море… — Дагни встала, платье прошелестело по ковру; этот звук Янус услышал, а море — нет; море молчало для композитора; Дагни погасила свет. И в дом вошли небо и море — серые, серебряные, сверкающие, как драгоценное одеяние из парчи; такая красота вошла в дом, что сердце у девушки замерло. «О, Янус…» «Что?» шепотом: «Давай останемся здесь жить…»

— Так, значит, они здесь надолго? — спросил Маркус; Кармен печет лимонный вафельный торт; белый кухонный стол, столешница мраморная в форме огромного сердца — Янус привез десять лет назад с выставки авангардистской мебели из Нидерландов; стол завален цедрой, в мерных стаканчиках из цветного стекла сахарная пудра, сахар, мука, ванилин; горячий запах масла; Маркус сидит на самой тривиальной табуретке из сосны, на трех ножках, «Икея», насупленный, сгорбленный; похож на чучело хищной птицы, запыленное, из зоологического музея; в плохом настроении, как нынче с утра, сразу видно всю его жизнь, как на кушетке психоаналитика: мечта о страстной женщине, несостоявшееся отцовство, северное море.

— Ты просто ревнуешь, — отвечает Кармен; руки у неё по локоть в муке. Ей не до мучений Маркуса; в конце концов, он постоянно недоволен, когда приезжает Янус, отбирает у него Трэвиса; вечная трагедия — считает себя настоящим отцом; а Кармен, например, счастлива: Янус мужчина хоть куда, дарит ей подарки и конфеты обязательные каждый вечер её детворе; и даже сейчас — «с женой»; непривычно на язык, как щепоть лимонной кислоты, — не забывает коробку — трюфеля в шоколадной крошке или со сладким коньяком внутри. Да и давно пора — сколько можно мотаться по свету со случайностями; пусть и славу, и богатство наживать; дом есть дом. Пусть и на краю света, Черной скалы, и из стекла; уже три недели Янус и Дагни живут в стеклянном доме; правда, почти каждый вечер уезжают в город — светские люди — на приемы, в рестораны, театр… Нет, что до Кармен — она в восторге; такие платья у этой Дагни; она актриса, ну, бывшая; театральная, а не какое-то там вам варьете; снялась в эпизодической роли у дяди в фильме — все остальные актеры знаменитые; и вот главный герой, преследуемый полицией, забегает в маленькое кафе, хватает хорошенькую официантку — и пять минут фильма головка Дагни крупным планом на его плече с пистолетом у виска; сережки из жемчуга, огромные серые глаза; рецензентов рвало восторженными прилагательными. На приеме в честь премьеры они и встретились — Янус написал музыку к фильму; а она была в белом бархатном платье — декольте, конечно, но не больше, чем нужно; никаких украшений, блесток — ничего, только белый бархат и Дагни внутри; и Янус влюбился; ну а Дагни решила, что он просто идеал мужчины, — это она сама всё Кармен рассказывала; всё из первых уст; и платье Кармен видела — какое богатство; какая красота; как белые ночи. А Маркус своим нытьем только навевает плохую погоду; приближается зима, ветер, как выйдешь из-за скалы на пляж, словно бандиты режут — по лицу, рукам, ух, бррр; но каждое утро они втроем — Янус, Дагни и Трэвис — идут гулять — по пляжу, по всей длине; вдоль старой набережной; говорят, из неё камни уже падают; администрации, конечно, наплевать, пока не зашибет кого-нибудь… Берут с собой фотоаппарат, плед, ветчину, сыр, шоколад, кофе в термосе, хлеб белый и варенье из морошки — Дагни его обожает, и Янус покупает где-то в городе; маленькие баночки, крышка тоже стеклянная, и написано золотом не по-нашему. Ну да ладно. Погода плохая. Море всё время серое, словно сердится, — с Маркусом в один цвет.

— Что я, женщина, что ли, — бурчит себе. Конечно, раньше он всё с Трэвисом; а теперь даже в шахматы с ним Янус играет — и хорошо; проигрывает Трэвис постоянно, вскидывает глаза свои необыкновенные — теперь тоже всё время серые; словно серебристые порой; лунные; и черные ресницы вокруг как кружева; и кажется под розовой лампой почти красавцем; снова опускает вниз, к доске; запоминает партию, как рисунок на песке, и крупными пальцами составляет фигуры заново. Наполеон и его маленькая игра…

— Конечно, ревнуешь, — и есть теперь, для кого готовить. Трэвис молчит всегда, ест всё, что дадут, не замечает ни перца, ни соли, ни сахара; Маркус всегда хвалит, и это скучно; а Янус и Дагни избалованные, забеганные по ресторанам, — правда, для Кармен это что сироты; и вот когда они хвалят, понимаешь, что действительно что-то умеешь; по утрам Дагни приходит на кухню — в белом пеньюаре: атлас, мягкий-мягкий, а не тот, что на подклады зимних пальто покупают, а вместо кружева серебряная вышивка по краю — две сплетенные розочки и птицы с огромными глазами; садится на край белого стула и кажется призраком из «Лючии де Ламмермур», если б не гренок в одной руке и кофе в другой. «Простая», — повторяет мужу Кармен по вечерам, а тот недоволен: слишком много героев в этом стеклянном доме, он не успевает запоминать; «та была похожа на мадонну, а эта — простая, как ангел».

Ангел…

Кто-то в доме из стекла на Черной скале думал так же.

«Она ангел, — думал Трэвис и объяснял морю, почему так редко с ним бывает наедине: — Меня не отпускают» «Уйди сам. Ты же мой повелитель, зачем тебе кого-то слушаться?» «Но ведь он же мой отец» «А кто тебе она?» Трэвис вздыхал: «Я не знаю. Но она так прекрасна» «Знаешь, сколько красавиц мы с тобой утопили, что за сантименты?» «Но ведь она живая…» «Стоит тебе только захотеть, и она труп» «Нет, не хочу» «А чего ты хочешь?! В этом-то всё и дело… Ты ничего не хочешь; хочешь вздыхать рядом с ней, смотреть в её серые глаза; и играть с ним в шахматы. Да что с тобой, когда ты успел стать человеком?! Ты совсем забыл обо мне!» — и кидало к его ногам пену серебряными монетами…

Три недели в стеклянном доме… Слишком долго, думал про себя Янус; свет словно лишал его сил; пусть пасмурный всё время; серый, серебристый, молочный по утрам, точно кисель, — он словно видел пальцы тумана, тянущиеся из моря по стеклу, закрывал глаза, считал до десяти по-фински — его научил Маркус, — открывал и видел медленно раскрывающееся, словно бледная роза, утро… Но однажды он, стоя на террасе — перила из черного металла, хрупкие, но прочные, как всё вокруг, как любовь Дагни, — услышал музыку — тихую-претихую мелодию, словно пел кто-то сквозь стиснутые зубы. Он напел её Дагни за обедом; «мне кажется, я слышал её раз сто; но очень давно — может, в детстве; может, это Моцарт? похоже на его «Колыбельную», да? или Битлз?» — и засмеялся, такой нелепой ему казалась ситуация: надо же, никак не вспомнить чье… Но Дагни никогда мелодии не слышала; тогда Янус подобрал на рояле — его привезли из Италии; красное дерево, подсвечники из золота; девятнадцатый век; сразу, как только построили дом; в прошлые приезды, напоминающие дождь, Янус наигрывал на нём свои песни из фильмов — но ничего нового; Дагни сидела на диване, вышивала, в белом свитере и брюках из мягкой шерсти — серого, как тающий снег, оттенка; ноги маленькие, босые, ноготки накрашены розовым, незаметным; подняла светлую голову и испуганно прошептала: «Боже, как красиво, Янус, — и всё еще шепотом, словно знала, что море наблюдает за ними, — как в ту ночь, помнишь? серебряную и белую…» — когда они только-только приехали; и казалось, будут счастливы…

Янус заволновался. Он всегда искал мелодию — но не все, а одну-единственную; с которой можно получить не славу, а бессмертие; пусть даже это и есть условие потери души, мгновенная смерть. «Я слышу её, — говорил он Дагни, — вот здесь скрипки, тихо так, будто крадутся; а потом нарастают — и взрыв, что-то страшное случилось, страшное и прекрасное, и люди плачут…»

— Ты циник. Тоже для кино?

— Не знаю.

— А ты как хочешь?

— Хочу услышать её наяву, потрогать руками… — и глаза его синие так сверкали, что внутри у неё всё сжималось, будто она уже сидела в кинотеатре и скоро будет то самое место, когда люди плачут.

— Для этого нужно уехать, да?

Янус опускал голову. Он знал, что Дагни безумно нравится стеклянный дом; дом из песка и тумана; но он его ненавидел; а Трэвис стоял за стеклом и слушал. Лицо его напоминало первый снег, выпавший ночью, — никаких следов…

— Где Трэвис? — спросил Янус Маркуса; они просидели с Дагни у тарелок полчаса, а Трэвис так и не явился ужинать. Янус заглянул в комнату Трэвиса, полную розовых вещей; постель была смята, как будто на ней лежали, задрав к небу ноги и читая безмятежно любимую книжку; но Трэвис не умеет читать.

— На море, наверное, гуляет по пляжу, — Маркус смотрел в сторону; на тень Януса.

— Поздно уже, — Дагни посмотрела на часы; серебряный браслет, серебристое платье, белая рука на косяке двери, хмурится; мамаша…

— Трэвис всегда знает, какая будет погода, он с морем запанибрата — чего ему бояться, — Маркусу даже нравится предчувствие ссоры.

— Запани… как вы сказали? — и Дагни смеется, будто жемчужное ожерелье рассыпают; предчувствие уходит, и тут возникает будто ниоткуда Трэвис, молча, — он всегда молчит, но его молчание чувствуется; лучше, чем слова умеющих хорошо говорить; волосы у него мокрые и блестят от соли; пальто тоже мокрое, будто он стоял в море по колено и о чем-то просил. Все начинают суетиться, хлопотать, сдирать с мальчика одежду, тащат сухую; Янус надевает сыну белые шерстяные носки, Дагни держит толстую керамическую чашку с раскаленным чаем; лимон, мед, малина — всё; Маркус гладит пижаму. Потом Трэвис сидит у телевизора и смотрит мультики…

— Я не могу, — говорит ночью взрослый мужчина с синими глазами; девушка тоже не спит; слушает его дыхание; а он — её; будто прячутся; потом Янус садится на постели и включает ночник — цвета желтого чая, бахрома золотая.

— Я не могу, — повторяет Янус, — какой в этом смысл? Он всё равно не разговаривает с нами; ни с кем не разговаривает. Только смотрит иногда на тебя, словно видит; но этого мало… А я хочу неба, синего неба, Дагни, милая, пойми, прости; я не могу жить здесь; я построил этот дом не для себя, а для него — брошенного сына; он молчит всегда и смотрит на море; врачи сказали: «слабоумный»; да какой же он слабоумный? в шахматы играет, одевается сам, ест — тоже; я думаю, он просто злодей; просто скрывает что-то, что нам не дано; может, он подменный — эльф там или инопланетянин; однажды за ним прилетят и унесут; может, тогда он скажет что-нибудь, прокричит, пойдет бриллиантовый снег… Не смейся надо мной; я боюсь своего сына. Я рассказал тебе, что у меня есть такой сын; что он живет на краю земли в этом странном доме; ему нравится море; он родился над ним, в самолете; и в роддоме над кроваткой висела картинка — копия Айвазовского; тоже ночь — как та, что ты любишь вспоминать; полная белого бархата и серебра; и он не плакал — всё время смотрел на неё, и глаза его были полны мрака; когда он спит, я наклоняюсь над ним и пытаюсь угадать — что в нём? о чём его лицо?..

Он молчал и сидел растерянно, замотавшись в одеяло, будто заболел; Дагни закрыла глаза, сжала зубы, потом повернулась и улыбнулась, и обняла; ей было так жаль его; какой он одинокий в своем мире, не пускает её; что там? Гостиничный номер с белым роялем…

— Я хочу написать эту музыку, — наконец говорит он сокровенное желание; будто она не знала; и девушка-возлюб-ленная обнимает и говорит: «всё будет хорошо; мы уедем, хочешь? конечно, уедем»; прижимает голову к груди; и так они сидят ночь при свете желтого ночника: он — слушая себя, она — его…

«Какая странная она, эта музыка, ни на что не похожа; будто твои волны; будто сотни страдающих душ», — говорит назавтра утром морю Янус; старый композитор; «отличная, — отвечает море, — что тебе еще нужно? только убирайся побыстрее отсюда»…

Янус в городе, покупает билеты; до большого города на другом конце земли, где сейчас весна; и всюду тысячи сладко пахнущих роз; и даже варенье из лепестков на рынке можно купить. У Кармен там родственники, она просит передать письмо. Дагни складывает платья; обычные в чемодан; нарядные на постель: серебряное, из парчи, легкой, хрупкой, как паутина в росе, вырез на спине; шелковое, синее, яркое, такой абсолютный цвет, будто смотришь на мир сквозь цветное стеклышко — от синей бутылки желаний Брэдбери, к нему сапфировый набор — свадебный подарок Януса — серьги и колье; черное платье с отделкой из куницы — вокруг открытых плеч; красное-красное, как сердце, огонь и рубин, двойное — снизу блестящее плотное, сверху шифон; золотистое, словно желтая роза, со шлейфом и специальным для шуршания приспособлением внутри складок: «называется фру-фру», — хохочет Дагни; и самое красивое — из белого бархата; рядом стоит Кармен.

— Вот это… — говорит Кармен, указывая на белое.

— Кармен, я еще не спросила. Какое самое красивое?

— Вот это, — повторяет Кармен.

— А я думала, вы страстная женщина, думала, вам понравится красное.

— Самое красивое то, что напоминает самое красивое.

— Да вы и вправду цыганка, славная цыганка, — говорит медленно Дагни и складывает платью длинные рукава крестом на груди — не хочу с вами разговаривать, говорит платье. — Иногда мне кажется, что я в нём — Жанна д’Арк, — но это глупости; она носила доспехи… а не платья… первая суфражистка…

— Вы грустите, — понимает Кармен, — вам уезжать не хочется?

— Не хочется, Кармен.

— Странная вы девушка, госпожа Дагни.

— Почему, Кармен? Мечтаю стать Жанной д’Арк? Умереть за право носить штаны… или доспехи…

— Это странное место; здесь мало кому нравится.

— Почему? Дом словно из сказки; и такой вид на море…

— Море здесь недоброе. Не для любви.

Дагни перебирает складки платья; словно ищет ниточки; кусает губы; хватит ныть, хватит, грустить, хандрить, меланхолить; озаряется.

— Кармен, я придумала. Мы грустим; потому надо совершить необычайное — искупаться в холодной воде, прыгнуть с крыши; покончить с этим; мы с вами приготовим прощальный ужин. Вспомните всё, что знаете самое острое и сладкое; а еще — есть в этом доме свечи? Витые такие, желтые или розовые; не лампы, Кармен, — свечи, ароматические? О, Кармен, пусть этот вечер будет сама нежность; пусть будет что-то лучше моря…

Когда Янус приехал домой — поздно вечером, на большой черной машине, — оставил её внизу, на берегу; всё равно к Черной скале никто не ходил; говорили, что там живет сумасшедший или того хуже — его призрак; радио всю дорогу бормотало о плохой погоде: «сидите дома, будет шторм»; ветер рванул плащ, будто сам мерз; «отдай, отдай» — ледяными пальцами; и в лицо пахнуло сыростью, такой глубокой, будто где-то рядом была Мариинская впадина, шла ко дну Атлантида; Янус вытер лицо носовым платком от соленых капель. Но окатило снова, и понял, что бесполезно; зима; набрал из багажника пакетов с покупками — всякие мелочи, нужные женщинам, изящным во вкусе и тонким в талии; и цветы — хорошо, что завернул в целлофан. Потом начались ступеньки; слизистые; просто лестница в Мордор; потом он поднял глаза и увидел, что в доме темно, словно никто его не ждет. И стало Янусу страшно-престрашно; он вглядывался наверх, на дом из стекла, хотя смотреть надо было под ноги — там только что миноги за ноги не кусали; и увидел наконец, сердце чуть не лопнуло от радости, что свет есть — слабый-слабый, мерцающий, словно не в дом, где люди живут с душой и красивыми вещами; а море светится изнутри от разноцветных рыб и существ…

— Дагни? — с облегчением закрыл дверь, отрезал себя от этой вечной сырости. От него самого тянуло водой — будто спасал кого-то, а тот всё равно утонул. Но никто не отвечал. Янус сложил покупки в угол, на темный стеклянный столик с черной икебаной под зеркалом; их было около десяти здесь — зеркал; тонких, прозрачных, словно не из серебра и стекла, а воды — текучей и стоячей; у каждого своя история; они отражались друг в друге, создавая огромный сказочный коридор; стеклянную залу без вида на море — а только вошедший и потерявшийся человек.

— Дагни? — снова повторил Янус и, не раздеваясь, в плаще и перчатках, двинулся по дому. Дом слегка звенел, словно море в эту пасмурную ночь решило расшатать Черную скалу, вырвать, как зуб; соленая вода разбивалась о стены и стекала медленно-медленно, будто хотела получше рассмотреть, что внутри.

— Дагни? — в третий раз повторил Янус и, наконец, увидел её — в гостиной был накрыт стол: белая скатерть до пола, цветы по складкам; мерцает, подмигивает хрусталь; цветы и на столе; серебро и фарфор; запахи ему напомнили юность, когда он учился в консерватории в огромном городе, тоже на берегу моря, только желтого, южного; и рядом с его домом, в подвале старинного кирпичного дома, находилось китайское кафе; с самого утра там начинали готовить соус для мяса — кисло-сладкий, из овощей, сои и сахара; он просыпался, слышал этот запах и мечтал о том, как станет богатым и всевластным; он вспомнил мечты и голод…

— Дагни, — она сидела за столом, к нему спиной, и пила по глоточку из узкого, как её рука, бокала желтое, как южное море, шампанское; волосы цвета осенней листвы текли по спине, в темноту, будто ей не было ни конца, ни начала — фея лесов; на голос она медленно обернулась — и он не узнал её, в белом платье; Ледяную деву.

— Янус, — сказала она, дождалась, пока он её узнает, и совсем нежно: — Здравствуй, милый, как тебе наш сюрприз? прощальный ужин при свечах…

Но Янус не узнавал её. Девушка стала выше, и этот белый бархат; ни блеска, ни прозрачности, ни луны; на волосах жемчужная сетка. Он стоял и смотрел, не моргая и не шевелясь, и теперь Дагни стало страшно-престрашно.

— Янус, — повторила она и дотронулась до него, зашелестел рукав, средневековый, спадающий до пола, — Янус, это я, твоя Дагни…

— О боже, — мужчина очнулся и провел по лицу мокрой и соленой перчаткой, — прости меня, Дагни; просто я не узнал тебя, как какой-нибудь шекспировский герой — свою жену, о боже… Что это за платье?

— Ты… ты не узнал? — Дагни растерялась. — Это то, из белого бархата; ты еще говорил, что его нужно надевать в темные ночи, как эта… Я была в нём, когда мы встретились…

Янус понял, что ведет себя просто ужасно; пробормотал: «я сейчас» — и умчался в прихожую за цветами. В прихожей же по-прежнему было тихо и темно, целлофан запотел; цветы поникли; «черт», — расстроился Янус, но Дагни они понравились.

— О, Янус, розы, — красные, как сердце, рубин и огонь; все оттенки красного; в наступившей за стеклом зиме; и поставила в одну из белых ваз на столе. Янус переоделся в темной комнате, не зажигая света, по привычке, по памяти, сто раз перед концертом: фрак и красная бабочка; взял Дагни за тонкие пальцы и подвел к столу…

«Это был такой красивый ужин — не просто при свечах, а при самой луне; да куда тебе понять», — говорил тысячу часов спустя Янус своему двоюродному брату, Гансу Сибелиусу; старше его на двенадцать лет и адвокат; в черном костюме, рубашке и ботинках. Гробовщик, а не защитник обиженных; и только глаза необыкновенно светлые, топазовые; он помогал рассказывать, выслушивать, забывать и прятать истории от журналистов многим знаменитостям; грязная работа, Кристофер Мур просто. Ганс усмехнулся; романтики он был лишен — такой, в духе «Ромео и Джульетты», «Влюбленного Шекспира»; умереть за женщину — это ничего не стоит; осмысленнее подарить ей дорогое жемчужное ожерелье. Тысячу часов спустя — огромный корабль — белый лайнер «Моргиана»; его построили в Гель-Грине, это его первый рейс; Янус больше никогда не сможет вернуться в Гель-Грин; это место проклято; «Моргиана» идет в тот самый южный город юности Януса, где уже растут розы и пахнет повсюду восточной кухней. Ганс и его жена, прима Ла Скалы, бархатное, как выдержанный коньяк, меццо-сопрано Изабелла, составили им компанию. Изабеллу пригласили на благотворительный вечер — «Золушка» Россини — в театре южного города; и Янус во время первого ужина согласился написать для неё, и только для неё, арию о ночи; да и с Дагни они, кажется, подружились — как по-разному красивые женщины, по-разному одевающиеся и думающие; но обе неглупые и тонко чувствующие окружающих.

— Значит, вы сидели, ели севиш с томатами и кориандром, зеленый рис и запивали всё шампанским; а что потом?.. — блокнот на коленях у Ганса — он чиркает по привычке подробности; скорописью; посторонним не понять; «Моргиана» гудит, и ночь взлетает, словно птица напуганная; скоро еще один порт…

«Можно я сыграю тебе?» — спросил Янус у Дагни; и та улыбнулась, будто музыка и разговоры не надоели ей на всю оставшуюся жизнь. Янус сел за рояль; сочиненная здесь мелодия походила на шифоновую косынку, которой машет девушка, провожая парня в далекий северный край — находить удобные для кораблей бухты, рыть золото и мрамор в серую прожилку; ждать его тысячу лет и не стареть, а потом снимут фильм и поставят балет. «Красиво», — сказала Дагни, и музыка таяла в их телах, как мороженое; а потом раздался шорох: они обернулись и увидели Трэвиса, глаза у него были черными, как ураган.

— Я спросил, почему он не спит; он молчал и смотрел на Дагни; так же, как я, не узнавая в этом белом платье… А потом протянул руку и сказал: «пойдем со мной»…

— Что, Трэвис? — Дагни испуганно посмотрела на Януса; но тот тоже ничего не понимал. Словно все переоделись в эту ночь — Трэвис был не в пижаме, как полагалось, а в пальто, длинном своём, сером, старом, и с шарфом в красную клетку, ярким, как губная помада, до самого пола. Огромные коричневые ботинки он держал в руках, как подравшихся щенков за шкирку, и смотрел на Дагни огромными глазами. И повторил:

— Пойдем, Дагни…

Он слушал голос сына — низкий, хриплый, будто надсаженный табаком, и вдруг, словно ударили в грудь, понял, откуда мелодия, — это было лицо Трэвиса, рассматриваемое им долгими ночами; когда за стеклами шумело море и раскачивало дом; вдруг Янус понял, почему всегда плохая погода, когда он приезжает и живет здесь, в стеклянном доме.

— Дагни, — сказал он негромко и твердо и привстал со стульчика у рояля, — Дагни, только не бери его за руку…

Но Дагни смотрела на Трэвиса, как на Деву Марию, как на чудо, с восторгом; белое платье её сияло при свечах так, будто она светится изнутри, взлетит сейчас.

— А куда, Трэвис? — вдруг произнесла она, пропела. Трэвис услышал ответ и шагнул ближе. Янус вскрикнул:

— Нет, Дагни! Не говори с ним!

Но Трэвис обхватил Дагни, высокую белую женщину, словно собственность — статую, моё, купил, украл, уношу. Януса ударила не ревность, а отчаяние.

— Дагни! Дагни! — закричал он, словно бежал по зеркальному коридору и искал, не мог найти; свечи вдруг все погасли, ветер пронесся, ледяной и соленый, роняя цветы и салфетки; «откуда он?» — подумал Янус; стул под ним упал, и он пытался найти в темноте жену и сына; как вдруг дом зашатался, и в стекло ударила волна, и побежали трещины. Янус услышал, как Дагни тоже закричала; «не бойся, Дагни, оно не бьется»; и в ответ стекло зазвенело под еще одним ударом и рассыпалось с грохотом падающих камней. В дом хлынуло море. Черное и холодное, размахнулось и дало пощечину. «Но как же так…» — Янус почувствовал, что одежда промокла; ковер поплыл; он начал звать Маркуса, не зная, что Дагни отпустила того на ночь. Вода всё хлестала и хлестала через разбитую стену; Янус не мог понять, уворачиваясь от брызг, как волны поднимаются на такую высоту; потом нашел свет; он не включался; телефон тоже не работал.

— О боже, — простонал Янус; стоя по колено в ледяной воде; и дом рушился на его глазах. И снова закричал сквозь шум: — Дагни! Трэвис!..

Они исчезли, словно их унесло водой.

Янус зарыдал. О, как было страшно; стоять по колено в воде, бурлящей и черной, сверкающей, словно в ней утонула тысяча звезд; и не слышать собственного голоса. Потом он содрал мокрый фрак, раскисшую бабочку, бросил их, погибшее; и пошел бродить по дому. Вещи крутились в воде, как игрушки; мир рушился. Он толкнул дверь в комнату Маркуса; кровать была заправлена идеально; но с тумбочки уже сбило вещи, и было непонятно, чем он живет. Янус ползал и ползал, вымок и ослеп, но нашел фонарик; и вот он работал, старый, надежный, как сам Маркус. Белый луч прошил темноту, словно меч джедая; Янус отправился на поиски…

Лесенка еще держалась. Янус цеплялся за неё, словно за идеалы; пригибался, когда скалу накрывало волной; перила дрожали и скрипели, как струны; а за спиной одно за другим лопались стёкла. Но Янус даже не оглядывался на стеклянный мир; ему важны были живые.

— Дагни! — кричал он сквозь море, как оркестр. — Трэвис!

Голос его рвался, как изношенные паруса. От соли тошнило, голова кружилась. «Ну же, — услышал он голос сильнее своего, — давай, сдавайся. Кто ты такой против меня? Жалкий композиторишка…»

— Дагни! Трэвис!

«Не найдешь, не найдешь. Они уже умерли, они уже рассматривают моё дно… Хочешь? Там жемчуга; ты таких и не видывал в своих ювелирных…»

— Дагни! Трэвис!

«Дагни-Трэвис, Трэвис-Дагни, — передразнивал голос, — славно; а может, они любовники? не задумывался никогда?..»

— Дагни…

И когда он приготовился умирать, сел, обессиленный солью, на песок, днем такой белый, такой нежный, словно домашний пломбир; и снова повторил бессмысленно: «Дагни»; словно «ботинки» или «сахар», повторенное множество раз; вдруг услышал: «Помогите, помогите!» — и секунду спустя: «Он уносит меня!..» Янус вскочил:

— Дагни!

Вспомнил, что это имя любимой; и увидел сквозь молнию в бешеном прибое Дагни и Трэвиса. Трэвис тащил Дагни в глубь моря; море крутилось вокруг них, будто смесь для супа в блендере; а Дагни вырывалась и звала на помощь. «Он хочет убить её; умереть сам и забрать её с собой», — будто разгадал сюжет; Янус бросился в воду. О, какая холодная и как рычит! заступается за своего повелителя. «Оставь их, — зашипело в голове, — пусть делает что хочет. Она ему нравится; пусть умрет».

— Нет! Дагни! Дагни! — и он пробежал по волне; от холода раскаленной; схватил Трэвиса за волосы; тот вскрикнул и обернулся, ослабил хватку.

— Янус, — прошептала Дагни и протянула руки, словно звала с собой на корабль; но Янус закричал грубо:

— Беги, я сказал, немедленно, слышишь!

И тут Трэвис ударил его в лицо — кулаком тяжелым, как якорь. Янус упал в воду, кровь потекла по губам, и защипало нестерпимо.

— Что ты делаешь, идиот, я твой отец!

Трэвис наклонился над Янусом, и Янус услышал его голос, слова, впервые для него:

— Не ты мой отец… Мне имя море… — и раскинул руки широко, и за его спиной поднялся огромный вал сверкающей воды. Янус попятился, пополз по песку.

— Трэвис, беги…

А вал поднимался всё выше и выше, и казалось, над Трэвисом зависла целая башня. Трэвис поднял руки, и башня стояла в воздухе; вокруг грохотало и билось, а внутри башни стояла тишина; вода засияла изнутри; и осветила Трэвиса; и Янус увидел его — своего сына — истинным и красивым, как бога; и глаза его — цвета воды; а потом Трэвис опустил руки — и вал обрушился на Януса…

— Но ты остался жив, — заметил точно, как хирург, Ганс.

— Да, — растерянно, словно потерял очки, прошептал Янус. Он и постарел, и помолодел от рассказа — и всё лет на тридцать; в разницу с Дагни.

— А зачем Трэвису нужна была Дагни?..

— Трэвис, зачем я тебе? — шептала Дагни; ясное небо в её словах; Трэвис несет её на руках; сильный, юный; и Дагни порой забывает — своё имя; историю города, в котором родилась; от него пахнет солью и потом; и зелеными яблоками; свежестью; и губы его, так близко, тонкие, бледные, белые цветы. — Трэвис…

Он же несет её и молчит; только дышит часто; не останавливается; а девушка слышит, как ревет море, — всё ближе и ближе. Ей холодно в платье из белого бархата.

— Трэвис, тебе тяжело, оно намокло…

Он опускает её на ноги на пляже; Дагни помнит его — днем — белый, словно жемчуг, песок; она не может от страха встать и сидит на нём, мелком и холодном. Трэвис садится рядом.

— Зачем я тебе, Трэвис, милый, скажи…

Трэвис смотрит на море; оно черное-черное; и только в глубине светится, словно там кто-то живет — зажег свечу и сидит ужинает; Дагни старается быть веселой и нежной; но как же страшно: Трэвис сидит спиной и молчит, ветер треплет шарф в красную клетку.

— Трэвис, скажи, — и тянется к нему рукой; кладет на плечо, мокрое и со слоем соли, как камень. Она думала, он вздрогнет, повернется, покраснеет, признается в любви; он разумен, знает Дагни; но Трэвис молчит, словно не слышит, и только незнакомый голос, сильный и страстный, шепчет в Дагни, словно призрак: «Ты думаешь, ты ему нравишься? Как бы не так: понравилась — отпустил бы; мне ли его не знать… Он убить тебя хочет; с собой ко мне взять. А ты хочешь — умирать? быть его невестой на дне моём; смотреть на смерти и жемчуг; девушка в белом бархате…»

— Трэвис, — она поворачивает его к себе и вдруг видит глаза, серые, как свои, черными — с тем же сияньем в глубине; понимает и ползет по песку назад. Трэвис бормочет:

— Я не знаю… Но у неё кожа как бархат… белый бархат… такого нет в море…

И волны обрушиваются на них двоих. «Трэвис! — кричит она, — мы утонем!» — и вдруг губы, руки Трэвиса рядом; и он совсем не мальчик; он знает, чего стоит любовь… жемчугов или жизни… Этого Дагни никогда не расскажет Янусу — он страдает и так; не спрашивает ничего; и Ганс говорит только о погоде и качестве сигар; где-то, в самом мраке, где колдун и кристалл, с Трэвисом Дагни стала женщиной, ночью в белом бархате…

— Трэвис хотел, чтобы она утонула вместе с ним, — Ганс молчит, чиркает в своём блокноте; настоящая кожа; у него много денег. Янус знает, что он не пишет — рисует — профили; тонкие носики и локоны вокруг; тургеневские девушки; Тургенев — любимый писатель Ганса; такого циничного; книги про первую любовь, выворачивающую наизнанку боль.

— Кожа белая, как бархат; такого нет в море… Очень поэтично, — заключает Ганс. Наливает им обоим по джину на палец, разбавляет грейпфрутовым соком. — Я всегда тебе говорил, зря ты его не поместил в специальное заведение. И дом этот — кого угодно сведет с ума вид на одно море…

Утром Янус очнулся и нашел Дагни недалеко от себя; у подножия самой Черной скалы. Песок был в стекле и разбитых вещах, которые он собирал по всему миру. Платье на Дагни было разорвано; висок рассечен. Она пролежала в больнице три дня; а когда вышла, он стоял на крыльце с огромным букетом — красных, как кровь… Дом разбился. Как рождественский стеклянный шар; эти шары так прекрасны, по правде говоря, — внутри домик среди леса, или церковь крошечная; встряхнешь — и закружится крупный снег хлопьями. Что-то унесло морем: шахматный столик с золотыми ножками, розовые лампы; «странно, — сказали люди из страховой компании, — море будто выбирало, что забрать»; Кармен и Маркусу Янус пообещал пенсию. Вот только Трэвиса так и не нашли; ни шарфа, ни пуговицы с пальто; ни следа…

Дагни гуляла по палубе. Заглянула в иллюминатор — стилизацию под него; красное дерево, сверкающая медь, первый класс; и увидела — мужчины пьют; Янус много пил с тех пор. Будто злился; хотел, чтобы это была просто история; просто смерть; просто скандал, который надо заминать и нанимать кузена для рассказов. Когда Ганс купил билеты на корабль, Янус закричал: «Ты с ума сошел?! Она только что чуть не утонула…» Дагни взяла его за руку, сказала: «Всё в порядке» «Ты не боишься?» «Нет» «И тебе не нужен психолог, врач, подруга и всё такое?..» «Нет» — и он медленно залился краской, будто цветок распустился; и она поняла, что очень сильно его любит; Ганс усмехнулся — он не улыбался, а усмехался именно; не противно, а так — жалостливо, будто приговаривая: «ах, боже мой, эти люди…» Изабелла же была настоящая красавица; «почему ты вышла за него?»; вот она-то улыбалась, словно небо озарялось фейерверками. Пышногрудая, темноволосая; платья от Версаче; и голос, полный меда: летнего, жаркого, с кусочками воска. «С ним не страшно»; и это главное в жизни — не страшно; как другие чувства, не менее важные, — грусть, радость, счастье, надежность. «Не страшно…» — повторила Дагни, коснулась пальцами перил; скользких от соли, как те, на скале; «у вас не найдется огонька?» «не курю»; молодой человек, нос орлиный, челка светло-каштановая; привлекательный, как хорошо оформленные обложки: книг, дисков с неизвестной музыкой… «А другого?» «Я замужем»; юноша смеется и кладет сигарету обратно в пачку.

— Э, да я вас знаю…

— А я вас нет.

— Нет, нет; конечно, не лично; не думайте о своей памяти плохо. Я журналист, собиратель сплетен; и вот сплетня про вас: Дагни Сибелиус; в девичестве — Григ; актриса театра; хорошая, позвольте заметить, актриса — это уже личное, я видел вас в Уильямсе, «Стеклянном зверинце», — юноша поклонился Дагни, и она рассмеялась его манерности и легкости бытия, — рассталась со сценой, когда вышла замуж — за композитора всех оскароносных мелодий Януса Сибелиуса; путешествует, я так понимаю, вместе с мужем?

— Да, — ответила Дагни, — второй медовый месяц.

— Везет, — сказал юноша, — я и первого-то не протянул; честно-честно; развелись на третьей неделе, где-то в Париже; ужасно романтично… Этот корабль полон знаменитостей; утром на верхней палубе я встретил Изабеллу Аззуро; меццо-сопрано Ла Скала; а вечером здесь всегда гуляет Бекки Бейл; знаете, кто это? — Дагни помотала головой; юноша подумал про себя: «до чего хороша, простая такая, как ангел», а вслух продолжил, словно расписывая товар: — Единственная из пассажиров, кто спасся в жутчайшем крушении «Джесси», — неужели не слышали? сестренка-близнец этого лайнера…

— Когда гуляет?

— Каждый вечер; я всё пытаюсь спросить её, что же она видела, да она шарахается от меня, как все от журналистов, — Дагни рассмеялась и пообещала ему интервью о бывшей театральной карьере; юноша, довольный и влюбленный, отправился спать в свою каюту; «надеюсь, эта красотка не затонет»; а Дагни осталась на палубе; море было ясное, как кофе в чашке; луна отражалась в волнах, словно училась вальс танцевать.

— Прохладно, — сказала она, когда шаги, тихие, как капли, замерли рядом.

— Это хорошо, — ответил нежный девичий голосок. Дагни почувствовала, как рукав простого синего, словно сумерки, платья лег возле её светло-кремового; и спросила самое главное:

— Вы не боитесь воды с тех пор?

Девушка задышала часто; взглянула на Дагни — волосы темно-золотые, ворох осенних листьев; заплетены в косу; линия профиля тонкая и чистая, как умелый рисунок.

— Вы же не журналист?

— Нет; а почему вы так боитесь ответить?

— Я видела чудо; а они хотят сенсации…

— Вы видели море?

Девушка — красивая, но изможденная; нужно много-много витаминов; приблизила свои губы к уху Дагни; и положила жемчужину в раковину:

— Я видела ангела…

— Ангела? — тоже прошептала Дагни; и сердце её заколотилось, влюбленное.

— Ангела, — повторила Бекки, — он стоял на волнах и смотрел, как все гибнут; а потом увидел меня и прокричал: «я хочу, чтоб она осталась в живых, слышишь…»

Сердце Дагни вскрикнуло, словно пришло — то самое письмо, весть, слух. Она повернулась стремительно к девушке, схватила её за лицо и посмотрела в глаза. «Серые, серые! словно дождливый туман…» — а потом показала девушке пропасть под ними.

— Его глаза — какого цвета? — девушка глянула вниз, за перила, и зажмурилась; начала вырываться из крепких рук Дагни.

— Черные, синие, золотые, зеленые, — назвала она все цвета бури; а море под «Моргианой» было черное и спящее; и вдалеке на нём плавали огни приближающегося порта.

— Это не ангел, — сказала Дагни, отпуская; девушка рыдала уже в голос, — это Трэвис. Не бойся, он умер; он не придет за тобой.

Бекки же мотала темно-золотой косой и повторяла: «нет, нет»; потом затихла. В тишине ночи послышался плач — далекий; далекий, словно свет маяка.

— Это дарлинг плачет, — всполохнулась она, кусок света, — проснулся; я побегу…

— Бекки, слышишь, — Дагни помогла ей встать и повторила, словно стучалась в дверь: — Он умер, он не придет за тобой…

Но комната в глазах Бекки была пустой; Дагни смотрела, как та идет по палубе, легкая и фигуристая, словно вышитая — люрексом и мулине; «красивая», — и ревность кольнула её; а Бекки вдруг обернулась — у самой лестницы вниз, во второй класс; и сказала из темноты:

— Он утонул, не так ли? только вы это зря так — не думаете о нём; он же ангел — он просто ушел — домой. Понимаете? Мы с вами разговариваем о странностях; вы ведь тоже тонули? а он слушает — там, — и задержала руку над морем…

Литературно-художественное издание

Никки Каллен

ГЕЛЬ-ГРИН,

центр земли

Редактор Е. Гурьева

Верстка К. Хохлов и М. Богданов

Иллюстрации Рэй Макфлай

Обложка Денис Давыдов

Подписано в печать 06.02.2010

Формат издания 70х100 1/32. Печать офсетная.

Тираж 1000 экз. Заказ №

ООО “КОМИЛЬФО”

199004, С-Петербург, 13-ая линия В.О., д. 72

www.komilfobook.ru

Отпечатано в типографии “Наука”

199034, Санкт-Петербург, 9-я линия В.О., д. 12

Content

Каллен Никки Гель-Грин, центр земли