Дмитрий Емец

Мефодий Буслаев. Книга Семи Дорог

Препятствий не миновать, но имея в себе опору, он, хоть с трудом, преодолел бы их. Побудь он весь день в этом преодолении, на другой день они оказались бы гораздо менее чувствительными, а на третий – еще меньше.

Преподобный Никодим Святогорец

В сущности, чтобы прослыть глупым, достаточно просто быть злобным.

Троил

Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и Вас зовут туда же, и Вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель, как у тени отца Гамлета, которая недаром приходила и тревожила воображение.

А. П. Чехов из письма к А. С. Суворину

Глава 1

Плачущий пакет

Всем людям очень тяжело. Они устают от слабостей друг друга, несовершенств, ошибок, истерик, непредсказуемого поведения. Безумно хочется просто повернуться спиной и уйти на все 4 стороны, подальше от окружающих. В той же мере и другие люди устают от нас, якобы мягких и пушистых, а на самом деле колючих и противных. Надо терпеть и беречь друг друга, не думая о себе. Другого выхода попросту нет, иначе сумма общей боли будет с каждым годом возрастать, пока не станет критической.

Ирка, дневниковые записи

Праворульный японский микроавтобус стоял перед окнами. Матвей спал на заднем сиденье. К Бабане он не пошел, заявив, что не хочет передозировать общение. Лучше немного недообщаться, чем переобщаться. Чем дольше отношения развиваются, тем на дольше их потом хватает. Особенно с родственниками девушки, которые до последнего момента остаются кем-то вроде дружественно настроенных врагов.

Ирка сидела на кухне у Бабани и качала ногой, дерзкой, танцевальной, смуглой, с прекрасно прокачанными мышцами голени. Она не собиралась больше скрываться и дурачить Бабаню инвалидными призраками в колясках, выгребая потом из-под стола мумифицировавшиеся бутербродики. В конце концов, валькирией она больше не была, и смерть Бабане не грозила.

На то, чтобы Бабаня восприняла ее выздоровление без разрыва сердца, потребовались все силы Эссиорха. Но и сейчас она по привычке вскакивала, чтобы поддержать Ирку, когда та начинала вставать, и пугливо порывалась показать внучку каким-то «дохтырям», для «закрепления успеха».

– Это все Эмиль Исаич! Кудесник! Руки бы ему расцеловала! – восклицала Бабаня, за отсутствием волосатых рук Эмиля Исаича целуя свои собственные, с глубоким отпечатком швейных ножниц на среднем пальце.

– Исаич – это который шерстью дохлого енота лечит? Сто долларов сеанс? – неосторожно ляпнула Ирка.

Бабаня поджала губы.

– Не шерстью дохлого енота, а лечением биотоками с электронейростимуляцией! Шерсть енота – идеальный проводник.

– Устаревшие сведения! Идеальный проводник – Иван Сусанин.

– Ира!!!

– А твой Исаич батарейкой по позвоночнику водит и бормочет не то мантры, не то стишки своего дедушки! И слюна его на спину капает!.. Матвей обещал, что возьмет туалетный ершик и вылечит Эмиля Исаича от слюнотечения. Триста долларов сеанс – и тот здоровехонек!

– Матвей? Уж это-то, конечно, все знает!

Бабаня быстро, как птица, взглянула на блестящую крышу микроавтобуса, и Ирка пожалела, что подставила Матвея. Ей-то Бабаня простит, а на Багрова отложит теперь компромат в копилочку. И не надо думать, что у хороших людей их нет. Просто туда больше мелочи помещается.

– Ты злая и неблагодарная! Врачи в тебя вкладывали свои навыки, поставили тебя на ноги, а тебе плевать! – лицо Бабани перечеркнули две складки, и рот на секунду стал похож на букву Н.

Ирка с грустью подумала, что борьба с ее болезнью стала центром Бабаниной жизни. Болезнь ушла – и цель исчезла. Сколько еще пройдет времени, прежде чем бабушка и внучка сумеют выстроить новые отношения? И на сколько уступок придется обеим пойти?

Бабаня барабанила ногтями по столу. Ей хотелось к чему-нибудь придраться.

– Ты яблоко мыла? – внезапно спросила она.

– Мыла!

– Видела я, как ты мыла. Просто микробов попоила!

– Ну я пошла, – сказала Ирка грустно.

Бабаня спохватилась, что нельзя расставаться в ссоре. Засуетилась, вскочила.

– Ой! Я много хлеба купила! Возьмешь один батон? И курицу захвати – вчера вечером сварила… В чем бы тебе ее дать? В тарелке довезете?

– Не, бульон прольется.

– Ну хорошо, берите с кастрюлей! Только верните потом! Этот никогда ничего не возвращает. Скоро буду в раковине себе еду готовить. Кипятильником.

– Почему сразу этот? – возмутилась Ирка.

– Ну прости, прости! Иди я тебя поцелую!..

Бабаня попыталась обнять Ирку, но ей мешала кастрюля. Ирка приподняла руки и попыталась втиснуть Бабаню между собой и кастрюлей.

– Ты что, ку-ку? Мне в этой кофте на работу идти! Топай давай! – возмутилась Бабаня.

Ирка спускалась по лестнице, а Бабаня сверху испуганно смотрела на ее сильные ноги и, наклонившись вперед, шевелила руками, готовая броситься на помощь, если Ирка начнет терять равновесие.

* * *

Автобус стоял все там же под окнами. Спереди кто-то припарковался, и Ирке пришлось обходить его сзади. Мало-помалу Матвей набирался опыта вождения. Летом знак «У» на заднем стекле машины выгорел на солнце, и Ирка фломастером переделала его в детскую рожицу.

– Ты в курсе, что он означает? – поинтересовался тогда Багров.

Ирка выронила фломастер. Она вообще-то не вкладывала в эту рожицу никакого смысла.

– Сколько у нас детей родится? Пять? Шесть? – продолжал Матвей.

– Не знаю, – испуганно сказала Ирка. От неожиданности «не знаю» прозвучало как «нэаю».

Сейчас руки у Ирки были заняты кастрюлей, и в стекло машины она постучала лбом.

– Отпустила? – спросил Багров, открывая двери.

– Угум.

– Мне кажется, когда мне будет шестьдесят лет, я застрелюсь. Дальше жизни нет! – заявил Матвей.

Ирка что-то промычала, мельком прикинув, в каком году родился сам Багров. Иногда при подсчетах у нее получалось, что, не попади Багров к волхву, он мог бы стать отцом Льва Толстого и шлепать его на коленке, повторяя: «Два романа у тебя хороших, а третий слабенький!» Матвей понял ее мычание по-своему.

– Ой, прости! Я не подумал. А Бабане сколько?

– Понятия не имею.

– Не знаешь сколько лет твоей бабушке?

– Она не бабушка, а Бабаня! – ответила Ирка голосом, закрывающим тему.

Багров почувствовал интонацию и об этом больше не говорил. Всю дорогу он ругал дураков, которым не сидится дома и которым обязательно надо всунуть свою тушку в машину, чтобы купить в магазине три пельменя. Увлекшись критикой, Матвей пропустил разворот, стал мудрить, сдуру повернул на узкую, забитую автомобилями улицу и из-за произошедшей впереди аварии застрял там на полтора часа.

– Слушай, мы бы пешком быстрее дошли, – вздохнула Ирка.

– Ага! С курицей! – ответил Матвей, и опять получилось, что он кругом прав, а Бабаня виновата.

Ирка отстегнулась и перелезла на заднее сиденье, радуясь, что ноутбук с собой. Иной раз она могла выйти из дома наспех одетая, захватив нерасчесанные волосы небрежным пучком, но никогда без рунки и ноутбука. Они составляли две стороны ее Я.

– Как-то плохо вышло сегодня с Бабаней. Я точно дежурство отбывала, а ее не обманешь, – сказала она покаянно.

– А? – невнимательно откликнулся Матвей.

– Сам ты «а!». Моя проблема в том, что я плохо соблюдаю обряды вежливости. Ответные звонки, переписка, приглашение в гости. То бываю слишком радостной и болтливой, то надолго исчезаю. Люди не могут поймать мой ритм, считают, что я зазналась, потеряла к ним интерес или обиделась.

– А ты соблюдай их лучше.

– Тогда у меня не останется времени думать и читать. Я взвою, и будет еще хуже. Если я не смогу быть собой, то и кем-то другим тоже не буду! – заявила Ирка, капризно дернула ногой и ойкнула, обо что-то ударившись большим пальцем.

Рунка наискось лежала на полу машины, занимая все пространство от переднего пассажирского кресла и чуть ли не до заднего бампера. Если мрак нападет внезапно, достать ее будет проблематично: придется вылезать из автобуса, открывать багажник, вытаскивать канистры и поднимать третий ряд сидений.

Прежде чем включить ноутбук, Ирка озабоченно потрогала пальцем треснувшие петли крышки – самое уязвимое место, не считая клавиатуры, на которую она так любит проливать кофе. Потом нажала на кнопку. «Окна» загрузились, и вот он – ее любимый «рабочий стол», заваленный книгами, фильмами, музыкой так, что памяти давно не хватает, а стирать что-либо жалко. Есть и заветная папка с файлами, куда Ирка записывает свои мысли. Она покосилась на спину Багрова, но тот весь ушел в критику чистого разума двух баранов, что не смогли разъехаться.

В заветную папку Ирка заглядывала нечасто. Обычно утром, когда голова свежа и не израсходована. Опыт множества ошибок научил ее, что творческую энергию нельзя разбрызгивать. Накапливается она медленно: капельками фраз, дуновениями мысли, краткими прозрениями. Стоит человеку не вовремя выйти в Интернет или поболтать по телефону с приятелем – он выплеснет себя, опустошит, на несколько часов сделает ни к чему не годным. А сколько таких отвлечений у пишущего человека?

Ирка гладила кончиками пальцев клавиатуру, ощущая молчаливую силу букв, готовых взорваться и отвердеть словами. Жизнь она воспринимала через призму слов, причем написанных. Только им и верила – ей важно было записать в дневнике «я счастлива», и тогда она осознавала, что так оно и есть. Отними у нее возможность писать – и девушка ощутила бы себя несчастной даже в эдемском саду.

Ирка касалась клавиш, но осторожно, дразняще, так, что контакт не срабатывал и буква не отпечатывалась. Нет, сейчас она писать не будет, только читать! Ирка открыла файл с дневником. Грамотность у нее стопроцентная. С ошибками она пишет лишь некоторые слова, когда это доставляет удовольствие. «Йурист», «блашь» и другие, к которым у нее особое отношение.

Из дневника

Сегодня у меня мерзопакостное настроение. Никого не хочу видеть и слышать, ни с кем не хочу общаться! Написала об этом в твиттере, вконтакте, в ЖЖ, выложилась на фейсбуке и теперь проверяю, напишут мне какие-нибудь комментарии или нет.

* * *

Я думаю, очень немногие люди умеют говорить правду себе и другим. Это не о лжи. Не лгут многие, а вот говорить правду не способен почти никто. Остальных моментально заносит в ханжество, в позу, в какую-то дутую сериальную болтовню.

Сложнее всего воспитать человека людем. Остальное, в сравнении с этим, мелочи.

* * *

Природа гения в универсальности затрагиваемых его творчеством проблем. Гений, как колокол, отзывается в каждом. Ему все помогают, причем некоторые делают это неосознанно, пытаясь помешать. Часто гений как человек совсем неумен или умен очень в меру. Ему этого не нужно. Зато он безмерно правдив и не искажает книгу. Мы врем сами себе, а гений нет, поэтому мы к нему и приникаем.

* * *

Мне сложно выразить, что такое мысль Шмелева или мысль Куприна, но я ощущаю, что вот она – цельная, монолитная, слившаяся с личностью автора. Глыбообразность Толстого, веселое уныние Чехова, горение Достоевского или щебечущие кружева Тургенева. Всякий писатель (художник, композитор) – человек одной мысли. Она доминантой проходит через все творчество, через все поступки, через личность. Именно откликаясь на нее, мы любим одних и равнодушны к другим.

А вообще к книгам я принюхиваюсь, как кошка к новой еде. Долго, недоверчиво. Отхожу, подхожу, снова отхожу. И только убедившись, что это то, что нужно, начинаю жадно, быстро и неразборчиво заглатывать! Жаль, что Матвей не книга. Я могла бы его читать!!!

* * *

Зашли с Матвеем в супермаркет за батоном хлеба. Обратно еле доперлись. Скидки – это когда ты покупаешь вагон ерунды, о существовании которой в другой ситуации вообще никогда бы не вспомнил.

* * *

Бабаня в детстве очень много читала мне вслух. Просто до одури. Порой у нее язык узлом завязывался. Прочитайте своему ребенку 10 000 страниц вслух и его Нобелевскую премию разделите со мной за совет!

* * *

Человек не может смотреть художественные фильмы без самоидентификации. Он обязательно ставит себя на место одного из героев: «я прекрасная злодейка», «я – крутой парень», «я – барышня-овечка», «я – сумасшедший гений». Как ни смешно это звучит, но мне всегда нужна влюбленная умная дурочка.

З. Ы. У каждого человека есть сценический образ себя, любимого, и он его старательно обслуживает. Мой образ – это умненькая творческая девушка, не способная сварить картошку даже в мундире. При этом я абсолютно точно знаю, что окажись я на необитаемом острове, не только всю посуду бы перемыла, но и пальмы бы валила топором.

* * *

Слово «жалеет» гораздо более полно выражает чувство любви, чем это ваше «лубит»!

* * *

Всякий раз, когда я вторгаюсь в зону чьей-то мечты и пытаюсь ее разрушить, получаю по лбу. Даже если мечта эта заведомо тупиковая, вроде как съесть селедку с мармеладом. Видимо, свои мечты человек хочет крушить исключительно сам.

Интересно, какую правду люди имеют в виду, когда просят сказать им правду?

* * *

Я: Ты купил картошку?

Матвей: Нет.

Я: Сам виноват. Сварим чипсы!

* * *

Вирусное распространение зла. Прадед кричал на деда, дед кричал на отца, отец – на сына, сын будет кричать на своего сына. Сложнее всего остановиться первым. Но, если удается, целое щупальце зла отсечется и никогда не вырастет вновь.

* * *

Матвей вчера сказал: «Женщина всегда права. Поэтому спорящих женщин лучше столкнуть между собой, чтобы правы оказались обе». Это после того, как мы весь вечер слушали, как Гелата ссорится с Ильгой.

И еще на ту же тему: «Женщины могли бы править миром, если хотя бы две из них сумели о чем-то договориться между собой!» (с) Матвей.

* * *

На нашей улице живет тетя Зина. У нее кошка и две собаки. А еще она кормит всех кошек и собак во дворе. Так вот: она их терпеть не может. Называет прохиндеями, желает им сдохнуть и дерется с ними пустой кастрюлей, когда те ставят грязные лапы ей на одежду. Мне кажется, это и есть образ настоящей любви: дойти по полного разочарования в чем-либо, но все равно продолжать любить и жалеть.

* * *

Думаешь о человеке как о подлеце и грубияне. Рано или поздно это невольно прорывается в отношении к нему. Он видит, что разубедить тебя не может, и назло становится грубияном и подлецом. На тебе!

* * *

У Матвея был друг, который расстался с девушкой после того, как она полтора часа выбирала в зоомагазине подругу для своего попугая и в конце концов оставила его в одиночестве, потому что «никто не был его достоин». Друг представил, как она будет выбирать невестку для их сына.

* * *

Любопытный момент. Если мне сразу нравится какая-то книга, потом резко оказывается, что это дрянь. И с людьми то же самое. Стараюсь выжидать со внутренней оценкой, но не получается.

* * *

У меня есть близкая к гениальности мысль: внимание является энергетической величиной, солнцем, за которым люди охотятся, как растения за светом. Вот только чем больше попрошайничаешь, тем меньше получаешь. Даже истерики не помогают. Нужно любить самому. Но, блин, легко сказать!!!

Единица изменения внимания – внимомы. Чтобы прокачать младенца и сделать его, допустим, хорошим, добрым, умным человеком, надо 10.000 внимом. Чтобы еще кем-то – 5.000.

Слишком много внимом тоже плохо. Лишние внимомы могут испепелить. Ну как? Нобелевскими премиями просьба не швыряться! Складывайте их в чемоданчик у входа!

* * *

Отношения большинства познакомившихся людей вписываются в схему:

– Полюби меня первый!

– Нет, ты!

– Я потом.

– А если ты меня обманешь?

– Да пошел ты!

– Да пошла ты!

* * *

Мне всегда казалось: хочешь любить человека – не узнавай его близко. Но ведь это же обман? Путь к любви идет через полное и окончательное разочарование. Разрушила человека до основания (для себя), а потом вдруг открылась в нем какая-то дверца. Вспышка – и ты полюбила. Я этого не знаю, разумеется, а так… гадаю.

* * *

Механизм печали и уныния в том, что человек – вялый, напуганный, обленившийся, забитый неудачами – останавливается и перестает ползти и бороться. Тайное его желание – чтобы утешили, развеселили и трудности разгребли. Ну, у меня так примерно и бывает.

* * *

Часто вспоминаю день, когда Гелата бросилась перед коляской на колени, и слова, которые она тогда произнесла, что другой такой пары нет на свете и что вся ненависть мрака нацелена на нас. У Матвея в груди Камень Пути. Я – девушка с даром любви. И все это было в нас совсем недавно! Но осталось ли что-то теперь?

Не принадлежим ли мы Мамзелькиной со всеми потрохами, приняв от нее «подарки», с которыми не можем расстаться?

Вдруг мы уже никто? Просто молодые обыватели с микроавтобусом, которые живут в Сокольниках, питаются и одеваются на Бабанин счет (+ бензин тоже) и воображают себя служителями света. Мне кажется, что и Матвей часто думает об этом.

Вдруг нас уже опрокинули? Нельзя же принять подачку от мрака и притворяться, что ты ничего не брал и ничего никому не должен.

– Ау! Ты меня слышишь?

Ирка вскинула голову и пугливо захлопнула крышку ноута.

– А? Что ты хочешь?

Матвей уже вышел из машины и весело смотрел на нее, встав коленом на водительское сиденье.

– Да, в общем, ничего. Мы приехали!

Автобус они бросили перед забором Сокольников, на месте, которое Матвей уже настолько считал своим, что даже ставил буквой Т два ящика, чтобы никто посторонний его не занимал. Пока Багров закрывал машину и проверял, чтобы на сиденьях не осталось ничего такого, что подвигло бы воришек разбить стекло, Ирка перебросила через забор рунку, просунула ноутбук между прутьями ограды, а потом и сама перелезла.

Это был тот самый пятачок, где она сидела когда-то в коляске, дожидаясь приезда Матвея. Тогда забор был ее клеткой, ее вечным препятствием. Она смотрела на дорогу и думала: «Матвей! Матвей! Матвей!» Сейчас же Ирка взглянула на площадку между двумя деревьями довольно равнодушно. Желание ковыряться в памяти в данный момент отсутствовало.

Вскоре ноутбук и рунка были на аллее, ведущей к будке техслужбы. Курица, которую нес перед животом Матвей, грустно ныряла в бульоне. Внезапно Багров повернулся и прошептал: «Тшш! Там кто-то есть!»

Они осторожно выглянули из кустов. У будки на туристическом коврике лежала на животе валькирия-одиночка Даша и листала потрепанную книгу.

– Экономика, – наугад предположил Матвей.

– Не, что-то про любовь! Смотри, какая она счастливая! Экономику так не читают.

– Ну, это кто как. Помнишь, как она книгу про коневодство наизусть учила? Одиночки все такие! – заявил Багров.

Ирка оглянулась на него.

– Э-э… ну, в смысле, тяготеющие. К знаниям, – поспешно договорил Матвей.

Они прокрались к Даше, остановившись шагах в пяти. Слышно было, как валькирия бормочет:

«В фехтовании нет верных средств поражения противника. Каждое действие имеет свое возможное опровержение. Возникают теоретически бесконечные ряды боевых действий.

В свою очередь, основным начальным действием боя является простая атака. Однако она имеет возможное опровержение посредством защиты с последующим ответным уколом. Защита, в свою очередь, обыгрывается финтом, а атака с финтом – контратакой. Контратака находит опровержение в страхующих от нее действиях на оружие, в атаках последующих намерений, вызывающих ее, а также в простых атаках. Четкая обозримость причинных закономерностей боя избавляет бойца от необходимости в напряженной обстановке боя заново уточнять положения, временно выпавшие из его сознания, и служит формированию тактического мышления фехтовальщика».

Дочитав абзац до конца, Даша заложила страницу пальцем, перевернулась на спину и начала повторять по памяти.

– Мама дорогая! Я же говорил, что наизусть! Она вынесет мне мозг! – простонал Багров.

– Гвардия мрака! Хватай валькирию! Она учебник Тышлера зубрит! – крикнула Ирка, бросая взгляд на обложку.

В следующую секунду валькирия была уже на ногах. Копье, знакомое Ирке до малейшей неровности древка, до самого мелкого скола, которое она обнимала когда-то, как живое существо, и ночью в гамаке прижималась к нему щекой, занесено для броска и смотрит прежней хозяйке в грудь.

«Интересно, а если бы возникла ситуация, что она бы его метнула… оно бы… да или нет?» – подумала Ирка.

Багров показал Даше кастрюлю.

– У тебя нет шансов! Бульоном оболью! – крикнул он.

Та, смеясь, опустила оружие. Глаза сияли. На Матвея она смотрела влюбленно, забывая дышать. Так смотрят на картину, на звездную систему, на что-то великое и недосягаемое. Если бы он попросил сосчитать крупинки сахара в сахарнице или выстричь ножницами все буквы «а» из словаря Ожегова, она с радостью бросилась бы это делать.

Ирка не ревновала: она ощущала, что чувство Даши иного рода, да и нельзя валькириям-одиночкам переступать грань, но все равно было досадно. Их тройная дружба постепенно становилась двойной – Матвей совершенно вытеснил Ирку из сердца Даши.

– А я вот две рапиры принесла. Настоящие, олимпийские. У Фулоны выпросила… Мы же договаривались сегодня позаниматься, – сказала Даша, почему-то умоляюще глядя не на Багрова, а на Ирку.

«Таким тоном просят у бабушки-соседки поиграть с ее собачкой!» – кисло подумала Ирка.

Вслух она сказала, что не претендует на Матвея, и залезла с ноутбуком в гамак. Она лежала там, качалась и изредка скашивала глаза в открытую дверь. У муравейника на коленях стоял Багров и, просовывая туда травинку, ел налипающих на нее муравьев. Даша стояла рядом, держа в руках две рапиры, и смотрела на него все тем же восхищенным взглядом.

– Фехтовальщики, все равно пулемет лучше, – буркнула Ирка.

Она включила фильм, но быстро поняла, что смотреть его нет ни малейшего желания. Тогда она выбралась из гамака с осознанием того, что нужно срочно выбросить старые диски Багрова, которые все равно без дела валяются где попало. Конечно, Матвей будет ругаться, но порядок превыше всего. Чистота требует жертв. Случайно выскочившая фраза очень ей понравилась. Да, именно так она ему и скажет: «Чистота требует жертв!»

Трехкопейная дева начала выгребать диски, но внезапно обнаружилось, что мусорное ведро переполнено.

Ирка редко выносила мусор. У нее была прекрасная гуманитарная привычка не то чтобы презирать быт, а в упор не замечать его. Он происходил как-то сам собой. Поначалу его брала на себя Бабаня, затем Антигон, теперь вот Матвей. Трехкопейная дева всегда радостно удивлялась, что в холодильнике оказывается еда, в кофейной банке – кофе, а в посудном шкафу – чистые тарелки. Это было приятной деталью, не мешавшей читать, пить бесконечный чай и греть колени ноутбуком.

На тот случай, когда что-то все же приходилось делать, у Ирки выработался забавный способ самозащиты. Если Матвей просил ее, например, дать попить, она немедленно бросала все дела, вскакивала и мчалась выполнять поручение. Но просто так взять и налить воды в чашку казалось слишком легким и недостойным ее огромной любви к Багрову. Матвей должен был увидеть, как она его ценит. Девушка начинала мыть чашку с содой, потому что та казалась недостаточно чистой, а моющее средство слишком химическим. Если соды не было – Ирка шла за ней в магазин. На следующей стадии вода казалась нестерильной, и она начинала кипятить ее, остужая потом феном для волос, поставленным в режим «холодный обдув». Багров уже, махнув рукой, семь раз успевал напиться в туалете из-под крана, а Ирка все еще возилась с чашкой и потом оскорблялась на любимого, что ее старания оказались никому не нужными. Она хмурилась, отворачивалась к стене и переставала разговаривать. Спохватившийся Матвей утешал ее, качал на коленях и, спеша показать, как он благодарен, с омерзением выпивал пол-литра теплой кипяченой воды.

Зато в следующий раз Багров ни о чем ее не просил, и Ирка втайне была этим очень довольна.

Но сейчас она решила все же вынести мусор. Нарочито кренясь под тяжестью ведра, она прошла мимо Матвея и Даши. Багров стремительно перемещался, стараясь вымотать валькирию множеством перебежек. Сворачивая на аллею, Ирка слышала, как он кричит Даше, что даже чемпиона мира по боксу можно сбить с ног щелчком в лоб, если заставить его пробежать за тобой километров тридцать, изредка бросая в него камень-другой, чтобы не исчезло рвение догонять.

«Он возьмет такси!» – подумала Ирка, подходя с ведром к первой урне.

Мусорных контейнеров внутри парка почти не было, поэтому приходилось делать «подарок городу» – рассеивать мусор небольшими партиями по нескольким урнам. Если постоянно выбрасывать все в ближайшую – рано или поздно местные дворники зададутся вопросом, откуда это берется и почему всегда в одном и том же месте.

Делая городу третий по счету подарок, Ирка вытряхнула остатки ведра и повернулась, чтобы уйти, но внезапно услышала, как кто-то скулит. Прислушалась. Все было тихо. Снова повернулась, сделала шаг и опять услышала тот же звук. Скулил прислоненный к мусорке черный плотный пакет с чеканным профилем богини Афины. Ирка поставила ведро, подошла и осторожно заглянула внутрь.

Дно пакета еще хлюпало водой. Там лежали щенята, которым, по виду, не было и дня от роду. Скулил один, прижатый их телами так, что морда торчала наружу, как поплавок. Почему не скулили другие, Ирка поняла почти сразу и громко завизжала. К ней подбежали Матвей и Даша, решившие, что на нее кто-то напал. Багров, не отличавшийся брезгливостью, спокойно разложил щенят на траве.

– Десять штук. Девять мертвых. Один живой, – сказал он.

– Но почему они?..

– Да все же ясно. Кто-то стал топить щенят, причем прямо в пакете, чтобы после руками не брать. Вон, смотри, все мокрые. Потом, видать, нервишки зашалили, все бросил и убежал. Гуманист, блин! – Багров презрительно плюнул.

Потоптался, виновато поглядывая на опрокинутую горем Ирку, собрал щенят в пакет, отошел подальше и рапирой стал вскапывать землю.

Ирка стояла с десятым в руках. Белый, с серой мордой, щенок деловито и слепо тыкался ей мордой в ладони – искал сосок. В щенке жила одна голова. Туловище, лапы, хвост – все казалось слабым, бестолковым и ненужным. Даша, сцепив руки, в ужасе бегала вокруг Ирки и визжала, что он умрет. Она знает. Она чувствует. У нее интуиция.

Дашины вопли вывели Ирку из замешательства.

– Иди за молоком. Купи в аптеке пару шприцов: один кубика на два, другой где-то на пять, – велела она валькирии.

– Ты что, хочешь колоть ему молоко? Так нельзя! А-а-а! Сдохнет он, сдохнет!

– Молоко и два шприца! И быстро, одна нога здесь, другая там! Только без телепортаций – залипнешь!

Получив четкую цель, Даша, наконец, перестала голосить и умчалась, по-прежнему держа рапиру в руке.

Через минуту вернулся Багров, спокойно вытирая с клинка землю.

– Все готово. Я там плитку от тротуара сверху положил, чтобы собаки не разрыли. А где Дашка?

– Я послала ее за молоком и шприцами.

– Она что, прямо с рапирой убежала? Жаль, посмотреть нельзя. Только представь: запыхавшаяся девица с рапирой влетает в аптеку и орет: «Срочно дайте шприц!»

Не слушая его, Ирка уже шла со щенком к сарайчику. Ее мысли, жизнь, желания были теперь в ладонях, которыми она грела малыша. Держа в одной руке мусорное ведро, а в другой рапиру, Багров шагал за ней и качал головой.

Щенка назвали Мик. Вернее, он сам себя так назвал, издавая звуки, похожие на «мик», всякий раз, как его брали в руки. Каждые три часа Ирка кормила его из шприца молоком, стараясь не перекармливать, чтобы не вызвать желудочного расстройства, которое привело бы к обезвоживанию. Лучше «недо», чем «пере», причем во всех жизненных ситуациях. Тут Багров, пожалуй, прав.

Через пару дней, разглядывая щенка, Матвей обнаружил у него на груди узкую подсохшую царапину. Там, где она обрывалась, на шерсти было седое пятно размером с пятирублевую монету.

– Надо же! Прямо напротив сердца! Когтем, что ли, кто-то царапнул, – сказал Матвей.

Глава 2

Семь глиняных фигурок

Возможно, существовал момент, когда первое зло было совсем минимальным в сравнении с тем, что стало теперь. Была просто маленькая трещина, нелепая, гадкая и скверная мысль. Постепенно все поползло, расширилось, загноилось, и чем дальше, тем страшнее и омерзительнее. И так в каждом человеке, который приходит в мир. Все начинается с трещины.

Эссиорх

Серым утром, когда время душно залипло где-то между часом маньяков и часом самоубийц, по бескрайнему городу Среднего Тартара тащилась хрупкая старушонка. В пути она была давно – пропылилась и подустала. Старушка плелась по короткой улице, ведущей прямиком к резиденции Лигула, и ее ничуть не смущало, что в Среднем Тартаре эта улица считалась одной из наиболее опасных. Не всякий канцелярист согласился бы рискнуть полным эйдосов дархом, проходя по ней в одиночку.

Квартала два она прочапала без приключений. Потом из-за обвалившегося забора к ней метнулся Дядя с Червивыми Пальцами, схватил за плечо и разинул жуткий рот с обрубком языка. Старушка спокойно обернулась, деловито оглядела Дядю с головы до ног и заботливо застегнула пуговицу на его прогнившей рубашке.

– Чагой ты, милок, с утреца разманьячился? Ступай-ка, болезный, спать!

И хотя сказано это было более чем добродушно, Дядя с Червивыми Пальцами почему-то заскулил, сник и на четвереньках полез за заборчик.

Старушонка продолжила свой путь. По сторонам не смотрела – обломки Вавилонской башни заинтересовали ее не больше, чем сгоревший дворец царя инков. Лишь у ржавой торпеды с прикованными к ней скелетами в морской форме старушка ненадолго остановилась и сказала: «Эге!» От времени они почти осыпались, но некоторые еще слабо шевелились.

Ей смутно припомнилось, что этой торпедой был протаранен транспорт, перевозящий через Ла-Манш две тысячи детей. Той ночью у нее было много работы. Транспорт тонул медленно, всего в километре от берега, но ночь была бурной, зимнее море штормило, и спасательные суда так и не сумели подойти.

Подобрав юбку, старушонка осторожно перебралась через торпеду и вскоре благополучно достигла резиденции Лигула. Молчаливый страж, широкие ножны которого вмещали сразу два клинка, распахнул перед ней двери. Жалуясь и охая, старушка захромала мимо длинного стола. Канцеляристы скрипели перьями, притворяясь, что не замечают ее. Гостье это не понравилось. Она остановилась и будто в поисках платка сунула руку в карман. Через секунду оттуда выпал брусок и, точно живой, резво побежал под стол.

– Ох, бабка старая, руки дырявые! Чем же я косу буду править? Люди мереть перестанут, какая путаница в бумагах! Видно, уж вам, молодым да шустрым, придется в человеческий мир выбираться, мою работенку на себя брать! – запричитала старушка.

Канцеляристы, народец ушлый, правильно поняли намек и сразу полезли под столы искать пропажу. Лишь один, важный, толстый, попытался остаться на месте.

– А ты чего не ищешь, болезный? Расхворался? Спинка не сгибается? Чай, эйдосов много нахапал! Ну да я Лигулу скажу – он тебя полечит! – сладко пропела старушка.

Толстяк скатился под стол с такой поспешностью, что опрокинул лавку. Заставив канцеляристов вдоволь наползаться, гоняясь за шустрым бруском, старушка поманила его к себе тихим свистом, затрюхала к кабинету Лигула и, отмахнувшись от бросившегося помогать охранника, легонько царапнула дверь сухоньким пальчиком.

– Войдите, Аида Плаховна!

Мамзелькина втиснулась в кабинет. Застоявшийся воздух был затхл. Вокруг лампы вертелись мухи. Их отлавливали и ежедневно приносили из верхнего мира, поскольку в самой канцелярии они дохли быстро.

Глава мрака неподвижно сидел на краю стола спиной к двери. Мамзелькина прислонила косу к стеночке, кашлянула, обозначая свое присутствие, и подошла. Вблизи Лигул оказался не таким уж неподвижным. Его гибкие пальцы что-то быстро лепили из глины. На столе располагались шесть фигурок. Не закончив седьмой голову, Лигул поставил ее рядом с другими и, оторвав край суперобложки от нового каталога суккубов и комиссионеров, принялся чистить ногти.

Пользуясь тем, что хозяин кабинета упорно и явно с каким-то умыслом не замечал ее, Аида Плаховна взяла полистать каталог и тихонько присвистнула, столь громадные намечались изменения. Прежде мрак обходился двумя моделями: пластилиновыми человечками и состроченными (чаще всего из частей тел, но были иные варианты изготовления) суккубами. Вот уже несколько лет, как Лигул счел это упущением и регулярной выдачей эйдосов щедро финансировал новые разработки.

Страницы пестрели множеством невероятных моделей. Тут были и громадные комиссионеры-спруты, встраивающиеся в фундаменты офисных зданий и просовывающие щупальца во все его помещения через вентиляционные ходы; суккубы без тел, странствующие между трубками мобильных вместе с радиоволнами и заставляющие слышать то, чего сказано не было; простенькие безглазые, безногие комиссионеры, которые с пылью проникали в человеческие дома и вызывали ссоры между родственниками. Днем они обычно дремали, а вечерами просыпались и срабатывали в типовых ситуациях от стандартных фраз, вроде: «Я же просила отрезать колбасу, а не отжирать!», «Что в школе получил?», «Почему посуда грязная?», «Тут лежали деньги!», «А ну-ка дыхни!», «Сама это лопай!», «Ну и где ты сегодня был?» или «Намекни своей мамаше, что свою жизнь она уже прожила! Пусть теперь не лезет в нашу!» Попадались и совсем элементарные, лишенные разума модели, которых и комиссионерами сложно было назвать – просто говорящие предметы, твердящие одно и то же, как заезженная пластинка. Например, зеркало для ванной, тупо повторяющее всякий раз, как в него смотрелись: «Пожалей себя! Ты так устал!»

Вычистив ногти, Лигул свернул запачканную бумажку и забросил ее в рот одного из известнейших французских писателей, прекрасно сохранившаяся голова которого служила мусорной корзиной. Писатель с достоинством сжевал бумажку и едва заметно поморщился. Он презирал Лигула так же сильно, как раньше презирал тех, кто в него верил.

– Как добрались, Аида Плаховна? Без приключений? – приветливо спросил Лигул.

Мамзелькина порылась в памяти, припомнила несколько дорожных стычек, однако приключений не обнаружила. Не считать же за них два-три трупа, оставленных по дороге в разных местах Среднего Тартара. Умненькие глазки гостьи уже дважды вспархивали: один раз на Лигула, другой – на вылепленные фигурки.

– Ну и славно. А здоровье ваше как? – спросил он еще приветливее.

Старушка дежурно пригорюнилась и охотно начала перечислять болячки. Лигул терпеливо слушал ее минуты две, пока не разобрался, что ему зачитывают «Самолечебник», изданный в Варшаве незадолго до наполеоновских войн. Именно тогда занятая Мамзелькина в последний раз интересовалась своим здоровьем.

– Как-то многовато, Аида Плаховна! И удар у вас, и грудная жаба, и воспаление селезенок, и бубонная чума! А ветрянка так вообще детская болезнь, – сказал он с сомнением.

– Ну не скажи, милай, не скажи! Ты тока пупырушки! Пупырушки посмотри! – обиделась она и, засучив рукав, стала совать Лигулу под нос свое сухонькое запястье.

К величайшему огорчению старушонки, глава мрака «пупырушки» смотреть отказался. Он вежливо отодвинул тщедушную ручку и согласился считать Аиду Плаховну насквозь больной. Потом, будто вскользь, спросил у Мамзелькиной, что та думает о Пуфсе. Довольна ли им и вообще, как, по ее мнению, протекает его трудовая деятельность. Старушка зацокала язычком и вслух подумала о Пуфсе, что он дурак и не стоит шлепка глины на каблуке сапога Ареюшки.

Напоминание об Арее было Лигулу неприятно, о чем отважная Аидушка не могла не догадываться. Владыка поморщился и сухо заметил, что Пуфс, возможно, и не хватает звезд с небес, но показатели отдела выросли на девятнадцать процентов только за два первых квартала. Арей же хоть и рубил комиссионеров в капусту, да только чаще ограничивался тем, что плющил им носы. Пуфса же эта мелкая дрянь боится до дрожи и трижды подумает, прежде чем зажилить лишний эйдос.

– Время героев-одиночек миновало, Аида Плаховна! Мы сильны структурой и дисциплиной. Может, хватит отсебятины? – спросил Лигул напоследок.

– Это не отсебятина, а отменятина, – буркнула Мамзелькина себе под нос. Хоть она и не боялась главу мрака, но все же признавала его власть над собой.

Новый секретарь Лигула, серый и бесцветный, как пепельная тень на грязной стене, возник с подносом, поставил на стол вазочку с вареньем и два стакана в тяжелых железнодорожных подстаканниках. Один – с видом на вокзал города Орла, другой был украшен виноградными гроздьями.

Освободив поднос, секретарь вскинул на хозяина красные глазки, убедился, что новых приказов нет, и исчез за шторой, в незаметном закутке. Там он завозился и, показывая, что ушел, едва слышно чавкнул внутренней дверью. Сам же опустился на маленький стульчик и, глазом припав к дыре в шторе, стал смотреть и слушать.

Он увидел, как Мамзелькина заглянула в стакан и недоверчиво опустила в него костяной палец.

– Что же это такое будет? Не чай ли? – спросила она.

– Чай, Аида Плаховна!

Носик старушки выцвел от разочарования.

– Нам это индийское чудо без надобности. Разве что водочки долить. Водка – продухт универсальный. Хоть в суп добавь – вреда не будет, одне витамены!

Лигул поморщился и двумя пальцами бережно выудил из вазочки с вареньем муху, которая слабо шевелилась. Глава мрака опустил ее на полировку. Муха быстро побежала, волоча отяжелевшее брюшко, оставлявшее за собой липкий след.

Проводив ее до края стола, Лигул поманил к себе Аиду Плаховну. Старушка придвинулась, почти касаясь лба хозяина своей черепушкой. Говорили тихо. Как секретарь ни напрягал слух, до него доносились лишь обрывки.

Первую часть разговора он вообще пропустил, ухватил только часть второй, да и то урывками.

– Началось все с рядовой стычки… оказались вдвоем в одном месте… убиты оба… потом еще двое и сразу трое… никакой возможности закончить битву… очень удачно, что свет до сих пор не… – Лигул закончил шептать и отодвинулся от Аиды Плаховны.

– Та самая? – удивленно и одновременно укоризненно переспросила Мамзелькина. – Точно он? Ишь ты! А при мне-то и не заикался! Хитер был Ареюшко!

Быстрым птичьим взглядом старушонка посмотрела на фигурки. Вылеплены они были с большим искусством, но зло и карикатурно. Казалось, тот, кто лепил, видел в человеке только скверное, низкое и дурное, а остальное либо совсем от него укрывалось, либо было глубоко неинтересно.

– Ну как? Вы кого-то узнали? – спросил Лигул.

– Ох, милок, слепа я стала…

– Аида Плаховна!

Старушонка еще чуток поохала, после чего неохотно согласилась, что кое-что ее глаза еще различают.

– Шилов. Прасковья. Мефодий. Варвара. Чимоданов. Мошкин… Мошкин-то едва не рыдает, а Меф на барана похож! Самая суть схвачена!

Лигул не без удовольствия хмыкнул.

– Мне нужна ваша помощь.

Мамзелькина тронула пальцем прогнивший носик.

– Ой, я вас умоляю! А как же ваш распрекрасный Пуфс? – ехидно спросила она.

– Он хорош на своем месте. Тут нужен кто-то поумнее, – спокойно отозвался глава.

Старушка не стала оспаривать, что она сообразительнее Пуфса, но и на лесть не поддалась.

– В мои обязанности это не входит! Что я с этого буду иметь? – недоверчиво прошамкала она.

Лигул сердито задвигал бровками, укоризненно зашевелил пальчиками, однако на Мамзелькину вся эта двигательная гимнастика не произвела ни малейшего впечатления. Поняв это, глава мрака перестал утомлять себя напрасными телодвижениями.

– Ну и что вы хотите? Эйдосов? – устало спросил он.

– К чему они мне? Я хочу пусть не отставку… пусть помощницу, но уже на веки вечные!

– Невозможно. Ваша коса никого другого не признает.

– Признает! – быстро сказала Мамзелькина. – Всего одну в мире, но признает! Смерть не может быть стражем мрака, в стартовый момент жизни она должна быть романтична, нежна и чиста сердцем!

Умирая от любопытства, секретарь подался вперед и качнул ухом занавеску, однако имя так и не было произнесено. Лигул знал его и так.

– А… бывшая одиночка? Девчонка слишком добренькая, со всякими такими представлениями!.. – сказал Лигул, выражая «всякие такие представления» быстрой, но необыкновенно точной гримасой. – Она согласится выкашивать только маньяков, да и то не раньше, чем те соберутся взорвать вселенную! И в самую последнюю секунду примчится дурочка с косой! Рыдания в зрительском зале. Знаю я этих добреньких! Прежде чем распустить руки, они долго притворяются, что им не хочется этого делать!

Мамзелькина резко выпрямилась – зачехленная коса, прислоненная к стене, прыгнула к ней в руки. Глава мрака с тревогой покосился на шевелящийся брезент и вцепился ручкой в цепь своего дарха.

– Я тоже не всегда была такой! Про меня говорили, что я прекрасна как рассвет! Утром я ходила в поле, опускалась на колени и целовала цветы! В меня влюблялись, моего внимания искали, из-за меня дрались на дуэли! – сказала Аидушка с какой-то особенной интонацией, точно в высохших песках опять потекла река.

Вспомнив, что было время, когда он горбился только из-за крыльев, Лигул оглянулся через плечо на свою искривленную спину.

– А… ну да! Дуэль! – сказал он кисло. – Смутно припоминаю что-то такое. Один был юный друг Хоорса, а… вот кто же был другой? Неужто сам?..

– Не надо! – сжимая руки, прошептала Мамзелькина. – Это все в прошлом и никогда не вернется! С каждой новой смертью коса делает меня омерзительнее. Я гнию заживо! Пусть уродливой станет другая!

– Не потянет, – с сомнением повторил собеседник.

Аида Плаховна издала странный, похожий на всхлип звук и, отвернувшись, прислонила косу к стене. Увидев это, глава мрака с облегчением разжал пальчики и выпустил сосульку дарха.

– Привыкнет, – глухо отозвалась старушка, теряя простонародный говорок. – Своего первого старика я не могла решиться убить несколько часов, хотя он был похож на мощи и молил о смерти. Подойду и отойду. Подойду и отойду! А через неделю преспокойно косила младенцев. А вот злодеи мне почти не попадались. Среди людей их вообще нет. Даже Гитлер, в сущности, был просто воспаленный фантазиями несчастный дурак. Своего зла в нем не было ни капли.

Послышался треск. По потолку кабинета пробежала трещина. Лигул и Мамзелькина разом вскинули головы. Глава мрака побледнел, запрыгал губами, но трещина перестала расползаться и остановилась. Он вытер ладонью взмокший лоб.

– Ну-ну, Аида Плаховна, вы злоупотребляете своей незаменимостью! – с сухонькой ухмылочкой произнес он. – Брякни вы такое на земле, мне в тот же день принесли бы донос. А здесь – так и быть! Мой кабинет – территория свободных мнений.

– Вот и хорошо. Значит, договорились? Я помогаю вам с тем наследством, что оставил Арей, и с теми… э-э… фигурками, и за это получаю помощницу! Будем работать вместе, – быстро сказала старушка.

– Одной косой? – уточнил глава мрака. – Одна косит, другая в рюкзак складывает?

Глазки Мамзелькиной полыхнули.

– Нет. Мою косу можно продублировать! Есть в мире копье, которое сможет стать второй косой смерти, если изменит свою сущность!

– Какое?

– Новой валькирии каменного копья!

– Это взамен Таамаг? Разве ее уже выбрали? – хмурясь, спросил Лигул.

– Нет. Но это вопрос считаных дней! Так уж случилось, что я нашла ее немного раньше Фулоны. Но и она скоро найдет. Тут, главное, исхитриться и получить его прежде валькирии, – сказала Мамзелькина.

Лигул хмыкнул, дразня пальцем раскормленный дарх – мечту любого стража мрака со всех уголков Тартара.

– Ну хорошо! Если так, я не прочь. Мне самому будет забавно, если у вас появится… гм… помощница! Какой удар свету!.. Пожалуй, я даже помогу, – сказал он, растягивая слова.

– Как?

– Через пажа. Если не ошибаюсь, его сердце получено у мрака? – спросил глава канцелярии.

Мамзелькина вскинула черепушку. Взгляды собеседников на мгновение встретились, точно передавая из рук в руки какую-то мысль, и сразу разбежались. Старушонка смиренно опустила глазки в пол, а Лигул, напротив, горделиво возвел их к потолку, но споткнулся о трещину и тревожно поморщился.

Довольно долго они молчали, только секретарь пыхтел за шторкой. Наконец Аида Плаховна протянула воробьиную ручку и деловито загребла седьмую фигурку, с недолепленным и потому неузнаваемым лицом.

– Ну хорошо… Шестерых я знаю. А кто седьмой счастливец?

– Почему как счастливец, так сразу в мужском роде? Ай-ай-ай, Аида Плаховна! А как же девушки? Им нельзя быть счастливыми? – невинным голоском поправил Лигул.

– Это девушка?

– Я не назвал бы ее взрослой женщиной. Хотя во времена пирамид она уже играла на флейте, – еще елейнее уточнил канцелярский божок.

Глазки Мамзелькиной вспыхнули.

– На флейте? Так вы о…? Но она же в…!

Произнести слово «Эдем» Аида Плаховна не решилась и лишь перепорхнула глазками на потолок, будто та, чье имя так и не прозвучало, летала где-то среди мух.

– Да, именно там. Но уверен, Троил вернет ее.

– С какой радости? Не по нашей же просьбе?

– При чем тут просьбы? Троил идеалист, а они предсказуемы. У мрака всегда в запасе два поступка: помочь или не помочь, убить или не убить, вмешаться или не вмешаться, а у света только один.

Лигул спустился со стола, коленями встал на стул и принялся расставлять глиняные фигурки, сгибая им руки и ноги и придавая различные положения. Деревянным, из зубочистки сделанным копьем в руке у новой валькирии он поразил в живот Чимоданова, заставив орудие выглянуть у него из спины. Однако и фигурка Петруччо не осталась в долгу. Топором, зажатым в руке у Чимоданова, Лигул расколол затылок Прасковье и тотчас заставил фигурку Шилова напасть на валькирию, захлестнув ее шею сделанным из нитки кнутом.

Аида Плаховна с интересом наблюдала за этой глиняной войной.

– Разумеется, это не куклы вуду! Не стану ручаться, что битва будет протекать так, как я ее изобразил, – с сожалением сказал Лигул. – Возможно, Шилов прикончит всех или будет убит первым. Или Прасковья испепелит Чимоданова прежде, чем тот вообще вспомнит, что у него есть топор… Для нас это не имеет значения! Главное, что в этом сражении Мефодий и эта седьмая, с флейтой, против воли окажутся по разные стороны баррикад.

– Что-о? – Мамзелькина вытянула шейку.

– Самый приятный момент! Такое сражение едва ли сможет завершиться бескровно, и Меф в нем выступит против Дафны! Человек впервые в истории убьет того, кто охранял его все эти годы! Какой символ! – Лигул взял из рук у Аиды Плаховны недолепленную фигурку и сильным щелчком пальца сбил с нее голову.

Глава 3

«Свободное жулье»

Я тщеславна и хочу чего-то большего, – не меньше, чем получить царство и спасти человечество, но никогда ничего не получаю и никого не спасаю. А ведь шевелится где-то внутри мысль: чтобы свет тебя возвеличил, надо сделать что-то маленькое, пусть неприметное, но тщательно и с огромной любовью. И тогда произойдет чудо.

Из записной книжки Ирки

– Картухин! Где ваша последняя лабораторная?.. Картухин, ау!

При повторном звучании имени от сожженного кислотой стола пугливо отрывается большая голова, похожая на украшенный ушами капустный кочан. Он так тяжел, так устал сам от себя, что большую часть занятий дремлет, уткнувшись в руки и закрыв глаза.

– Лабораторная? Я думал…

– Думать – удел мыслителей! Боруха Спинозы, Блеза Паскаля и далее по списку! Ваш удел, Картухин, жалкий маленький удел, вовремя выполнять задания! Ваш курс самый бездарный за двадцать семь… нет, двадцать восемь лет моей работы на биофаке!!! Хотя я еще не на пенсии, и возможны сюрпризы! Сюрпризы!

Доцент Замрущев походил на бритого садового гнома. Маленький, с крошечными ручками, в ослепительно белом халатике и греющей лысину шелковой шапочке, он был, пожалуй, самым забавным преподавателем на биофаке. Его занятия походили на бесконечную клоунаду. Такой была даже его привычка повторять все по два раза.

При всем том, по рассказам старших курсов, получить у него на экзамене выше тройки было нереально. «Я сам знаю не выше, чем на четыре с плюсом!» – говорил он, размашисто расписываясь в зачетке.

Существовала и другая коронная фраза, которую доцент приберегал для экзамена, как вор приберегает кастет. «Если человек не может выразить свою мысль внятно в трех-пяти предложениях, значит у него нет никакой мысли!» – говорил Замрущев, ставя «неуд.» буквально после первых десяти секунд ответа.

Но пока до экзамена было еще далеко.

– Что главное в любом опыте? Опыте? – продолжал он, бегая по аудитории от одного солнечного пятна у окна до другого, от приоткрытой форточки до дверей. – Хорошо, хорошо. С мылом, с мылом. Вымыть руки. А затем навести справки, а нужен ли этот опыт вообще. Ваша проблема в том, что вы стучите не в закрытую дверь, а в открытую! А некоторые стучат даже там, где и двери никакой нет. Мой прошлый аспирант убил семьдесят крыс, чтобы доказать, что регулярно принимаемый 9 %-ный спирт разрушает мозг и печень. Он этого так не знал? Не знал?

Группа торопливо засмеялась, зная, что Замрущев, как истинный комик, ценит только благодарную аудиторию. Не улыбнулся только Меф, который, отвлекшись, ручкой гонял по столу муравья, создавая для него горы и искусственные препятствия. Его поражала способность муравья все начинать заново, не унывая, не тратя время на пустые страдания, досаду и раскачку.

Доцент поднес палец к губам, подкрался и, радостно вскрикнув «Ночь!», накрыл муравья своей шелковой шапочкой.

Буслаев удивленно вскинул лицо.

– Мефодий, Мефодий! – запел Замрущев. – Я давно к вам присматриваюсь! Вы славный молодой человек! Красивый! С волосами! Думаю, у вас золотые руки, хотя я и не делал химическую пробу! При всем том у вас есть серьезный изъян! Изъян! Вы недоверчивы. Вторгаетесь в область практики там, где можно обойтись теорией. Теорией. Зачем доказывать, что, если ткнуть иголкой в руку, пойдет кровь? Поверьте хоть раз кому-то на слово! На слово! Нельзя пойти далеко в науке, каждый день изобретая велосипеды. Велосипеды.

– Баран он! – наябедничал приятель Мефа по фамилии Манский. Все дразнили его Маннокашкин или просто Кашкин.

– Почему баран? – мгновенно заинтересовался Замрущев, обожавший сплетни так сильно, как это делают только садовые гномы.

– Вчера погрузил меня в 59-й троллейбус, хотя я говорил ему, что он идет к Серебряному Бору! Просыпаюсь, вокруг черная ночь, а надо мной водитель склонился и подсовывает мне под голову куртку!

– Погрузил, говоришь? Что, прямо так насильно? – быстро переспросил Замрущев.

Манский-Кашкин смутился и что-то залепетал. Внимание Замрущева прочно переключилось на него, и Буслаев был оставлен в покое.

«А ведь все верно, – подумал Меф. – Сколько раз мне повторяли, что идти к свету – это всегда боль, потому что мы пропитаны мраком, а он так просто не отпускает. Я же пытаюсь это перепроверить. Все хочу как-нибудь извернуться и проскочить без боли. Отдайте мне Дафну и отстаньте от меня – вот моя мечта!»

Он наклонился над столом и обнаружил, что муравей исчез. Вероятнее всего, перелез на шапочку Замрущева и вместе с ней переселился на его лысину. Меф хотел сказать об этом доценту, но потом подумал, что это будет лишняя информация.

Трескучий звонок подарил группе свободу.

– Минуту, господа! – строго сказал Замрущев, постукивая пальцем по столу. – Дайте мне шанс вложить в ваши головы хоть одну мысль! Способность любить науку важнее учебы. Преподавать надо не предмет, а любовь к предмету. Сам не понял, что сказал, но звучит умно. Все! Свободны! Можете деградировать! Или, как это сейчас модно говорить, эволюционировать!

Этот семинар был последним. После него стояла еще, правда, этика, но ее всегда помещали седьмой парой, чтобы можно было благополучно слинять.

Правда, улизнуть Мефу оказалось не так просто. Широкая натура Манского-Кашкина, которой не хватило ночной поездки в троллейбусе, требовала продолжения банкета. В присутствии восьми девушек их группы он громко стал звать Мефа к фонтану у Гэ-Зэ[1], чтобы познакомиться там с какими-нибудь нормальными девушками.

– Хочешь великую биологическую тайну? Ненормальных девушек относительно немного. И все они, как правило, надежно изолированы, – нравоучительно сказал Буслаев и, отделавшись от приятеля, пошел к лифту.

По дороге Меф развлекался тем, что маркером переправлял на факультетских досках объявления. «Свободное жилье» переделал в «Свободное жулье», добавив яркую и нравную завитушку, а «Уголок потребителя» в буфете стал «Уголком употребителя».

Лучше бы он, конечно, в буфет не заходил, потому что там его подстерегала Лада из Подольска. Это была бледная, всегда очень тепло одетая девушка, пожалуй, даже хорошенькая, но это как-то не замечалось, потому что на лице у нее был вечный испуг.

На курсе Ладу называли Миссис Трабл.

Если со шкафа падал тубус с картами – можно было не сомневаться, что упал он на нее. Если сломалась ручка в туалете и кто-то оказался запертым внутри – это, конечно, тоже была Лада. Ее кусали тишайшие жертвенные лабораторные крысы, двери охотились за пальцами, а зубец сломавшейся пластиковой вилки ухитрялся так застрять между передними зубами, что выковыривать приходилось кончиком шила.

Разумеется, рядом с такой девушкой всегда должен находиться супергерой, который вышибает плечом хлипкие двери туалетов, чинит отлетевшие каблуки и доступно объясняет лежащей у биофака ленивой дворняге, что совсем необязательно всякий раз лаять на одного и того же человека, когда мимо тебя идет целая толпа.

И вот, зорко обозрев курс своими близоруко-всевидящими глазами, Лада выбрала своим супергероем Мефа и уже почти полгода не оставляла его в покое.

– Мефодий! – крикнула Лада, на радостях роняя себе на колени стаканчик и опрокидывая стул. – У меня сломалась молния на сумке! Ужасная, адская ситуация! Ты не посмотришь?

– Посмотрю, – пообещал парень и, выполняя обещание, вежливо изучил молнию. Потом повернулся и пошел.

– Ты куда, мальчик-герой! А чинить?

– Не сломалась она. Край платка застрял.

– Правда? – поразилась Лада. – Так вот в чем дело! И как ты догадался? Это же невероятно сложно!

Меф с усилием сохранял на лице вежливое выражение. Лада его ужасно раздражала. И не только своей патентованной беспомощностью. Если бы спросили, на какое животное она похожа, он, не задумываясь, ответил бы: «На лису». Именно так: вкрадчивая, улыбчивая, передвигающаяся полубоком, точно плывущая. Не просто врет, а врет всегда. Где вчера была? Ответит «в кино», хотя просто гуляла. Какой хлеб покупаешь: белый или черный? Если ответит «белый», значит, покупает черный. Даже время у нее спрашивать опасно. Ответит «без пяти десять», а будет без пятнадцати. А зачем соврала, и сама объяснить не сможет. Как-то само совралось.

Буслаев выпутал из молнии застрявший платок и рванул к выходу. Уже на пороге его догнал очередной вопль: «Мефодий! Подожди!» Буслаев остановился, убежденный, что за прошедшие три секунды у девушки еще что-нибудь сломалось, потерялось или испачкалось.

– Чего тебе? – спросил он опасливо.

Глаза Лады – огромные, как два блюда – трагически глядели на него. В каждом Меф видел себя – спешащего молодого человека со скрещенными на груди руками.

– Ты сейчас подумаешь, что я ку-ку! Ты же так не считаешь? – с мольбой спросила Лада.

– Конечно, нет! – сказал Мефодий.

Лада с облегчением вздохнула.

– Мефодий, – торжественно продолжала она. – Думай про меня, что хочешь! Топчи меня ногами, презирай! Я тебе все прощу!

– Ну да. Здорово. Буду иметь в виду, – осторожно откликнулся Мефодий, замечая, что на соседних столиках очень заинтересовались подробностями. Две девушки даже забыли жевать, рискуя остаться голодными.

Он взял Ладу за локоть и отвел к окну. Девушки поневоле перестали подслушивать и вернулись к наматыванию вермишели на легко ломающиеся пластиковые вилки.

Она прижала руки к груди.

– Ты не понимаешь! Ты меня даже не слушаешь! ЗА ТОБОЙ КТО-ТО СЛЕДИЛ!

– Да? – Буслаев с сомнением оглянулся на дверь.

– Нет! Оттуда! Я сама видела! – Лада, дрожа, показала на стену.

Между горшками с комнатным виноградом висела большая картина маслом. Называлась она «Березовая роща» и ничего крамольнее березок не содержала. По ним, безуспешно пытаясь совершить прогулку на природе, ползали мухи.

Лада подбежала к холсту и тревожно разглядывала его вблизи.

– Тут! Между этими двумя деревьями! Кто-то высунул голову, посмотрел, куда ты идешь, и скрылся!

Буслаев задумчиво ковырнул ногтем пыльное масло. Поверить Миссис Трабл? Да никогда в жизни! Лучше он и дальше будет проявлять мелкий героизм, защищая ее от захлопывающихся дверей, пауков и капель конденсата из текущего кондиционера.

– Думаю, это были зеленые человечки… Они, знаешь, любят ошиваться в буфете, – заявил он.

Лада жалобно смотрела на него.

– Я клянусь! Ты же не считаешь меня больной? Ведь правда?

Меф увильнул от прямого ответа.

– И как он выглядел? Ну, этот… между деревьями?

– Маленький, толстый, с усами! И челка у него такая вся… под горшок! – выпалила Миссис Трабл.

Мефодий снова оглянулся на картину. Между корнями березы в траве лежало что-то малозаметное, светло-зеленое, с белой оторочкой. Скорее всего, шапка.

– А одет он был как? В синее или зеленое? – спросил Меф.

Миссис Трабл мучительно попыталась не соврать: лицо у нее задрожало от напряжения, кончик носа побелел.

– В… в… в… синее, – ответила она.

– Значит, в зеленое, – пробормотал Буслаев и снова посмотрел на картину.

Точнее, попытался. Между корнями ничего уже не было – шапка с белой оторочкой исчезла.

* * *

Меф вышел на улицу. Москва захлебывалась в осени, такой сказочно яркой, что просто не могла не оказаться краткой. Все с тревогой ждали проливных дождей, как ждут несчастья во время безоблачного счастья. Дожди, конечно, уже шли, но ночные, легкие. В мелких лужицах на асфальте клочками отражалось небо. Весело было наблюдать, как какая-нибудь белая тучка беспокойным барашком прыгает из одной лужи в другую, пока совсем не исчезнет где-нибудь за поворотом дорожки. Солнце изливалось на желтые листья, и казалось, что они светятся сами по себе. Каждая козявка, выползшая на упавший желтый лист, каждый цветок на клумбе, каждая сидящая на ограде птица кричали: «Я есмь! Я существую! Это мой город! Мой мир! Моя вселенная! Мое мгновение жизни!»

Ощущение слежки не покидало Мефодия, но слежки осторожной и не назойливой. Он ускорился, несколько раз поменял направление движения и потом долго стоял у зеркальной витрины, притворяясь, что его очень заинтересовали кастрюли и фирменные ножи. Никого и ничего.

Тот, кто следил, делал это грамотно и неуловимо, возникая то на рекламе авиалиний рядом с марципанового облика барышней с таким пухлым ртом, точно ее в губы ужалила оса, то в луже рядом с барашковой тучей, то выглядывал из водосточной трубы, на миг высовывая и сразу пряча любознательную голову.

«Суккуб, что ли? Или комиссионер?» – соображал Меф, однако отклика в душе не получил, решив, что едва ли угадал.

Ехать в общежитие озеленителей Буслаеву не хотелось. В последнее время там стало слишком беспокойно. То пожар, то прорыв водопровода, то в окно на верхнем этаже влетит вдруг на полную длину тяжелая парковая скамейка, когда кто-то неосторожно швырнет в форточку пивную банку и она упадет у ног проходящей Прасковьи. Озеленители суеверно притихли, перестали галдеть по ночам и резать баранов на баскетбольной площадке и к себе в каменные норки пробирались трусливо, вдоль стеночки, втягивая головы в плечи.

Особенно тихо они вели себя рядом с 70-й комнатой, в которой жила молчаливая девушка, а с ней два неразлучных друга – Зигя и Виктор Шилов.

С последним Прасковья, вопреки всем ожиданиям, неплохо поладила. Оба они тартарианцы, и это сближало, несмотря на разность привычек. Шилов при необходимости мог пообедать и тухлой рыбой из ближайшего мусорника, разделав ее осколком там же найденной бутылки. Прасковья же не согласилась бы есть и черную икру, упади на нее тень какого-нибудь нестерильного предмета.

При всех очевидных тараканах своей новой соседки Меф ловил себя на мысли, что относится к ней гораздо терпимее, чем прежде. Безотносительно к свету и мраку, с каждым днем он понимал ее все лучше. И порой вспоминал слова, сказанные про Прасковью Иркой:

«Мое основное отличие от нее – что я иногда проигрываю ситуацию в голове, а она мыслит поступками. Каждая ее мысль равна поступку. Захотела разнести – разнесла. Захотела поджечь – подожгла. Захотела убить – убила. Но не факт, что я лучше. Ведь то, что она делает, я совершаю в мыслях. И мысли мои гораздо страшнее любых поступков Прасковьи, потому что я сложнее ее. То есть внешне вроде как действия хуже мыслей, а на деле я чувствую наоборот. Куда ж тут нос задирать?»

Меф шагал вдоль проспекта, изредка от полноты сил прыгая за низко висевшими листьями, и думал о чем угодно: о чудящей Улите, купившей своему нерожденному ребенку ролики; о Корнелии, который, устав воевать с непослушной флейтой, раздобыл для охраны Варвары травматический пистолет и уже нанес им первую травму: уронил его себе на ногу так, что получил трещину мизинца.

Еще Меф думал о спате, к которой лишь изредка порывался сердцем и потому чаще всего не был достоин того, чтобы она служила ему. В результате грозное оружие лежало у него без дела.

Как-то к нему в общежитие приехал Эдя, оказавшийся в городе неподалеку и решивший заглянуть. С собой он притащил палку копченой колбасы и, бродя по комнате, искал, чем ее отрезать. Меф валялся на диване, домучивая брошюру по биофизике. Парню никто не задавал ее читать, но у него был принцип – если что-то начал, нужно закончить. Шатавшийся Эдя дошатался до кухонного стола и там затих.

«А нормальный ножик у тебя есть? Или только эта тупая ржавчина?» – услышал Меф его голос и что-то рассеянно промычал в ответ. Эдя продолжал топтаться и пыхтеть.

Меф дочитал одну страницу брошюры, перелистнул другую. Попутно он вяло соображал, что Эдя назвал «тупой ржавчиной». Когда же, наконец, сообразил, то вскочил с громким воплем. Гость сосредоточенно и безнадежно пилил спатой копченую колбасу. Оружие не убило его, не опалило руки, видимо, понимая, с кем имеет дело, но, с другой стороны, и до колбасы не снизошло.

Меф же раз и навсегда понял важную для себя вещь: каждый предмет света имеет ценность в той мере, в которой сам человек верит в нее. Если веры нет, можно иметь у себя самое совершенное оружие света – но оказаться неспособным отпилить даже колбасу.

Еще он думал об универе, который больше не вызывал тех же неуемных восторгов, что и в первые дни. Иллюзии мало-помалу рассеивались, и кое-кто с курса уже сгинул, разочаровавшись кто в образовании, кто в биологии, а скорее всего, просто сдувшись. Труднее всего любить то, с чем связана твоя жизнь. Педагогу сложнее всего любить детей, врачу – назойливых больных, компьютерщику – софт и железо, а садовнику – растения. Бывают моменты, когда каждому из них кажется, что он ненавидит свою работу. Однако в такой ненависти, усталости и раздражении часто больше привязанности, чем в сюсюкающей и показной любви, которая обожает гладить по головке и пускать пузыристые слюни ничего не стоящих восторгов.

Все это Меф не то, чтобы ясно формулировал для себя в словах и понятиях, а скорее улавливал в целом, добивая раз и навсегда выбранный путь фирменным буслаевским упрямством.

Только об одном Мефодий старался не думать: о Дафне. Это было внутреннее табу. Он знал, что всякая мысль о ней, даже случайная, неминуемо вызовет целую цепочку других, и закончится все тем, что он будет бить кулаками по стволам деревьев или отжиматься как бешеный.

Неожиданно размеренный строй мыслей растолкала одна с грифом «срочно!». Меф вспомнил, что должен зайти к своему научному, чтобы заверить тему курсовика. Это надо было сделать еще в июне, а он дотянул до сентября, поскольку не исключал, что летом его убьют и можно будет не возиться. С научными все было сложно. Их было два. Первый – деятельный и молодой, не мог руководить, поскольку не имел еще нужной ученой степени. Другой был почетный старичок, заслуженный с головы и до ног, имевший кучу званий и степеней. Его именем были названы улица в провинциальном городе, в котором он когда-то родился, и целое ответвление в биологии. Сейчас старичка привозили в университет на такси дважды в год, на открытие значимых конференций. В остальное время он тихо дремал в кресле, изредка принимая студентов или великодушно ставя свое имя под готовыми рецензиями.

Жил он тут же, недалеко от универа. Меф потому и вспомнил о нем, что внезапно углядел за более низкими крышами красный карандаш его нового дома. Проверив, с собой ли бумажка на подпись, Буслаев перешел проспект, попетлял по знакомым улицам и вскоре оказался у подъезда. Набрал на домофоне номер квартиры и, услышав голос, сказал: «Факультет». Замок щелкнул. Меф вошел.

Подъезд был самый обычный для нового дома среднекрутого класса. Вся левая стена чешуилась бумажками, отражавшими ругань между управляющей компанией дома и каким-то ТСЖ. Переплаты за воду, незаконная сдача в аренду подвала, разоблачения фальшивых списков с подписями «мертвых душ». Чаще всего попадалась сделанная тайком фотография какого-то «врушки Гаврилкина», бывшего председателя, который вывел своего добермана без намордника, хотя на собраниях гнобил всех за это же самое.

«Вот где можно маркером разгуляться! Ирка бы оценила!» – подумал Меф. Свою свежую привычку править объявления он заимствовал у нее месяц назад. Правда, Трехкопейная дева делала это культурно, карандашиком и в огромных Сокольниках, где ее сложновато было поймать. Меф же, как всегда, придал делу размах, риск и авантюрность.

В стеклянном загончике дремала консьержка. Рядом с ее головой стоял электрический чайник.

– Здрасьте! – сказал Меф чайнику и прошел к лифту.

Профессор жил на двадцать первом этаже. Мефодий нажал на кнопку. Двери закрылись. Пол едва заметно задрожал. Именно в эту секунду Буслаев ощутил, что в лифте находится не один. Он резко обернулся, привычно забрасывая руку за плечо, где в рюкзаке лежал катар Арея, намного более удобный в каждодневном ношении, чем спата. Правда, катар так и не выхватил – на Мефа никто не нападал. У самой стеночки стоял человечек крошечного роста, кургузо и смешно одетый в зеленую ткань, похожую на прорезанную занавеску. Мефу он едва доставал до пояса.

У него были лихо торчащие пушистые усы, делавшие его похожим на кота, начесанная на лоб челка и яркие помидорные щеки. Задиристая голова выпивохи и бретера венчала круглое туловище, широкое, как бочка, но бодрое, упругое, налитое прыгучей силой. Из-за толщины геометрия этого туловища была нарушена, отчего казалось, что в ширину он гораздо больше, чем в высоту.

«Это тот, что шел за мной от универа!» – сообразил Меф.

– Кикимор? – ляпнул он, вспоминая Антигона, на которого незнакомец неуловимо смахивал.

Краснощекое лицо оскорбленно дрогнуло, пушистые длинные усы рванулись вверх, после чего лифт остановился так резко, словно кто-то обрубил трос. Свет мигнул и погас. Не удержавшись на ногах, Меф завалился на усатого. Дернулся, сбросил рюкзак, вскочил. Резинка, сдерживающая волосы, зацепилась за что-то и лопнула. Волосы разметались по плечам.

– Ты что, с ума сошел? – крикнул он.

Глаза Мефа жадно пили темноту, привыкая к ней. Рука нашарила катар. Мало ли как сложится. Наемные убийцы не всегда бывают огромного роста.

Несколько секунд спустя свет вспыхнул вновь. Мефодий обнаружил, что в кабине никого нет. Крошечный задира с помидорными щеками исчез. Рюкзак валялся на полу, все его содержимое было раскидано по лифту. Меф спрятал катар и стал ползать по полу, торопливо и без разбора забрасывая вещи обратно. Он еще не закончил, когда лифт добрался до двадцать первого этажа и, отдуваясь, раздвинул двери. Отыскав на полу порванную резинку, Меф кое-как связал ее, после чего с усилием заправил под нее тяжелые волосы. Посмотрев на себя в зеркало и убедившись, что хотя бы внешне он походит на приличного человека, Буслаев вышел на площадку и позвонил.

– Войдите! – громко сказали ему из коридора.

Меф потянул ручку.

Открывший ему академик вполне вписывался в известную схему Мефа, что истинный талант в науке никогда не выглядит таковым. Он был маленьким, кособоким, с серебряными зубами и прыгал по коридору боком, как воробей. На макушке торчал забавный хохолок.

– Как ваша фамилия? – строго спросил он у студента.

– Буслаев, – сказал Мефодий, хотя они виделись уже раза четыре и однажды даже вместе пили чай.

– А-а, да-да! Где нужно подписать?

Мефодий, не глядя, сунул руку в рюкзак и протянул листок. Академик некоторое время, шевеля бровями, скользил по строчкам.

– Это точно ваша тема? Довольно оригинальная, – сказал он с некоторым сомнением.

– Мне тоже не особо. Но какую утвердили! – энергично ответил Меф.

Академик вздохнул, подумал немного и подписал. Потом допрыгал к окну и глянул в запыленное стекло.

– На улице как? Тепло?

– Тепло, – признал Меф.

– Аллея-то наша желтая?

– Желтая.

Академик вздохнул.

– Высоко живу. Над жизнью. Осени не видно. Как, вы сказали, ваша фамилия?

– Буслаев!

– Ну, успехов вам, господин Буслаев! Заходите, если буду нужен! А интересы свои в выборе тем вы все же защищайте!

Только в лифте Меф удосужился взглянуть на бумагу, которую подписал академик. К его удивлению, это была совсем не та принтерная страница, которую ему дали на кафедре. В руках он держал мятый, желтоватый лист, причем даже не один, а несколько. Между собой они были скреплены ржавой скрепкой. Подпись профессора сиротливо ютилась внизу первой страницы.

Так вот почему он скромно спрашивал: «Ваша ли эта тема?» Меф расхохотался, оценив деликатность маститого ученого. Он уже хотел вернуться и даже попытался остановить лифт, но скользнул взглядом по тексту и палец его замер, так и не коснувшись кнопки «стоп».

Меф узнал твердые решительные буквы, каждая из которых кричала: «Я – Арей! И я Арей! И я тоже Арей!»

Пернач Гарна

Ударное оружие. На дубовое древко со следами драконьих зубов насажены бронзовые перья-пластины. Наделен способностью нейтрализовать магические свойства любого оружия и выбивать артефактные мечи, даже те, которые считаются непобедимыми.

В бою обладает большой запальчивостью. Плохо отличает своих от чужих, вследствие чего опасно использовать пернач в групповом бою. Не защищает от иллюзорного, призрачного оружия и штопорных маголодий.

Преследующий нож Элдера

Похож на обычный десертный нож. Имеет затупленный конец, тяжелую металлическую рукоять и посредственные режущие качества. В лезвии – небольшое отверстие. Если через него посмотреть на человека или стража, а потом метнуть нож, то он будет преследовать этого человека или стража вечно – и днем и ночью, не давая ему ни минуты покоя.

Именно им был убит считавшийся неуязвимым великан Восьмибрунн. Нож поразил великана на сотый день охоты, залетев ему в ноздрю во время чиха.

Очень упорный нож. Невозможно остановить никакой магией. Единственный способ его отвлечь– подбрасывать непрерывно свежие фрукты, на которые тот отвлекается.

Пилум Шоша

Метательное копье с шаром-утяжелителем для устойчивости в полете. В момент броска пилум абсолютно невидим для противника. Попав в цель, пробивает любую защиту, за исключением щита валькирий, холщовой рубашки Бробуса, щита Ахилла и обнуляющей татуировки Хорна, нанесенной на кожу младенца в первые полчаса после его рождения. Трудноуязвим для отводящей и запутывающей магии.

Уступает копьям валькирий.

Поющая секира Верда

Внешне походит на египетскую секиру. Заточенный полумесяц с двух сторон надежно прикреплен к древку. На ударной части зазубрины и следы ржавчины. В бою издает воющие либо лающие звуки, заглушающие и блокирующие атакующие маголодии света первых трех уровней сложности.

Во время использования в лесах секира Верда способна петь нежным женским голосом или звать на помощь, завлекая путников в чащу, где беспощадно с ними расправляется.

Раны от секиры Верда напоминают укусы оборотня. Они не заживают и не затягиваются. Кормить ее нужно еженедельно, сырым мясом, в противном случае она может стать опасной для хозяина.

Этой секирой Верд зарубил двух циклопов с острова Клеос и стража второго ранга Гомункулюса, обладателя трех редчайших эйдосов, принадлежащих близнецам.

Флейта Лебера

Деревянная блок-флейта, одна из самых совершенных флейт света. Изготовлена из красного дерева. Имеет семь пальцевых отверстий на лицевой стороне и одно на тыльной. При необходимости в отверстие на тыльной стороне может быть вставлен штык. Флейта Лебера усиливает атакующую магию в десять раз. Особенно опасна для драконов, оборотней, мавок и прочих существ стихийного мира.

Практически единственная флейта света, которая «работает» под водой и в безвоздушном пространстве. Кроме того, клювовидный мундштук позволяет владельцу дышать на океанском дне или под землей.

Минусы: ослабляет защитную магию, что делает владельца беззащитным для любой опережающей атаки. Длина флейты (около 1 метра 80 см) затрудняет ее скрытое ношение.

Наделена острым чувством справедливости. Способна вмешаться, если кто-то неправильно разделил сухарики или взял себе большое яблоко, а другу дал маленькое. По слухам, именно из-за нее был разрушен Карфаген. Карфагенский наемник, покупая тыкву, расплатился со старухой фальшивой монетой, и флейта, обидевшись, открыла ворота города для римлян.

Поперечная флейта Мероха

Мощное оружие, поражающее противника на любой дистанции. Защищает от ядов, уныния, робости и сумеречных состояний. Сама исправляет погрешности владельца, вследствие чего невосприимчива к ошибкам в маголодиях.

Она довольно капризная. Так, к ней нельзя прикасаться влажными руками. Кроме того, помнит любое дурное слово, сказанное в ее адрес, и может обращать маголодии на своего владельца. Средний срок злопамятности флейты составляет около четырехсот лет.

Среди минусов можно отметить крайнюю самонадеянность. Часто переиначивает маголодии или изменяет их на свой вкус. Кроме того, флейте Мероха присущ максимализм. К примеру, если вы собрались вскипятить стакан воды, то лучше не делать это на берегу озера. Она может перепутать и вскипятить озеро.

Очень ревнива. Не позволяет владельцу брать в руки другой музыкальный инструмент.

Свирель Корна

Традиционной формы греческая свирель. Состоит из семи тростниковых трубочек разной длины. Атакующие качества – средние, защитные – высокие. Ее владелец может не опасаться никакого оружия мрака, за исключением ряда артефактов (рапира Пулиуса, меч Лилла, пилум Шоша и т. д.).

Минус свирели в том, что она неправильно оценивает масштабность проблем, следовательно, нарушается последовательность их решения. Поэтому у того, кто играет на ней, может искажаться чувство реальности. К примеру, хозяин свирели Корна способен выпутывать из паутины муху, хотя рядом убивают человека.

Не исключено, что со временем она может мутировать и перестанет быть оружием света.

Мефодий заканчивал читать уже в подъезде, у книжного шкафа, куда жители дома складывали старые книги и журналы для взаимообмена. Память подсказывала, что Арей всегда серьезно относился к особенностям артефактного оружия стражей мрака и света. Не только тех, с которыми собирался сражаться, но и тех, с кем судьба могла схлестнуть его неожиданно. Мастерство мастерством, но полагаться только на него опасно. В магическом мире можно погибнуть и от зубочистки.

Буслаев сжимал желтоватые листки и пытался понять, как эти страницы оказались у него. Он достал их из рюкзака, совершенно точно! Но как они там оказались? Ага, в лифте он собирал рассыпавшиеся бумажки. Значит, их потерял или специально оставил тот бешеный помидор с торчащими усами, вспыливший, когда Меф назвал его «кикимором».

Но откуда у него список артефактного оружия, выполненный рукой Арея? Страницы не давали Мефу никакой подсказки, сколько он ее ни искал. И на свет смотрел, и с обратной стороны заглядывал – ничего.

Проснувшаяся консьержка посматривала на Мефа с беспокойством. Она уже трижды проходила мимо него с чайником, притворяясь, что ей нужно налить воды. Присутствие волосатого молодого человека рядом с ее боевым постом тревожило старушку. Кто их знает, этих длинноволосых! Стоит себе вот так, как порядочный, а потом треснет ее по голове тумбочкой или украдет телевизор.

Решив не тревожить консьержку, Меф вышел во двор и, ослепленный солнцем, на секунду поднес ладонь к глазам. Когда он отнял ее, первым, кого Меф увидел, была Дафна. Она стояла у футбольной площадки и испуганно махала руками, словно предупреждая о чем-то. Не раздумывая, он бросился к ней. За спиной что-то пронеслось, больно толкнув Буслаева в левую лопатку. Меф упал, перекатился через голову и вскочил, готовый защищаться. Еще во время падения он успел увидеть, что Дафна исчезла.

В стволе старого клена торчало копье с узким злым лезвием. Древко недовольно дрожало, словно никак не могло простить себе промах.

Меф обшарил взглядом кустарник, откуда могли метнуть копье, но никого не увидел. Тот, кто умел их бросать, умел и скрываться. Нелепо было предполагать, что он промахнулся. Если бы Мефодию не померещилась Дафна и он не рванул бы вперед, копье торчало бы в нем.

Буслаев подбежал к клену, настороженно разглядывая копье, едва не ставшее причиной его смерти. На древке он увидел шар-утяжелитель, кованый, с заметными закусами молота. Оставаться здесь было опасно. Возможно, затаившийся недруг готовит для броска второе копье. Буслаев не стал искушать судьбу и телепортировал.

Телепортация получилась непродуманной. В последнее мгновение, уже окутанный золотым дробящим сиянием, Меф спохватился, что на обычной площадке, которую он чаще всего представлял себе, переносясь к общежитию озеленителей, вчера вечером поставили сетчатый загончик для торговли арбузами. Отменять телепортацию было поздно, мысли Мефодия лихорадочно заметались, и он кое-как представил себе зеленый щит со схемой Сокольников.

Спустя несколько мгновений Буслаев уже стоял около него. Парня шатало, виски раскалывались от боли. Каблук правого ботинка застрял в асфальте, и высвободить его так и не получилось. Пришлось укорачивать его катаром, оставив в асфальте торчащий огрызок. Хромая из-за отрезанного каблука, Буслаев направился к Ирке, но до сарайчика не дошел, заметив на поляне мелькание двух знакомых фигур. Со ста метров Ирка и Багров казались играющими в бадминтон, только на очень близкой дистанции.

Меф осторожно приблизился, стараясь не бросаться в глаза, прислонился плечом к дереву и стал наблюдать за «бадминтонистами». Ирка рункой отбивалась от Матвея, который нападал на нее со шпагой в одной руке и дагой в другой. Следить за боем было интересно, особенно за Матвеем. В работе шпагой и дагой он достиг высокого мастерства. Почти не повторялся, нападая поочередно двумя клинками. Парировал непредсказуемо, путая противнику карты. К тому же шпага с дагой имели громадное поражаемое пространство от головы до ступней.

– Переброс! – внезапно крикнул Багров, и красивым одновременным броском поменял оружие местами.

– Это чего такое было? – не выдержал Мефодий.

Матвей на секунду отвлекся на голос. Ирка подсекла древком рунки переднюю ногу противника. Тот упал. Меф протянул ему руку, чтобы помочь встать, но тот вскочил сам, не коснувшись земли ни клинком, ни ладонью.

– Уйди, – буркнул он.

– В общем, какая мысль: если ты и с мраком так будешь шпагами жонглировать, останешься без ушей. В бою надо убивать, а не плести кружева, – заявил Буслаев.

– Да пошел ты! Это тренировка. У меня не так много Ирок. Если убивать по одной на каждой тренировке, надолго не хватит, – отозвался Багров.

– Можно и не убивать. Но зачем разменивать удар в бедро на удар в глаз? Ты просто знаешь, что в глаз она тебя не станет атаковать. Да и все эти пляски с кинжалом, в общем, можно оставить горским народам.

– Плагиат! – вступилась Ирка за Багрова.

– Почему?

– Потому что так говорил Арей! Может, другими словами, но мысль такая.

– А если я говорю «ку-ку», это плагиат кукушки? – возмутился Меф.

– Ну вот видишь: признался, что и птичку обокрал! – сказал Багров и, взяв у Ирки рунку, понес оружие в сарай. Свою шпагу он держал под мышкой, а дагу в левой руке.

Меф с Иркой остались одни.

– Ну как ты? – спросил Меф после долгой паузы.

– Хорошо. А ты?

– Прекрасно.

– Ну вот видишь, наконец где-то в мире встретились два человека, у которых все хорошо и прекрасно, – отозвалась она.

Мефодий хмыкнул – с Иркой не соскучишься. Они немного помолчали, потом пошли к скамейке, которую кто-то перетащил с аллеи в кустарник.

Ирка присела на корточки. Меф увидел под скамейкой корзину, а там щенка. Ощутив Ирку, щенок слепо приподнял морду и запищал. Было ему дней пять, не больше. Хозяйка вытащила из-под подстилки шприц, уже не тот первый, на два кубика, а купленный в зоомагазине с резиновой насадкой для выкармливания животных.

– Твой? – спросил Меф.

Она кивнула, кормя и лаская щенка. Буслаев любовался ей. Она была похожа на молодую мать, родившую неведомого зверька.

– Скажи что-нибудь вумное! – попросил он.

Ирка строго взглянула на него и чуть оскалилась. Меф подумал, что она похожа на готовую к защите волчицу.

– Прости. Фраза кривая. Мне правда нравится тебя слушать, – поспешил добавить Меф.

Она расслабилась, волчица ушла из глаз.

– Я по заказу не умею, – сказала она, трогая пальцем нижнюю губу. – Хотя вот… навещает меня в последнее время навязчивая мыслишка, что самое важное в жизни – не позволять себе манипуляций. Быть честной со всеми и, главное, с собой.

– Чего не позволять?

– Манипуляций. Пример: маленький мальчик хочет мороженое, но ему не покупают. Как его получить? Можно выгибаться, биться головой об пол и орать дурным голосом. Можно клянчить, повторять «купи, купи!» миллион раз. Если родители уважают деловой подход, можно договориться: «Мол, вы мне мороженое, а я уберу комнату. И буду есть понемножку, пусть во рту тает». Еще можно подлизываться: «Милая мамочка, я тебя та-а-ак люблю! Ты такая красивая! Купи мне, пожалуйста, одно ма-а-аленькое мороженце!»

– Не, некозырно, – поморщился Меф.

– Или притвориться таким дохлым, беспомощным и обвисающим, что все плюнут и скажут: «Надо ему мороженое купить, а то он какой-то жалкий! Как бы совсем не сдох!»

– Чимоданов разорался бы, – сказал Буслаев.

– Мошкин прикинулся бы круглым сироткой! «Это мороженое, да? Но мне же его теперь никогда нельзя? Даже самого маленького кусочка, да?» – передразнила Ирка.

– Ната охмурила бы продавца. Прасковья подожгла бы город. По трупам прошла к киоску с мороженым, лизнула два раза и заявила бы, что мороженого больше не хочет, а хочет пиццы… – увлеченно сказал Меф.

Ирка, помедлив, кивнула.

– Наверное, так. Только мне почему-то кажется, что Прасковья сложнее.

– Погоди, – внезапно сказал Меф. – Ты хочешь сказать, что ВСЕ манипулируют? Абсолютно все?

– Да, – грустно подтвердила Ирка. – Боюсь, что так. Каждый новенький человек примеривает все формы манипуляций по очереди. Смотрит, что у него лучше прокатит, и останавливается на одной манипуляции как на основной. А я так не хочу! Просто не хочу, и все!

– Гм… Слушай, а… он тоже манипулирует? – с интересом спросил Меф, посмотрев в сторону, куда скрылся Багров.

Ирка слишком резко нажала на шприц – щенок закашлялся. Трехкопейная дева испуганно отдернула руку.

– Не знаю, – неохотно отозвалась она. – Хотя… может, Матвей ушел бы в партизаны и пускал бы составы с мороженым под откос. Потом лежал бы на ящиках с мороженым, весь в пулеметных лентах, с бомбами на поясе, и презирал бы их… Пальцем не притронулся бы к мороженому, хотя ужасно бы его желал. Но вообще про него я стараюсь не думать. Потому что если буду ловить его на манипуляциях, это будет такое маленькое, но предательство.

Буслаев долго молчал. Потом подошел к кусту и несильно ударил кулаком по листьям.

– А мне толку нет по полу кататься! Катайся – не катайся! Все равно ее не вернут, – глухо сказал он.

Глава 4

Пиковый валет и червонный валет

Здоровье до того перевешивает все остальные блага жизни, что поистине здоровый нищий счастливее больного короля.

А. Шопенгауэр

Матвей бродил по Сокольникам, сунув руки в карманы и пыля подошвами по сухой земле. Изредка он поднимал шишку и швырял ее в заросли с такой силой, что сводило плечо. Он с удовольствием подрался бы с кем-нибудь, но попадались только мамаши с колясками, у которых на лицах одно опекающее и замкнутое в себе родительство.

Наконец мамаши с колясками и убегающие от инфаркта пенсионеры в тренировочных костюмах закончились, и навстречу пробежала высокая и довольно симпатичная девушка. Каштановая коса раскачивалась в такт бегу, и самый ее кончик подпрыгивал, как кошачий хвост, когда кошка на кого-то сердита. В сторону Багрова она даже не посмотрела, хотя пробежала совсем близко, едва не задев его плечом. Матвей ощутил мгновенную досаду. Пусть она ему не нужна, пусть у него есть Ирка, но почему не посмотрела? И ведь не притворялась. Абсолютно равнодушно, безо всякой позы пробежала мимо, как если бы он был деревом или дорожным знаком. Матвея для нее не существовало. И долго он еще носил в себе эту досаду. Он что, такой ноль? Человеку очень больно признать, что он кому-то не нужен или неинтересен.

Матвей поднял с земли еще одну шишку и, наложив на нее заклятье, отправил за девушкой, чтобы в конце аллеи шишка хлопнула ее по затылку. Ничего, не оглушит, просто элемент педагогики.

Весь август он находился в хаосе мыслей и поступков и не мог оттуда выбраться. Багров маялся и не понимал сам себя. Он молод, здоров, красив, за ним не бегает военкомат, у него есть крыша над головой, несколько неплохих клинков и без остатка любящая Ирка. Почему же нет ощущения счастья – легкого и непрерывного? Что грызет его? Раньше Матвей говорил себе: я не могу быть счастливым, потому что мне нужен определенный набор вещей – материальных и нематериальных. Свобода от вечного контроля старших валькирий, живые ноги Ирки, куча свободного от мелочных забот времени, которое он будет тратить на самосовершенствование. И вот теперь все это есть, а счастья все равно нет. Он глотает удовольствия жадно, как воду, но жажда не утоляется, а становится острее, неуемнее. Он требует от Ирки всегда быть радостной и новой, настаивает на каких-то эмоциях, злится, когда что-то не так, встревает в авантюры. И свет ему недостаточно светлый, и мрак недостаточно мрачный, и птички, когда пролетают, неправильно машут крыльями!

Видимо, тот, кто счастлив, счастлив вопреки всему. А кто несчастлив, тот тоже несчастлив вопреки всему. Подари ему хоть личное солнце вместо ночника, гарем турецкого султана для хорового пения и картину Леонардо как подставку для чайника.

Матвей начинал разные дела и терял к ним интерес: резал по дереву и забросил, выращивал в ведре помидоры и расстрелял их из духового пистолета, купил, по примеру Эссиорха, убитый мотоцикл, снял с него карбюратор, затеялся перебирать двигатель – теперь все детали валялись по углам. Багров ощущал, что ему не хватает чего-то главного, что присутствовало в Буслаеве, которого он терпеть не мог – бульдожьего упорства и способности не отвлекаться от однажды выбранного.

Он свернул на перпендикулярную аллею, затем еще на одну и, незаметно для себя замкнув квадрат, вновь оказался там, где оставил Ирку и Мефа. Девушки уже не было, а Меф шел навстречу, прутиком сшибая желтые листья.

Испытав внезапное раздражение, которое хорошо знавшая его Ирка называла «жаждой неприятностей», Багров поднял с земли шишку и бросил ее в Мефа. Она летела точно и прямо и должна была попасть в грудь.

Но нет – Мефодий гибко, как кот, изогнулся и поймал ее.

– Самоутверждаемся? – поинтересовался он с тем внешне приветливым, но скрыто дразнящим выражением, которое всегда выводило из себя тех, кто терпеть его не мог.

– Не лезь к Ирке, – мрачно предупредил Багров.

Мефодий прищурился.

– Повтори, пожалуйста, для другого уха! У меня правое полушарие плохо воспринимает бредовую информацию, – попросил он.

– Не лезь к Ирке! Держись от нее подальше! Что-то ты сюда зачастил!

Мефодий хотел было сказать, что сегодня в Сокольники он попал случайно, но признать это – означало уступить.

– Слушай, Багров! А ведь ты не ревнуешь! – сказал он.

– Что ты несешь?

– Ну, не так ревнуешь, как ревнуют откровенные идиоты. Ты прекрасно знаешь, что за Иркой я не ухаживаю. Да и ухаживал бы – без толку. Она однолюб. Короче, ты хочешь держать ее под колпаком, чтобы вдох и выдох могла сделать только с твоего разрешения. Чтобы и мысли у нее были твои, и чувства твои, и повиновение, как у Бобика. Ты для этого и внимательным согласен быть, и заботливым, но только чтобы она из-под колпака не вылезла. Зуб даю, когда она говорит по телефону, ты стоишь рядом и вежливо слушаешь, а потом обязательно спрашиваешь: «Кто звонил?» и «Чего ему надо?».

Самое невыносимое, что тот попал в точку. Багров ощутил, что заводится. Он знал это состояние: во рту появлялся железистый привкус, дыхание становилось глубоким, выдох шел через нос. Вселенная сжималась до одного чувства – ненависти.

– Лучше б ты не давал зуб! – дрожа голосом, ответил он и, не поднимая глаз, чтобы не выдать своего намерения, выбросил ему в подбородок кулак. Буслаев ушел от удара, как мангуст.

– Не надоело? Смотри! Рассержусь – отшлепаю, – спокойно предупредил он.

Белый от ярости, Матвей продолжал наносить удары. Меф уходил, разрывая дистанцию. Отводя ладонью прямой удар Багрова, он чуть замешкался, и противник царапнул его по ладони длинным ногтем мизинца.

По коже Мефа пробежал холод. Секунду или две Буслаев не придавал происходившему значения, считая, что это простая царапина, но холод расширялся, уходил вглубь, полз по жилам вверх. Вскоре он добрался до локтя. Рука повисла как плеть, только пальцы слабо вздрагивали. Постепенно холод достиг плеча и через ключицу перекинулся на другое плечо. Буслаев почувствовал, как немеет и левый бицепс.

– Чертов некромаг, – прохрипел он.

– Ученик волхва, – щепетильно поправил Багров. – Мировуд называл тот фокус «мертвая волна»!

Мефодий попытался резко атаковать его ногами, но, не принимая боя, Матвей отходил, давая «мертвой волне» время добраться по позвоночнику до ног. На губах у него была вежливая улыбочка, глаза скользили по телу Мефа, с удивительной безошибочностью сопровождая ощущение парализующего холода.

– Ну что, признаешь, что проиграл? Поклянись, что не будешь соваться к Ирке – и я тебя отпущу!

К тому времени Буслаев уже стоял на одной ноге, с усилием пытаясь сохранить равновесие. Тело было чужое, свинцовое. Даже веки удерживал еле-еле. Он не отказался бы вставить в них спички, так сильно клонило в сон.

– Клянешься или нет? Давай скорее, а то сейчас язык онемеет, – поторопил Багров.

Меф слабо зашевелил губами. Решив, что он что-то говорит, но только очень тихо, Матвей неосторожно приблизился. Мефодий, несколько преувеличивший свою беспомощность, отчаянно оттолкнулся единственной служившей ему ногой и, бросив тело вперед, сильно боднул Матвея головой в лицо.

Они упали, один на другого. Потом Меф кое-как ухитрился перекатиться на бок. Он лежал на траве, недоверчиво обнаруживая, что уже может шевелить пальцами рук. Спустя несколько секунд «отмерз» и позвоночник. Похоже, «мертвая волна» действовала только при визуальном контакте.

Ощущая пружинистую колкость хвои, он уперся ладонями и с трудом поднялся. Его пошатывало, но тело повиновалось. Багров стоял на коленях, двумя руками закрывая лицо, и раскачивался.

– Больной! Ты мне нос сломал! – промычал он, ощупывая пальцами переносицу.

– Я не хотел. Куда попал – туда попал, – буркнул Меф.

Матвей наконец оторвал ладони от лица. Буслаев увидел, что нос у него не столько сломан, сколько смещен на одну сторону. Скула, куда пришелся основной удар, быстро опухала. Не прошло и минуты, а глаз уже едва открывался.

– Ты ученик волхва! Вы же заращиваете переломы! – подсказал Меф.

Тот сквозь зубы ответил, что череп не рука. Ошибиться нельзя ни разу. И к тому же он смутно помнит, как там все устроено.

– К Гелате? – предложил Буслаев.

Матвей мотнул головой и, внезапно потеряв равновесие, невольно ухватился за плечо Мефа.

– Ого… Да тут, похоже, сотрясение мозга! Точно к Гелате не хочешь? Ну потопали тогда сдаваться медикам!

Буслаев вздохнул и, подхватив незадачливого некромага под локоть, потащил его к забору. К тому времени, как они добрались до микроавтобуса, правый глаз уже совсем не открывался. Машину Матвей вел чуть ли не на ощупь. К счастью, до больницы было недалеко. Ворота преграждал шлагбаум, который поднимали только для «Скорой помощи». Припарковаться удалось не скоро, потому что все стоянки были забиты.

Забор казался бесконечным. Багров едва тащился, держась рукой за голову.

– Давай срежем! – предложил Буслаев.

– Да пошел ты! Где?

– Да тут подсказка! – Меф кивнул на объявление «Через морг не ходить!», красовавшееся на железной двери одноэтажного кирпичного здания.

Подсказка сработала. Пройдя через ритуальный зал морга, где толстый парень в кожаном фартуке меланхолично поливал из чайника веерную пальму, они хитро миновали проходную и оказались на территории больницы, всего в полусотне шагов от главного здания.

В больницу можно было проникнуть через служебную дверь, защищенную кодовым замком. Замка Меф коснулся одновременно с Багровым. Тот вспыхнул и начал плакать расплавленным металлом, но внезапно застыл и покрылся толстым, в ноготь, слоем льда.

– Ты чокнутый… смотри, приварилось все! Ауч! – Багров плечом толкнул дверь и, застонав, схватился за голову.

– Кто же знал, что и ты с магией полезешь! Отойди! – Меф отодвинул его и открыл дверь.

С лестницы пахло супом. На площадке между первым и вторым этажами, застенчиво выпуская дым в трещину в стекле, курили трое язвенников. Рядом с громоздкой, похожей на стартовую ступень ракеты, плевательницей сидела белая кошка с черной головой. Со стороны казалось, что она в маске.

Травмпункт обнаружился между рентгеном и регистратурой. Рядом на банкетке помещались двое молодых гаишников. Один вертел в руках логическую игру из множества проволочек. Другой мучительно шевелил пальцами и умоляюще повторял: «Коль, а Коль! Дай, а?»

– Сиди! – треснутым баском отвечал его коллега.

– Ну дай! Ты все неправильно делаешь!

– Сиди! – повторял Коля, ничуть не смущаясь, что его приятель и так сидел без всяких указаний.

Мефу важно было понять, сколько народу в очереди.

– Вы потерпевшие? – спросил он, аккуратно усаживая Багрова на банкетку.

– Ты кому это сказал? – обиделся гаишник с игрой.

– Не надо, Коль! Пострадавшая в кабинете, – миролюбиво объяснил напарник.

Как выяснилось, гаишники сопровождали женщину, сбитую на пешеходном переходе всадником, который с треснутой ключицей уже дважды выглядывал из перевязочной и что-то порывался объяснять.

– У меня там лошадь плохо привязана! Удерет!

– Лежи! – говорил ему гаишник Коля.

– Нервная она! Да и об тетку ушиблась!

– Все нервные. Все ушиблись. Лежи!

– Коль, игру дай! – стонал другой гаишник.

– Лежи! Тьфу! Сиди! А ты лежи!

Выходила медсестра и уводила парня лежать.

Меф стал поднимать Матвея, но услышал плаксивые звуки скрипящего колеса. Два санитара бодро толкали каталку, на которой лежал плотный мужчина, лет сорока пяти, в дорогом светлом костюме. Правая брючина у него была основательно изодрана и изжевана. Мужчина смотрел в потолок и ответственно дышал через нос. Вихляя колесами, тележка въехала в дверь.

Почти сразу из травмпункта стали доноситься громкие голоса.

– Йогурты «Жирафыч» ели? Это мои! Я Чухвостин! У машины спустило колесо, я вышел, а тут собачья свадьба! Немедленно переведите меня в ЦКБ!

– Да вам и здесь помогут. Подумаешь, собачий укус, – успокаивающе отозвался кто-то.

– «Подумаешь?!» А если она бешеная? – взревел первый голос.

– Вы же сами сказали «собачья свадьба»? Думаете, взбесившаяся псина решила напоследок жениться?

– Очень смешно! Со здоровьем не шутят! Все отдам за здоровье! Вы слышите? Все!

– Вот и замечательно! Вам сделают укол. Если потребуется, госпитализируют! Расстегивайте ремень! Оля, как обычно! Следующий!

Когда Буслаев провел Багрова в кабинет, покусанного «Жирафыча» было уже не видно. Его отволокли за ширму, где тот звенел ремнем, стонал, называл медсестру садисткой и отправлял ее доучиваться в ветеринарное училище.

Хирург оказался веселый, рыжий, подмигивающий. Усадив пострадавшего на стул, он деловито и бережно ощупал пальцами ушиб.

– Так… смещение… гематома… тошнит? Голова кружится? Ясно! При каких обстоятельствах была получена травма?

– А это еще зачем? – подозрительно спросил Матвей.

– Подсудное дело. Если авария, нападение или драка – снимут показания. Так кто тебя?

Багров мстительно покосился на Мефа. Тот внимательно разглядывал люстру, делая вид, что ему все равно.

– Об стул ударился, – ответил тот после паузы.

Хирург присвистнул.

– Хорошенький стул! Эдак наискось, со смещением. Так что, пишем стул?

– Стул! – упрямо повторил Багров.

Веселый хирург вздохнул, вопросительно посмотрел на сопровождающего и большим пальцем энергично поскреб лоб.

– Топайте на рентген. Надо убедиться, не треснула ли черепушка.

Выходя в коридор, Буслаев слышал, как хирург сказал медсестре:

– Ишь ты, стул им… Оля, пиши: «Поскользнулся в ванной на мокром кафеле»! Написала? Задачка на засыпку! С балкона пятого этажа летит старушка весом в шестьдесят килограммов. Ты проходишь мимо. Надо ли ее ловить или лучше отбежать в сторону?

Меф протянул Матвееву руку.

– Спасибо, – шепнул он.

Тот задумчиво посмотрел на его ладонь, как на что-то не совсем понятное. Потом пожал Мефодию руку.

– Смотри только Ирке не говори! – предупредил он.

Тяжелая металлическая дверь закрылась за ним.

Трещины не оказалось, но голова неожиданно закружилась так сильно, что, выходя из рентгена, он не сообразил, куда идти, и грудью опрокинул защитный экран. Хотя Матвей твердил, что это ерунда, и кидался поднимать экран, медики засуетились, забегали и на лифте подняли его в отделение. Знакомая ржавая каталка скрипела и ныла, жалуясь на жизнь уже под Багровым.

Где-то рядом мелькало участливо-виноватое лицо Мефа, лезшего с какими-то вопросами, но в отделение того не пустили и велели приходить завтра. Матвей смотрел на Буслаева отрешенно. Ему было все равно.

Багров лежал на спине. В палате было жарко. Бившее в окно солнце нагревало линолеум и резало единственный незакрывшийся глаз. Он набросил на лицо полотенце, выключил телефон и заставил себя заснуть.

Он не знал, сколько проспал, и понятия не имел, что заставило его проснуться. Матвей осторожно повернул голову, заставив полотенце провиснуть, и увидел короткий хирургический халат. Неизвестный стоял спиной, не обращая на него внимания. Из зеленых, входивших в хирургическую форму, брючек подозрительно торчали босые пятки, оставлявшие на светлом линолеуме странные следы. Матвей, которому совершенно, прямо-таки абсолютно, не нравились эти пятки, хотел привстать, но голова закружилась, и его откинуло на подушку. Он ощутил слабость, да такую, словно на него навалили огромный мешок с мукой. Мог только смотреть, дышать и, пожалуй, все.

С усилием отлепляя ноги от нагревшегося пола, неизвестный направился к соседней кровати. Когда Матвей засыпал, кровать была пустой, а теперь там помещался тот самый укушенный директор, вполне румяный и даже уткнувшийся в газетку.

Зеленый халат настойчиво кашлянул, и газетка обреченно провисла, как лишившийся ветра парус.

– Да? – вопросительно отозвался йогурт «Жирафыч».

– Не «да», а доктор медицинских наук, профессор Хламович! Вы тут с собачкой кусались? – строго одернул его зеленый халат.

– Да, я, но… – пугливо начал укушенный.

Профессор нетерпеливо дрыгнул ножкой.

– Нокать будете дома! А пока поднимите маечку, сахарный вы мой!

Тот покорно задрал майку, обнажив живот, похожий на сдобную булку. Хламович наклонился, некоторое время неодобрительно изучал пупок, затем отступил и неожиданно ткнул директора согнутым пальцем в солнечное сплетение.

– Ай! – вскрикнул «йогурт».

– Це-це-це! – строго сказал профессор и пальцем ткнул его в печень.

– Ай!

Зеленый халат помрачнел.

– Что, и тут болит? А тут? – спросил он, щипая директора за шею у адамова яблока.

Пациент тихо охнул. Профессор сурово сложил руки на груди и велел тому опустить майку.

– Все плохо, да? – простонал директор, ослабевшими руками дергая майку.

– Почему же сразу плохо? – удивился Хламович. – Что за гнилой пессимизм? Современная медицина творит, как говорится, чудеса! Кстати, вы помните телефоны близких родственников?

Лицо «йогурта» посинело.

– З-зачем?

– Да ни за чем, дорогой вы мой и бесценный! Просто, знаете ли, на всякий случай! У такого хорошего человека и родственники, как говорится, хорошие, славные люди!

– Профессор! Умоляю: скажите правду!

– Це-це-це… Переведем вас в другое отделение, сделаем кое-какие анализы!

– Профессор! Я настаиваю! Я способен ее выдержать!

– Це-це-це… Случай, будем говорить, неоднозначный. Заражение слюной, скажем так, собаки. Инфекция стремительно распространяется по всему, не побоюсь этого слова, организму.

Пациент захрипел.

– Это конец! Да, доктор?

– Я этого не говорил. Вы сами себе все сказали! Вы меня понимаете?

Укушенный комкал простыню, пытаясь дотянуться до профессорского рукава.

– Любые деньги! Не можем же мы просто так сидеть и смотреть! Что вы предлагаете?

– Це-це-це… А что вы, будем говорить, предлагаете? – склонив головку набок, быстро спросил Хламович.

В глазах пациента засветилась надежда.

– Ничего не пожалею! Пусть меня переведут в ЦКБ! Отправят за границу!

– Перевод – штука, не побоюсь этого слова, хорошая! Но в запасе у вас час, максимум два… Потом лимфоузлы, будем говорить, пропоют отходную… Це-це-це…

В глубокой задумчивости профессор погрузил пальцы в карман халата, порылся там и извлек круглую желтую таблеточку. Подержал в руках, вздохнул и снова упрятал в карман.

– Нет, – сказал он. – Нет, ничего не могу.

– Что это было, профессор? – крикнул «йогурт».

– Что? Где? – удивилось светило медицины, показывая пустую руку.

– Но я же видел! Вы достали таблетку и сразу ее спрятали!

– Неужели? Что-то не припомню!

Губы у больного запрыгали. Несколько секунд казалось, что он сейчас заплачет, но вместо этого заговорил быстрым, захлебывающимся голосом.

– Профессор! На колени встану! Столько лет жить, работать не жалея сил, начинать все с нуля, строить какие-то планы, откладывать кое-что на черный день, а потом – раз! – и из-за идиотской собаки обрыв в ничто! В пустоту! Прошу вас! Сделайте что-нибудь! Подарите надежду!

Хламович немного поломался и похрустел пальцами. Потом из кармана вновь появилась заветная желтая таблетка.

– Гм-гм… Антибиотик шестого поколения! После однократного применения убивает любую, будем говорить, заразу! Вы, случайно, не химик? Очень жаль! Гексахлоробромоглюкоципролет! Одна таблетка, и к завтрашнему утру вы, выразимся так, огурчик. Хотя, не побоюсь этого слова, анализы никогда не повредят!

Глаза укушенного вспыхнули.

– Я знал! Я верил! Дайте мне ее!

Профессор печально посмотрел на протянутую к нему руку.

– Не имею права! У нас в стране данное лекарство строжайше запрещено. Минздрав, будем говорить, перестраховывается… А ну как кто-то заинтересуется, почему вы взяли да, будем говорить, выздоровели? С какого, скажем так, Гиппократа?

Пациент совершил невероятный рывок на здоровой ноге и вцепился доктору в карман.

– Умоляю вас! Все отдам! – хрипел он, пытаясь просунуть внутрь руку.

Врач поймал его за запястье. Пальцы у профессора оказались неожиданно сильными, хотя и несколько липкими.

– Прямо-таки и все? – спросил он вкрадчиво.

– ВСЁ!

Профессор наклонился к укушенному так близко, что тот услышал его дыхание, отчего-то пахнущее канцелярским клеем.

– Совсем все? Даже, будем говорить, эйдос? – спросил он застенчивым шепотом.

И хотя в незнакомом слове «эйдос» не было ничего ужасного, директор внезапно испытал ужас, покрывший все тело липким потом.

– Какой «эйдос»?

– Да такой вот!

– Но я не знаю, что это!

– А зачем вам знать, когда вы все собрались отдавать?

– Да так вот! Надо, и все! – заупрямился «йогурт».

Обладатель липких пяток задумался.

– Правила есть правила, а то свет еще придерется, – пробурчал он себе под нос. – Ну ладно уж! Скажи я вам, что эйдос – это, будем говорить, душа! Согласились бы?

– Душу? Нет, душу не отдам! – переполошился пациент.

Хламович поморщился.

– Фуй, как принципиально! А вы ее видели, душу-то? Есть она на свете? Может, и души-то никакой нет? Таблеточка-то вот она! Ее пальчиком потрогать можно! А души-то, может, и нету никакой вовсе! Согласны?

– Нет!

– Да даже если и есть душа, разве ее так просто отнимешь? Вот так вот ручкой? Разве это не было бы смехотворно? Какая душа, а? Опомнитесь, дорогой мой! Мы же деловитые практические люди! Тертые калачи, а? Неужто мы шутки от правды не отличим?

И Хламович захихикал, призывая Чухвостина смеяться вместе с собой. Тот хихикнул вымученно и робко.

– Ну так что, по рукам? Эйдос в обмен на таблетку?

– Н-нет, – робко заикнулся «йогурт».

– Ну на нет и суда нет! Хотите помирать, и помирайте себе с душой! – с неожиданной яростью заорал профессор, энергично разворачиваясь к двери. – Считаю до трех и ухожу! Раз…

– Да, да, да! – закрывая глаза, крикнул укушенный.

Хламович заморгал, казалось, очень удивленный согласием.

– Что-с? Так быстро? Неужто согласны? Душу-то? Бессмертную? На таблетку?

– Д-да.

– Браво! Дальновидное решение! – одобрил профессор, и на ладонь пациента прыгнуло желтое круглое лекарство.

Боясь, что доктор передумает, пациент торопливо засунул ее в рот и стал давиться.

– Водичкой, водичкой запейте! – засуетился Хламович. – Проглотили? Ну и славно! А теперь, будем говорить, небольшая формальность. Нет-нет, на подушечку не ложитесь, это строго необязательно.

Гибкая, тонкая в запястье рука скользнула укушенному в грудь, провалившись почти до локтя. Распахнув в беззвучном крике рот, Чухвостин с ужасом уставился на нее. Боли не было и крови тоже, только холод, страх и ощущение чего-то скверного, непоправимого. Пошарив, профессор деловито выудил что-то маленькое, меньше горошины. Придирчиво осмотрел.

– Надо же! А ведь очень даже ничего! Собранный такой свет, целеустремленный! Есть, конечно, недочеты, но в целом неплохо! Без выходных, наверное, вкалывали, а? Юность в трудах прошла? Художка, музыкалка, спортивные секции? Признавайтесь, было дело? – ухмыльнулся он очень приветливо и упрятал непонятное нечто в пластиковый контейнер из-под фотопленки.

Чухвостин тупо смотрел на него, явно не слыша или не понимая слов. Затем задрал майку и недоверчиво стал ощупывать кожу на груди.

– Больница психов, – бормотал он, прыгая губами. – Я болен, я очень болен. Надо срочно уходить. Телефон, где же мой телефон?

Хламович поймал его ускользающую руку и приветливо пожал ее.

– Ну-с! Вынужден откланяться! Удачи вам и, будем говорить, сил! И не сомневайтесь, уважаемый, насчет таблетки: витамин С в драже крайне полезен! Натуральный продукт, тут без обмана!

Остановившись у постели Багрова, коварный профессор заботливо поправил на его голове полотенчико. Матвей по-прежнему едва мог шевельнуться. Уже выйдя в коридор, профессор вдруг просунул в дверь лицо, так что с этой стороны оказались только рот и нос, и произнес с гнусавой трескучинкой:

– А здоровье-то береги теперь! Здоровье-то, оно превыше всего!

* * *

Багров продолжал ворочаться, как перевернутая на спину черепаха. После долгой борьбы с собой он смог приподняться на локтях и снова опрокинулся от головокружения.

«Да что со мной такое? Сотрясение – да, но и без магии тут не обошлось! Но не мог же Тухломон, жалкий комиссионеришко, так меня припечатать!» – соображал он.

Внезапно дверь приоткрылась. В палату вошел незнакомец, с любопытством оглядывая стены, кровати, передвижные треноги для крепления капельниц и тумбочки с инвентарными номерами. Закончив изучать мебель, он подарил свое внимание Багрову, а затем, вспомнив о его соседе, кратко приказал:

– Спать!

«Йогурт», сидящий на краю кровати и поправлявший бинт на укушенной ноге, вздрогнул и недовольно вскинул голову.

– Отстаньте от меня! Я не хочу спать! – запальчиво крикнул он.

– Это ошибочное представление, – возразил незнакомец и, прицелившись в него указательным пальцем, сказал: «Пуф!»

Тот дернулся и, точно подстреленный, боком завалился на кровать. Пока он не сполз, незнакомец подошел и, закинув на кровать оставшиеся на полу ноги, с головой накрыл его одеялом.

– Ничего удивительного! Эйдоса нет – и защиты никакой! С тобой сколько возни было, одних рун несколько штук перебрал, а ты вон уже на локтях стоишь, – по-свойски объяснил он Матвею.

Багров молча и пристально изучал гостя, начиная понемногу понимать причину, помешавшую ему отогнать Тухломона от его соседа.

Перед ним стоял совсем молодой страж мрака. Едва ли ему было больше двадцати тысяч лет. Небольшого роста, широкоплечий, смуглый, с широким прямым носом, похожим на львиный, с мелкими светлыми кудрями. Одежда была половинчатая, сине-красная, с четкой границей, чем-то похожая на шутовской наряд.

Но самая невероятная особенность состояла в другом. Страж мрака был безоружен. Ни меча, ни копья, ни кинжала на поясе. Багрова, представлявшего, насколько сильно жители Тартара привязаны к оружию, это не могло не поразить.

«Мрачный юноша» подошел к кровати и дружелюбно присел на корточки, оказавшись вровень с лицом Матвея.

– Меня зовут Джаф. Я много о тебе слышал. Теперь вот решил познакомиться. Очень мило, что Тухломон согласился помочь мне найти тебя, – сообщил он.

Багров демонстративно отвернулся к стене.

– Ого! – произнес Джаф без малейшей обиды. – А я хотел тебе кое-что показать!

Повернутая к стене голова Матвея отрицательно дрогнула.

– Ах да! – спохватился Джаф. – Прошу прощения! Я как-то сразу не подумал!

Он протянул ладонь и пальцами провел над лицом парня, не касаясь его. Багров швырнул в стража подушкой. Потом рывком сел – на этот раз его ничего не удерживало – и недоверчиво ощупал лицо. Опухоль исчезла, заплывший глаз, успевший отвыкнуть от света, моргал и слезился. Он подозрительно потрогал нос и обнаружил, что тот не отозвался даже малейшей болью.

– Ну дар… скромный дар врачевания! – сказал Джаф. – Наших тоже иногда ранят, и, знаешь ли, им не доставляет большого удовольствия страдать. Не к валькириям же обращаться!

– Я подачек не принимаю! Верни все обратно! – упрямо потребовал Багров.

– Все – это что?

– Мое сотрясение и мой перелом!

Страж мрака улыбнулся деликатной улыбкой.

– Сожалею, но возвращать однажды вылеченные ушибы не умею. На это мой дар не распространяется. Может, пообщаемся в здоровом режиме? А потом, если желание членовредительства у тебя сохранится, можешь стукнуться лицом о стену.

Матвей свесил ноги с кровати, соображая, куда медсестра дела его кроссовки. Будь у него обувь, он смог бы уйти, поскольку остальную одежду пока оставили.

– Пообщаемся – о чем? – неприветливо спросил он.

– Вот об этом!

С завораживающей медлительностью Джаф повел рукой, и в ладони у него сами собой очутились четыре игральные карты. Пиковая дама была с бензопилой и в шапочке палача. Крестовая в гимнастическом трико крутила бесконечные сальто. Бубновая сидела за столом, заваленная выше глаз книгами. Червонная соблазнительно вздыхала, томясь пылающими телесами в узком платье, и посылала во все стороны воздушные поцелуйчики.

Убедившись, что Багров, не удержавшись, бросил-таки на карты взгляд, Джаф перевернул их рубашками кверху и неуловимо быстро перетасовал.

– Играем и выигрываем! Самая беспроигрышная лотерея в мироздании! Крестовая дама – ловкость и сила. На одну иголку сможешь нанизать четыре подброшенных вишни!

Не позволяя Матвею усомниться, Джаф лихо подбросил четыре вишни и мгновенно нанизал их на непонятно откуда появившуюся цыганскую иглу. Последней, после четырех вишен, он нанизал пролетавшую муху.

– Это уже как бонус! Лично от меня! Червонная дама – абсолютная неотразимость! Женские сердца будут разлетаться вдребезги, даже если ты просто чихнешь в автобусе! К сожалению, показать это здесь невозможно, за отсутствием подходящего объекта. Бубновая дама – сюрприз от мрака. Он разный, но приятный!

– А пиковая дама? Что-нибудь утонченное? – Багров вспомнил особу с бензопилой.

Джаф кашлянул.

– Пиковая – это твой эйдос! Должна же моя лотерея приносить доход? Я не говорил, что занимаюсь благотворительностью!

– И я, конечно, вытащу именно ее, потому что карты мухлежные, – ухмыльнулся Багров.

Молодой страж стал пунцовым от негодования.

– За кого ты меня принимаешь? Я не комиссионер! У меня честная лотерея! Мне хватает и второпробников! Они мой надежный доход!

– Второ… кто?

– Второпробники! – охотно объяснил Джаф. – Многие, выиграв приз и убедившись, что все честно, без уловок, играют во второй раз и в третий… Рано или поздно они, разумеется, проигрывают, и я получаю эйдос! Но тебя-то я, безусловно, провести не смогу!

Багров почесал нос. Лести стража мрака он не доверял и все же чувствовал, что заглотил наживку. Нет такого мужчины, который втайне не считал бы себя умнее других, причем тем сильнее, чем меньше для этого повод.

– Как-то это все скользко, – проворчал он.

– Правильно! Я бы тоже сомневался! – заторопился Джаф, подсовывая ему под нос карты. – Прошу!

Багров долго пыхтел, высматривая подвох в честном львином лице стража мрака и его пшеничных, рассыпанных по плечам кудрях. Неотразимость была ему не нужна, а вот от ловкости бы не отказался. Досада на Буслаева все еще жила в нем. Да и трюк с вишнями и мухой, признаться, очень впечатлил.

Он отыскал на окне полузасохший маркер и демонстративно начертил на тумбочке две руны, блокирующие любые уловки мрака. Джаф сочувственно наблюдал за его усилиями, а одну даже посоветовал подправить, заявив, что иначе ее можно будет обойти. Матвей недоверчиво уставился на руну и, убедившись, что она и правда не закончена, дорисовал ее.

– Давай сюда карты! Не из твоих рук! Разложи их на тумбочке!

Джаф с готовностью разложил карты и заботливо поправил каждую пальчиком.

– Теперь отойди в угол!

Отошел.

– Закрой глаза, – велел Матвей.

– Слушай, это уже наглость! Ты мне не веришь, а я тебе должен? – возмутился страж.

– Ты не рискуешь эйдосом! Зажмурься, или ничего не будет! Я прекрасно знаю, что можно сделать глазами!

«Мрачный юноша» закрыл глаза, а для большей убедительности прикрыл их ладонями.

– А вот ручки лучше убрать, – мягко сказал Матвей. Мировуд предупреждал, что стражи мрака видят сквозь ладони.

Джаф недовольно опустил руки. Убедившись, что тот не подсматривает, Багров впервые внимательно взглянул на карты.

«Нет, первую с краю брать не буду… слишком очевидно! Первую он подложил пиковую, думая, что я подумаю, что она точно не пиковая… Нет, не так. Он бы сообразил, что я подумаю, что он так подумал… Дальнюю брать тоже не буду, потому что все наоборот… Тогда вторую или третью? Но если он догадался, что я так подумал про первую и последнюю, тогда пиковая точно вторая или третья! Это что ж теперь, из двух выбирать?»

Матвей ощутил, что голова начинает пухнуть от тупиковых сомнений. Он быстро оглянулся на Джафа, который стоял, жмурясь, с таким честным видом, что любой страж света в сравнении с ним показался бы мелким жуликом.

«Нет! Логикой его не переиграть!» – обреченно подумал Багров и схватил с тумбочки первую попавшуюся карту.

В ту секунду, когда он коснулся ее и перевернул, в больничной палате прозвучал глухой удар колокола, заставивший его вздрогнуть. Сердце упало. Еще не взглянув на карту, он понял, что все потерял.

Джаф распахнул глаза.

– Бубновая дама! Ты выиграл подарок от мрака! – крикнул он буратинским голосом телеведущего, сообщающего о выигрыше чайника. Где-то в незримости оркестр сыграл туш.

Багров недоверчиво взглянул на карту. Недовольно сдувая с глаз челочку, бубновая дама собирала рассыпавшиеся книги.

– Какой подарок? – спросил Матвей.

– Сейчас узнаем! Обожаю этот момент, потому что сам никогда не знаю, что там окажется! – радостно воскликнул Джаф.

Он высоко подпрыгнул, ухватил что-то и с усилием потащил из незримости предмет, который явно упрямился. Багров увидел маленький ящичек из красного дерева с искусно вырезанными на крышке человечками. Все они смыкались руками и ногами так, что казались привязанными друг к другу. Страж сдул с него пыль и принялся тереть рукавом.

– Вот это да! Уникальное везение! Ты выиграл конструктор! – воскликнул он.

– Что?

– Конструктор девушек! Ах да, ты же однолюб! Хотя что это меняет? Держи и владей! Одну девушку тоже можно конструировать, было бы желание!

Подозревая подвох, Багров спрятал руки за спину.

– Зачем он мне?

– Как зачем? – зашептал Джаф, обхватывая его свободной рукой за шею и наклоняя к себе. – Будем откровенны, любовь – прекрасная вещь, но некоторые черты любимых нас ужасно раздражают… И чем дольше мы остаемся вместе, тем сильнее. А что самое досадное, не черты, а так, черточки! Одна опаздывает, другая непрерывно хитрит, третья – транжирит деньги на всякую фигню, четвертая – ревнует без повода, пятая – бегает, как бешеный таракан, шестая – срослась со своей мамой как сиамский близнец. Убрать эти пустячки – и образ станет идеальным!

Багров дернулся, пытаясь вырваться. Рука у львиноносого была железная. Вроде и дружелюбно держал, но никакой возможности освободиться.

– Я люблю Ирку! – крикнул Матвей.

– Да и люби! Кто мешает? Только нельзя же любить вообще все? Противную родинку на шее, волосок на подбородке, привычку взвизгивать, слишком широкие ногти или какой-нибудь кариозный зуб? Все зубы как зубы, а один-то точно желтый!

– У моей все белые! – сказал Багров и тотчас против воли вспомнил, что один из передних зубов у Ирки и правда несколько желтоват. Видимо, эмаль дала трещину, и в нее начало что-то попадать. Теперь ему казалось, что каждое слово Джафа было неслучайно и било точно в Ирку. Он торопливо перебирал детали, что-то отсеивая, а с чем-то соглашаясь. Как бы мы ни любили человека, а все равно собираем на него компромат. Матвею стало противно, но не из-за Ирки, а из-за самого себя.

Молодой страж пожал плечами.

– Да мне-то что? Я просто объясняю, как работает ящик! Открываешь и мысленно опускаешь в него то, что тебе не нравится. Тот с желтинкой зуб, которого якобы нет. Вырывать его при этом совсем не обязательно. И взамен так же мысленно вынимаешь белый зуб. ВСЁ!

– Забери! Мне без надобности! – упрямо сказал Матвей.

Джаф положил ящичек на подоконник.

– Сожалею. Моя контора выигрышей назад не берет! Не нравится – можешь выбросить.

Разглядывая ящик, Багров заметил, что к боковой стенке приклеена желтая бумажка с цифрой 1.

– А это еще что? – спросил он.

– Где? – отозвался Джаф. – А, единичка! Право задать мне один вопрос, на который я обязан буду ответить правду! Будешь задавать его сейчас или потом?

– Потом. Сейчас вопросов нет, – проворчал Багров.

– Всегда к твоим услугам! Постучи по любому дереву и три раза позови: «Джаф, Джаф, Джаф!»

– Мы больше не увидимся, – решительно сказал Багров.

Джаф тряхнул мелкими кудрями, в которых, должно быть, запуталось немало дамских эйдосов вместе с их бедными хозяйками.

– Правда? – удивился он. – Что, совсем никогда?

– Никогда.

– Ну нет так нет! Кто я такой, чтобы с тобой спорить? Маленький скромный страж из скучной и пыльной преисподней. Что я могу знать, о чем судить? – сказал Джаф совсем смиренным, но вместе с тем словно издевающимся голосом. – А теперь попрошу вернуть бубновую даму! Не сочти за жадность! Средство производства!

Львиноносый отобрал карту, присоединил ее к остальным и, изящно поклонившись, растаял в воздухе.

Спешащее солнце откатилось на край больничного парка. Лучи косо пробивались через грязное стекло, освещая только стену и кровать со спящим на ней укушенным. Оставшись в одиночестве, Матвей стал ходить по палате, изредка поглядывая на стоявший на подоконнике ящик. «Не возьму… Просто не возьму, и все! Пошли они! Нет у Ирки никаких желтых зубов! И не визжит она!»

Над раковиной было зеркало. Он остановился, изучая свое лицо. Чувствовал себя Матвей просто прекрасно. Каким бы жуком ни был этот Джаф, даром исцеления он несомненно обладал. И поэтому, когда минут пять спустя из коридора послышался голос медсестры, Багров поспешно телепортировал.

Уже окутываясь золотистым коконом, который должен был рассеять его и перенести в пространстве, он обнаружил, что деревянный ящик захватил с собой. Весьма предусмотрительно! На миг Багров ясно ощутил, что, если бы из Вселенной исчезло все настоящее зло, а осталось бы только то относительно небольшое бытовое, то и его одного хватило бы, чтобы возродить все зло мира заново. Мысль эта была очень четкой, однако деревянный ящичек он все равно не выкинул. Выигрыш есть выигрыш.

Секунду спустя его уже не было в больнице. И только ухмылка Джафа, исчезнувшего много раньше, все никак не могла погаснуть и скользила по длинным коридорам больницы, отражаясь то в рамках групповых фотографий, то в витрине аптечного киоска, то во внушительной, покрытой стеклом табличке кабинета главврача.

Глава 5

«Колошмякай его!»

Прошлого не существует. Потому что если прошлое существует, то Лигул до сих пор светлый страж, а гнилое яблоко до сих пор свежее.

Эссиорх

Всю ночь шел дождь, но утро было солнечным, суетливым. Все неслось куда-то, бежало, нервничало. Земля торопилась вертеться, птицы – лететь, листья – опадать, а сотни школ, институтов, фирм и контор спешили поглотить своих добровольных узников и снять сливки с их утренних сил.

Мефодий вышел из общежития озеленителей и, оказывая деятельное сопротивление духу всеобщей бегательности, неторопливо пошел по парку, засаженному молодыми каштанами. На первую пару он не торопился – договорился со старостой, что его отметят. Практика показывала, что знания на первых парах все равно не приобретаются, а дневной настрой теряется.

На теплом капоте грузовичка дремала знакомая собака.

– Привет животным! – приветствовал ее Меф.

Собака открыла глаза – лаять было лень. Вместо этого она болтанула хвостом, ударив по стеклу машины. Буслаев запустил в нее найденным на асфальте суставом куриной ноги и обменял свою отколотозубую улыбку на ее зевок.

Из-под скамейки торчали босые ноги. Щегольские итальянские туфли стояли тут же, привязанные шнурком к большому пальцу, чтобы их не утащили.

Мефодий остановился. Единственное, к чему Шилов до сих пор не привык – это спать в постели. Она казалась ему слишком безопасной, а ничему внешне безопасному Виктор не доверял. Он ночевал то в пустых трубах, то в болтавшемся на дремлющем строительном кране железном корыте, где достаточно было неудачно повернуться, чтобы улететь с высоты тринадцатого этажа. Случалось, он забирался под платформу электричек на станции «Гражданская» и ложился на огромном пенопластовом поддоне от холодильной установки. Рядом клал свой меч и откидывал с уха отросшие волосы, чтобы они, в случае чего, не мешали метать отравленные стрелки. Бездомные псы издали рычали на него, но близко не совались. Ночью электрички затихали, и задыхающиеся тепловозы, звякая сцепкой, начинали нудно толкать товарные вагоны. Шилов спал. Ему снилась огромная птица, которую он убил. Она подходила и толкала его головой, потому что не помнила обид.

Буслаев постоял немного рядом со скамейкой, а потом наклонился и осторожно дернул за привязанный к пальцу шнурок. Выпрямиться он не успел. Гибкий меч дважды обвил ему шею, а нервное острие заплясало у глаза, явно собираясь погрузиться в голову.

– Кончай дурить! Это я! – сдавленно крикнул Меф.

Босые ноги пришли в движение, из-под скамейки ужом выскользнул Шилов. Настороженно разглядывая Мефа, он обошел вокруг, не выпуская рукояти меча.

Меч захлестывал горло как удавка: то сжимался, то чуть приотпускал, позволяя Мефу втянуть воздух.

– Что ты хотел? Убить меня?

– Я… не… вооружен, – прохрипел тот, показывая пустые ладони.

Острие продолжало дрожать у его глаза.

– Ты лжешь! А в рюкзаке?

Там был катар. Меф вспомнил об этом и испугался.

– Из рюкзака я ничего не… доставал! Ты меня задушишь, идиот!

– Ты потрогал мою ногу, – сквозь зубы сказал Шилов, явно ища, за что его прикончить.

– Не ногу, а шнурок!

Нос уточкой шмыгнул. Верхняя его часть, смятая некогда сильным ударом, побелела, нижняя покраснела. Юноша из Тартара размышлял.

– Это был мой шнурок! Ты хотел взять мои туфли!

– Зачем они мне?

– Это были мои туфли! И моя нога! И ты прервал мой сон!

Буслаев уже жалел, что связался с ним. Логика у Виктора была железная. И выход из всех ситуаций был универсальный, вписывающийся в схему «мертвые не потеют».

Спасение пришло с неожиданной стороны.

– Витя! Это же папоцка! Папоцка! Это же Витя! – заорал кто-то басом.

От общежития к ним огромными скачками несся Зигя. Славный младенец, уютный маленький мир которого не вмещал ссор, особенно между людьми, которых он любил больше всего на свете. Шилов с досадой обернулся и качнул рукоятью меча. Гибкий клинок послушно соскользнул с шеи Мефа, укоротился, отвердел и убрался в ножны.

– В следующий раз я убью тебя сразу, – без угрозы предупредил Виктор.

Подбежавший Зигя обнял Буслаева, оторвал его от земли, и началась сцена «огромные сыноцки дорвались до папоцек». Несколько секунд Шилов смотрел на это, потом повернулся и молча пошел прочь, жилистый, сухой, настороженный, как волк-одиночка. Меф, наконец поставленный сыночком на травку, проводил взглядом узкую спину юноши.

«Дурандот!» – подумал он, но без раздражения. Он понимал, почему Шилов такой дерганый. Он ожидал мести Лигула за то, что не оправдал его ожиданий.

Утренняя пробка подобралась к Мефу желтым «Фордом» маршрутки. На его пыльном заднем стекле чей-то проказливый палец оставил надпись: «Если ты счастлив – посигналь!» Выполняя наказ, водителю временами принимались сигналить. Он высовывался в окно, грозил кулаком и кричал что-то сердитое, пытаясь сделать чье-то счастье чуть меньше.

Заскакивая в маршрутку, Буслаев ощутил, что у него в кармане что-то шевельнулось. Он любил жизнь и ценил движение, но не в своем кармане. Сунув для инспекции руку, парень извлек ключ – длинный, ржавый, с заново переваренной самодельной головкой. Ключами такой формы и вида отпирают дачные калитки и бани, а после прячут их под ступеньку или под лежащий в лопухах кирпич.

– Снова он! – проворчал Меф и нацепил его на палец, как кольцо.

Ключ Арея постоянно менял форму. Буслаев привык к этому и порой забавлялся, пытаясь угадать, каким он предстанет в следующий раз: большеголовым лилипутом от почтового ящика, четырехгранником поездного проводника или массивным деревянным рычагом с проточинами для отпирания египетских хлебных амбаров.

У парка рядом с «Динамо» ключ снова стал меняться и внезапно сдавил Мефу сустав. Буслаев едва успел скрутить его с пальца. Теперь в руках у него был гордый своей секретностью блестящий ключик с бороздками. Прежде чем парень успел приглядеться, по ключу пробежала волна. Он выгнулся и обвис. Снова выпрямился и снова обвис.

Буслаев озадаченно уставился на него. Раньше он никогда не обвисал и не вел себя как выброшенная на берег рыба. Рыба? Вот она – подсказка! Меф спохватился, что давно не держал ключ в воде. Видимо, тот завязан на водной магии.

Меф дернулся, готовый выскочить из маршрутки посреди дороги. Рядом кто-то пугливо вскрикнул. Молодая женщина только что закончила пить и теперь закручивала крышку маленькой бутылки с минералкой.

– Можно?.. Простите!

Округлив глаза, она наблюдала, как парень, отнявший у нее бутылку, проталкивает в горлышко что-то непонятное, полудохлое, но определенно живое.

– Это что? – спросила дама с ужасом.

Меф ответил, что это лабораторный образец пиявки, страдающей сибирской язвой, и предложил купить у метро другую бутылку, взамен этой. Женщина торопливо дернула головой, отодвигаясь от Буслаева на максимально возможное расстояние. Ключ лежал на дне, окруженный пузырьками газа, и слабо шевелился. Он и правда смахивал на пиявку. Вода в бутылке не спешила становиться синей. Меф торопливо спрятал бутылку в рюкзак.

В университет он приехал, когда вторая пара уже началась. Прежде чем бежать на нее, Мефодий поднялся на лифте к учебной части, чтобы уточнить расписание. Номер аудитории был переправлен на «семерку», жирно написанную маркером прямо поверх стекла. Он слегка удивился. Летом во время сессии «семерка» была на ремонте. Оттуда вытаскивали крепкие, заслуженной древности откидные кресла и заменяли их чем-то мутным, стулоподобным, зато с гнездами для наушников в подлокотниках.

Все же Меф решил заглянуть в «семерку». Вход был занавешен забрызганным штукатуркой полиэтиленом, край которого был приглашающе отогнут. Буслаев прислушался, и ему показалось, что он различает голоса внутри.

Меф заглянул и оказался в темном промежутке между двух дверей. Он потянулся к ручке второй двери, но тут над головой что-то промелькнуло. Он вскинул голову и успел увидеть черное шелковое покрывало с кистями, которое падало на него сверху. Буслаев рванулся, но опоздал – оно облепило его со всех сторон, прилегая, как живое. Меф споткнулся, скулой налетел на стену, упал. Катар Арея запутался в рюкзаке, который никак не удавалось сдернуть.

– Колошмякай его! Он замоцил нацего Толбоню! – запищал кто-то, и крепкая нога врезала Мефу по ребрам. Буслаев попытался огрызнуться через покрывало, но кто-то мелкий, но упорный навалился сзади на плечи и повис на шее.

– Цто тебе Толбоня сделал? Молцис? Ну и молси! – спросил он с укором, после чего боднул пленника в нос.

Буслаев зарычал от ярости.

– Тице-тице, Вацля! Кто-нибудь уцлыцыт! Давай, ребяца! – укоризненно пропищали ему, и снова пинки и удары посыпались со всех сторон.

Все, что Меф сумел – сгруппироваться под покрывалом и, прикрывая голову, при любом удачном случае пытался сорвать рюкзак. Удары были сильные, но терпимые.

– Пуцтите меня, пуцтите! Дацте я ему врезу за Толбоню! – пищал кто-то женским голосом.

– Не надо! Руки отобьец!

– Я сниму туцлю! Я его туцлей!.. У меня на туцле каблуц!

– Ай, ты не его, а меня туцлей ударила! Отберите кто-нибуц у нее туцлю!..

Нападавших, как Меф вскоре разобрался, было около восьми. Правда, били не все. Некоторые предпочитали укорять его словами. Другие, пытаясь размахнуться получше, мешали друг другу, толкались и переругивались тоненькими звонкими голосами.

Его пинали, кусали, царапали, прыгали по спине ботинками и все время поминали какого-то Толбоню. Буслаев несколько раз пытался крикнуть, что такого не знает, но его не слушали. Примерно через минуту основательно потоптанному Мефу удалось выпутать катар и длинным движением распороть покрывало.

– Безым! У него больцой ноцык! – пискнул кто-то.

– Цто она говорит? Цто говорит? – запереживал кто-то.

– Вацля говорит: у него ноцык! Он убил им Толбоню!

Последний пинок пришелся Мефу по локтю, после чего что-то маленькое и многочисленное юркнуло во тьму. Мгновение – и все стихло.

Выпутавшись из покрывала, которое, судя по запаху тлена и плесени, долго лежало в каком-то сыром и неприятном месте, Буслаев кое-как поднялся на ноги и спрятал катар. Наружная дверь скрипнула. В глаза Мефу светили фонарем. Буслаев едва сдержался, чтобы не выбить его ногой.

– Ну, кому тут неймется? Жить надоело? – спросил он с угрозой.

Фонарь опустили. Меф узнал седоусого добродушного охранника, обычно сидевшего на вахте у гардероба. Тот потоптался, посветил по углам, подергал дверь в аудиторию. Она оказалась заперта. Охранник хмыкнул.

– Что, парень, побили тебя? Из-за девчонки, небось? Все беды от баб, даже которые не из-за баб! – сочувственно сказал он.

– Не из-за девчонки, – Меф потрогал переносицу. Надо же: вот он, закон справедливого эха! Вчера врезал по носу Багрову, а сегодня получил сам.

– Кто побил-то?

Буслаев ощупал языком, целы ли зубы.

– Гномики!

Ответ охраннику неожиданно понравился.

– Правильно, брат! Своих сдавать последнее дело! Сегодня они тебя отметелили – завтра ты их. Правильно понимаю? Давай так! На занятия сегодня не суйся. Мухой слетай в туалет и приведи себя в порядок, а я пока снаружи покараулю. Если кто сунется – скажу: трубу меняют!

Оценив простую надежность плана, Буслаев благодарно кивнул и, прихрамывая, «мухой полетел» в туалет. Зеркало показало Мефу, что он похож на пообедавшего вампира. Подбородок, губы и даже зубы были в крови, однако, смыв ее и прополоскав рот, он убедился, что лицо пострадало мало. Синяк под левым глазом, похоже, ограничится легкой припухлостью. Нос не сломан, только ушиблен – он вовремя прикрыл лицо. Правда, подбородок побаливал от удара ботинком через руку и боль отдавалась в висках, но это мелочи. Мефу в жизни перепадало и сильнее.

– Погано выглядишь! Никто тебя не любит, никто не приголубит! Иди себе в лесочек, накройся лопушком! – пакостно сообщил кто-то.

Буслаев вскинул голову. На стене левее зеркала несколькими штрихами был нарисован противный гнутый человечек. Его стирали, закрашивали, но он все равно упорно появлялся. Меф узнал его – это был суккуб одной из простейших моделей. Полномочий забирать эйдосы у него нет. Не тот уровень. Его задача говорить каждому смотрящемуся в зеркало, что он урод и никому не нужен.

Меф брызнул в него водой, от которой туалетный человечек легко увернулся. На двухмерном пространстве стены он перемещался легко и ловко.

– Разговор есть! Тебе велят кое-что вернуть! Оно принадлежит мраку!

Буслаев нахмурился.

– Что вернуть? Силы?

Туалетный человечек скривил похожий на скобку рот.

– Другое! – лаконично ответил он.

– Кто конкретно велит?

Тот с многозначительной угрозой ткнул пальцем вниз, на кафель под раковиной.

– Мне ничего не передавали! Я ничего не брал! – заявил Меф.

Собеседник не ожидал иного ответа.

– Верни! – повторил он. – Хуже будет!

Меф с трудом сдержался, чтобы не врезать по стене кулаком. Он знал, что ничего не сможет сделать суккубу. Даже если разнесет туалет, тот будет приплясывать где-нибудь на потолке.

– А если не верну?

Тот провел большим пальцем по шее и высунул язык. Человека с перерезанным горлом он изображал ну очень убедительно.

Глава 6

Мост у «Киевской»

Чудеса света таковы, что нежелающих видеть их и верить в них они никогда ни в чем не убедят. Можно даже сказать, что каждое чудо разово и рассчитано на одного-единственного человека.

Записи Ирки

Когда Матвей вернулся к Ирке, она держала на коленях щенка и кормила его. Если в первые дни он еще балансировал между жизнью и смертью, то теперь тельце округлялось. Он решительно выбрал курс на жизнь. Щенок был еще слеп, но уже как-то узнавал хозяйку и повиливал хвостом. Дважды они слышали, как малыш пытается тявкать. Лай был похож на кашель, но все же лай.

Кроме того, у щенка обнаружились и некоторые вполне ожидаемые недостатки, приводившие ко вполне ожидаемым последствиям. За ним надо было постоянно вытирать и убирать. Пока Багров, ругаясь, убирал (почему-то уборка сваливалась всегда на него), Ирка сделала в дневнике запись, что домашние животные делятся на пахнущих и воняющих. Причем грань между двумя этими понятиями прочерчивается любовью.

– Я не могла тебе дозвониться! – сказала она, но сказала как-то невнимательно. Багров понял, что расспросов не будет. Ирка утонула в заботе о щенке, на несколько часов забыв о его существовании.

Когда малыш уснул, Ирка взяла карандаш и стала отмечать в тетради график кормления. Она сама себя не узнавала: такая безалаберная в быту, а тут вдруг какие-то графики, дневной прирост веса и так далее. Поняв, что забыла, сколько щенок прибавил вчера, она машинально стала грызть карандаш. Оглядывала следы зубов и снова грызла. Причем карандаш кусала не стихийно, а обгрызала по кругу, чтобы остался ровный след зубов. Коварный Багров заметил это и предложил принести с улицы щепочек на ужин. Трехкопейная дева запустила в него подушкой. Некромаг успел наложить на подушку заклятие бумеранга, и, втрое ускорившись, она вернулась к Ирке. Готовая к неожиданностям, девушка встретила подушку еще одним заклятием бумеранга. Багров пригнулся. Подушка ударилась в стену и, лопнув по шву, пустила перо.

– Ты думай, что делаешь! Ты ускорила мое тройное еще в три раза! Ответь я тем же, следующим усилением мы вынесли бы стену, – предупредил Матвей.

Ирка посмотрела на плакат: «Разжигать костры запрещено!», изображавший туриста с лицом маньяка и спичкой в вытянутой руке. Плакат пылился в углу рядом с десятком таких же, оставшихся со времен, когда их кирпичный сарай был будкой технической службы.

– Может, и надо было, – пробормотала она.

Они с Матвеем уже месяц как планировали переезд в Приют Валькирий, но никак не могли достигнуть нужного градуса раздражения, необходимого для перетаскивания мебели и расталкивания по коробкам множества книг.

Багров чутко уловил скачок Иркиного настроения.

– Чего с тобой такое?

– Ничего.

Матвей молчал, и она поняла, что «ничевом» его не провести.

– Помнишь, я тебе говорила? Ну мою мысль, что после смерти каждой валькирии положена своя планета? А мне достанутся только четыре стены Приюта Валькирий, потому что я предпочла его всему остальному!

– Неужели тебе этого мало? Зачем вечность, когда есть я? – не поверил Багров.

Ирка пожала плечами.

– Ну, планета это так, частность. Может, чего-нибудь такое там будет, чего я и представить сейчас не могу? Например, все превратятся в прекрасных бабочек, и только я останусь амебой-туфелькой, потому что немного не дотерпела?

Матвей поморщился. Это слово «дотерпела» звучало теперь особенно часто. Оно стояло между ними, как забор, жалило, как пчела. Это было не слово, а черная тень, набегавшая порой на их полные обоюдной радости отношения.

Взгляд недовольно скользнул по пакету, в котором лежал выигранный у мрака подарок. «Нет! Никогда!» – подумал он и бросил его под диван, где в вечной ночи и пыли томились ожидавшие стирки носки.

– Поехали на Воробьевы! – предложил Матвей.

Туда приехали около десяти вечера. Было уже темно. Они вышли из метро и двинулись по набережной в сторону Парка культуры. У воды на огороженных площадках колдовали пиротехники, а озабоченная охрана следила, чтобы никто не подходил близко. Ирку и Матвея обгоняли велосипедисты и роллеры в огромном количестве.

Наверх они не поднимались, остались у реки. Обзорная площадка на Воробьевых горах была традиционно запружена группами японцев и немцев, которые были очень недовольны тем, что тут много японцев и немцев.

Настроение у Багрова улучшилось. Он держал Ирку за руку и рассказывал ей историю пяти свежевыдуманных человечков. Человечков звали Чтоблин, Ктоблин, Чегоблин, Почемублин и Нифигас. По версии Матвея, они шатались по белу свету и влипали в истории. Чтоблин, Ктоблин и Чегоблин были три дуралея. Почемублин представлялся ей чем-то вроде глупого здоровенного гоблина, а Нифигас был маленький красноносый старичок с тоненькими ножками и выспренной речью.

Ирке стало вдруг легко и хорошо. Все сомнения позабылись. Раскрасневшаяся, с прилипшими к щеке чипсами, со следами засохшего мороженого на носу, растрепанная, девушка то порывалась бежать, то останавливалась и начинала вертеться. Ей хотелось заставить юбку кружиться. Матвей любовался Иркой. Она была смешная-смешная, нелепая-нелепая в своем счастье и совершенно не наблюдала себя по стороны. Именно это делало ее веселье настоящим, убирая тот элемент позы, рисовки или ролевой игры, который часто ухитряется сохраняться даже тогда, когда человеку хорошо.

Ирка была счастлива и, как всякий счастливый человек, говорила очевидные вещи: «Птица пролетела… Ой, почему-то белая! Ой, не знала, что в Москве есть чайки!.. Мужик в шортах проехал… Смотри, собака! Лакает воду из грязной лужи, а в шаге от нее река!»

– Бедолага! Ишь как ее городом шарахнуло! – отозвался Багров.

Перед ними шла интересная парочка: студентка и очень зрелый, молодежно одетый мужчина. Она задорно хохотала, висла у спутника на руке и называла его «противным Борисюськой». Говорили громко, Ирке и Багрову все было слышно.

– Процент от оборота. Плюс бонус за каждую сделку. Бывают моменты, когда выгоднее дробить, но это при условии быстрого поступления средств на счет… Стратегия руководства мне, конечно, понятна и условия неплохие, но они сами себе подрывают рынок, не развивая дистрибуции, – назидательно вещал «противный Борисюська», видимо, не очень хорошо понимая, о чем разговаривают со студентками.

Временами он спохватывался, что эта тема девушке неинтересна, и, затихая, начинал бормотать:

– Ты музыку любишь? В кино ходишь? Это хорошо! Моя первая жена была недалекая глупая женщина. Я не мог бросить ее восемь лет. Она раскормила меня как борова. Блинчики, первый ужин, второй ужин, еда перед сном… Моя вторая жена была психологом. Недалекая, злая женщина! Я писал за нее кандидатскую, потом докторскую. Четыре года она кормила меня одной яичницей и обкуривала «Винстоном». Я высох, как мумия.

Ирка подумала, что «противный Борисюська» допускает самую распространенную среди мужчин ошибку: говорит сам. Мужчина должен молчать, но делать это нужно спокойно и легко, без вымученности. Говорить должна девушка. Тогда она сама себя заговорит, завоображает, все придумает и останется уверенной, что впервые в жизни встретила родственную душу.

Ободряюще хохочущая девушка обернулась, увидела Ирку и перестала смеяться. Тонкая сеть магии нарушилась. Ирка вскрикнула – перед ней стоял молодой суккуб.

– Гаулялий! – представился он. – Мы знакомы, но опосредованно, через общего нашего дорогого человечка… – суккуб поклонился Багрову. – В какой-то момент, Ириночка, мне даже случилось побывать в вашей шкуре! Вы обворожительны! Чего стоят одни только ножки!

– Какие ножки? Что он несет? – спросила Ирка, удивленно глядя на Багрова.

Матвей помрачнел. Он вспомнил, что видел этого суккуба на крыше, когда тот притворялся Иркой. Впрочем, сейчас был неподходящий момент для выяснений отношений. И суккуб это прекрасно понимал. В толпе Трехкопейная дева не сможет пустить в ход рунку. Вспомнив о «противном Борисюське», находившемся у него на выпасе, суккуб ловко отправил его за мороженым, а сам перепорхнул к Ирке и Матвею и, пристроившись между ними, подхватил обоих под ручки.

– Вы обратили внимание? По сторонам смотрите – красивые девушки выгуливаются исключительно воинственными гномиками! А? Как вам? Дожили! – зашептал он по-свойски, точно знал обоих с младенчества.

– А красивые мужчины? – спросила Ирка, невольно оглядываясь на Багрова, но видя только розовую щеку виснущего на ней суккуба.

– Ну, милая, сказанула! Красивые мужчины сами требуют. И получают его от некрасивых, трезвых и расчетливых женщин. Нередко даже старше себя. Ну, туда им и дорога! Кому еще нужны надутые пупсы?

– Что?

– Все просто, люля моя! Некрасивый мужчина сам дает внимание, а красивый его требует. Вот и вся арифметика!

Гаулялий подпрыгнул. Подвесы в форме фигурных таблеток затряслись в розовых мочках ушей. Служившие коленями пузырьки от духов заскрипели.

– Да и женщины хороши! Если хочешь приручить даму, воплоти ее тайную мечту, и ее эйдос навеки твой! Ах какие бывают мечты! Например, вчера клиентка была! Ей срочно требовался прЫнц. Нет, ни в коем случае не беленький! А такой, знаешь, принц-вампир на черном коне!.. Вообразите: она стоит такая вся такая… а он выходит такой весь растакой! И розами ее по лицу со всего размаха – раз! Получи, такая вся такая!.. Не могу, короче, тебя забыть, ваще! А она, дрожа, бросается ему на шею и лепестки осыпаются, такие все такие! – и Гаулялий зарыдал от полноты чувств.

– Как это по лицу? Розы-то с шипами! – хмуро сказал Багров.

– Ну, они, конечно, с шипами. Но шипы я ножничками отрезал! Очень надо мне потом с зеленкой возиться! – покаянно вздохнул Гаулялий.

Ирка, ахнув, заглянула ему в глаза.

– Ты? Так, значит?..

Суккуб поклонился, хлюпнув коленками.

– Ну, конечно, принцем был тоже я… А где я его возьму-то? Разве что в Африке черненького поймаю. А сейчас прощения прошу! У меня разговорчик к Матвею имеется! Давно хотел его встретить!

Он обнял Багрова за плечо и потянул за собой, к набережной. Ощущалось, что Гаулялий мало-помалу освоился на земле, унаследовав клиентов сгинувшего Хныка, поднабрался опыта, и дела у него идут неплохо.

– Чего надо? Я тебя прикончу! – рявкнул на него Матвей.

– И правильно! Поделом мне! Да разве ж я сам? Меня Шилов заставил!.. А я, бедненький, слабовольненький, не смог воспротивиться! Можешь меня наказать! Бей, не жалея! Так мне, заразочке такой, так!..

И он услужливо надул щеку, подставляя ее Багрову. Даже ладонь его потянул, чтобы ударить самого себя рукой Матвея. Тот бить не стал и руку брезгливо отдернул.

Гаулялий перестал надувать щеку.

– Ну и не надо! – сказал он без огорчения. – Я просто привет хотел передать! Ты ж теперь наш!

– Как «ваш»? – со страхом переспросил Багров, невольно вспоминая четыре карты и выигранный конструктор. – Ничего я не ваш!

Гаулялий спорить не стал, только подмигнул по-свойски. Секунду спустя он повис на «противном Борисюське», который, по щедрости купив пять порций мороженого, мерз теперь, прижимая их к груди. Суккуб подхватил его под локоть, и парочка быстро нырнула куда-то.

– Может, надо было сказать? Предупредить? – спросила Ирка, подбегая к Багрову.

– Чего сказать? – машинально отозвался он, размышляя о только что услышанных странных словах.

– Ну, мол, простите, но ваша девушка – суккуб, которому нужна только ваша душа, – печально сказала Ирка и вздохнула, понимая, что едва ли «противный Борисюська» стал бы к ней прислушиваться. Только у виска бы пальцем покрутил. Это все равно как к ней бы сейчас кто-то подошел и ляпнул: «А твой Матвей-то суккуб! Ему нужен только твой эйдос!»

– Бывают же такие сволочи! Несут всякую чушь! – пробормотал Багров, непонятно что имея в виду.

Гаулялий мелькнул в толпе в последний раз и окончательно исчез.

– Скользкий тип! – сказала Ирка. – И самоуверенный.

– Ага, – кивнул Матвей.

Гаулялий и правда очень изменился. А ведь совсем недавно дела у него шли скверно. Каждую секунду он ожидал, что его турнут в Тартар, и ходил, втянув голову в плечи. Но внезапно в один из таких пустых дней ему повезло. Он случайно открыл для себя уникальную нишу – фактически золотую жилу. Зашел в частный магазинчик сувениров на центральной улице и, показав на дорогущую глиняную жабу, велел ее упаковать. Молодая продавщица трудилась минут десять. Оборачивала ее цветной пленкой, закручивала ленточками, а края ленточек продергивала ножницами, чтобы те свернулись в кольцо. Гаулялий наблюдал, постукивая о прилавок свернутыми деньгами. А в последнюю минуту, когда продавщица уже протянула за ними руку, внезапно спрятал их в карман. В глазах у женщины повис тревожный вопрос.

– Куплю, если и душу продадите! – шутливо сказал суккуб, пряча за спиной ладони, чтобы не видно было, как дрожат от жадности пальцы. Слово «эйдос» он дальновидно не упоминал, не желая лишних вопросов.

Продавщица улыбнулась с явным облегчением. Значит, работа не насмарку.

– Да запросто! Бесплатно берите! Вам завернуть или как?

– Нет-нет! Я сам возьму! – поспешно сказал Гаулялий.

В следующее мгновение цепкая ручонка скользнула продавщице в грудь и исчезла там на несколько мгновений. Женщина попыталась крикнуть, но почему-то не смогла и, задохнувшись так и не состоявшимся воплем, осела прямо на гору китайских чашек, имитирующих настоящие китайские чашки. Гаулялий оглядел эйдос и, приятно улыбнувшись своему отражению в витрине, вышел на улицу. Глиняную жабу он выбросил в первую же урну, а эйдос бережно спрятал в чистенькую, тщательно протертую пудреницу.

С тех пор пудреница наполнялась быстро. Если Гаулялий и ходил еще на свидания, то только из любви к искусству. Он был доволен собой. Для суккуба, привыкшего обольщать и играть в любовь, это была новая техника, скорее комиссионерская, но очень эффективная. И какое ему было дело, что человек, так и не понявший, чего он лишился, остался с черным провалом в душе, который не заштопают уже никакие нитки. И этот страшный сосущий провал год от года будет только гноиться и заполняться нечистотами. В лучшем случае покроется чуть розоватым и пористым замещающим жирком.

* * *

Неожиданная встреча сбила Ирку и Матвея с толку и испортила настроение. Багров повернулся и крупными, сердитыми шагами пошел к железнодорожному мосту. Ирка едва за ним успевала. Тяжелые дуги со множеством заклепок перебросились через реку, подпираемые основой из тяжелого камня. Наверху угадывались железные лестницы и переходы. Громадный мост, капитальный, уходит куда-то к «Киевской».

– Полезли! – неожиданно сказал Матвей и стал быстро карабкаться, подтягиваясь руками.

Ирка тревожно оглянулась.

– Может, не надо? Подумают еще про нас чего-нибудь!

– Ага, террористы! Подгрызают мост зубами… Да ну их всех! Не отставай!

Она послушно полезла за Багровым, упираясь коленями в заклепки. Внизу жила река. Вода непрерывно дрожала. В ней отражались огни трамвайчиков и плавучих ресторанов. Одно неосторожное движение – и воткнешься головой в палубу рядом с иностранцем, грустящим в шезлонге на верхней палубе.

На середине реки Багров повернулся и, раскинув руки, перевернулся на спину. Под ним была бездна, кипящая речными огнями и отраженной луной.

– Здесь нельзя лежать, – сказала Ирка.

– Где написано, что нельзя? Ткни меня в букву? Я внимательно смотрел! – упрямо сказал Матвей.

Ирка огляделась. Ткнуть его в букву не получилось. Надписей про «нельзя лежать» нигде не было. Равно как и про «нельзя залезать».

Ирка хотела что-то сказать, но слова вдруг пропали. Мост загрохотал поездом. Крепления мелко дрожали. Здесь внизу гул был таким сильным, что перехватывало дух. Казалось, ты и дышишь грохотом, и внутри все трясется и гудит.

Ирка закрыла глаза, обхватив руками мостовую опору. Когда поезд пронесся и она открыла глаза, то увидела не Багрова, а Фулону. Валькирия золотого копья, свесив ноги, сидела на пересечении двух железных элементов конструкции и придирчиво поправляла волосы, желая быть красивой и внушать трепет. На Багрова Фулона посматривала строго, утверждая Ирку в мысли, что от этого типа надо держаться подальше.

– Ну и зачем ты сюда забралась? Шею давно не ломала? – поинтересовалась она.

«А вы?» – хотела брякнуть Ирка, но задать такой вопрос не решилась и смущенно посмотрела на Матвея.

– Так я и думала! Самой тебе эта мысль и в голову не пришла бы! – отрезала Фулона. – Как твоя рунка? Тренируешься?

Ирка ухватилась за эту тему с преувеличенной бодростью человека, прикладывающего усилия, чтобы сделать разговор дружелюбным и вовлечь в него любимого.

– Матвей иногда заставляет меня метать лом. После него рунка кажется тростинкой. Конечно, рунка не метательная, но он уверен, что иногда может пригодиться.

Фулона фыркнула и быстро взглянула на Багрова. Весь ее вид говорил о том, что, даже если парень изобретет вечный двигатель, шапочку счастья и синие таблетки бессмертия, валькирия золотого копья все равно продолжит считать его подозрительным субъектом.

– «Матвей, Матвей, Матвей!» – передразнила она. – Что-то я не слышала, чтобы фехтовальщики размахивали грифом от штанги и это шло им на пользу… Ну, хватит об этом! Что с голосом?

– А что с ним? – растерялась Ирка.

– Ты хрипишь.

– А-а… Простыла! Конфликт верхних дыхательных путей, – сказала Ирка вместо того, чтобы сказать «катар».

Фулона не прощала оговорок.

– Конфликт? С кем это? С нижними дыхательными путями?.. Можешь не отвечать! Давай о другом! Мы подыскали владелицу для каменного копья Таамаг!

Ирка знала, как важно каменное копье. Оно – опора строя валькирий, его мускульная сила, атака и защита. Копье массивное, рубящее и одновременно метательное. Без него построение валькирий в бою станет несовершенным, и их веками отлаженный, в мелочах продуманный строй с легкими копейщиками впереди и тяжелыми позади, с их последовательно вылетающими и возвращающимися копьями, исключающими возможность атаковать безоружных, потеряет свою непобедимость.

– Таамаг нельзя заменить, – уверенно заявила Ирка.

Фулона не спорила.

– Никого нельзя. Меня, тебя, Таамаг – все единичны и незаменимы. Однако копью нужна хозяйка. Со временем все мы ляжем в бою, а они продолжат служить свету. Правда, кое-что меня смущает. Эта новенькая… она немного… э-э… странная.

– Насколько?

Валькирия золотого копья отказалась указывать границы. Вместо этого сообщила, что хочет, чтобы щит, шлем и копье Таамаг новой валькирии вручила Ирка.

– Но почему я? У вас есть другая валькирия-одиночка! – Ирка вспомнила замиравшую от застенчивости Дашу, которая по полчаса могла стоять перед лошадью в Битце и дуть ей в ноздри, и, все поняв, вздохнула. – Хорошо, я пойду! А вы?

– Ты лучший кандидат! Поверь, я кое-что понимаю в людях, – уклончиво ответила Фулона.

– Но она действительно сможет стать валькирией каменного копья?

Та обиженно смахнула с коленей несуществующую пыль.

– Разумеется! Иначе я бы не предлагала! В ней есть все нужные качества, но есть и другие, ненужные, вот в чем сложность!

– Ну хорошо. А где копье, щит и шлем? – Ирка видела, что старшая валькирия ничего не принесла с собой.

– На всякий случай я защитила их от похищения. Дай сюда руку! – потребовала валькирия и, достав шариковую ручку, что-то изобразила на запястье у Ирки. – Этот знак сможешь повторить только ты. И сделаешь это на земле, когда нужно будет призвать копье, щит и шлем Таамаг. Не поставь случайно вот здесь лишней перекладинки – тогда вектор служения изменится, и все достанется мраку! А здесь адрес! Ее зовут Брунгильда.

– Как-как?

– Галина. Но, по-моему, она забыла, что ее имя Галина. Она Брунгильда. Для всех, еще со школы.

– Хорошо хоть не Зигфрид, – пробурчала Ирка, заранее невзлюбившая замену Таамаг.

Фулона строго шевельнула бровями – обсуждать она никого не собиралась.

– Я ушла! Кстати, назад советую возвращаться другим путем!

– Почему?

Валькирия золотого копья дернула подбородком. В густом синем воздухе Ирка разглядела фигурки в светлой форме, терпеливо стоявшие у мостовых опор. Трое полицейских смотрели на них с берега, по массивности откормленной натуры не решаясь карабкаться на опасные конструкции. Вокруг них начинала собираться охочая до зрелищ толпа.

– Нет такого закона, который запрещал бы залезать, куда тебе хочется! Хоть на Останкинскую башню! Главное, не причинять вреда другим. А чем я его причиняю, когда лежу себе на мосту и никого не трогаю? Я им все выскажу! – упрямо сказал Багров.

Фулона многозначительно взглянула на Ирку, кашлянула, деликатно поскребла пальцем висок и исчезла. Золотая вспышка телепортации наложилась на первую вспышку салюта. От разных мест набережной отрывались темные круглые точки. На миг пропадали, смешиваясь с небом, а потом где-то в звездах что-то сухо лопалось, и над рекой, над проплывающими прогулочными теплоходами, открывались алые, зеленые, желтые и сиреневые бутоны. Многократно взрываясь, они красовались все новыми лепестками. Истерично взвизгивали ракеты. Над водой повисали медлительно-ленивые огненные шары и расплывались различными отражениями в темных водах реки. Луна временно стала ненужной. Ее затмили.

Держа Матвея за руку, Ирка любовалась вспышками салюта. Огромный мост затерялся во тьме, став смешной и неважной условностью. Во всем мире существовали только они с Багровым и эти трескучие, непонятно откуда берущиеся вспышки.

Когда последняя гроздь расцвела над рекой, полыхнув разом с трех площадок и залив все пространство до Парка культуры, Ирка отпустила парня.

– Ну что, пошли? – она представила себе песочницу в Сокольниках, рядом с детской площадкой. Примерно метр над землей. Хорошее место для приземления, нигде не застрянешь, не ушибешься. Она очень его любила, хотя и свалилась месяц назад на какого-то шарахнувшегося котика.

– Нет, – отказался Багров.

– Как «нет»? – растерялась Ирка.

– Не буду телепортировать! Встретимся в Приюте Валькирий!

– А как же…

– Я тебя люблю! – внезапно сказал он. – А ты?

– Э-э! Ну и я, – отозвалась она, в удивлении растеряв скрытую в словах любовь, отчего они вышли слабыми и неубедительными.

– Счастливо!

Откинувшись назад, Багров повис над рекой головой вниз, держась только на согнутых коленях. Дождался долетевшего с берега крика, помахал зрителям рукой и сорвался в реку. Через несколько томительных мгновений Ирка услышала всплеск, и потревоженная луна раскололась десятком отражений, мешаясь с береговыми фонарями.

– Матвей! – отчаянно крикнула она.

Ей никто не отозвался. Хотя нет. Кто-то все же отозвался. Она услышала смех, похожий на звяканье мелочи в копилке, и тревожно обернулась. На том же месте, где недавно сидела Фулона, теперь грустила маленькая старушка. На ее остром плечике печалился брезентовый рюкзачок. Зачехленное орудие производства болталось на железной основе моста, держась за него закутанной частью.

– Го-лу-ба! – умиленно воскликнула Мамзелькина, хрустя пальчиками. – Герой! Дурной головой да в водичку! Шесть раз я на этот мост выбираюсь, так пятеро-то тю-тю! С концами! Трое потом в Южном порту всплыли, одного водолазы нашли, а один так где-то и болтается.

Взгляд Ирки испуганно метнулся вниз. Ей пришло в голову, что сегодняшний визит Аиды Плаховны связан с тем, что…

– Да нет, неправильно думаешь, – прошамкала старушонка, пальцем качнув косу. – Жив он, курилка! Знает, что некромаги не разбиваются, вот и устраивает цирк. Да только лучше б ему и правда потонуть.

– Почему? – вздрогнув, спросила Ирка.

– Сложный он человек, самолюбивый, со всеми этими вертлявыми усложнениями. Только простота устойчива, а все остальное так, мыльная пена… То его недолюбили, то недообняли, то не уважили – и так всю жизнь. Камешка Пути ему охох как не хватает! Он-то его хранил, человеком делал, солнышком разливался, все листики к себе собирал!

Ирка не терпела ни малейшего сомнения в человеке, которого любила.

– Молчите! Матвей и сейчас прежний!

– Это ты кому сказочку сказываешь? Мне или себе? Ну и какая у него цель в жизни? – спросила Мамзелькина, накренив черепушку под таким углом, под каким никогда не наклонил бы ее живой человек.

– Ну как… – затруднилась Ирка. – Цель… и-и-и… быть со мной!

– И все? Кухонного мужичка взращиваешь, лапушка! Быть с женщиной, извиняюсь, это не мужская цель. Хомячка, суслика, кролика! Мужчины они – о! – из плоти рваться должны, костром полыхать! А для кого любовь целью становится, те скоро в кювет улетают. Был такой Казанова! Так как орал, как изворачивался, когда я за ним причапала! Жениться на мне, не поверишь, обещал! Да только в гробу-то какая свадьба? Там и одному тесно, – старушка пригорюнилась, не забывая испытующе поглядывать на Ирку умным птичьим глазом.

– А при чем тут Матвей?

– Да ни при чем!

– Вот и прекрасно. С кем обсуждать мои дела, я решу сама! – Ирка в запальчивости вскочила, хотя прежде решалась только ползти на четвереньках.

Аида Плаховна дернула пальцем, и вместе с ним рванулась вперед правая нога Ирки. Бывшая валькирия покачнулась, на миг увидев под собой сиреневую воду. Она вскрикнула и, упав на живот, руками вцепилась в перекрытия моста.

– Вот и я о том же! А как умереть-то рвалась! Все вы такие! «Приди, смертушка, желанная ты моя! – Кто ты, страшная бабка? Не подходи! Жутко мне!» – укоризненно процокала язычком старушка.

Вытащив из кармана маленькую фляжку, Мамзелькина отвинтила пробочку и, позволив ей повиснуть на цепочке, сделала маленький глоток. Носик ее заалел. Лицо осветилось жизнью.

– Медовуха? – зачем-то спросила Ирка, продолжая держаться за мост. Рукам она доверяла. Ногам нет.

– Не доищешься тепереча медовухи!.. Вот ежели ба, милая, нашел кто мне, где Арей медовуху свою прятал! Наверняка осталась где-то бочечка-другая! Я бы для такого умницы никаких конвульсий не пожалела, – с сожалением сказала Мамзелькина.

– А это? – Ирка покосилась на фляжку.

– Не поверишь, девонька! Чистый спирт! Фельдшеров-то ныне много по селам мреть, и у каждого, почитай, запасец, – сказала она, сладко кривясь и выдыхая в ладошку. – А чо делать? Им и травлюсь! Окромя медовухи, все одно никакой коньяк в утробу не лезет. Шампунь один да отдушка…

Ирка, привстав, подалась к ней, почти коснувшись горячим лбом иссохшей черепушки.

– Ну что вам от нас надо? Лезете все, лезете! Ну что?

Мамзелькина точно и не услышала ее. Доверительный шепоток жуткой старушонки обматывал, точно паутиной.

– Да только лучший-то спиртец в Мелихово был, у Антона свет Палыча. Не разбавлял он его. Одно слово, культурный мущина, антиллигент! Опять жа дохтор! Хлебну спирта и стою, невидимая, слушаю, как он свою таксу дразнить: «Хина Марковна!.. Страдалица!.. Вам ба в больницу баб! Вам ба там ба полегчало баб!» Дразнит-дразнит, а потом так кашлем и зайдется. Собаку, значит, жалеет, а себя нет!

– Вы что, оглохли? Почему не отвечаете на мой вопрос? Что вам от нас надо? – крикнула Ирка громко и жалобно, ощущая в голосе дрожание слез.

– Да ничего мне не надо! Ничегошеньки! – любовно прошамкала Аида Плаховна. – Просто посмотреть на тебя хочу, родная ты моя! Если б ты знала, как я тебя берегу и всегда берегла!

Ирке стало жутко. На несколько секунд показалось, что страшная старуха не шутит, а говорит серьезно. Что-то такое неслучайное было в ее движениях, голосе, в том, как она наклоняла головку, когда смотрела на нее.

Внезапно коса Мамзелькиной нетерпеливо качнулась на конструкции моста, точно дернувшийся поплавок рыбака.

– О! – удивленно пропела старушонка. – А вот это уже что-то интересное!

Зацепив птичьей ручонкой косу, Аидушка исчезла с ней вместе, однако, прежде чем Ирка успела обрадоваться, Плаховна возникла на старом месте. Едва ли она отсутствовала больше секунды. Опавшие щечки багровели узелками. Пальчиком она поправляла выбившуюся челочку.

– О-хо-хох, годы мои тяжкие! Еще в три-четыре местечка заскочила по дороге! Мруть люди, мруть, да все по разным углам. Ножки убегаешь! За это я войны люблю: компактно все лежат. Пришел на поле и коси себе, – бурчала она себе под нос.

Старушка деловито открыла рюкзачок и распустила проходящую через горловину веревку. Обвисший и пустой на вид, рюкзак вдруг зашевелился и наполнился чем-то, вяло и беспомощно сопротивляющимся. Все в Ирке закричало, что надо отвернуться, закрыть глаза, но не смогла, а, напротив, с болезненным, каким-то вымученным любопытством, которое заставляет нас смотреть на раздавленных машиной людей, уставилась на него.

В страшном рюкзаке Мамзелькиной была сосущая бесконечность, которую никогда не заполнить. В ней, как в утробе пылесоса, мелькали и исчезали крошечные люди, которых сухонькая старушка, бормоча себе под нос для отчетности, выпускала по одному из натруженной ладони.

– О, ентого видала! Ишь ты, как бунтует! Не хотелось ему помирать, ох, не хотелось! – неожиданно воскликнула Плаховна.

Она поднесла ладонь к носу Ирки, на секунду разжала, и… бывшая валькирия увидела краснощекое, перекошенное в беззвучном крике лицо, пушистые усы, негодующе задранные ручки со сжатыми кулаками. Все это мелькнуло буквально на мгновение, прежде чем бездонная горловина рюкзака затянула его.

– Это кто был? Карлик? – невольно вскрикнула Ирка.

– Да не, какой карлик! Натуральный домовой! – деловито прошамкала Мамзелькина, губами придерживая шнурок, чтобы сподручнее было затягивать. – Давно в Москве вертелся, болявый. А теперь вот кончили его! Коса-то моя уж чужую работу доделывала!

– А кто его убил?

Личико Плаховны стало строгим.

– А это тебе, родная, без надобности!.. Кто убил – тот и убил. Прощевай! Мы теперь с тобой как ниточка с иголочкой!

Милейшая старушка потрепала Ирку за щеку, позволив ощутить песочную сухость своих пальчиков, и, подхватив с моста свое сельскохозяйственное орудие, сгинула.

Глава 7

Жертва утопшего водолаза

В основном мы высказываем друг другу очень причесанные мысли. На самом же деле внутри мыслим гораздо проще, жестче и откровеннее. И вот эти наши жесткие простые мысли – и есть наши настоящие мысли и наше сердце.

Йозеф Эметс

Хранитель прозрачных сфер разбирал на газете подшипник, когда услышал отчаянный крик Улиты. Сжав в кулаки перепачканные смазкой руки, он рванул в комнату.

Улита, похожая на громадное привидение, в ночной рубашке стояла у окна. Она держала громоздкий и страшный разделочный топор. На рукояти были выжжены череп с костями и предупреждение: «Из мясного павильона не выносить!» Если бы не эта надпись, Улита никогда и не додумалась бы выносить его из павильона. Однако она ненавидела, когда ей указывают.

– Я его видела! Клянусь тебе, видела! Он стоял у детской кроватки! Мерзкий, скользкий, гадкий комиссионеришко! Я хотела проломить ему голову, но тот слинял! – заорала Улита.

Эссиорх заглянул в недавно собранную детскую кроватку. Внутри ничего не было, кроме недопитых чайных чашек, печенья и накрошенных булок, которые Улита складывала туда, чтобы не наступать на них на полу.

– Слушай! Но ничего еще не родилось! Все пока в сейфе! – он неопределенно ткнул пальцем в центр огромной белой горы, которую представлял собой живот Улиты.

– Ну и что! Все равно он тут стоял! Или скажешь: я спятила? – Улита грозно потрясла топором. Эссиорх поспешил забрать его, опасаясь за сохранность мебели.

– Я верю, что он тут стоял. Тебе вернули эйдос, и еще один у тебя там, – он кивнул на живот. – Для комиссионеров это мощнейшая приманка. Но получить эйдосы без твоего согласия они не могут, поэтому и выводят тебя из равновесия. У издерганного и напуганного человека проще что-либо выманить. Не обращай внимания! Это всего лишь пластилиновые гадики!

– Где ты был? Ты должен постоянно находиться рядом, чтобы я всегда держала тебя за руку! – потребовала Улита.

Эссиорх вздохнул. Быть рядом с женщиной, конечно, великая честь для мужчины, но все же в круглосуточном режиме это утомительно. Особенно когда она заражена повышенной бегательностью и в периоды, когда ее не тошнит, носится по магазинам, базам и складам с тем же рвением, с которым раньше носилась по всевозможным развлечениям. В магазинах она страшно жадничает и, сэкономив три рубля на какой-нибудь детской шапочке, на радостях покупает этих шапок пять штук, будто собирается произвести на свет многоголового дракона.

– Обними меня! Мне надо успокоиться!

Хранитель послушно обнял ее, пытаясь свести ладони за спиной так, чтобы не запачкать ночнушку густой смазкой для подшипников. Чудо, что руки вообще сходились. За вторую половину лета Улита поправилась еще на восемь килограммов. Потом два сбросила, но так этого испугалась, что набрала еще четыре. Правда, бывшая ведьма почему-то была убеждена, что это не ее килограммы, а килограммы ребеночка.

«Как он, маленький, растет! Как он мучает свою худенькую мамочку!» – говорила она, созерцая в зеркале свои свекольные щеки.

Сейчас Улита шевельнула плечами, не слишком довольная Эссиорхом.

– Как-то калично ты меня обнял! Ну да шут с тобой, царь Горох! Ты, конечно, бросил меня из-за своего мотоцикла? – вздохнула она.

– Опять двадцать пять! Да сколько раз тебе повторять: я сидел на кухне. Там свет удачно падает на стол. Можно тебя не будить.

– Да уж! Пусть меня комиссионеры будят! Что за гадость у тебя на руках?

– Смазка.

– Зачем?

– Подшипник греется!

– Какая трагедия! – воскликнула Улита. – Маленькому вонючему подшипнику захотелось согреться, и ты его греешь, а я тут валяюсь холодная, как чугунная труба, и из окна на меня дует! Почему ты не купишь себе нормальный мотоцикл, который не будет ломаться? Э?

Эссиорх был честен и всегда честно отвечал на прямые вопросы. Даже в тех случаях, когда мудрее было бы промолчать.

– Ну понимаешь, мне хочется беспокоиться о своем мотоцикле, злиться на него, переживать, искать запчасти, воевать с закисшими гайками, сдирать руки в кровь, пинать его ногами. Делать все то, что входит в понятие заботы. А так ездишь, да и все дела. И где радость?

В этой части проникновенного монолога на него стали вопить и колотить подушкой. Кончилось все тем, что находящийся в животе ребенок вступился за папу и стал пинаться. Улита заохала, осела на кровать и, кое-как усмирив развоевавшийся живот, отправилась на кухню есть мясо с огурчиками. Эссиорх метнулся, опережая ее, и едва успел спасти газетку с разобранным подшипником. Затем он вышел на балкон, облокотился на перила и стал слушать влажную московскую ночь с дальним шумом дороги и круглосуточным лязгом на ближайшей стройке.

– А не купить ли мне новый мотоцикл? – спросил он, обращаясь к пустому двору.

– А не купить! – пакостно отозвалось эхо.

Эссиорх погрозил кулаком.

Из дома, стоявшего перпендикулярно к этому, доносились однообразные звуки пианино, прерываемые протестующими воплями. Изредка в освещенном окне появлялись круглые детские физиономии. Там жило «вопливое семейство», как называл его Эссиорх. Они поддерживали исключительно «балконное» знакомство.

К своим девочкам, которых было у них штук семь, «вопливое семейство» относилось строго, воевало с ними с утра и до ночи, но водило их на кучу занятий. «Мы своих девиц не балуем. Надо подстраховаться на случай, если муж будет хам!» – говорила жена.

По асфальту зацокали каблуки. Эссиорх чуть свесился вниз. Откуда-то, покачивая сумочкой, возвращалась длинная-длинная, глупая-глупая на вид девушка, похожая на фотомодель, с тонкими ногами в узких джинсах и в сапожках на каблуке-шпильке. «Интересно, что было бы, попади я с ней на необитаемый остров?» – рассеянно задумался он. Первой мыслью было, что он бы ее облагородил и за руку возвел к добру. Да только едва ли. Прошло бы десять лет, и фотомодель носилась бы по острову за своими пятью детьми, кидаясь в них кокосовыми орехами.

Хранитель улыбнулся и отогнал эти глупые мысли, на всякий случай проверив, не засел ли на одной из ближайших крыш суккуб. Чем больше Эссиорх становился человеком, тем больше они могли влиять на его сознание, подсылая дразнящие образы.

Рядом стоял отсыревший от влажных московских ночей мольберт. Хранитель многократно говорил Улите, чтобы она не выставляла его на балкон, но Улита все равно это делала. Ей казалось, что только мольберт мешает наводить порядок в квартире.

Эссиорх погладил мольберт и усмехнулся. У него хватало ума относиться ко всему с юмором. Последнее время он писал где придется, едва ли не в ванной, но не считал себя ущемленным. Творческий человек не может быть слишком требовательным. Капризы себе позволяют только бездари. Это их визитная карточка. Вообще за месяцы жизни в человеческом мире хранитель открыл для себя много новых творческих законов. Например, что желание работать приходит всегда ПОСЛЕ начала работы. Сидеть и ждать его бесполезно.

Существует заблуждение, что творческий человек должен вести себя как Мюнхгаузен из фильма «Тот самый Мюнхгаузен». На самом деле это заблуждение. Так будет вести себя только графоман или художник-мазилка. Настоящий художник будет переться в электричке на дачу с тремя детьми и яблоней под мышкой, а настоящий писатель будет пилить на балконе полки и считать себя плотником.

Правда, не всегда Эссиорху писалось. Бывали дни, когда он не только приличного этюда не мог создать, но даже простейшие тени деревьев выходили у него картонными и мертвыми. Но он не огорчался, потому что раз и навсегда уяснил, что в дни, когда ты пуст и не можешь извлечь из себя ни толковой строчки, ни этюда, ни песни, надо не унывать, а вытесывать чурочки для будущего дня. Грунтовать холсты, отмывать кисти, настраивать гитару, разгребать старые файлы и записи на газетках. Иногда происходит чудо – отмытые кисти становятся картиной, а забытый файл из десяти строчек – рассказом.

И вновь на хранителя навалились деловые ночные мысли. Например, хочешь не хочешь, а придется стать отцом и второго ребенка. Однодетные мамы темперамента Улиты – угроза для общества. Они разрывают себя и своего ребенка неизрасходованными силами. Материнской любви им дается детей на пять. Обращенная на одного, она становится газовым резаком, на котором попытались сварить яйцо.

Еще Эссиорха смущало, что он был с Улитой не до конца откровенен. Между ними лежала серая тень лжи, но не фактической, обычно скрывающей или искажающей какие-то детали, а лжи-недоговоренности. Ему казалось, что движения Улиты бестолковы и хаотичны. Она металась из одного конца города в другой: звонила, покупала, договаривалась, суетилась. Под конец дня язык у нее завязывался, а руки обвисали как плети. Эссиорх ощущал, что конечная ее цель – не приобретение пятых по счету ходунков или запись будущего ребенка на курсы авиамоделирования, а усталость как таковая. Улита хотела забегаться настолько, чтобы рухнуть в кровать и уснуть. Хранителю казалось, что истинная причина метаний – страх и растерянность. Она убегала от самой себя и от своего возвращенного эйдоса. Говорить с ней было бесполезно: слушая, она ничего не слышала, лишний раз утверждая Эссиорха в мысли, что человек способен понять лишь то, до чего внутренне дорос, а словами, даже самыми правильными, его только запутаешь.

Существовала и другая угроза, которую Эссиорх тщательно скрывал от своей подруги, чтобы лишний раз ее не пугать. Эйдос бывшей ведьмы, перекочевавший к свету и вернувшийся к мраку – огромная ценность. Лигулу важно показать всем, что мрак – величайший магнит. От него не оторвешься. Поэтому и Улиту он в покое не оставит. Никогда.

Куда бо́льшая ценность для мрака – эйдос нерожденного ребенка. Конечно, это дитя не столько самого Эссиорха, хранителя из Прозрачных Сфер, сколько его земного тела. Но это уже просветлено хранителем, да и сам эйдос младенца не зажегся бы без него. В нем – вся красота Прозрачных Сфер, которую невозможно ни понять, ни описать здесь, на земле, но которая прекрасно известна Лигулу, бывшему стражу света. Если мрак получит этот крошечный живой огонек, то просунет руку в самое сердце света.

На балконе он простоял до утра, даже когда Улита, успокоившая себя и малыша ударной дозой пищи, давно спала. Комиссионеры больше не появлялись. Только один раз у мотоцикла, прикованного цепью к дереву, мелькнула глумящаяся рожица. Смекнув, что они выманивают хранителя вниз, чтобы тот оставил Улиту, Эссиорх молча погрозил кулаком, и рожица дальновидно сгинула, наградив его писком и пакостной гримасой. Хранитель же невольно задумался, что не может быть, чтобы мерзкий гадик топтался у мотоцикла просто так, бездельно. Наверняка он или нацарапал какое-то ругательство, или проколол шину, или пропорол кожаное седло, а даже если и нет, все равно достиг своего тем, что вывел его из равновесия и заставил думать о всякой ерунде.

«Мрак никак не может повредить моей сущности. Максимум – разрушить мое временное тело. Но он вредит вещам, к которым я привязан, и через них имеет надо мной власть», – размышлял Эссиорх.

Когда над соседними домами поднялось солнце, хранитель вернулся в комнату и осторожно прилег рядом с Улитой. Двигался он почти бесшумно, потому что, будучи разбужена, она немедленно принялась бы пылесосить или помчалась бы покупать Троянского коня – лошадь с колесиками в натуральную величину, на которую случайно набрела в Интернете.

– Ты же хочешь, чтобы твоя малюточка была спортивной? А то вырастет и будет капать тебе на мозг по поводу ущербного детства! – внушала она Эссиорху.

Хранитель недоверчиво хмыкал и отвечал, что хочет перемещаться по квартире, не протискиваясь под хвостом Троянского коня.

– Фу, какое мелкое и скучное желание! Хочешь свободно перемещаться – пересели мольберт в гараж к своим пьянствующим художникам!

– Они не пьянствующие художники! Просто иногда бывает повод, – осторожно возражал Эссиорх, не любивший никого осуждать.

– Ну да! День рождения ушей Ван Гога! И вообще, если тусоваться по пятьдесят человек с женами, детьми и любовницами, каждый день найдется повод.

В общем, Улиту лучше не будить. Во сне бывшая ведьма втягивала губами воздух, хмурилась и явно давала будущему чаду какие-то материнские указиловки.

Эссиорх сам не заметил, как уснул, и спал, пока его не разбудила барабанная дробь в дверь. Он встал и вышел в коридор. Дверь сотрясалась. Били несильно, но серийно, с акцентированным третьим ударом. Эссиорх открыл. На пороге стоял Мефодий.

– Вообще-то существует звонок! – с вежливым укором заметил хозяин квартиры.

Гость показал перерезанный провод.

– Ясно, – с тоской отозвался хранитель.

Он вспомнил, что неделю назад Улита собиралась установить какой-то мудреный домофон с видеорегистратором, но пока ограничилась тем, что кухонным ножом отрезала звонок, который был. «Это чтобы мы не передумали!» – сказала она.

Не дожидаясь приглашения, Меф прошел на кухню. Хранитель заметил, что тот прихрамывает. На кухне Буслаев уселся за стол и стал бесцельно крошить хлеб. При ярком, бьющем в окно свете Эссиорх разглядел его припухший нос, медленно заплывающий глаз и царапины на шее.

Начинать разговор он не торопился. Меф тоже. Он сидел и пыхтел, как еж.

– Кофе будешь? – предложил Эссиорх минуты через три.

– Нет, – резко отказался Меф.

– Правильно. Кофе мы выпили еще вчера. Есть жареная картошка.

– Нет!

– Еще один правильный ответ, – одобрил Эссиорх, заглядывая в холодильник. – Не думал, что Улита на нее позарится… Два дня лежала. Как твои дела?

– Паршиво!!!

– Из-за… – осторожно начал Эссиорх.

– Да! – почти крикнул Меф. – И из-за Дафны, вообрази, тоже!

Эссиорх промолчал. Он рылся в холодильнике, выискивая и отправляя в ведро всякие доисторические сырнички, вспухшие кефиры, три раза откушенную рыбу, навеки прилипший к салфетке бутерброд с маслом и прочие радости запасливой спутницы жизни.

Утешать Буслаева хранитель считал бессмысленным. Человеку только кажется, что боль – это плохо. На самом деле боль – это хорошо, если относиться к ней с благодарностью. Но словами этого не объяснишь, не стоит и пытаться.

Меф наконец закончил мучить хлеб и с недоумением посмотрел на крошки.

– Меня побили, – сказал он.

Эссиорх скромно сказал, что уже заметил.

– Для мрака маловато, – заметил он.

– Какой там! Непонятная писклявая мелочь! Заманили в пустую аудиторию, набросили на голову гробовое покрывало и отмутузили. Вопили, что я прикончил какого-то Толбоню.

Эссиорх нахмурился.

– КОГО? – быстро переспросил он.

– Толбоню, – пугливо повторил Меф.

– Точно? Ты уверен, что не перепутал имя?

Меф ответил, что когда на тебе прыгают и все время орут – хочешь не хочешь запомнишь.

– Скверно, очень скверно. А ты, как бы это сказать… его не… – осторожно начал хранитель.

– Ага, двадцать раз! Убил, закопал и цветочки посадил! – заорал Меф.

Эссиорх опустил на плечо Буслаева руку, возвращая того на стул.

– Да, верю я, верю! Просто хотел услышать от тебя, потому что ненавижу подзеркаливать… А били тебя домовые.

– Что? Откуда знаешь?

– Несложно догадаться. Я слышал о Толбоне. Старомосковский домовой, один из самых уважаемых. Был похож на бочку на ножках! Не знал, что его убили…

Меф торопливо соображал.

– На бочку?.. Стоп! С такими вот усами и томатными щеками? Вспыльчивый?

– Так ты все-таки видел его? Но не… – забеспокоился Эссиорх.

– Видел, но и пальцем не тронул!

Буслаев наскоро пересказал события в лифте, завершившиеся тем, что на улице в него метнули копье. Хранитель слушал и с сомнением цокал языком.

– Домовые – народец обособленный. С другими малыми – лешими, водяными и так далее – не особо ладят! Назвать домового «кикимором» – жуткое оскорбление! Вот он и сорвался с катушек. Ну а лифт остановился – понятно. Простейшей магией они отлично владеют.

– А с какой радости он за мной следил? – Меф постепенно начинал злиться на Эссиорха, потому что не мог злиться на Толбоню.

– Пока не знаю! – отозвался тот. – Мне другое удивительно! У домовых, особенно старых, очень большая привязанность к месту. Они по сто-двести лет никуда не выходят. Чтобы он покинул дом и пошел кого-то искать, должно произойти нечто из ряда вон выходящее.

– Что?

– Вопрос хороший. Версий у меня пока нет. Но кто-то говорил мне, что Толбоню что-то связывало с Ареем.

Мефодий невольно схватился за карман, в котором лежал список артефактов.

– Они дружили? – спросил он ревниво.

– Сомневаюсь. Хотя кто его знает? Арей, по слухам, зачастую терпел рядом с собой самых разных существ. И многие понятия не имели друг о друге… Это все? Больше с тобой ничего не происходило?

– Кажется, да, – сказал Меф. – Хотя нет! Мне угрожал рисунок на стене! Прикинь, а? Дожили!

К его удивлению, Эссиорх отнесся к угрозам туалетного человечка гораздо серьезнее, чем к нападению домовых в коридорчике перед входом в аудиторию.

– Скверно! Крайне скверно!

– Чего такого-то?

– Если бы это сказал обычный комиссионер или суккуб, можно было бы списать на шантаж или мелкое комбинаторство. Но суккубы такой модели обычно научены делать что-то определенное. Если он с тобой заговорил, значит, ему велели. Мрак абсолютно убежден, что ты что-то получил! Те листки, которые ты подобрал в лифте, с собой?

Меф неохотно сунул в карман руку. Его смущало, что на листах почерк Арея, а он не считал Эссиорха его другом.

– Вот!

Схватив полотенце, хранитель нетерпеливо смахнул со стола следы ночных пожирушек Улиты. Он бережно разложил на клеенке страницы. Читал быстро, но внимательно.

– Любопытно. Четыре артефакта мрака, три света.

– Простое совпадение.

– Возможно. Но соотношение примерно одинаковое, хотя и немного в пользу мрака… – Эссиорх повторно взглянул на одну из страниц и внезапно спросил: – Копье, которое в тебя бросили, было, случайно, не с шаром?

Буслаев наклонился вперед. Об этом он ничего не говорил.

– Так с ним или без?

– Откуда ты знаешь?

– Да так, просто на глаза попалось: «Метательное копье с шаром-утяжелителем. В момент броска пилум невидим для противника». Описание подходит?

Мефодий выхватил у Эссиорха страницу.

– Точно! – воскликнул он. – Пилум Шоша! Я не видел, когда он летел!.. Выходит, это был Толбоня! Притащил на встречу со мной список артефактного оружия, а потом обозлился и метнул копье!

Эссиорх недоверчиво собрал складки кожи на лбу.

– А где он копье взял? Из списка вытащил? Нет, не похоже на домовых! Они народец миролюбивый. Если и вредят кому, то по мелочам. Молоко скисло, в суп наплевали, раковину забили.

– Темную-то мне устроили!

– Разве это темная? Не с ножами же они на тебя напали? Пара синяков и отбитая нога. Маловато для серьезной мести.

Хранитель снова уставился на страницы.

– Это не похоже на единый список!

– Как так?

– Ну все же список – это нечто системное. А тут что? Одна страница – одно оружие. Нет ни одного листа, на котором перечислялось бы два артефакта, хотя места навалом да еще обратная сторона. О чем это говорит?

– Арей не был жмотом. Не жалел бумаги.

– Возможно. Но взгляни на след отрыва! Похоже, все они из одной тетради. Толстой, с клееным переплетом. Из таких почти невозможно вырвать бумагу ровно, особенно если делаешь это в спешке – по личному опыту говорю.

Меф коленями вскочил на табурет.

– То есть где-то существует тетрадь, в которую Арей вписывал артефакты! Толбоне не хотелось показывать мне ее, и он вырвал семь листов из разных мест! – горячо воскликнул он.

Эссиорх стал спокойно составлять в мойку чашки, собирая их по кухне. В некоторых качалась болотной трясиной зацветшая старая заварка. В других заметны были следы супа. Голодная Улита обычно не заморачивалась и, не имея чистых тарелок, ела суп из чего придется.

– Давай все заново, шаг за шагом, – предложил хранитель. – Домовой о чем-то хочет поговорить с тобой. Долго следит, сомневается, наконец решается подойти. Ты случайно обижаешь его. Лифт останавливается, вы валитесь друг на друга. Толбоня убегает. В руках у тебя оказываются бумаги, которые он, вероятнее всего, собирался тебе показать. Ты выходишь на улицу. В тебя бросают копье с шаром, похожее по описанию на пилум Шоша…

– Из этих же бумаг!

– Именно. А на другой день тебя обвиняют в смерти домового, которого, похоже, действительно убили.

– И у него ничего не нашли!

– Нет. Но мраку известно, что последним с Толбоней встречался ты. Это вытекает из разговора с туалетным суккубом.

В коридоре забухали шаги. Невыспавшаяся Улита всегда топала так, словно вколачивала сваи.

– Эссиорх! – стонала она. – Твой ребенок ударил мамочку! Пнул меня прямо в сердце! Я умираю!

Стеная, бывшая ведьма ввалилась на кухню, глазами удава посмотрела на Мефа и, перестав умирать, сказала спокойным голосом:

– А, и ты здесь, прогульщик! Россия – огромная страна, но все почему-то прутся на мою кухню!

– Улита, мы разговариваем, – мягко сказал Эссиорх.

– Разговаривают попугайчики, а люди общаются! – парировала ведьма, плюхаясь на стул. – Нет уж, обломайтесь! Немедленно займись воспитанием сына, мерзкий папка! Или я возьму «маузер» и стану палить в воздух, чтобы твой поросенок видел, что мамочка вооружена, и страшился поднимать на меня ногу!

Эссиорх вздохнул и грустно посмотрел на Мефа. Неизменный утренний ритуал включал бесконечные вопли и жалобы, которые всегда заканчивались поеданием разогретой на сковородке вермишели, залитой пятью-семью яйцами.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Буслаев, поднимаясь.

Эссиорх вышел проводить его.

– Прости! – смущенно сказал он. – Порой мне кажется, что я… хм… Она, конечно, просветляется, но о-о-очень медленно!

– Все нормально. Улита есть Улита! Если бы она изменилась, я бы затосковал, – с пониманием сказал Меф.

Хранитель щелкнул замком, выпуская его.

– Подожди меня у мотоцикла! Минут через пятнадцать я спущусь, и стартанем!

– Стартанем? Куда?

– Навестим дом, в котором жил Толбоня. Будет досадно, если мрак нас опередит. И еще одно… будь осторожен!

– С какой стати? – напрягся Меф.

– Да так. Шесть-то еще осталось… – задумчиво откликнулся Эссиорх, но объяснять ничего не стал.

Меф спустился и, дожидаясь Эссиорха, уселся на вкопанной шине. Вскоре к нему вышел хранитель и стал отстегивать цепь, которой мотоцикл был прикован к дереву. Сразу же, точно чертик из табакерки, на балкон выскочила нестарая плотная женщина в махровом халате. Видимо, выскакивала она из ванной, потому что на голове было намотанное тюрбаном полотенце.

– Придурок! Эгоист! Хам! – визгливо закричала она на Эссиорха. – Тюрьмы на тебя нет! Куда мотоцикл на газон выпер? Весь двор бензином завонял! Руки таким отрывать надо! Прихвостень! Неудачник! Бездарный мазила! Святоша! Бабе своей рот заткни!

К удивлению Мефа, Эссиорх слушал женщину не только благосклонно, но и крайне внимательно. Чтобы ничего не пропустить, даже задрал голову и перестал воевать с заедающим замком.

Вопящая особа исчезла не раньше, чем этажом выше появилась Улита и, внезапно свесившись, попыталась попасть соседке по голове мокрым полотенцем. Ее «тюрбан», по всем признакам, побаивался. Тявкнул что-то несколько раз и скрылся, пообещав сохранить мокрое полотенце как вещественное доказательство в уголовном деле.

Эссиорх закончил воевать с замком.

– Кто это? – спросил Меф, кивая на опустевший балкон.

– Наша подруга Маргарита Павловна.

– Чего-то не пойму! Зачем ты разрешаешь ей на себя орать? – спросил Буслаев с недоумением.

Хранитель улыбнулся.

– А зачем запрещать? Друг тебя жалеет, а недруг невольно оказывает услугу, вытрясая из тебя пыль. Мне недавно пришло в голову, что только тот, кто говорит обо мне мерзости, говорит правду. Надо только уметь правильно слушать, не пропуская ни одной детали.

Он завел мотоцикл, прогревая двигатель, медленно поддал газу и дернул головой, приглашая Мефа сесть сзади. Переезжая мелкую лужу с плавающей в ней газетой, Эссиорх размышлял о том, что окончательно отехнократился. Число «СТО» в газетном заголовке он прочитал как Эс-Тэ-О.

Глава 8

Брунгильда

Все главные гадости в мире делаются с умным и честным выражением лица. Опора мрака – «хорошие» люди. О чем беспокоится плохой человек? Тихо украсть, хорошо спрятать и сидеть с милой улыбкой, чтобы никто ничего не пронюхал. О чем думает «хороший» человек? Всех заесть, всех построить, за всех все решить и перекроить мир по своему стандарту, при этом не изменившись самому. Свет, защити нас от хороших, а с плохими мы и сами управимся!

Эссиорх

Было около часу дня, когда Ирка вышла на балкон и завыла волчицей. Она давно потеряла способность превращаться в волка, но вой был убедителен: так надрывен и печален, что многочисленные собаки во дворе сперва пугливо притихли, а затем разом, точно по команде, разразились брехливым лаем.

Ирка смущенно кашлянула и вернулась в комнату.

– Ну как? Выпустила пар? – шепнул Багров.

Ирка кивнула, натягивая на лицо вежливую улыбку.

Брунгильда повернулась на стуле, который даже не скрипнул, а жалобно всхлипнул.

– Девять… всего девять, а должно быть десять! Так я и знала! Это конец! – прохрипела она, потрясая пузырьком.

– Почему конец? – терпеливо спросила Ирка.

– Как ты не понимаешь? Вчера у меня было двадцать витаминок С! Я специально пересчитала! А сегодня осталось девять! Значит, я случайно выпила одиннадцать вместо десяти! Я срочно должна посмотреть в Интернете, насколько это опасно. Ну, конечно, тебе-то все равно, что бы ты ни говорила!

Ирка мягко забрала пузырек.

– Их десять!

– Девять!

– Десять. Смотрите: два шарика склеились!

Брунгильда проверила, правду ли та говорит, и только тогда согласилась успокоиться.

– А-а, значит, ложка была мокрая! Уф, у меня сердце провалилось! Ну да, вас-то, конечно, глупо грузить моими бедами!

Ирка и Матвей уже третий час сидели у будущей валькирии каменного копья и понемногу начинали звереть. Она умела заводить (и заводиться) лучше золотого ключика, круглогодично пребывала в состоянии вежливой истерики, которая была гораздо тяжелее, чем если бы она просто швырялась утюгами, потому что от него еще можно увернуться, а от вежливой истерики не спрячешься.

Валькирию, еще не знавшую, что она валькирия, звали Галиной, но все, даже родители, называли ее Брунгильда. Было ей лет двадцать пять. Круглые серые глаза, редковатые брови, нос картошкой, короткие торчащие волосы. Брунгильда была огромна, как медведица, но не толста, а именно огромна. Щекастая голова, минуя шею, упраздненную природой за ненадобностью, сидела на мощном туловище. Руки были так могучи, что могли придушить лошадь. Про ноги и говорить нечего. Это были не ноги и даже не колонны, а нечто неизвестное даже древней истории, богатой всевозможными Данаями, Златыгорками-богатыршами и прочими дамами атлетической комплекции.

Когда Багров впервые увидел ее со спины, он решил, что это мужчина-культурист, одетый в женскую кофту. Но когда она обернулась, понял, что обознался. Поначалу Брунгильда отнеслась к новым знакомым подозрительно. Как и многие москвички, она была убеждена, что столица населена толпами маньяков и единственный способ выжить – никому не верить, ни с кем не разговаривать, никому не улыбаться, никому не смотреть в глаза, и тогда, возможно, тебе дадут чуть-чуть пожить.

При всем своем богатырстве она была пуглива и женственна. При всяком шорохе вздрагивала, боялась резких звуков и острых предметов, носила шляпку со скрещивающейся ленточкой и шелковые кофточки, в ухе виднелась изящная сережка-бусина, а на запястье – браслет в виде дудочки из растягивающейся резинки.

И только когда Багров, зайдя со спины, незаметно достал трубочку от шариковой ручки и выдул на ее волосы немного заговоренного праха одесского авантюриста Бубы Садовского, человека, способного втереться в доверие даже к мумии фараона, Брунгильда преисполнилась необходимой доброжелательности и пригласила их домой.

Пока они поднимались по лестнице, Ирка незаметно толкала Матвея локтем и пилила его за некромагические штучки. Он вздыхал и неубедительно бормотал, что Буба не возражал бы и вообще все делается только «заради доброго дела для».

– Фулона этого не одобрила бы!

– Ну так и чего ж она все на нас спихнула? – резонно возразил Багров.

Постепенно действие праха начинало слабеть. Брунгильда вертела головой, поправляла волосы и явно не понимала, какая муха ее укусила, что она пригласила к себе эту юную парочку и переводит на нее зеленый чай.

Ирка поняла, что мешкать больше нельзя.

– Э-э… ну… нам нужно вам кое-что сказать! Вы должны стать валькирией! – выпалила Ирка.

К ее крайнему изумлению, Брунгильда отнеслась к предложению без удивления. Она работала гримершей на киностудии, и, следовательно, искусство было ей не чуждо.

– А-а, так вот вы откуда! Я как-то снималась в кино! Какая-то муть-баламуть про взятие Рима! Варвары лезли на стены, а женщины и дети бились с ними за пятьдесят рублей в час, – будущая валькирия смущенно облизала нижнюю губу. – Сама не знаю, что на меня нашло. В общем, я вдруг поверила, что это правда. Снесла троих тележным колесом. Отбросила от стены лестницу, по которой лезло шесть каскадеров. Ну и орали же они! Один сломал ногу, у другого смещение чего-то там…

– И чем закончилось? – спросил с интересом Багров.

– Да ничем! Меня вывели со съемочной площадки, а я устроила режиссеру истерику, потому что сорвала себе ноготь! Но им-то, конечно, начихать на это с высокой колокольни!

– Так вы согласны? Если да, я вручу вам копье, щит и шлем. А дальше в курс дела вас введет Фулона! – сказала Ирка торопливо. Ей хотелось поскорее скинуть с себя это поручение и всю связанную с ним ответственность. И так уже по углам мерещились сухонькие старушки, полные идей и предложений.

– Как вы сказали? Фулонская? – оживилась Брунгильда. – Не Эсмеральда Степановна? Кажется, кто-то из наших с ней работал. Кто она? Помреж по реквизиту? Постановщик батальных сцен?

– Ближе к батальным сценам… Нам лучше выйти на улицу. Здесь я не смогу дать вам копье! – для начертания руны Ирке нужна была земля.

Брунгильда допила чай и поднялась, отыскивая глазами ключи от машины.

– Мне как раз на работу! Все равно пришлось бы закругляться! – сказала она, радуясь, что появился повод выпроводить гостей. – Макар, можно вас попросить?

– Матвей!

– Возьмите, пожалуйста, мою сумку! Мне нельзя поднимать больше двух килограммов!

Багров выполнил просьбу.

– Взятие Рима! Ха! Лучший дубль угробили, потому что Аттила забыл снять часы. Помогавшие ему варвары через одного были в носках… Давала себе слово, что никогда больше в это не влезу! А тут валькирия! – бормотала Брунгильда на лестнице.

Оказавшись на улице, Ирка собралась идти в парк, не решаясь чертить руну на заплеванной клумбе, но Брунгильда отказалась.

– Парк будет и по дороге! Я вас подброшу. Забирайтесь!

У нее был высокий джип, праворульный, просторный, как сарай, и очень резвый. На дороге она была так же двойственна, как и в жизни. То бешено сигналила, ускорялась и проскакивала светофоры на только что зажегшийся красный, то безо всякой надобности останавливалась и начинала пропускать грузовик, появившийся в конце улицы. Наблюдая за подобным вождением, Ирка легко представляла, как она сначала отбрасывает от стены тяжеленную лестницу, а потом начинает ныть из-за ногтя.

К тому же у Брунгильды обнаружилась привычка к самоукорению.

– Ой, нехорошо поступила! Ой, «Тойоту» подрезала! Ой, обогнала! Ой, пешехода не пропустила! – причитала она всю дорогу.

– А вы пропустите, тогда и ругать себя не надо будет, – весело посоветовал Багров, которому доставляло удовольствие поддразнивать ее.

– Ага, щазззз! – окрысилась она. – Чтоб меня на работе вздрючили? Ну вот ваш парк! И где тут машину бро…

Неожиданно по капоту точно кувалдой шарахнуло – джип подпрыгнул козлом, зажевав что-то колесами. Вскрикнув, Брунгильда ударила по тормозам. Ирку швырнуло грудью на спинку переднего кресла. Сидевший впереди Багров едва не вышиб головой лобовое стекло, потому что, разумеется, и не подумал пристегнуться.

– Ой, я старушку сбила! Ну куда она перлась? Откуда вообще взялась?

Брунгильда завизжала, раскачиваясь за рулем. Потом замолчала на несколько секунд, втянула воздух и снова завизжала.

– Какая бабка? – крикнула Ирка, дождавшись очередного дыхательного промежутка в визге.

– Откуда я знаю! Бабка! Просто бабка!

– Как она выглядела?

Брунгильда наконец выскочила на дорогу и заплясала на месте, боясь заглянуть под машину и отдергивая себя руками за одежду.

– Какая разница? Маленькая такая!.. Может, еще дышит? Ой, я боюсь смотреть! Ты посмотри! – И с недетской силой она начала толкать вперед Ирку, не забывая при этом отворачиваться.

Ирка пугливо обошла джип. Со стороны багажника на дороге лежала Аида Плаховна Мамзелькина и, приподняв черепушку, тянула из фляжки какое-то пахучее дрянцо, заставлявшее ее носик последовательно перебирать все цвета радуги. Прямо поперек ее груди остался пыльный след от колеса.

– Вы живы? – издали наклоняясь, спросила Ирка. Осознавала тупость вопроса, но все равно спросила.

– Да хто ж меня возьметь? – удивилась та. – Помоги-ка мне, девонька, встать!.. Охоханьки! И ездиют, и ездиют, гоняють как оглашенные, никакой совести нету! По людя́м как по асфальту!

Ирка помогла.

– Отряхни меня!

Она отряхнула ей спину, стараясь не касаться опавшего рюкзачка.

– Вы же специально под машину бросились! – не выдержала девушка.

Мамзелькина изобразила такое крайнее негодование, что сама не выдержала его накала и хихикнула. Звякнула пробкой на цепочке, отхлебнула из фляжки.

– А я ведь, голуба, по делу к тебе! Тут слухи ходят, ты копья всем желающим раздаешь?

– Откуда вы знаете? – быстро спросила Ирка. – А, ну да! Следили? Подслушивали?

Когда это было выгодно, Плаховна сразу глохла.

– Ась? Хтось кудыть пошел? Громче балабонь, девка, а то я ни хмыря не слышу!..

– Не притворяйтесь! Зачем оно вам?

Старуха вытянула руки, с удовольствием вслушиваясь в треск костяшек.

– А это уж не твоего ума, голубица! Может, валькирией хочу стать? – быстро ответила она.

– А не много ли хотите?

Мамзелькина скромно потрогала пуговку на воротнике.

– Вредно не много, а нагло хотеть! Хотя к мраку это никоим боком и не относится.

Она открутила пробку и, позволив ей повиснуть на цепочке, присосалась к фляжке. Закрутила, промокнула краем платка губы и тут только, спохватившись, что спирт не вода и требует особой мимики, брезгливо поморщилась.

– Вот что, милая! Пошутковали, и будя, – сказала она сухо и решительно. – Ты копье отдай! А тетенька твоя без него как-нибудь перебьется!

– Нет! – торопливо и испуганно сказала Ирка.

– Я, березка моя недорубленная, редко прошу! Но если прошу, отказов не принимаю! – предупредила Аидушка. – Не отдашь – Багрову твоему и поплохеть может! Оно конечно, сердчишко я ему надежное подарила, да только чего в жизни не бывает? Сейчас тикает, а через пять минут остановилось!

– Ничего вы ему не сделаете! Свет все решает! У вас прав нет! – с горячностью крикнула Ирка.

– Ты, милочка, насчет этого не сумлевайся! Правов забрать его у меня до ушей и залейся! Сердце я давала? Я! Вот и заберу свое!

Ирка задохнулась, хотела вспылить, но Мамзелькина нетерпеливо шевельнула высохшими пальчиками, и против воли ноги отнесли Ирку к машине.

Багров сидел на прежнем месте, держась ладонью за грудь. Крупные капли пота на его лице дрожали. Он вытирал их, стряхивал руку, а они вновь выступали.

– Сам не пойму, что со мной! Выдохнул, а вдохнуть-то и не могу! Сейчас уже полегче! – сказал он, виновато оглянулся на Ирку и внезапно снова стал задыхаться. Она увидела, как синеет его лицо, как пальцы царапают грудь, как рот судорожно пытается зачерпнуть воздух.

Она рванула к Матвею, но ноги заупрямились и отнесли ее к Мамзелькиной. Ирка бросилась к ней, вцепилась в плечи. Старушка оказалась легкой, почти тряпичной. Должно быть, столько весят иссохшие, утратившие влагу мощи.

– Пустите меня к нему! Да пустите же! – крикнула она.

Мамзелькина посмотрела на нее пустыми глазами.

– Да или нет? Отдаешь копье?

– Да-да-да!

– Вот и умница! И поспеши! А то помрет ить! – Аидушка сострадательно шмыгнула носиком.

Ирка заметалась. Вспомнила о руне, дернула рукав.

– Вот это… надо на земле… где земля?

– Сюда, голуба! Не гомонись, успеем!

Мамзелькина подтолкнула ее к вытоптанной клумбе за киосками. В руку девушке сам собой прыгнул ржавый гвоздь. Ни о чем не думая, вся во власти страха за Матвея, она начертила руну, торопливо срисовав ее с запястья. Старуха следила за ней голодными глазами, изредка поглядывая на свою косу, которая корчилась под брезентом, как живая змея.

Ирка чертила. Руна, возникавшая на вытоптанной, с белыми кляксами голубиного помета земле, наполнялась расплавленным серебром. Ей и прежде случалось иметь дело с рунами, однако эта была особенной. Обычно они начинали сиять, только будучи полностью завершенными. Бывшая валькирия царапала сухую землю гвоздем, безошибочно ощущая, как в пространстве где-то близко материализуется копье Таамаг.

Только когда все было закончено, она выпрямилась. Копье, щит и шлем висели в воздухе на расстоянии вытянутой руки от Мамзелькиной. Почему-то Аидушка не спешила их хватать. Шипела и козырьком закрывала глаза, защищаясь от яркого света. Казалось, она хочет, но не может коснуться копья Таамаг. По ее косе пробегали волны – она выпрямлялась и, утрачивая пугающий горб, становилась похожа на копье валькирии, закутанное, правда, все в тот же линялый брезент.

«А что, если и оно когда-то… нет, чушь какая!» – подумала Ирка, и не развившаяся мысль была мгновенно вытеснена беспокойством о Багрове.

– Готово! Забирайте!..

– Рано. Перекладину еще одну… здесь… – сипло распорядилась Мамзелькина.

Старуха стояла на коленях и, склонившись над руной, дрожащим пальцем чертила в воздухе, подсказывая Ирке.

– НЕТ! Не буду!.. Матвей…

– Жив твой Матвей! Пока…

Плаховна нетерпеливо дернула подбородком. Из джипа донесся хрип – страшный, смазанный, будто задыхающемуся человеку дали захватить воздуха, после чего вновь сдавили горло.

Ирка отчаянно вонзила гвоздь между пылающих струек серебра и, не думая, что может обжечься, начертила перекладину. Ей почудилось, что где-то в пространстве ударили железным прутом по подвешенному рельсу. Мамзелькина поднялась и отряхнула колени. Щит, копье и шлем, до этого висевшие в воздухе, шлепнулись на газон и остались валяться в пыли.

– Хорошо, голуба! Не ошиблась я в тебе! Сама такая была, цветы целовала… – забормотала старушка и начала торопливо срывать с себя старую куртку. Оставшись в черной, с осыпавшимся черепом, майке, жалобно болтавшейся на ее костях, бросилась обматывать курткой наконечник лежащего копья. Обматывала плотно и тщательно, не оставляя ни малейшего зазора.

Несколько секунд Ирка в недоумении смотрела на нее, затем рванула к машине. Мамзелькина поймала ее за руку. Совсем недавно невесомая, теперь она была непоколебима, как громадная колонна Большого театра.

– Пустите! Я все отдала! Пустите меня к Матвею!

– Да на что он тебе? Запустила я ему сердчишко! – морщась, отозвалась Аидушка. – Хочешь бежать – так беги! Только копье прихвати!

– Копье? Зачем? – почти испугалась Ирка.

– Как зачем? Твое оно теперь, зернышко мое недоклеванное! Брунгильдихе не вздумай отдавать – оно ее насквозь просадит, – серьезно предупредила старуха.

– А разве вы не?..

– На что оно мне? Думала: себе оставлю? Мне, милая, валькирией уже не стать, хоть все копья мира собери!

Мамзелькина хихикнула, точно мышь заскреблась в старых газетах. От изумления Ирка перестала вырываться. Видя это, Аида Плаховна отпустила ее и вновь принялась оправлять куртку, скрывавшую наконечник копья.

– Сама гляди, коль желание будет, а никому другому не показывай! – беспокойно кудахтала она. – Куртка – это так, что первое нашлось. Брызент раздобудь! Хороший, военный, с-под палатки! В два, в три слоя пусти… А то отбросит еще кто лыжи без разнарядки – выговор нам впаяют. Нарушение енто по нашей части!

– По нашей части? – с досадой повторила Ирка. – Вы что, обкурились?

Глазки Мамзелькиной лукаво сверкнули.

– О, дак ты меня уже и бояться перестала! Хамишь! Ну дак по-свойски, так по-свойски! Какие могут быть между менагерами счеты? На-ка, внучка, подержи! – велела она.

И прежде, чем Ирка сообразила, что именно ее просят подержать, в руках у нее оказалась покрытая брезентом коса Аиды Плаховны. Первым желанием было отбросить ее, но Ирка замешкалась и машинально вцепилась в нее еще сильнее. Коса перестала корчиться и вела себя вполне прилично, как ручная.

– От! Видишь! – торжествующе воскликнула Мамзелькина. – И моя тебя признала! А попроси я любого прохожего ее подержать, хучь бы даже Прасковью или самого Мефодия Буслаева, ужо ба, болезные, синенькие лежали!.. Ну все, давай сюды! Нечего на чужой струмент зариться! У тебя свой теперь есть!

Ирка оглянулась на каменное копье, лежащее на газоне. Оно было знакомо ей до боли. Ирка отлично помнила это древко в руках у Таамаг. Знала и этот скол, и обмотку у наконечника, и два эспандерных кольца из литой резины, которые предыдущая владелица надела, чтобы копье не скользило во время броска. Вспомнила даже ее шутку про эти кольца, что вот, мол, кому что, а ей и эспандер обручальное кольцо. Поженилась с ним на веки вечные. Особым чувством юмора Таамаг никогда не обладала, однако всегда любила хохотать своим простым остротам.

Взгляд Ирки помимо ее воли примерз к копью. Особенно к его обкрученному курткой наконечнику. Она видела, что под курткой копье начинает кривиться, принимая до ужаса знакомую форму.

В Иркину душу мерзлой змеей скользнуло подозрение.

– Я не хочу быть смертью!!! – крикнула она.

Мамзелькина смотрела на нее с нескрываемым ехидством.

– Ух ты, горе луковое! Не хочет она, ути-пути! Можешь не хотеть, но ты теперь смерть. Я старшой менагер некроотдела, а ты младшой, под моим началом!

И Аида Плаховна дернула головкой, точно спеша представиться.

– Нет! Не хочу!

– А я, что ли, сильно хочу? Да надо! Спроси на поле брани, кто хочет помирать, а кто по домам идти, дык и поле опустеет!

– Новобранцы приносят присягу! – упрямо сказала Ирка.

– А ты начертила руну! И не просто, а с добавлением! Никто тебя за руку не дергал! Сама своего Багрова всему предпочла и на свет ваш наплевала! – мгновенно отозвалась Мамзелькина.

Ирка сомкнула губы.

– Не возьму! – сказала она упрямо. – Плевать! Просто не возьму и все. Пусть здесь лежит!

Старушонка передернула плечиками. Без куртки майка была ей слишком просторна. Страшно было даже смотреть, какая Плаховна вся иссохшая. Руки казались руками скелета, местами кожа порвалась и обнажились кости.

– Дело хозяйское! Ты не возьмешь – другой кто позарится. Да только взять не сможет: мертвым свалится. Горе-то какое, охохоханьки! А ежели дите какое? Вот хоть бы они? – озабоченно цокнув языком, Мамзелькина показала на другую сторону улицы, откуда за ними с любопытством наблюдали два подростка лет по тринадцать.

Дальнейшая судьба копья явно не была им безразлична.

– И что теперь? Никак и никогда? Для валькирий оно навеки потеряно? – беспомощно спросила Ирка.

Старушка по-птичьи взглянула на нее и замахала ручками.

– Ой, не знаю я, березонька! Не знаю! Их дело – они пущай и разбираются! У меня своих забот до зарезу! – с какой-то ускользающей поспешностью сказала она. – Ну прощевай, родная! Как созреешь – позови. А меня хоть шепотом теперь окликни – услышу!

Трехкопейная дева хотела крикнуть, бросить что-то, вспылить, но отвечать было уже некому, а «пылить» так и подавно. Вначале исчезла коса, за ней – Мамзелькина. Последним согласился сгинуть задержавшийся рюкзачок.

С минуту девушка упрямилась, оставаясь на месте. Грозила подросткам кулаком, притворялась, что хочет бросить в них камнем, но те не уходили, а прятались за киоском и жадно высматривали щит, копье и шлем. Она сдалась. Подобрала все и на ватных ногах, выжатая как лимон, вернулась к Матвею.

Брунгильда трусливо выглядывала из-за джипа. Ирка попыталась обойти ее, но та растопырила руки, не пропуская.

– Ну! Что там? С кем ты говорила так долго?

– А? Что? Ни с кем! – Ирка говорила и не слышала себя.

– Как ни с кем? Не может быть! Рядом с тобой старуха стояла!

– Ну и стояла. Я ее успокаивала. Вы ей по сумке ударили. Она поорала и учапала себе! – сквозь зубы сказала Ирка, даже не пытаясь напрячь воображение. Она знала: Брунгильда охотно поверит. Всякий человек поверит во что угодно, если это снимает с него ответственность.

Ирке было все равно. Брунгильду она ненавидела в этот момент так сильно, как мы ненавидим только людей, перед которыми виноваты.

– А вмятина на капоте?.. А-а, ясно! В сумке были банки! Полной банкой по машине шарахнуть – мало не покажется! – сама себе объяснила та. Теперь соображала, не обидеться ли на бабку и не догнать ли ее с целью компенсации ущерба. Решила не догонять. Лишившаяся банок старуха была небезопасна.

Ирке наконец удалось избавиться от Брунгильды, отправившейся осматривать асфальт, и прорваться к машине. Матвей сидел на прежнем месте, весь мокрый от пота, и прыгал губами.

– Вот гадость… никогда так скверно не было… даже когда Мировуд меня на сутки живым в землю закапывал… – он попытался улыбнуться, но получилось совсем жалко. – Где ты пропадала? О, и копье Таамаг с тобой! Зачем ты его тряпкой обкрутила? Сними!

– Не трогай! – крикнула Ирка, ударив его по руке.

Им кто-то посигналил, требуя освободить дорогу. Трехкопейная дева отодвинулась. Словно глумясь над ней, мимо проехал синий фургон фирмы «Ритуал». В его затемненном стекле отразились Багров, стоявшая рядом Ирка и еще кто-то третий, неуловимый, с затрепанным рюкзачком.

– Идем отсюда! Вставай! – резко крикнула она.

Матвей послушно вылез из машины.

– А ты копье отдавать не будешь? Кстати, до меня доперло, что в северных мифах Брунгильда является валькирией Брингильдой, а в норвежских сагах она же – валькирия Сигрдрива! Забавное совпадение, да? – спросил он.

– Идем! Да идем же! Зачем ты меня мучаешь?! – в отчаянии крикнула Ирка, отворачиваясь, чтобы он не видел лица.

Наконец удалось сдвинуть Матвея с места. Они протиснулись между припаркованными автомобилями и юркнули за киоски. Вернувшаяся через полминуты Брунгильда долго созерцала пустое пассажирское кресло. Через стекло заглянула в салон. Сообразив что-то, охнула и кинулась к бардачку. Проверила кошелек и документы. Все было на месте.

– Смылись… посылают кого попало… только время отняли, – пробормотала она.

Успокоившись, Брунгильда села в машину, хлопнула дверцей и помчалась. Два светофора проскочила на красный, на третьем же с визгом тормозов остановилась на едва мигнувший зеленый и стала пропускать мамочку с ребенком, появившуюся где-то метрах в ста от дороги.

Жизнь продолжалась.

Глава 9

Специфика магического производства

Порой мне хочется повесить у себя над письменным столом фотографию самого тяжелого ребенка-инвалида, пожизненно прикованного к постели. Тогда в тяжелые минуты я буду смотреть на него и перестану жалеть себя.

Ирка

Их обогнала пожарная машина. Сирена была выключена, лишь мигалка плескала на крыше. Эссиорх проводил ее взглядом и включил поворотник.

– Мы почти у цели. Толбоня жил где-то здесь!

Они проехали по луже, которая, точно плиткой, выложена была желтыми листьями. Хранитель перевалился передним колесом через бровку, слез с мотоцикла, потрогал переднюю втулку и довольно ухмыльнулся.

– Не греется! – похвалился он Мефу.

– Кто?

– Подшипник!

Буслаев провел ладонью по теплой коже седла. На седле были мелкие капли: начинал моросить дождь.

– Мне бы твои заботы! – сказал он.

– Правда? – приятно удивился Эссиорх. – Махнемся? Только в полном объеме?

Меф знал, что поменяться ими нельзя, но хранитель смотрел подозрительно серьезно, и Буслаев пошел на попятную.

– Да нет, я так. К слову пришлось… – пробормотал он.

Они прошли один двор, затем второй. Эссиорх шел вначале быстро, а потом стал как-то замедляться, с сомнением поглядывая по сторонам. В третьем дворе, украшенном разрисованными цветочками качелями, он остановился и сурово посмотрел на свое отражение в луже. Отражение так же посмотрело в ответ, и они разошлись каждый в свою сторону.

– Ничего не пойму. Это не здесь! – сказал хранитель.

– Ты же говорил: здесь.

– Здесь, – согласился Эссиорх. – Но не здесь. Куда-то мы не туда повернули!

Он снова огляделся и внезапно хлопнул себя по лбу.

– Киоски! Вот в чем дело! Их перенесли на другую сторону! Барышня танцует от печки, а я танцевал от киосков! Возвращаемся назад!

Они вернулись в первый двор. Асфальтовая дорожка, описывая непонятные петли, забирала влево. Меф втянул ноздрями воздух.

– Слышишь? Помойка какая-то горит! – сказал он.

Эссиорх тревожно покосился на него, но ничего не сказал. С каждым шагом запах дыма усиливался. Хранитель наклонился вперед и шел быстро, втягивая ноздрями воздух. Они обогнули гаражи и вновь встретились с пожарной машиной, которую уже видели. Она стояла на краю чего-то большого и темного. На стены ближайших домов, на машины, на деревья налипла жирная гарь.

– Мрак нас опередил! – сквозь зубы сказал Эссиорх.

Перед ними лежало пепелище. Уцелевшая деревянная стена торчала, как черный зуб. Все уже догорело и чадило где-то в глубине, под завалами. Воздух был затянут дымом. Тени от фигур падали не на землю, а на него. Казалось, перед тобой бежит серый призрак, который пытаешься, но не можешь догнать. Протягиваешь руку – и он тоже протягивает руку, в которой пляшут отрывающиеся от пожарища белые хлопья.

Со стороны уцелевшей стены громоздились вещи, которые, как видно, выбрасывались из окон или выносились в большой спешке. Какие-то чемоданы, компьютерные мониторы, одежда. Больше всего почему-то было стульев, но Меф заметил и три разбитых телевизора. Пространство вокруг дома было огорожено полосатой ленточкой. У дивана, громадного, как дохлый бегемот, стояли два пожарника. Один терпеливо наливал ему в дымящееся брюхо воды, а другой, сидя рядом на корточках, с любопытством отдирал ногтем неприличную наклейку.

Эссиорх и Меф подошли к ним.

– Сюда нельзя! – заявил пожарный, отдиравший наклейку.

Его напарник толкнул диван сапогом. Тот качнулся и плеснул водой.

– Почему? – заартачился Меф.

– Не положено, – упрямо повторил пожарный и, медленно вставая, стал вырастать на глазах.

– Почему?

– Закон! – он вырос еще на полметра.

– Какой? – напирал Буслаев, включив в себе внутреннего осла.

– Федеральный! – сказал пожарный, становясь совсем огромным.

Не дожидаясь, пока он достанет головой до неба и проткнет его, Эссиорх успокаивающе положил одну ладонь на плечо Мефу, а другую – на сгиб локтя пожарного.

– Да ладно вам, ребят! Мы посмотрим и уйдем.

Парень задумался и от этого стал чуть меньше.

– Журналисты, что ли? Все равно не положено! – повторил он.

– А за бутылку пива положено? – улыбаясь глазами, спросил хранитель.

Пожарный взвесил всю тяжесть федерального закона и за дешево продавать отказался.

– Три бутылки!

– А чего так много?

– Нас двое и водитель.

– Да спит он! – сказал Меф, успевший заглянуть в пожарную машину.

Быстрорастущий парень возразил, что правильный водитель и во сне видит пиво.

Эссиорх оглянулся на Буслаева, и несостоявшийся повелитель мрака потащился в магазин. Когда вернулся, хранитель с пожарными ходил по пепелищу и получал необходимые объяснения.

– Ночью сгорело. Полыхнуло как спичка, сразу со всех концов! – охотно рассказывал парнишка, ставший постепенно совсем нормального размера. – Три этажа. Шесть экипажей работало. Ребята, что тушили, говорят – все музыка какая-то звучала.

– Музыка? – быстро переспросил Эссиорх.

– Ну да. Вроде дудочки играли. Они спустились посмотреть: может, думают, остался кто. Да кто там останется? Сквозь маску и то не продохнуть. Дым один.

Пожарный озабоченно почесал за ухом.

– Ладно, посмотрели, и давайте отсюда! Сейчас из полиции приедут – будут все хозяйство на охрану принимать!.. Эй, куда? Пиво-то давайте!

– Ничего себе свет! Подкуп и спаивание должностного лица! А еще хранитель! – сказал Меф, забираясь на мотоцикл позади Эссиорха.

– Я плохой хранитель, – грустно отозвался тот. – Лучшие сотрудники Прозрачных Сфер сделали бы это безо всякого пива, на одних улыбках и пробуждении человечности, а мне, видишь, пришлось проставляться.

Эссиорх завел мотоцикл. Стартовал резко, и Буслаеву пришлось ухватиться ему за пояс. Вскоре они были уже далеко, но запах гари долго не покидал ноздри. По дороге хранитель несколько раз смотрел в мотоциклетное зеркальце – Мефу показалось, что он делает это чаще, чем обычно.

– Как думаешь: они нашли, что искали? – спросил Буслаев, имея в виду тех, кто убил Толбоню и спалил дом.

Эссиорх дернул плечом. Мотоцикл качнулся, отреагировав на движение руля.

– Кто его знает? Но если нашли – зачем заставили суккуба чего-то у тебя требовать? Если бы не это, мы никогда не вспомнили бы о домовом Толбоне!

– А может, им зачем-то надо было, чтобы вспомнили? – предположил Меф.

– Тоже вариант, – согласился хранитель.

У Буслаева оставались еще вопросы, но Эссиорх на них не отвечал. Ему надоело перекрикивать глушитель. Вскоре они переехали трамвайные пути, поддав газу, наискось поднялись на несколько ступенек и остановились неподалеку от старинного дома с часами рядом с памятником академику Вильямсу.

Автобусная остановка толпилась широкоплечими и загорелыми студентами из сельскохозяйственного. Они нетерпеливо подскакивали и вставали на цыпочки, стараясь первыми углядеть автобус. Среди студентов похожий на печальную черепашку притулился маленький преподаватель с кожаным портфельчиком. Каждые три секунды его толкали, но потом обязательно говорили: «Извините!» Он вздыхал и втягивал голову в панцирь.

На скамейке сидела худенькая рыженькая девушка и держала на коленях молодого человека. Он был истинным рыцарем, очень переживал и поминутно спрашивал:

– Насть, тебе не тяжело? Может, я хотя бы сумку на асфальт поставлю?

Она упрямо мотала головой.

Метким толчком ботинка Эссиорх поставил мотоцикл на подножку рядом с памятником. Вильямс смотрел в сторону, отчего казалось, что он за что-то дуется на хранителя.

– Здесь нас не подслушают. Академик наш человек. Ночью он сходит с постамента, глушит нежить в парке сельхозакадемии и топит ее в пруду рядом с полиграфинститутом, – сказал Эссиорх.

– Что-что он делает? – переспросил Меф.

– Да шучу! Просто стоит блокировка на мрак.

– То есть здесь можно свободно говорить? – уточнил Буслаев.

Эссиорх зачем-то обернулся.

– Ну, не совсем… Хотя комиссионеров здесь, конечно, нет.

Внезапно он метнулся к кустарнику, скрылся там и несколько секунд спустя появился с девушкой, которую тянул за собой, держа под локоть. Девушка была в бейсболке и огромных темных очках, закрывавших половину лица. Подбородок прижимала к груди.

– Не бойся! – ласково сказал Эссиорх. – Мы тебя не тронем. Зачем ты следишь за нами?

Девушка, отшатнувшаяся было, внезапно остановилась и бросилась перед хранителем на колени. Меф узнал ее, только когда слетела бейсболка. Это была Миссис Трабл.

– Лада? – воскликнул он.

Девушка оглянулась на него, но оглянулась слепо. Заметно было, что для нее теперь существует лишь Эссиорх. Буслаев отошел на второй план. Рядом с солнцем свеча меркнет.

– Я поняла, кто вы! – произнесла она с восторгом.

Хранитель вежливо пожелал узнать, и кто же он.

– Запредельное существо из потустороннего мира! – произнесла Лада еще более парадным голосом.

«Запредельное существо из потустороннего мира» смущенно почесало пальцем нос, оставив на нем след машинного масла.

– Ну и как ты меня вычислила? – спросило оно.

– Я слышала, как вы говорили с Мефодием! Он всегда был такой странный, не похожий на всех. То ходит побитый, то вдруг исчезнет! И при этом у него всегда были такие гла-а-аза!

Глаза Мефа Эссиорха не интересовали. Разве что на предмет поковыряться отверткой.

– Подслушивала? – перебил он строго.

Миссис Трабл торопливо замотала головой.

– Нет-нет, что вы! У Мефодия случайно нажался телефон в кармане! Не сейчас, еще весной. Я заинтересовалась, постепенно во всем разобралась, потом стала следить за вами. Мой дядя таксист! Мы ездим по пятам уже несколько дней! Умоляю, скажите, что мне сделать, чтобы сохранить эйдос?

Заметно было, что, не стой Лада на коленях, она бухнулась бы на них повторно. Мефу хотелось сквозь землю провалиться. Эссиорх же отнесся ко всему очень спокойно. Он серьезно посмотрел на девушку и, наклонившись, поднял ее.

– Если скажу, ты исполнишь? – спросил он.

Она поспешно закивала.

Хранитель впервые заглянул ей в глаза, что-то силясь прочесть в них.

– Тогда запоминай! Тебе предстоит пройти по краю огня, не вступать в сделки с комиссионерами и суккубами, умертвить даймона лжи, построить алтарь верности, подняться по тропе зрелости на гору мудрости, спуститься в долину старости и при этом помогать всем, кого встретишь на своем пути. Только в этом случае ты сохранишь эйдос ярким! Запомнила?

Миссис Трабл закивала.

– Да! До последнего слова!

– Повтори! – потребовал он.

Лада повторила, ни разу не сбившись – память у нее была цепкая, как капкан.

– Отлично! А теперь иди и не оглядывайся!

Миссис Трабл пошла – прямая и торжественная – прямо к стоявшему на обочине такси, за рулем которого смутно просматривалась мужская фигура.

– Что ты ей наговорил? Долины какие-то, даймоны… Чушь какая! – недоумевающе сказал Меф.

Хранитель улыбнулся.

– Да, отчасти. Но надо учитывать психологический фактор. Если б я сказал ей: будь хорошим верным человеком, помогай, кому сможешь, не жалей себя, не хитри, не требуй благодарности и внимания, старайся больше отдавать, чем получать – ей бы это показалось скучным. А так в самый раз. Какое задание хотела – такое и получила.

Дверца хлопнула. Такси вырулило на дорогу, встроилось в поток и медленно поплыло в автомобильной реке. Меф проводил машину рассеянным взглядом.

– Тебя в ней что-то смущает? – спросил Эссиорх.

– Да, – после паузы сказал он. – Она постоянно врет.

– Ну и что?

– Как ну и что?!

– Да, есть такой момент. Многие женщины вообще никогда не говорят правды. Или правда у них какая-то очень своя, – спокойно признал хранитель. – Но надо разобраться, почему они ее не говорят? Иногда внутри женской лжи лежит какая-то неплохая мысль, или желание защититься, или даже благородное чувство. Надо всегда разбираться в истинных мотивах, уважать и любить человека именно за эти мотивы. А остальное уже наносное…

Эссиорх сел на бровку у клумбы и с облегчением вытянул ноги.

– Ну, а теперь можно и поговорить! Чем больше я думаю о Толбоне, тем отчетливее вижу связь. Когда Арей и Лигул решали, где им устроить в Москве резиденцию мрака, они рассматривали два места. Первое – Большая Дмитровка, 13. Второе – Острогонова пустынь, домовым которой и стал позднее этот самый Толбоня!

– Что-о? Наравне с Дмитровкой? – пораженно воскликнул Меф.

Хранитель неторопливо расстегнул молнию на куртке, достал обтрепавшуюся на швах старую карту и развернул ее на коленях.

– «Планъ города Москвы съ пригородами. Изданiе Т-ва А. С. Суворина», – прочитал Буслаев.

Он недоверчиво всматривался в площади и улицы. Это была, безусловно, Москва, но другая, незнакомая. Когда же Эссиорх коснулся карты ладонью, она ожила, зазеленела парками и бульварами, запылила колесными экипажами, зачухала паровым трамвайчиком. Прошла барышня с зонтиком, пробежали гимназисты – все маленькие, как пшеничные зерна, но различимые.

– Это разве средние века? – усомнился Меф.

– Какое там! Начало двадцатого века. Глубже карта не ныряет. Я не думал, что пригодится, и захватил на складе только слабенький образец, – с досадой на себя сказал хранитель. – Ну неважно! И на ней показать можно.

Он коснулся карты еще раз. Крошечные фигурки исчезли, зато город вдруг окрасился в ровный сероватый цвет. Были на сером фоне и светлые пятна, но попадались и темные, страшные, похожие на жирные кляксы. И в кляксах этих жил непроглядный мрак.

– В разных частях большого города равномерно происходит много зла. И это, как ни ужасно звучит, почти нормально. Но случается, что в каких-то местах случается НЕОБЪЯСНИМО МНОГО зла. И такие места у нас под пристальным наблюдением.

– Да знаю я… Покажи… ну эту, как ты ее назвал… Пустыню! – нетерпеливо попросил Буслаев.

– Сейчас! Вот мы! – хранитель коснулся истертой по сгибам бумаги, и Меф внезапно увидел на изменившейся карте себя, Эссиорха и мотоцикл. Он был разочарован. На карте только мотоцикл выглядел значительно. Они же казались букашками у ног величественного академика Вильямса, который, казалось, и правда мог каменными пальцами давить по ночам нежить.

– А вот – она: бывшая Острогонова пустынь! На современные названия не смотри: карта, повторяю, так глубоко не ныряет. Сейчас там станция «Тимирязевская», да и то краем захватывает.

Большое черное пятно расползлось, поглотило трамвайные рельсы, и Меф понял, что Острогонова пустынь – это там, где недавно сгорел дом. А «академик Вильямс» – маленькое светлое пятнышко в нескольких километрах оттуда.

– До XVI века сюда можно не заглядывать. Большой лесной остров, окруженный низинами и болотцами. Прекрасное место для охоты – отсюда и название Острогоново: «остров» и «гон». Ну, а в остальном местность ничем не примечательная. От города, по тогдашним представлениям, далеко. Жителей почти нет. Деревенька в два двора, частокол, огороды. Правда, земли хорошие: суходол, густой лес, ни единого оврага.

Хранитель царапнул ногтем карту, промотав несколько десятилетий, но она опять не показала ничего интересного, только темное пятно увеличилось. С каждым годом местность, как видно, накапливала все больше зла.

– В XVI веке Острогонову пустынь получил в награду за службу Альберт Фусси. То ли венгр, то ли итальянец – поди разбери. Иногда он называл себя князем, иногда графом. На запястьях у него были следы от кандалов, а на плече – татуировка мальтийских пиратов. Его происхождением никто особенно не интересовался. Фусси был искателем приключений и опытным офицером. Хорошо муштровал солдат и отлично разбирался в подкопах под крепости и закладке мин.

– Я думал, он в морском деле разбирался. Ну, раз пират! – сказал Меф.

– Возможно. Но на Москве-реке флота не построишь, да и шестнадцатый век на дворе – дедушка Петра Первого и тот еще не родился. Несколько лет Фусси вообще не приезжал на пожалованные земли. Ну лес и лес – что тут, грибы собирать? Пытался продать – никто не покупает. Бояре говорят: «Царский подарок! Нельзя!» – а сами в рукава хихикают. «Тимирязевская» – это ж по тем временам такая даль! Тогда и на «Маяковской» зайцев еще гоняли. Но вот как-то у владельца выдалось несколько свободных дней, и он отправился сюда на охоту со слугой Пашкой. Через сутки Пашка вернулся один и сказал, что хозяин пропал.

– Как пропал? Совсем?

– Нет. Тело вскоре нашли под корягой. Фусси был покрыт рваными ранами. Рука отхвачена по локоть. Куски мяса вырваны прямо через кольчугу! Невероятная, чудовищная сила! Ни один хищник так не сделает.

– А слуга что-то видел? – жадно спросил Меф.

– Нет. Его расспрашивали, даже грозили пытками, но тот повторял одно: они гнали лося. Подранили, но упустили. Стали возвращаться, и тут начала твориться какая-то чертовщина. Они увидели странные вспышки, услышали звон оружия и музыку. У Пашки шарахнулась лошадь и унесла его (не исключено, что он просто перетрусил), а Фусси поскакал прямо на шум. Отчаянный был – одним словом, пират.

– Весело́, – сказал Буслаев, по привычке делая ударение на последний слог.

– Куда уж веселее. Наследников не было, и пустынь отошла в казну, а еще лет через десять была пожалована боярину Александру Шуйскому.

– И его, конечно, тоже загрызли, – сказал Меф.

– Ты отравлен литературой с ее повторяющимися сюжетами, – покачал головой Эссиорх. – Злой рок не отступился от этого места, хотя и принял иные формы. Умирает Иван Грозный, братья Шуйские оказываются в числе противников Бориса Годунова. Попадают в опалу. Дядя Александра Иван Шуйский, незаслуженно забытый гениальный полководец, оборонявший Псков от стотысячной армии Стефана Батория, отправлен в Белоозеро и задушен. Александр сослан. Имение переходит к оставшимся братьям Шуйским, но тоже ненадолго. Василий и Дмитрий умерли в польском плену. После смерти Ивана, последнего брата, которому «повезло» владеть Острогоново, имение достается князю Прозоровскому.

– Сослали – задушили? – попытался угадать Буслаев.

– Опять мимо! Князь Прозоровский – астраханский воевода – погибает при штурме Астрахани Степаном Разиным. Вдова его сразу же продает земли князю Ивану Милославскому.

– Ну и что такого? Продала и продала, – брякнул Меф.

Эссиорх поднял с земли белый с черной прожилкой камешек.

– Все возможно. Так или иначе, рок оставил в покое Прозоровских и перекочевал в род Милославских. Иван был дядей царевны Софьи. Он же главный вдохновитель стрелецкого бунта и лютый враг малолетнего царя Петра. Почти все братья царицы Натальи, матери Петра, убиты интригами Милославского. Вскоре князь сам умирает. И очень вовремя. Потому что, когда Петр вырос, то в дни стрелецкой казни он приказал вырыть гроб князя Милославского. В повозке, запряженной визжащими свиньями, гроб притащили на Красную площадь под дощатый эшафот, где он медленно наполнялся кровью.

Меф снова хотел сказать «весело́», но только поморщился.

– Вот так Острогоново!

– Дальше все вроде затихло, но у жителей окрестных деревень этот лес всегда имел дурную славу. Лишний раз сюда никто не ходил, разве что по большой нужде.

– А свет как-то пытался исследовать это место?

– Конечно. В разное время сюда посылали двух стражей света. Отличные разведчики – опытные, осторожные, с артефактным оружием. Они не вернулись, и Троил запретил отправлять сюда кого-либо еще. Со временем Москва начала разрастаться. Острогоново перешло сначала Петровской земельной школе, затем под дачи, а потом и вовсе застроилось жилыми кварталами.

– А Толбоня тут с какого боку?

– Толбоня – домовой старого флигеля Острогоновского имения. Флигель много раз надстраивался, перестраивался, расширялся, проглатывал соседние строения. До революции тут была дешевая гостиница, затем общежитие отдельного проживания женщин-чекистов имени Клары Цеткин, потом стрелковая школа, дальше ускоренные военные курсы диверсантов, после войны районная база НКВД, года два строительный техникум, потом ОЦЗКРСПТ и снова общежитие. Никто долго не мог усидеть – всех отсюда сметало. Разве что ОЦЗКРСПТ долго просидел.

– ОЦЗКРСПТ – это что? – с трудом выговорил Меф.

– Опытный центр забоя крупного рогатого скота переменным током. Звучит, я знаю, кошмарно, но на самом деле – милое тихое местечко, в котором работали в основном сентиментальные барышни, любящие песни бардов, бородатых мужчин и байдарочные походы. Скот они забивали на бумаге, в виде чертежей и электросхем, – пояснил Эссиорх.

Дальше он сообщил, что в своем кругу у Толбони была неважная репутация. Прочие домовые его побаивались и встреч с ним избегали, хотя народец они вроде к своим дружелюбный.

– Ничего себе избегали! А меня зачем бить? – мстительно спросил Буслаев. Его так и подмывало отловить парочку домовых и учинить какую-нибудь экстравагантную «мстю» вроде сбривания бород.

– Их можно понять. Убийство домового – очень редкое преступление. Обычно при сносе строений они переселяются в новостройки куда-нибудь в Ясенево или в Чертаново или, что тоже случается, гибнут вместе с домами, как капитаны со своими кораблями. Вот и с Толбоней так случилось. Правда, он немного опередил свой дом, – печально добавил хранитель.

В этот миг что-то обожгло Мефу ногу. Он сдернул с колен рюкзак – на светлых брюках расплывалось синее пятно. Рюкзак шипел и клокотал. БУТЫЛКА! Открывать ее Буслаев не стал. Ему не хотелось, чтобы Эссиорх узнал о тайнике Арея.

– Прости! Я скоро! – крикнул он, срываясь с места.

– Ты куда? – удивился хранитель.

– Не знаю. Я тебя потом найду!

Подхватив рюкзак, Меф побежал вдоль дороги. Хранитель остался в одиночестве. Некоторое время он сидел на бровке и о чем-то размышлял. Потом свернул карту, поднялся, подкатил мотоцикл к ближайшему столбу и приковал его цепью.

Пока он этим занимался, три студента дразнили его, громко рассуждая, как угнать мотоцикл.

– И чо вот он делает? Такую цепь перепилить минут десять уйдет, – говорил один.

– Не, не перепилишь! Только пилу угробишь. Вот если бы в тисочки зажать – тогда да… А проще замок сорвать. Подцепить тросом к грузовику – с мясом вырвет! Потом там в «газелечку» вшестером погрузить и спокойненько в гаражик на разделку, – со знанием дела предлагал другой.

– Да ну его! «Газелечку», «вшестером»! Колеса открутить, седло с сумкой взять, двигатель снять, а рама пусть здесь торчит, – заявлял третий.

Эссиорх подергал замок, медленно встал и, чуть раскачиваясь, подошел к ребятам. Те озабоченно притихли. Широкие плечи хранителя очень их тревожили.

– Агрономы? Звероводы? – спросил Эссиорх, снимая с рубашки у одного из них шерстинку.

– Не, лесоводы, – робко ответил тот, что предлагал перепилить цепь.

– Вот и шли бы вы, ребята, лесоводить, – мирно посоветовал хранитель.

Он отошел за памятник, шепотом попросил академика постоять на стреме, быстро огляделся по сторонам и телепортировал. Даже полчаса на дорогу были сейчас слишком большой роскошью. Ему срочно нужно было составить доклад в Прозрачные Сферы, сообщив все, что произошло сегодня.

Глава 10

Бронзовый шестопер

Психически вполне объяснимо желание поскорее подвергнуться опасности именно вследствие внушаемого ею беспредельного ужаса.

Шенрок

Рядом с Мефодием по рельсам, позванивая, бежал красный трамвай. Он то обгонял Буслаева, то, придерживаемый светофорами, притормаживал, и тогда его пассажиры с интересом глазели на пешехода, интересуясь, чем завершится единоборство человека с электрической машиной. Для трамвая единоборство позорно закончилось следующей остановкой. Буслаев не стал торжествовать. Он нырнул за забор, ведущий к теплицам, открыл рюкзак и, убедившись, что Эссиорх никоим образом не может его видеть, достал бутылку.

Там сердито кипело что-то густо-синее, протискивалось под пробку, стекало, заливая книги и тетради. Ключ исчез. Растворился. Сгинул. Меф некоторое время недоверчиво высматривал его, глядя через бутылку на солнце. Потом открыл ее и невольно выронил, так стремительно рванулось наружу все содержимое.

Быстрый синий ручеек, похожий на гигантского червяка, закрутился на земле, но не впитался, а побежал вдоль дороги. Изредка он останавливался и задирал морду, высматривая, по всей видимости, короткий путь. Он пересек дорогу, перехлестнул жидким брюхом трамвайные рельсы и юрко поскользил в направлении опытного поля, затем через Красностуденческий проезд и дальше по дворам.

Меф с трудом догонял его, боясь потерять и не успевая смотреть по сторонам. Дважды пришлось увертываться от машин, трижды – перелезать через забор: упрямый червяк не признавал легких путей. Буслаев уже начал уставать, когда вновь запахло гарью. Мелькнула перед глазами бело-красная провисшая ленточка. Ветер то надувал ее, то бросал и начинал лениво трепать.

Мефодий недоверчиво вскинул голову и обнаружил, что стоит у знакомого пепелища. Пожарная машина уже уехала. На ее месте приютился полицейский «уазик». Из приспущенных стекол наружу вытекал сигаретный дым, но никто не выходил. Неподалеку от автомобиля, у похожей на черной зуб стены, громоздились не увезенные пока вещи.

Синий червяк закрутился на асфальте. Меф не понимал, что означают его корчи, пока не разглядел на асфальте синий след. Это были буквы:

«Синьор-помидор!

Оглядись вокруг. Мне сейчас это сложновато. Если не увидишь старого дуба с сухой вершиной по левую руку и красной стены по правую, значит, тайник, к которому ключ тебя привел, пока не основной. Мой ты найдешь в свое время. Видимо, сейчас ты в Острогоново, и случилось то, чего я слегка опасался. У Лигула очень длинные и беспокойные ручки.

Желаю выжить!

А.»

Поставив последнюю точку, жидкий ключ нырнул под сгоревшую балку и затерялся. Пытаясь определить, куда он делся, Меф пролез под ленточку и, используя как рычаг какую-то арматурину, попытатался поднять балку.

Как оказалось, у пожарища он был не один. В высохшей от близкого огня сирени ошивались две-три странноватые личности. Изредка они высовывались и что-то высматривали, однако на пепелище почему-то не заходили и ленточки не касались. Заметив, что Меф заступил за ленточку, какой-то парень быстро пробежал мимо, что-то схватил и метнулся между домами. Буслаеву почудилось, что в руках он держит закопченную сумку-борсетку с кожаной ручкой.

«Непонятный какой-то! Чего он прыгает как заяц?» – озадачился Меф, продолжая воевать с балкой.

Прошло несколько долгих секунд прежде, чем до него дошло, что он имеет дело с самым обыкновенным мародерством.

Хлопнула дверца. Меф увидел, что от «уазика», поскальзываясь на залитых водой и облепленных высохшей пожарной пеной углях, несутся два полицейских. Первый, пятнисто-румяный, с животиком, мчался очень энергично, выставив вперед правую руку и балансируя левой. На лице у него была абсолютная решимость хватать и ловить.

«Чего ж они сюда бегут? – удивленно подумал Меф. – Им бы короче дворами! Парень-то к домам побежал».

И только, когда второй полицейский споткнулся, упал и, перепачкав форму, яростно погрозил ему кулаком, Буслаев запоздало сообразил, что бегут к нему, приняв за сообщника сбежавшего мародера.

Отбросив арматурину, Меф перескочил ленточку. Вырвавшийся вперед полицейский попытался схватить его за длинные волосы, но не сумел. Зато вцепился в рюкзак и стал замедляться, ожидая, пока подбежит напарник. Буслаев резко дернулся, но тот держал, как бульдог. Меф слышал, как он пыхтит и хрипло дышит. Не имея возможности повернуться, Буслаев перекатился, больно мазнув плечом по асфальту. Полицейский упал, выпустив преследуемого. Оторвавшись метров на десять, Меф на бегу обернулся и увидел, что тот сидит на земле и, держась левой рукой за ушибленную голову, правой слепо шарит кобуру.

«Пальнет еще в спину!» – подумал Буслаев и, изменив направление бега, запетлял между деревьями. Он ждал выстрелов, но они не прозвучали. Когда он снова обернулся, то увидел, что второй полицейский помог первому подняться, и оба снова преследуют его.

Самое правильное сейчас было бы телепортировать, но Меф вспомнил карту Эссиорха и то, что он в зоне контроля мрака. А раз так, то вся транспортная магия творится здесь по его правилам. Телепортировать-то можно, но вот чем это закончится? Не исключено, что билет на поезд ему продадут в один конец. Окажешься где-нибудь в среднем Тартаре, на фоне крючьев, мило поскрипывающих виселиц и дыб, окруженный скалящимися мальчиками Лигула.

Оленем промчавшись через детскую площадку, Буслаев выбежал в соседний двор и резко остановился, точно налетев на стену. Навстречу выехал полицейский «уазик». Даже не выехал еще, но Меф увидел его показавшийся из-за поворота «нос». Буслаеву стало ясно, что в машине остался водитель, который объехал двор, чтобы отсечь ему все пути бегства.

Между гаражами-ракушками была большая щель, загороженная с одной стороны куском шифера. Стараясь не думать о том, что такое удачное место давно стало всеобщим туалетом, Меф перепрыгнул через шифер и присел на корточки. Пусть патрульная машина проедет мимо. Едва ли заметит – оттуда не такой уж и хороший обзор.

Правда, кое-кто его все же видел. У подъезда метрах в пяти от него стояла девушка с белой, хрупкой собачкой на поводке, но она показалась Мефу симпатичной и безобидной. Укрываясь, Буслаев умоляюще махнул ей рукой и прижал палец к губам. Та смотрела задумчиво и серьезно.

Патрульный «УАЗ» проехал мимо. Самого момента прячущий голову Меф даже не заметил: только мелькнула в трещине шифера черная новая шина и капнула бензиновой каплей дрожащая труба. Буслаев встал, зная, что из машины его уже не увидеть, и вновь встретился взглядом с девушкой, держащей теперь белую собачку на руках. Расширив от ужаса глаза, она смотрела на него. Он улыбнулся. Девушка вдруг дернулась и, прижав к себе собачью морду, так что она рычала теперь ей в грудь, побежала за полицейской машиной, крича в открытое стекло:

– Тут он! За гаражом! Тут!

Меф потерял три секунды, потому что не поверил своим ушам. Его заложили! И кто! Почти что чеховская дама с собачкой! Потом выскочил на другую сторону и вновь метнулся через детскую площадку, зная, что там «уазик» не проедет. Полицейский, начавший было выскакивать из машины, вернулся за руль, сдал назад, просигналил кому-то и вывернул.

Уже перебежав двор, Меф сообразил, что, сглупив, загнал себя в тупик. Пятиэтажный дом вплотную примыкал к такому же дому-близнецу, и прохода между ними не было. С одной стороны рычал двигателем «УАЗ», который, не тратя время на переключение, гнали на первой передаче. С другой вот-вот должны были появиться те двое, от которых Меф оторвался.

Буслаев заметался. Возле углового подъезда стояла старая желтая «Волга». Пузатый мужик в майке чинил что-то под капотом. Услышав близкий рев машины и увидев бегущего Мефа, он вскинул голову и шагнул навстречу. Мужик был страшен как горилла, татуирован до плеч и лыс настолько, что просматривались все швы черепа. Буслаев приготовился к защите.

«Паршиво! Девка сдала! И эта сволочь точно не поможет!» – решил Меф, но сейчас же получил помощь именно от того, о ком плохо подумал. Всегда так бывает: утвердишься в какой-то мысли и тотчас тебе покажут, что ты не прав.

Мужик схватил его за рукав и рванул к машине. Зубы блеснули серебряной подковой.

– Прячься! Брюхом ложись, курва! – приказал он, закрывая за ним дверцу.

Задние стекла были тонированные. Меф прижимался животом к каким-то тряпкам и пыльным масляным канистрам. Перед самым носом, как белый червяк, корчился толстый окурок.

Мужик продолжил спокойно копаться в моторе. Полицейский, притормозив, что-то крикнул. Спаситель медленно повернулся, неторопливо вытер руки тряпкой и емко ответил, с призыванием все той же курвы и ее родственников. «УАЗ» принял на борт всех курв, погрузил их и умчался. Слышно было, как полицейские перекрикиваются где-то неподалеку, споря, куда парень мог побежать. Включенные рации потрескивали, временами отзываясь дальними голосами.

Когда автомобиль уехал, мужик открыл дверцу и выпустил Мефа, проверив глазами, не прихватил ли тот что-нибудь на память из его «Волги».

– Чеши туда, курва! И быстро, а то могут вернуться! Выйдешь на улицу и дуй себе. Спокойно иди, ни в коем случае не беги, а еще лучше поймай тачку. Рубашку, курва, сними – сойдет и футболка. Волосы тоже как-нибудь спрячь. Они тебя по рубашке, рюкзаку и волосам искать будут. Рожу-то сложнее запомнить. Все, топай, и помни дядю Ваню!

Буслаев вышел на дорогу. Рубашку он стащил с себя еще во дворе, оставшись в белой нелепой футболке, окрасившейся пятнами от совместной стирки с цветным бельем. На рюкзак наложил маскирующее заклинание, превратив его в чемодан на колесиках. Другое заклинание, которым он по неопытности злоупотребил, превратило его длинные волосы в противную плешь, похожую на бугристый апельсин, в порах которого проросла свиная щетина. Коснуться ее решился бы только врач-дерматолог, да и тот прежде надел бы стерильные перчатки. Разумеется, это была только видимость. Временный морок, не более того.

«Бред! – думал Меф, не опасаясь, что его узнают, шагая навстречу второй полицейской машине, которая мчалась со стороны Дмитровского шоссе на помощь первой. – Меня чудом не пристрелили! Еще бы рюкзак с зачеткой у них остался – совсем было бы весело. Нашли бы катар, повесили бы мародерство, хранение холодного оружия да еще небось нападение на сотрудника при исполнении».

Буслаев обошел дом, нырнул во двор и вновь оказался рядом с пожарищем. Запретную ленточку больше не переступал. Он внезапно понял, что это не имеет смысла. Живой ключ протиснулся куда-то вниз. Значит, под домом – скорее всего, уцелевший подвал. Даже если Меф найдет способ приподнять тяжелую балку, в подвал все равно не попасть. Слишком много придется разгребать.

Он беспомощно оглядывался, соображая, не позвать ли младенчика Зигю, который рад будет «подмогнуть» папуле. Правда, с ним заявится мамуля, которая, ничтоже сумняшеся, протаранит все эти завалы угнанным экскаватором, а заодно снесет несколько ближних пятиэтажек просто потому, что они помешали развернуться.

Внезапно взгляд Мефа, бродивший по сторонам в поисках хоть какой-то зацепки, споткнулся о ржавую крышу, торчавшую из кустов метрах в пятидесяти от него – вдали от запрещающих ограждений. Она была треугольной и венчала широкую низкую башенку из красного кирпича. Некоторое время Буслаев разглядывал ее издали, затем подошел. Прямо из стен росли березки. Их дрожащие от ветра вершины ложились на крышу и плакали на нее желтыми листьями.

Две ступеньки уходили вниз, на площадку. Дальше путь преграждала гнутая железная дверь, которую, судя по виду, много раз пытались сорвать ломом и поджигали, царапая поверх копоти всякие слова. Первой мыслью было, что это вход в бомбоубежище, но общая хрупкость строения и отсутствие поблизости торчащих из земли труб вентиляции заставили его усомниться в этом. Прикинув, к какому дому может относиться эта конструкция, Меф не сомневался: он нашел второй вход в подвал сгоревшего флигеля.

Он обернулся, желая убедиться, что на него никто не смотрит. Любопытных набежало немало, но все они стояли ближе к лентам. Все же Буслаев достал из рюкзака маркер и начертил на кирпичной будке отвлекающую руну, похожую на кочергу, подпертую двумя костылями. Пока ее не смоет дождь, всякому случайно взглянувшему на будку будет казаться, что он забыл в дверях ключи, и тот помчится домой со всех ног, даже если живет во Владивостоке и не был там уже лет шесть.

Обезопасив себя от внезапных сюрпризов, Меф неспешно занялся железной дверью. Последнее время ему очень не хватало магической практики. Дважды он ошибался, превратив дверь вначале в платиновую, а затем в сплетенную из живых змей. Лишь в третий раз более-менее повезло: она стала шоколадной. Меф слегка озадачился, потому что ему хотелось всего лишь открыть ее, но от добра добра не ищут. Вскоре он уже спускался по темной узкой лестнице, облизывая выпачканный шоколадом кулак.

Синели влажные стены. Свет пробивался только сверху, а потом и вовсе пропал. Буслаев настроился на ночное зрение и увидел длинный коридор с низкими деревянными дверями. Заглянув за одну, он обнаружил кладовку с обвалившимися полками. Ага, все ясно: когда-то, еще до сноса первого флигеля и надстройки дома, каждая квартира имела свой закуток в общем подвале.

Меф постоял в кладовке, толкая ботинком капустную кадушку. Она давно была съедена плесенью, которая высохла от времени. Внутри шевелились только темные нити.

«И что я тут ищу?» – спросил себя Буслаев, сдувая с воротника сороконожку.

Что-то неуловимо шевельнулось во мраке. Меф насторожился. Осторожно, чтобы не спугнуть, потянул с плеча лямку рюкзака. В следующий миг тусклая серость стен смазалась и кто-то прыгнул на него из тьмы. Он увидел приблизившуюся серую тень и успел выхватить из открытой горловины рюкзака катар.

Схватка была краткой. Буслаев не успел нанести ни одного удара. Сверкнули бронзой узкие пластины. Кисть онемела от удара. Выбитый из рук катар со звоном отлетел куда-то. Прежде чем нападавший атаковал повторно, обезоруженный Мефодий рванулся вперед, надеясь схватиться со своим противником врукопашную. Руки его провалились во что-то влажное, скользко-холодное, похожее на затхлый сгусток тумана. Призрак? Но как ни бесплотен был враг, его оружие было более чем реальным. Следующий удар мазнул Мефа по плечу. Лишь чудом он пришелся древком, а не пластинами. Не дожидаясь третьего удара, Буслаев отскочил и метнулся по слизанным ступеням вверх. Споткнулся, упал на руки и снова побежал. За спиной что-то скрежетало, ухало, хохотало. Уже выскакивая наружу, Меф услышал снизу далекие, умиротворяющие звуки флейты.

Десять минут спустя он сидел на бровке у подземного перехода и собирался с мыслями, соображая, что делать дальше. Проходившие мимо люди бросали на него пугливые взгляды. Меф поначалу решил, что это из-за грязной одежды, но после сообразил, что все дело в маскирующей магии. Он так и не избавился от апельсиновой плеши.

«Ну и плевать!» – подумал угрюмо.

Указательный палец обожгло запоздалой болью. Небольшой лоскут кожи ниже костяшки и до первого сустава был содран, но кость не раздроблена. Удар пришелся вскользь. Меф с трудом сдержал желание зализать рану.

«По ходу, шрам останется. Неплохо зацепило. Это когда у меня катар выбили!» – определил он.

Буслаеву не верилось, что катара больше нет. До сих пор только Арею удавалось выбить у него клинок.

Рюкзак лежал на коленях, непривычно легкий, обмякший, как рюкзачок Мамзелькиной. Меф заглянул в него. Листы, исписанные почерком Арея, смялись, частично раскисли и были забрызганы синим. Меф ощутил запоздалое раскаяние. Возможно, стоило оставить их Эссиорху. Буслаев расправил их, взял верхний и без всяких мыслей скользнул по строчкам. Он читал, почти не понимая смысла, просто чтобы занять взгляд, как вдруг в глаза прыгнули слова:

– На дубовое древко… бронзовые перья-пластины… способностью… выбивать артефактные мечи…

Глава 11

Фруктовый овощ огородного разлива

Мы существуем в безмерно малом фокусе бытия. Вот я вижу человека – просто случайного на улице, он уходит, и я понимаю, что мы никогда больше не встретимся. И я ничего не буду знать о его судьбе, а он о моей. И не то чтобы мне хотелось его догнать, но на душе становится тоскливо.

Из записной книжки Ирки

– Куда грязь потащил на чистый пол? Убью-ю!

Добряк заскулил и полез прятаться под стол. Он сильно прихрамывал на правую переднюю лапу, которая никак не срасталась. Варвара ее гипсовала – он срывал гипс. Делала шину – разгрызал. Пришлось покупать специальный воротник, мешавший разлизывать рану, но ненависть пса к воротнику была так велика, что он едва в нем не удавился.

Под столом Добряк оказался не одинок. Там уже лежал Корнелий, дожидавшийся, пока Варвара закончит уборку. Связной света удобно устроился на туристическом коврике и подложил под голову книгу. Где-то наверху плескала вода, двигалась мебель, что-то обрушивалось, грохотало. Мелькали джинсовые ноги и тесак на бедре.

С того дня, как в переходе побывали стражи мрака, связному все время казалось, что вот-вот дверь слетит с петель, и все повторится. Он не расставался с флейтой и отрабатывал атакующие маголодии. Во сне беспокойно ворочался, стучал коленками об стену и вскрикивал: «На шесть и по хлопку!» Тревожно, очень тревожно было Корнелию! Его грызли скверные предчувствия.

Он с удовольствием переселил бы гражданку Гормост в другое место, однако та наотрез отказалась уходить из подземного перехода.

– Это мой дом! Понял? Сам живи в своих паршивых вагонах на Курской или обжигай брюхо в коллекторе! Ты там хоть когда-нибудь был? С трубами обнимался?

– Варя, это необязательно. Мы найдем другое место!

– Бабушка твоя Варя! Я Варвара! Сказано тебе «нет»! Я здесь жила, живу и буду жить! Обломайся!

Эссиорх, к которому Корнелий прибежал за сочувствием, утешать его не стал. Он стоял у деревянного забора и метал в него отвертку. У хранителя как раз был временный период недовольства собой, связанный с тем, что не он тянет Улиту к свету, а она затягивает его в самый безнадежный, скучный и тоскливый быт. Способов объяснить ей что-либо и вырваться, да таких, чтобы они не граничили с подлостью, нет.

– Будем смотреть на вещи трезво. Пока у Варвары есть эйдос, мрак отыщет ее где угодно. Переход не самое плохое место. Все-таки центр города, а над «Боровицкой» всегда курсирует боевая двойка златокрылых, – сказал он.

– До их прибытия нужно еще продержаться! Она меня даже не слушает! – сердито крикнул Корнелий и получил строгий выговор:

– Женщины и не обязаны этого делать! У них выборочный слух. Они слышат только те слова, которые в настоящий момент звучат у них в душе. Ну и плюс информацию о сбежавшем молоке, – на последнем слоге Эссиорх крякнул, и отвертка вошла в забор так глубоко, что ее кончик выглянул с противоположной стороны. – В общем, будь проще, и все устроится! Тот, кто любит, всегда сможет защитить. Любовь делает сильным, – удовлетворенно сказал он и пошел раскачивать и освобождать отвертку.

Корнелию надоело лежать под столом, слушать плеск воды и звуки яростно отжимаемой тряпки. Убедившись, что Варвара недалеко, он стал громко разговаривать с собакой:

– Ох уж эта муза домашнего хозяйства! К счастью, она нападает не всегда, а раз в две недели. В остальное время мы живем в милом сердцу свинарнике! А ведь, друг мой Добряк, где-то на свете есть девушки, которые занимаются хозяйством ненавязчиво для окружающих. Среди ночи тихо помоют несколько тарелочек и постирают несколько тряпочек. Утром встанешь – завтрак готов и нету всей этой трудовой истерии!

Варвара плеснула под стол воды, но Корнелий был готов к такому повороту событий и, схватив флейту, превратил воду в лед.

– А у нас тут грязный снежок идет! – похвалился он.

Варвара еще немного погрохотала и успокоилась. Запрыгнула на стол и, ожидая, пока пол подсохнет, стала болтать ногами. Определив по этим праздным ногам, что с хозяйкой вполне можно иметь дело, Добряк и Корнелий вылезли из-под стола.

– Ты не видела мои очки? – спросил связной света.

Варвара бросила в него очечником. Корнелий чудом поймал его, после чего заявил, что в следующий раз помогать не надо. Он будет искать все сам. И пока он придирчиво осматривал очки, убеждаясь, что они не пострадали, Варвара заметила под резинкой внутренней части очечника аккуратно сложенную страничку и поинтересовалась, что это.

– От моего дяди Троила! В детстве я очень переживал, что я очкарик. А он, утешая меня, выписывал из магических книг все, что попадалось про очки, – Корнелий бережно оттянул резинку и достал страницу. Золотые буквы пробегали волнами, возникая там, где глаз касался бумаги.

«Очки для подсчета овец. Похожи на огромные зеркальные очки на один-единственный глаз. Способны сосчитать любое количество овец, но совершенно бесполезны при подсчете бегемотов, коров, коз и других животных. Трофей Одиссея, ослепившего в пещере циклопа.

Розовые очки мага Галуналунаглуноглана. Позволяют видеть все в розовом свете, но требуют дважды в час повторять имя создавшего их мага. При малейшей ошибке превращают хозяина в рыбу.

Очки для чтения невидимых книг. Выглядят как треснутые очки со старомодной оправой. Левая дужка обкручена изолентой. Имеют ярко выраженный филологический эффект. Если посмотреть сквозь них на видимую книгу, текст приобретает совсем другое содержание, которое не вкладывал в него автор.

Мерцающие очки. Позволяют видеть только тех, кто тебя любит. Очень облегчают жизнь, убирая из нее все лишние предметы и людей.

Очки красоты. Делают всякое лицо умным и неотразимо привлекательным. Внимание! Исполняют неосторожно высказанные желания. Трижды подумайте, прежде чем брякнуть: «Чтоб я лопнул!» или «Черт меня побери!»

Желтые очки мага Вертилихвона. Позволяют видеть спрятавшихся синих карликов. Внимание! Иногда вместо синего карлика вы можете обнаружить тщательно законспирированного красного гномика, который неминуемо попытается убить вас!»

Край страницы отгибался. Варвара увидела, что к нему аккуратно подклеены красно-зеленые картонные очки, вроде тех, что выдают в современных кинотеатрах.

– Что это?

– Да так, сувенирчик! Позволяет видеть призраков, причем на всю глубину времени, – отозвался Корнелий.

– Как-как?

– Да ну его! Это не особенно нужно. К тому же это лысегорская штучка, если ты понимаешь, о чем я говорю…

– Подари их мне! – внезапно попросила Варвара.

Корнелий засомневался, но она не отставала, и пришлось уступить.

– Ну бери, если хочешь, – нерешительно согласился он. – Только не надевай часто. От них ужасно болят глаза…

Варвара отклеила картонные очки и опустила их в карман.

– Вообще-то можно было сказать «спасибо», ну да не буду грузить тебя незнакомыми словами, – великодушно сказал связной света.

Убедившись, что пол высох, Корнелий достал флейту и занялся обедом. Он состоял из огромной безголовой индейки, которая своим ходом, зажав под крыльями вилку и нож, пришла из ресторана «Арагви», потому что связной напортачил в маголодии.

Они ели, а Добряк лежал рядом, гипнотизировал их взглядом и левой лапой тер нос.

– Птичьи кости трубчатые! Ему нельзя! – сказал Корнелий.

– Ах, нельзя? Лови! – вскинулась Варвара, и недоеденная треть индейки полетела в распахнутый собачий рот. Щелкнули челюсти, и все исчезло. Угольно-черная собака осталась такой же тощей.

Корнелий вздохнул и уже не в первый раз пообещал себе, что в следующий раз будет говорить все наоборот. Дочь Арея и есть дочь Арея. На слово «нельзя» у нее всегда обратная реакция.

Теперь Варвара искала, обо что вытереть жирные руки. Связной незаметно наблюдал за ней. Варвара пострадала немного, после чего использовала в качестве салфетки свою болтавшуюся на спинке стула майку. На сегодня хозяйственное настроение уже отработано, и можно спокойно свинячить.

Достав из кармана картонные очки, она водрузила их на нос.

– Ну как, призраков видишь? – полюбопытствовал Корнелий.

Варвара ответила, что нет, но после, посмотрев по углам, различила две-три выцветшие, быстро скользнувшие куда-то тени.

– А-а, это какие-то старые! Может, лет тридцать назад тут бродили. Свежий призрак сквозь очки покажется материальным. Чем дальше во времени, тем размытее. Совсем древние будут как дым, – объяснил он. – Ты в переход иди!

Варвара вышла туда и, чтобы ее не сбили с ног, остановилась напротив большой афиши на деревянном подрамнике. Мир окрашивался в зелено-красный цвет. Она смотрела на плотную толпу, двигавшуюся навстречу, и не замечала ничего особенного. Какие-то серые тени мелькали, но рассмотреть их за множеством людей было нереально.

Она отметила удивительно старомодную бабульку с нагруженными сумками, бормочущую, что вот у нее рыба размораживается, и что не помнит, выключила ли газ. Старушка смотрела под ноги, не замечала афиши и вот-вот должна была налететь на Варвару. Гражданка Гормост хотела отодвинуться, но не успела – бабулька прошла сквозь нее. Дочь Арея ощутила затхлый липкий холод, точно ее лица коснулась разложившаяся медуза. Сердце от ужаса пропустило один удар и, наверстывая, забилось бестолково и не в ритм.

Варвара сделала несколько шагов и, толкаемая уже абсолютно материальными людьми, прижалась спиной к афише. Вскинула голову, и вновь красно-зеленые очки сухим жаром опалили ей глаза.

Молодая пара ругалась, размахивая руками. Лица перекошенные, ненавидящие. Она блондинка с темными корнями волос, в короткой юбке, красных туфлях и сетчатых чулках. Он одет, как мелкий бандит середины девяностых: в турецкую кожанку и белые кроссовки.

Гормост смотрела на этих орущих друг на друга, толкающихся, разгоряченных людей, бывших некогда единым целым. Их давно отзвучавшие слова растворились в пустоте еще несколько десятилетий назад, но Варваре хватало и жестов, и красных лиц, и искривленных взаимным презрением ртов. Их обоих окутала мглистым облаком, схватила и трясла одна ненависть, теперь такая же материальная, как и любовь, соединившая некогда их тела.

Варваре с ее внутренне развитым, но совершенно неосознанным чувством справедливости досадно было, что она не может разобраться, кто из двоих виноват в этой ссоре и ненависти – выходило, оба. Ее чуткое сердце металось как маятник, но никак не могло принять ничью сторону.

Мужчина схватил блондинку. Та вырвалась, оттолкнула его и пошла. Он догнал ее и схватил за руку. Она опять вырвалась, закричала что-то, ударила его по лицу и побежала прямо на отпрянувшую Варвару. На первых ступенях лестницы, поднимавшейся к кинотеатру «Художественный», блондинка сломала каблук, подхватила слетевшую туфлю и дальше бежала босиком. Он несколько секунд стоял неподвижно, потом сунул руку в плотный непрозрачный пакет, который был у него в руке, догнал ее и вскинул пакет на уровень ее спины. Варвара услышала грохот, повторившийся два или три раза. Женщина упала. Он перевел пакет на свою голову. Снова грохот.

Забыв снять очки, ни о чем не помня, Варвара шарахнулась за железную дверь, где ее ждал Корнелий.

– Там… Там… Там! – задыхаясь, крикнула она.

– Навязчивое состояние! Видать, мрака бабулька не заслужила. Ну, а свет? Какой там свет, когда у нее рыба размораживается? – спокойно заметил связной, когда Варвара вывалила на него весь клубок бессвязных слов. – Ну, а про этих двух даже не знаю, что сказать. Видно, все и правда здесь произошло, раз они одно и то же вечно повторяют… Ну, хватит! Снимай очки! Довольно с тебя на сегодня впечатлений!

Он потянулся, чтобы снять их со странно застывшей, уставившейся в стену Варвары. Но в этот момент гражданка Гормост вдруг прыгнула на него, толкнула руками в грудь и сбила на пол. Тот удивленно всхлипнул. Запоздало упавший табурет жалобно дрыгнул ножкой. С плаката гражданской обороны брызнули укрывающиеся от атомного взрыва человечки в зеленых касках. Раскачивая тени, заметалась на шнуре лампа.

– Может, слезешь? Или хотя бы вытащи из-под меня флейту! Спину колет! – осторожно попросил Корнелий.

Варвара схватила с пола упавшие бумажные очки и торопливо поднесла их к глазам. На ее руке, у локтя, наливался кровью свежий порез, похожий на алую черту.

– Там стоял призрак! Только что! И смотрел на меня! – взвизгнула она.

– Ерунда! – недоверчиво отозвался Корнелий. – Зачем ты ему сдалась? Большинство призраков интересуется только тем, на чем их зациклило.

– Ты не понимаешь! Он смотрел на меня сквозь нож и… БРОСИЛ ЕГО! В меня!

– Да пусть хоть сто раз бросает! Если он призрак, то и нож у него призрачный!

Дочь Арея молча взяла его за плечи и развернула к столу. Там стояло блюдо с мятыми грушами, купленными сегодня на ступеньках перехода у дачного дедка. В одной из них торчал тупой десертный нож и, звякая от наслаждения, с усилием пилил ее. По лезвию, на котором сохранились еще следы крови, смывая ее, тек сладкий сок.

Корнелий схватился за флейту, собираясь расплавить нож атакующей маголодией, но обнаружил, что та погнулась. Лежать на флейтах малополезно для их звучания.

Обо всем позабыв, нож увлеченно кромсал грушу. Связной света, вымучивший некогда зачет по психологии артефактного мышления, прикинул, сколько у них в запасе времени. Груш в блюде не меньше десятка, на каждую уйдет не меньше минуты.

– Идем! Быстро! – схватив Варвару за рукав, он выволок ее из перехода. За ними, жалобно поскуливая, хромала на трех ногах огромная угольная собака.

Глава 12

Один вечер из жизни Пети-Чемодана

Не стара, не дурна, не глупа, жизнерадостна, не бедна, здорова. Откликнись, муж, друг, не богатый, не знатный, лишь молодой, статный, музыкальный!

Брачная газета. Август 1917 года.

На второй неделе сентября Евгеша Мошкин расстался со своей девушкой. Изменой тут и не пахло. Никого другого он себе не нашел, а просто ощутил, что с него хватит. Приехали. Конечная станция. Правда, Катя об этом пока не знала. Как все мягкие люди, боящиеся истерик и ненавидящие выяснять отношения, Евгеша ничего не стал говорить напрямую, надеясь, что она догадается сама. Он держал телефон выключенным, а при личных встречах либо бормотал что-то невнятное, либо хитроумно вилял, прилагая усилия, чтобы только не остаться с ней наедине. Катя, возможно, о чем-то догадывалась, но окончательных слов разрыва пока произнесено не было.

После четвертой пары Мошкин удрал из института через дверь физкультурного зала, подозревая, что покинутая любимая караулит его у центрального входа, и поехал в гипермаркет к Чимоданову.

По дороге он радостно ощущал, что идет один. Рядом нет никого, кто занимался бы воспитанием окружающих, объяснял солнцу, как ему светить, водителям, как им ехать, а женщинам – за какую руку вести балующихся детей. Да и в институте было не легче. Катя ссорилась со всеми преподавателями, ужасно злясь на Мошкина, который, помня об экзаменах, на всякий случай всем улыбался.

– Ты лживый, трусливый, приспосабливающийся гад! Как ты можешь общаться с человеком, который говорит «пицот»? И это, о небо, заслуженный пендальгог! Его пустили к самому святому – к детям и ко мне! – шипела она.

– Ты вообще ни с кем не можешь, – шепотом отвечал Евгеша.

– Нет! Только с ним. У него вся психика наружу! Он истерик! Он плюется в баночку, когда меня видит! – кипела Катя.

Евгеша вздыхал.

«Почему-то истерики выявляются только при встрече с другими истериками», – хотелось ответить ему, но он сдерживался и только тоскливо чесал нос, размышляя о своей несчастной мужской судьбе. За мягкими и умными девушками нужно долго и хлопотно ухаживать. Они обычно не влюбляются в первую же пару мужских ботинок, попавшуюся им на дороге. Если же кому-то ухаживать лень, всегда найдется такая, которая будет ухаживать за тобой сама, вот только последствия потом расхлебываются до лежачей поездки в кладбищенском автобусе.

Но вот Мошкин был один и подпрыгивал от счастья! Один! Один! Один! На нем никто не висит! На него никто не шипит! Его никто не опускает ниже плинтуса! Один! Один!

Петруччо он обнаружил не в тайной комнате имени Гриши Поцера с просроченными йогуртами и тапками на левую ногу, а в ресторанчике самообслуживания, где Чимоданов, пользуясь своим уникальным положением, пил бесплатный кофе и ел бесплатную картошку с бесплатной рыбой.

Не довольствуясь упомянутой едой, Петруччо созерцательно ковырял в ухе, изредка облизывая палец и проглатывая для обогащения организма витаминами немного ушной серы. В метре от него, перегораживая проход, валялись связанные за шнурки грязные кроссовки. Мошкин наклонился, чтобы их поднять.

– Не трогай! Удди! – зашипел Чимоданов, пытаясь пнуть его ногой.

Евгеша удивленно выпрямился.

– Что ты делаешь?

– Рыбу ловлю!.. Сядь тут и сиди! На вон кофю похлебай! – Петруччо толкнул его на стул.

Мошкин послушно уселся на стульчик.

– И что, клюет? – спросил он.

– Увидишь! Сиди и молчи!

Евгеша повиновался. Минуту спустя мимо стола прошла девушка в футболке гипермаркета.

– Лариса, погоди!.. Стой, тебе говорят! Я тапки уронил! Подними их и повесь на спинку стула! – крикнул ей Чимоданов.

Девушка даже не повернула коротко стриженной головы. Он придвинул буклет с фотографиями сотрудников гипермаркета и, пролистав, вычеркнул одну фамилию.

– Минус один, – удовлетворенно сказал он и тотчас окликнул брюнетку, толкавшую мимо столика тележку с подносами: – Надь, эй! Подними мои кроссовки!

– Бегу, тапки теряю! А самому влом?

– Свободна! – Петруччо махнул рукой и убрал из списка еще одну фамилию. – Кто у нас там из отдела сумок выглядывает? Лена? Нет, Лена – это которая на меня с утра орала… Вер, а Вер! Иди сюда!

Вера из отдела сумок после длительных препирательств и уговоров согласилась поднять кроссовки, но, подозревая, что они выпачканы в какой-то гадости, стала брезгливо подцеплять их за шнурки шваброй. Ее Петруччо тоже вычеркнул. В том, как ровно и быстро работал карандаш, безошибочно угадывалась его родительница – гроза чиновников и лучший друг светофоров.

– Вон еще кто-то идет, – сказал Мошкин. – Вроде ничего!

Чимоданов бросил косой взгляд.

– Эту – побоку!

– Почему?

– Бесполезняк, хоть бы она тапки и в зубах носила. Некоторые девушки продаются только вместе с мамами. Надо очень внимательно разобраться в комплектности бытового товара.

Следующей была блондинка Марина из отдела комнатных растений. Она, хоть и громко фыркнула, кроссовки подняла сразу и стала настойчиво совать их в руки Чимоданову. Ее вычеркнули за самодеятельность, потому что задание было не совать кроссовки в руки, а повесить их на спинку стула.

– Слишком шустрые тоже не нужны! Знаем мы таких! Будет обои четыре раза в год переклеивать, – объяснил он Мошкину.

Евгеша сидел как на иголках, вежливо улыбаясь во все стороны. Ему было неловко, что приятель такой бабуин.

– Леся! Эй, Леся!

Круглая, упругая, как мяч, девушка выпорхнула откуда-то сбоку, со стороны будочки со свежевыжатым соком. Она присела на корточки и, вертя головой как птица, долго переводила взгляд с кроссовок на их хозяина и обратно.

– Упали? – спросила она.

– Упали, – подтвердил Чимоданов.

– Лежат?

– А как же? Лежат, – согласился Петруччо, начиная подозрительно сопеть.

– А от меня чего хочешь?

– Поднять.

– О! Я всегда стараюсь помогать людям! Это мой принцип. Но почему ты сам этого не сделаешь? У тебя какие-то скрытые мотивы? – проникновенно спросила девушка, потянувшись за кроссовками.

Чимоданов поймал ее за руку.

– Уже не надо, – буркнул он.

– Чего?

– Ничего не надо! Вон, к тебе покупатели пришли! Иди, а то возбухать будут!

– Нет, я все-таки подниму! У меня принцип: не оставлять незаконченных дел! – заупрямилась девушка.

– А я говорю: не трогай! Чеши отсюда!

Круглая девушка укоризненно укатилась.

– Ее за что? – удивился Мошкин, следя за вычеркивающим движением карандашика.

– Все за то же! Психоаналитики в пролете! Не люблю, когда в душу лезут.

– А ты чего ждешь? – озадачился Мошкин.

– Я жду, что кто-нибудь поднимет кроссовки и повесит их на спинку стула. Подчеркиваю: МОЛЧА! НА СПИНКУ! Именно так, как сказано. Без зыркалок, шипения и всяких там вопросов!

– И что? Никак?

Петруччо потряс исчерканным буклетом.

– Сам посмотри! Во всем супермаркете нет ни одной нормальной девицы, которая смогла бы без отсебятины выполнить простое задание! А еще удивляются, что человечество куда-то катится! Я бы такой ящик золотых слитков подарил, если бы мне магию вернули, конечно…

Чимоданов, насупившись, открыл буклет на первой странице и стал угрюмо подрисовывать директору магазина острую бороду и рога.

– Петя! Зачем в хороший книга ручка рисуешь? Я пол мыл-мыл, а твой кроссовка на пол лежал! – укоризненно проговорил кто-то.

Он повернулся и застыл с разинутым ртом. Напротив стояла девушка – маленькая, улыбчивая, смуглая и, опираясь на швабру, протягивала ему кроссовки.

– Намочатся – грязный будет!

– Спасибо, Зейнаб! Повесь на спинку стула, – прохрипел Чимоданов.

Девушка повесила.

– Не так повесила! Сними! – мгновенно потребовал он.

Зейнаб сняла.

– Урони!

Зейнаб немного удивилась, но уронила.

– Хм… И даже «зачем?» не спросила. Глазам не верю!.. Снова подними! Повесь на спинку стула! Снова урони! Распутай узел! Э-э!.. Постучи подошвами кроссовок друг о друга!

Захватив с тобой кофе, Мошкин бесшумно выскользнул из-за стола. Он уже понял, что мальчик Петя-чемодан залип надолго. Бродить по гипермаркету не хотелось. Возвращаться домой нельзя: Катя наверняка приехала к нему и караулила у подъезда. Евгеша повздыхал, обошел этаж, потолкался в отделе игрушек, трогая пуговичные глаза у белогрудого дельфина.

Рядом выросла одноцветная футболка.

– Молодой человек! Вам помочь?

– Мне? – испугался Евгеша.

Футболка с интересом наблюдала за ним. Ему стало неловко.

– А Наташа Вихрова еще у вас работает? – выпалил он неожиданно для себя.

Одноцветная футболка знала все и гордилась этим.

– Она в бабушкином огороде!

– Где-е???

– Отдел «Бабушкин огород». Первый этаж, уровень А.

* * *

В середине лета Ната уволилась из гипермаркета, некоторое время бестолково потолкалась по собеседованиям, но не нашла ничего лучше и вернулась в тот же самый гипермаркет.

На прежнем месте блудную овцу приняли как родную и из отдела, где она жужжала пчелкой, перевели в отдел «Бабушкин огород». Теперешние обязанности ее состояли в том, чтобы доставать из ящика с голландской минеральной ватой помидоры, специальным совочком сыпать на них грунт, чтобы оставались следы земли, и пинцетом раскладывать в некоторые помидоры червячков. Опытным путем было доказано, что даже один маленький червячок увеличивает выручку отдела на доли процента, ибо всякая хорошая хозяйка знает, что червяки едят только натуральные продукты.

Всюду ощущалось присутствие мистической бабушки. Стояли избушки на курьих ножках, колодцы с журавлями, садовые тележки, плетеные корзины – и все это доверху было наполнено овощами и фруктами. При желании тут легко обнаруживались даже киви, ананасы и бананы – мистическая бабушка была в своем роде Мичуриным.

Мошкин наступил на вилы с деревянными зубьями, которые кто-то скинул с сеновала, потому что там не помещались арбузы. Услышав треск и короткий крик, стоявшая спиной Ната повернулась.

– Это не Евгеша пришел, нет? Какие люди, да?! – обрадовалась она. – На вот помидорчик! Да не бойся – это не граната!

– Зачем?

– В земле вываливай! Только есть не вздумай – подохнешь от этого гэ, а я одна твой труп до холодильника не допру!

Мошкин суеверно вздрогнул и зачем-то спросил, где Арсений. Подвижное лицо Наты выдало такую волну гнева, что три помидора в метре от них разлетелись вдребезги, обрызгав витрину.

– Кирпич на него упал!

– Как? – испугался Мошкин, спешно пытаясь огорчиться.

– Как слышал! Хватит рожу постную делать! Свалил твой Арсений!

– Почему мой? – встревожился Евгеша.

– Потому что «где мой миленький Арсений? Его же нет, да?» – с непередаваемой ядовитостью передразнила она. – Этого гада перевели в американский отдел, а там у местной шишки где-то в туалете завалялась дочка. Ноги колбасой и пятьдесят прыщей по числу звезд американского флага! И недели не прошло, как я в пролете! «Понимаешь, Наташа, я навеки сохраню тебя в своем сердце, но мы абсолютно разные люди…» И ведь плакал даже, крысеныш!

Ната бережно взяла пинцетом беленького червячка, посадила себе на ладонь, пальцем погладила по головке и вдруг резко ударила кулаком и раздавила.

– Зачем? – испугался Евгеша.

– Приручу и прибью, как он меня!

Жалостливому Мошкину захотелось ее утешить.

– Ты же его не любила, нет?

– Слушай! Ты какой-то убогий! «Любила, не любила». Кого тут любить? Мне, может, досадно, что он меня первый отшил? – сказала она с раздражением. – Твоя-то полковница как? Танк на работе не потеряла? А то смотри: выплачивать придется!

– Мы с ней… я с ней… ну, в общем… тоже расстались.

Вихрова захохотала.

– Ты расстался? Не верю! И что ты ей сказал? Ту же фню? Типа «мы не можем быть вместе, у нас разные взгляды на засолку грибов»?

– Нет, но…

– Проехали! Объяснений не надо! Хочешь, я буду твоей девушкой, одинокий мужчина?

Мошкин очень смутился. Такой страшный сон не мог ему даже присниться.

– Ладно, в пролете! Я на кроликов не охочусь! – успокоила его Вихрова.

К ней подошла молодая женщина и длинными ноготками стала ковырять ананас.

– Осторожно, кусается, – не оборачиваясь, предупредила Ната. Людей она чувствовала спиной.

Женщина отдернула руку.

– Девушка, у вас бананы свежие?

– Только что с грядки, – сказала Ната.

Женщина взяла связку бананов и бережно, как ребенка, покатила их в тележке.

– Встретите блондетку – передавайте привет! – громко сказала Ната.

Со стороны внутреннего пандуса, ведущего от складов, раздался предупреждающий свист. К ним на электрокаре гнал Чимоданов. Сомневаясь, что он успеет затормозить, Евгеша перемахнул через телегу с тыквами. Вихрова осталась на месте. Погрузочные рога электрокара остановились в полуметре от лба Наты.

– Катаемся? Привет придуркам, – сказала она кисло.

– Прикол хотите? Я мужика только что грохнул! – жизнерадостно крикнул Петя.

Мошкин покосился на электрокар, на котором Петруччо гонял по гипермаркету, как камикадзе.

– Коробками, что ли, завалил?

– Да не, какое! Мужика в отделе курток снес. Перепугался, в натуре. Прикоснуться к нему боюсь, руки дергаются. Ору: «Эй, вставай! Ты чо, брат?» А он лежит и даже не хрюкает! Я переворачиваю, а это манекен…

– А где Зейнаб? – спросил Мошкин.

– А-а, Зейнаб твоя на кухне ругается! Громко так, я прямо не ожидал от нее! Кто-то масло из фритюрниц втихую в унитаз слил. Тубзик напрочь забило. У них все там плавает, а они с улыбочками тефтельки продают!

К отделу подошли два индуса и зачем-то стали щелкать фотоаппаратами. Сообразив, что все попадают в кадр, Мошкин, Чимоданов и Ната повели себя по-разному. Чимоданов высунул язык и сделал идиотскую физиономию. Мошкин приосанился и распрямил спину, чтобы мышцы казались больше, а лицо умнее. Вихрова же как рассаживала червячков, так и продолжала это делать. Даже бровью не повела.

– Думаешь, ты лучше всех получился? – спросила она у Евгеши. – Ни фига подобного! Если человеку важно, как он выглядит на фотках, то всегда будет казаться на них форменным идиотом.

Чимоданов, только что показывавший Евгеше рожки, спрятал высунутый язык и посмотрел на часы, стрелками которым служили две картонные моркови, а цифрами – связки чеснока. Мистическая бабушка со своим огородом просочилась и сюда.

– Ну все! Можно понемногу валить! Через десять минут у меня конец смены! – заявил он.

– И у меня, – отозвалась Вихрова.

– А чо? Может, сходим куда-нибудь? Домой неохота. У нас сегодня общество светофоров собирается. Один мужик собрался голышом на Останкинскую башню лезть, и остальные его морально готовят… Так что, вы как? – спросил Петруччо.

Мошкин, смертельно боявшийся возвращения Кати, торопливо закивал. Ната подумала и тоже не отказалась.

* * *

Вечер прошел под знаком Чимоданова. Вначале они долго бродили по улицам, влипая в истории. Из окна проезжавшего троллейбуса в Мошкина попали скомканной бумажкой из-под мороженого. Евгеша спокойно вытер с носа сливочный след. Сутью его натуры было абсолютное миролюбие. Он скорее готов был совсем похорониться под грудой липких бумажек, чем кого-либо утрудить или обеспокоить. Зато Петя, в которого ровным счетом ничем не попадали, неожиданно возмутился, погнался за троллейбусом и отстал только метров через триста.

Пока он носился за троллейбусом, к Нате приклеился бизнесмен на длинной серебристой машине, представившийся «другом молодежи». У «друга» было милое моложавое лицо и жирные автомобильные ляжки. Мошкину неловко было прогонять его, потому что человек мог обидеться, но тут вернулся потный и злой Чимоданов, держащий в руке доску с гвоздями, которой ему так и не удалось подбить троллейбус. «Друг молодежи» поспешно ретировался.

– А чо он хотел? – спросил он.

– Да мы не поняли.

– Странная штуковина получается! Я даже когда молчу, меня все почему-то боятся! – Петруччо зашвырнул доску в кусты и минут десять шел спокойно, как приличный человек. Потом его снова потянуло на приключения.

– Спорим: до того магазина с зеленым козырьком сто шагов!

– Больше, – неосторожно ляпнул Мошкин.

– Ну спорим, да? Все, поспорили на пятьсот рублей! Забито!

– Я с тобой не спорил! – испугался Евгеша.

– Спорил-спорил-спорил! Вихрова докажет!

И Чимоданов поспешно затопал к магазину, растягивая шаги так сильно, что временами казалось, что он вот-вот сядет на шпагат. Мошкин брел за ним и, повторяя, что «он же не спорил?», переживательно грыз ногти. Справедливость восторжествовала – как спорщик ни хитрил, до магазина оказалось сто двадцать шагов.

– Ну, твоя взяла! Хорошо, что не поспорили, – великодушно сказал Петруччо.

– Как это не поспорили? Поспорили! – вознегодовал Мошкин.

– А надо было за руки браться и разбивать! Вихрова докажет!

– Ну ты же сам сказал, что поспорили!

Тот поморщился.

– Ан, ну нет! Сказал не сказал! Вот признайся: ты себе веришь больше, чем мне? Ну о чем тогда можно говорить?

Евгеша разинул рот, потрясенный неотразимой гениальностью этой фразы. Двадцать метров он тряс головой, шевелил губами, пальцами, бровями, но так и не нашелся, что возразить.

Все же Чимоданов не был законченным скрягой. Расщедрившись, он пригласил всех в азербайджанский ресторанчик, заказал один подход к общему столу и навалякал на тарелку столько еды, что на обратном пути потерял одну четверть. Затем, не обнаружив в зале свободной розетки, заперся в единственном туалете, и сорок минут никого не впускал, дожидаясь, пока у него зарядится телефон.

– Он забавный, правда? – спросил Евгеша, вздрагивая всякий раз, как кто-то начинал нервно стучать в дверь туалета, а Петруччо ржал изнутри.

– Да клоун он! Забодал! – зевнула Ната. Она нашла на соседнем столике журнальчик и от нечего делать изучала брачные объявления, сопровождая чтение комментариями.

– Красивый, богатый, ласковый, любящий животных… Хм, забыл написать, что скромный! Небось или изменщик, или брачный аферист. По мне так лучше верного хама!.. Эй, Мошкин! Куда вилкой полез?

– А что? – испугался Евгеша.

– А ничего! – заявила Ната, охотясь за скользким грибком. – Жри со своей половины тарелки!

– Но это же общая тарелка, нет? – страдающе спросил он, заметив, что Вихрова отгребла к себе самое вкусное: шашлык, яйца с майонезом и грибы, а ему оставила лишь сомнительного вида салат.

– Тарелка, может, и общая. Но ты жри там, а я здесь! Не фиг знакомить наших микробов! – отрезала она, делая атакующее движение вилкой. Спасаясь от вилки, гриб спрыгнул с тарелки под стол.

Ната приподняла край скатерти, чтобы понять, куда он закатился, но тут в туалете словно взорвался симфонический оркестр. Скрипки, виолончели, трубы, ударные – все смешалось в мгновенном, невыразимой громкости всплеске. Пластиковая дверь слетела с петель. Оттуда с воплем вырвался Чимоданов и, сбив с ног долговязого официанта, рванул на балкончик. Там он взметнулся над коваными перилами, пылавшими петуньями в длинных горшках, и прежде чем обрушиться на крыши стоявших внизу киосков, страшно крикнул:

– Валим!

Ната и Мошкин сорвались с места. Пока Евгеша, не забывший произнести: «Извините! Я же не побеспокою вас, нет?» – повторно сшибал с ног того же долговязого официанта, Вихрова хладнокровно заталкивала тарелку с недоеденной едой в большой пакет, который достала из сумки.

Они перемахнули через перила. Высота была небольшой. Может, чуть выше второго этажа. Для бывших учеников Арея не высота, а так, шуточки. За ними никто не гнался, хотя долговязый официант, упрямый, как бульдог, пытался сбросить им на головы горшок с петуньями.

Петруччо они обнаружили за станцией метро «Баррикадная». Он сидел у большой лужи и разглядывал свое всклокоченное отражение.

– Ты чего? Опух? Ты чего в туалете взорвал? – набросилась на него Вихрова.

Он плюнул в лужу, попав точно в нос своему отражению.

– Да при чем тут я? Из стены кто-то вышел! Мутный такой парень! В руке – дудка из множества трубок. Он поднес ее к губам, и я улетел вместе с дверью… Вон, весь в царапинах, как еж!

Но это было еще не все. Первая ласточка позвала и вторую: вечером того же дня ранило Мошкина.

Глава 13

Срочный вызов

Нет совсем гнева на ближнего, который был бы праведен. И, если поищешь, то найдешь, что можно и без гнева устроить хорошо. Поэтому всячески ухитряйся не подвигнуться на гнев.

Преподобный Нил Синайский

Эссиорх сидел на балконе за старым компьютером, монитор которого из опасения дождей был хитроумно упрятан под зонтом и обмотан пленкой. Блок гудел вентилятором, пережаривая пыль и случайных мошек.

Чавкнула дверь. На балкон высунулась Улита.

– Ага, вот я тебя и застукала! Я думала: моего благоверного только каталоги запчастей интересуют, а тут и бабы какие-то, и не пойми чего! – подбоченилась она, обнаружив, что на экране открыто сразу десять окон, и все для него нетипичные: блоги, политика, знакомства, развлекательные сайты, судебные хроники.

Эссиорх оторвал от колена мышку и, перевернув, стал сдувать пыль. За отсутствием не только коврика, но и стола он елозил ею прямо по своим джинсам.

– Да вот, выслеживаю! Уже месяц никак засечь не могу, откуда он в Сеть выходит, – с досадой сказал хранитель.

– Он – это кто? – не поняла Улита. Брови ее были все еще сдвинуты. Ревновала она всегда профилактически, не исключая, что под «он» может скрываться блондинка.

– Шохус – шестирукий суккуб. Специализируется на истериках в Интернете. На пустом месте раздувает скандалы. Пятью руками печатает так, что клавиатуры дымятся, а шестой фотошопит фотографии. И хорошо работает, собака, результативно! Если хочет загробить хорошую идею, прикинется ее защитником, но таким крайним, с заскоками, с придурью, что всем противно станет! А потом под другим именем сам на себя громыхает, разоблачает, доносит! Высочайшей пробы провокатор!

Эссиорх сердито щелкнул Alt + F4, отмахиваясь от навязчиво всплывающего окна.

– Ну да ты и сама знаешь, – сказал он.

– Чего знаю? – в последнее время Улита интересовалась только детскими колясками.

– Временами точно пузырь газа поднимается из трясины преисподней. Здравый смысл перемыкает. Человечеством овладевают вирусные идеи и настроения. На неделю, на месяц, на несколько дней. Самое важное в такие минуты сохранить спокойствие и дистанцированность. Вскоре истерика утихнет и покажется всем смешной. Но это после, когда время потеряно и ничего уже не изменишь. А пока шум, гам, брызги слюны и бешенство, Шохус отлавливает в мутной воде сотни и тысячи эйдосов. Но и это не все!

Эссиорх вскочил, толкнув ногой ящик, служивший ему стулом.

– Другое крыло занятий этого паразита – стирание границ между добром и злом! Главное – подобрать всему правильное название, чтобы дать человеку возможность включить механизм самооправдания.

– Название? Какая ерунда! – легкомысленно брякнула Улита.

– Не ерунда! – вспылил хранитель. – Слово может стоить чудовищно много! Смотри: грубость можно назвать выражением естественных эмоций. Извращения – правом человека на разность. Обжорство – углеводной терапией. Вытирать о друга ноги – это забота о чистоте ботинок. Жадность – разумная бережливость. Эгоизм – соблюдение собственных интересов. Подлость – рациональное реагирование на изменение ситуации. Ну и так далее!

– А если это… на живца его схапать? – внезапно предложила Улита, горя желанием сделать Эссиорху приятное.

– Как это? – спросил он.

Бывшая ведьма ужасно удивилась, что ее любимый не знает элементарных вещей.

– Ну как? Он же суккуб! Выложить где-нибудь в Сети от имени девушки: «Мол, душу Лигулу продам за ночь с тобой!» Или пусть не девушка, пусть парень. Суккубу до потолка, кто какого пола. Клюнет, зуб даю!

– Клюнуть-то клюнет, но из норы не выползет. Шохус – не того рода суккуб. Девушками интересуется только в Сети. На твою девицу отзовется кучей адресного спама со ссылками на непристойные ресурсы – и точка. Он по-крупному играет, на мелочовку размениваться смысла нет.

Улита задумалась.

– А где его искать?

– Без понятия. По сетевым адресам бесполезно. Уж анонимность-то он умеет соблюдать. А сам, уверен, сидит где-нибудь на московском чердаке или в подвале за трубами и будет торчать там, пока не получит в голову сдвоенную маголодию!

В дверь забарабанили. Улита затопала открывать, надеясь, что это соседка снизу, с которой можно всласть поругаться. Они обычно спускали пар минут по двадцать, оглашая криками подъезд, а потом расходились набираться сил для новой схватки. Убежденных женоненавистниц следует искать среди женщин. Мужчины как-то быстро сбиваются с пути истинного женоненавистничества. Слабенькие они, непостоянные.

Но это были Корнелий с Варварой, загнанные и взмокшие. Корнелий сразу бросился запирать двери. В руках он держал гнутую флейту. За ними на трех лапах ковылял Добряк. Пес устал больше хозяйки и сразу улегся отдыхать.

– За нами гнался нож! Мы едва оторвались! – крикнул связной света.

– Правда? И как он выглядел? – заинтересовался Эссиорх.

Корнелий с трудом удержался от искушения соврать, что это был огромный тесак с зубцами и кровостоком.

– Тупой такой, с железной ручкой! Ну очень приставучий!

Хранитель посмотрел на руку гостьи. Запекшуюся кровь она уже вытерла, но порез был хорошо заметен.

– А яблоками он, случайно, не интересовался? И всякими прочими апельсинами? – уточнил он.

– Ка-а-к? Ты знал и молчал? Дуэль! Немедленно! На шесть и по хлопку! – Корнелий сгреб его за шиворот. Точнее, попытался. Хранитель бережно подхватил его за пояс и посадил на холодильник. Восседая там, связной света воинственно колотил по дверце пятками и сбивал магнитики с видами городов, через которые пролегал последний байкерский пробег Эссиорха.

– Ничего я не знал, – спокойно объяснил хранитель. – Мне лишь известно, что существует несколько артефактов, которые охотятся за некоторыми людьми. Днем мне позвонил Меф, через несколько часов после него – Чимоданов. Таким образом, случай с Варварой уже третий. И, что любопытно, ни одной серьезной раны.

Связной перестал болтать ногами и хихикнул.

– Сними меня! Я больше не злюсь! Мы в расчете!

– Как-то быстро ты успокоился. Плеваться и виснуть на одежде не будешь? – с подозрением спросил Эссиорх.

– Я-то нет. Главное, чтобы ты не плевался, – сказал Корнелий, чем-то крайне довольный.

– Почему я?

– Говорю тебе: в расчете! Ночью тебя вызывали в Эдем к Троилу, а я забыл тебе передать! – заявил Корнелий.

Эссиорх посмотрел на него страшными глазами и, сдернув со спинки стула кожаную куртку, выскочил из квартиры. У подъезда он остановился на асфальтовой площадке, где красной полустершейся краской было выведено: «Мыся, я тебя люблю!» – а поверх нее черной краской очень жирно: «Мыся, я тебя ненавижу!» Улиту некогда очень заинтересовали эти признания. Особенно то, что невозможно было определить, кто этот Мыся и какого он пола. Любопытная ведьма обошла весь подъезд с коварным вопросом, можно ли поговорить с Мысей, но Мыси либо не оказалось, либо он не пожелал раскрывать свое инкогнито.

Тогда невесть с какого бока Улита решила, что Мыся – это Эссиорх, и ночами выводила его на чистую воду, страстно шепча спящему на ухо: «Мыся! Мыся! Вставай! Это я, твоя Дыся!» и зорко наблюдая за его реакцией.

Однако сейчас у хранителя не было ни времени, ни желания раскрывать эту жуткую тайну. Он бросил взгляд на дерево, проверяя, надежно ли прикован мотоцикл, проверил, нет ли на ближайших лавочках любознательных пенсионеров, и телепортировал до Эдемских врат.

Там его уже ждали.

Эльза Керкинитида Флора Цахес была в своей лучшей шляпке, благоухавшей живыми розами. В правой руке держала кружевной зонтик, также украшенный розами, но только уже не алыми, а маленькими кремовыми. Когда Шмыгалка ставила зонтик на землю, он пускал корни.

– Фрекрасная погода! – сказала она Эссиорху с таким многозначительным нажимом в голосе, что только осел не сообразил бы, что прекрасная тут не погода, а нечто совсем иное.

– Чудесная шляпа! – торопливо сказал хранитель.

Шмыгалка удовлетворенно улыбнулась.

– Кто фы сомнефался! А теперь шевели нофками! – с величайшим торжеством произнесла она и, решительно подхватив его под локоть, поволокла к Дому Светлейших.

– Я сильно опоздал? – крикнул Эссиорх на бегу.

– Неф!!!

– Как нет?

– Почти неф! Я знафа, что Корнелий оболфус и фызвала тебя раньше фремени!.. У кафдого челофека есть коэффициент головотяфства. Один офаздывает на два часа, другой на сорок мифут, трефий – понимает тофько, когда на него наорешь. Делай попрафку на коэффициент и сэкономишь массу фремени… Срежем здесь!

Шмыгалка решительно свернула с посыпанной песком дорожки на тропинку, петлявшую между вишнями мудрости. Эссиорх наступил на сухой сучок, который треснул с оглушительностью пистолетного выстрела. С молодых вишен плеснуло ослепляющим светом. Большая стая жар-птиц, поднявшись, запуталась в ветвях, бестолково заметалась и перелетела в березовую рощу.

– Фишни форуют, дурафье! Фот я фас! – весело крикнула Шмыгалка и замахала зонтом, пугая птиц.

Хранитель задрал голову, козырьком прикрывая глаза. Сверху на них, кружась, падали сияющие перья, потерянные, когда птицы пробивались сквозь ветви. Хранитель смотрел на них и думал о том, о чем всегда вспоминал, когда видел жар-птиц. День и ночь – далеко не единственное разделение. Существует и то, что гораздо светлее дня, и жар-птицы – лишь маленькое окно в эту реальность.

Эссиорх испытал забытое детское ощущение. Ему захотелось взбежать по пологому склону туда, где у реки склон обрывается песчаной шапкой, упасть животом и, глядя с холма на эдемский сад, беззвучно и тихо заплакать, ощущая, как слезы смывают все суетливое, лишнее, наносное, путавшее его все эти годы и месяцы. Смешное, немужественное желание для байкера, но вполне обычное для хранителя Прозрачных Сфер.

Он кашлянул и, скрывая, что растроган, быстро вытер глаза.

– Фто? Аллергия? У меня тут тофе фсегда аллергия! Офобенно, когда фетер со стороны рофи! – сказала Шмыгалка.

Эссиорх опасливо оглянулся на нее, но по лицу преподавательницы маголодий можно было определить только, что она торопится.

Четверо серьезных домовых в красных рубашках тащили за руки и за ноги английского гнома с головой, похожей на крупную редиску. Остальные готовили катапульту, собираясь отправить его в английский сектор. Заметив Шмыгалку, домовые опустили гнома на траву и разом стащили шляпы. Гном лежал на земле и, заложив руки за голову, нагленько посвистывал. Он был лысый, с большим багровым носом.

– Разведчик? – спросил Хранитель, знавший, как ревностно домовые охраняют территорию.

– Какое там! Он у них вроде как местный анархист! Со всеми расплевался! Туда-сюда летает! Третий раз за месяц! Со своими поссорится – они его сюда футболят!

– А мне чюхадь! А мне плювадь! – с акцентом сказал гном.

– Про твою простуду и избыточное слюноотделение расскажешь вон той елочке! Она лечебная! Надо только хвою пожевать! – отвечали ему домовые. Отдохнув, они взяли гнома и поволокли дальше.

– Домофые с гномами – кофмар!!! Кофают окопы, зафели разфедку. Засады у них по куфтам. А русафки? Им лучше в проточной воде, а кикиморам в заболоченной! Так они подговорили боброф подгрыфать дерефья! Перегорофят реку и ффыряют в нее гряфь! И зачем мы фзяли в Эдем псю эфу нежить? Сделай кому добро – оно сто раф тебе ауфнется! – возмущалась Шмыгалка.

– За хороший поступок всегда получаешь в нос. Хорошее дело этим закрепляется, – улыбнулся Эссиорх.

– Во! Прафильно говориф! Ну идем!

Пока они шли, Эльза Флора делилась с хранителем своими взглядами на земную историю. Слушать ее было занимательно. Выходило, что вся древность, средние века и новое время – непрерывная борьба света и мрака. По ее мнению, даже лист на земле не падал, чтобы это для чего-то или для кого-то не было нужно.

– А кредиты, по-твоему, Троил придумал? Кредиты – это отсроченная месть мрака за фосстание рабоф ф Риме и отмену крефостного права в Рофии! – заявила она.

Собеседник попытался найти связь.

– Но почему именно кредиты? И почему крепостное?

– Думай, Фася, думай!

Он стал думать, и его осенило.

– А-а, ну ясно! То же самое, только под другим соусом! Кредиты то же рабство. То было внешнее, а это скрытое.

– Умнифя! И не скажешь, что уже нескофько лет на земле!

– Слушай! Ты знаешь, зачем нас фызва… вызвали? – торопливо поправился Эссиорх, с испугом сообразив, что случайно передразнил Шмыгалку.

Эльза Флора Цахес дрогнула шляпкой, осыпая розовые лепестки.

– Не ифею ни мафейфего фреставления!!! – произнесла она ледяным тоном и согласилась оттаять не раньше, чем они прошли мимо каменных грифонов Дома Светлейших.

Навстречу им плотной толпой шли стражи, спешащие на перекус в Буфетную Рощу Эдемского сада. В основном это были руководящие стражи средней руки где-то от двадцати пяти до сорока тысяч лет. Среди них было немало и златокрылых, с наградами за боевые заслуги. С Эссиорхом многие здоровались, жали ему руку, но посматривали при этом с вежливым сожалением. И талантлив был, и виды подавал, и в Прозрачные Сферы пробился, а потом – раз! – и опростился. Носится теперь по улицам на мотоцикле, собак пугает.

Миновав стражу, расступившуюся прежде, чем Эльза Флора Цахес начала всерьез занудствовать и вспоминать их школьные неуспехи, Шмыгалка и Эссиорх шагнули в руну и поднялись на Третье Небо.

Не доходя до таблички: «Осторожно! Атмосфера третьего неба содержит насыщенную эйфорию!», хранитель начал сильно потеть. Он старался скрыть это, но все равно дважды вытер лоб и пальцем оттянул от шеи воротник.

Эльза немедленно остановилась и, придержав его за рукав, заглянула в лицо.

– Фот они – мотофиклы! – воскликнула с торжеством.

– Ерунда! При чем тут это? – буркнул Эссиорх, освобождая руку, которая нужна была ему, чтобы вытирать пот.

По длинному коридору они дошли до кабинета Троила.

– И фенфины, – шепотом добавила Шмыгалка у дверей.

– Кто-кто?

– Сам знаефь кфе! Не посфоляй своим желаниям садиться тефе на шею, или они сломают тефе позвонофник! Фсе, молфи, папаша! – перебросив через запястье ручку зонта, преподавательница маголодий постучала и открыла дверь.

Границы кабинета показались Эссиорху шире, чем обычно, чему он не слишком удивился. Здесь, на Третьем Небе, пространство условно и не требует даже вмешательства пятого измерения.

Троил, облаченный в свободную белую рубаху без пояса, упражнялся с двумя златокрылыми. Оружием ему служила короткая флейта с примкнутым к ней клинком. Именно клинком, поскольку на штык полукруглое расширяющееся лезвие походило мало. Генеральный страж наседал на златокрылых с такой горячностью, что не давал им малейшей возможности поднести к губам флейты и обезоружить его маголодией.

Они пытались взять Троила «на растяжку» и разрывали дистанцию, чтобы, пока один отвлекает, другой смог бы выдохнуть маголодию. Однако Троил не позволял этого, вынуждая златокрылых непрерывно обороняться. Мешавшие крылья он нетерпеливо забросил на цепочке за спину.

Эльза Флора Цахес сдвинула на затылок шляпку.

– О, битва сильных муфин! А слабой фенфине мофно?

– Двое на двое? – крикнул Троил, ухитрившись в промежутке между атаками помахать Эссиорху.

– Неф! Бефная фенфина может положиться в этой физни только на себя! Я одна, а вас трое! – печально сказала Шмыгалка.

Троил и оба златокрылых перестали сражаться и удивленно обернулись. Генеральный страж кивнул, и они перестроились для атаки. Эльза Флора Цахес томно улыбнулась и открыла зонт, укрывшись за ним. Эссиорху показалось, что и зонт, и Шмыгалка исчезли куда-то, превратившись в сплошную цветочную симфонию. Кабинет Троила наполнился тысячами летающих лепестков. Казалось невозможным, чтобы все они были порождением украшавших зонт кремовых розочек.

Клинок Троила провалился между вертящихся спиц. Пока Генеральный страж высвобождал его, Шмыгалка неуловимо выхватила флейту и поднесла ее к губам. Маголодия была так кратка, что Эссиорх услышал ее не раньше, чем обезоруженный Троил отступил на шаг, растирая левой рукой запястье правой.

Один из златокрылых поспешил на помощь и атаковал Шмыгалку ударно-парализующей маголодией в центр открытого зонта. Это оказалось совсем непросто, потому что зонт мелькал то там, то здесь, ухитряясь заполнять весь кабинет. Попал! Зонт разлетелся, брызнув цветами, ковром покрывшими упавшее тело. Златокрылый опустил флейту. Постоял немного, крайне довольный сам собой, а потом, собираясь приводить преподавательницу в чувство, стал натягивать на лицо огорченное выражение. И тут кто-то коснулся его плеча.

Златокрылый обернулся, а в следующую секунду уже сидел на полу, заторможенно созерцая в руке у Эльзы Флоры Цахес собственную отобранную флейту.

– Так я и думала. Флейта-пикколо! Терфеть их не могу! Ноты вечно приходится переписывать на октаву ниже! – ворчливо сказала Шмыгалка.

– А… а… а…? Кто? – дрожащим пальцем златокрылый показал на валявшийся зонт.

– Твой напафник! Префде чем атаковать кого-то магофодией, проферь, не стоит ли отражаюфий экран! Вы, муфчины, такие кофафные! Фам соферфенно нельзя доферять! Бефная фенфина вынуждена сама забофиться о себе!

Махнув златокрылым, один из которых хромал, пострадав от маголодии приятеля, Троил выслал обоих из кабинета. Уходя, они недовольно бубнили, обвиняя во всем дистанцию, которая, на их взгляд, была совсем неподходящей. Троил забрал у Шмыгалки свою флейту и бережно повесил ее на стену рядом с другим висевшим там оружием.

– С зонтом что-то абсолютно новое! Я не ожидал! – сказал он без малейшей досады. Его глаза сияли как два изумруда.

– Благодафю фас! – Эльза Флора Цахес церемонно поклонилась. Генеральный страж присел на корточки, с любопытством разглядывая вывернутые и оплавленные спицы.

– Сомневаюсь, что его можно починить. С меня такой же новый!

Шмыгалка великодушно махнула рукой.

– Не стоит хлофот! Он мне фольше не нужен!

– Ты уверена?

– Я фсегда фо фсем уферена! – с достоинством выпрямляясь, произнесла она. – В следуюфий раз придумаю что-нибудь нофенькое! Каждый тфюк хорошо срабатывает тофько однафты!

Генеральный страж сел и облокотился о стол. Среди бумаг, которые он при этом сдвинул, Эссиорх увидел свой доклад о сгоревшем острогоновском доме и погибшем домовом.

– Несколько столетий назад три сильных темных мага Рекзак Монеест, Уст Дункен и Тавлеус Талорн собрались вместе и сотворили книгу, вложив в нее силу бессмертия своих эйдосов, – без предисловия начал Троил. – Они назвали ее Книгой Семи Дорог. На страницах пролегают семь дорог света и семь дорог мрака. Маги исходили из того, что человечество идет именно этими путями. Семь путей мрака – это пути силы, удовольствия, страха, клоунады, отрицания, приспособления и равнодушия. Дороги света: милосердия, мудрости, обучения, исправления ошибок, терпения, простоты и любви.

Шмыгалка сдула со лба упавшую на него прядь.

– Ну с пуфем отрицания фсе понятно. Часто человеку фсе равно во что ферить, только бы ни во что не ферить. А пуфь клоунады?

– Путь глумления, – расшифровал Эссиорх. – Проще всего над всем издеваться или притворяться циником, когда ты всего-навсего неуверенный в себе урод.

Генеральный страж неодобрительно цокнул языком. Он не любил категоричных суждений. Этот вид правды ближе всего ко лжи.

– С путем клоунады у Лигула тесно связан один молодой страж. Давненько я его не встречал. Это верный признак, что он скоро появится, – сказал он вполголоса, напоминая об этом самому себе.

– Книга Семи Дорог. Ее сотворили маги? Не стражи? – спросил хранитель.

Троил толкнул коленом стул.

– Я же сказал! Когда работа была закончена, Рекзак Монеест и Тавлеус Талорн приняли яд, а Уст Дункен вскрыл себе грудину, вытащил сердце и бросил в огонь.

– И фто? Тофе умер? – спросила любящая точность Шмыгалка.

Генеральный страж подтвердил, что все так и было.

– Так я и думала! – удовлетворенно произнесла Эльза Флора Цахес. – Но зафем они эфо сделали?

Троил за цепь выудил золотые крылья, висевшие сзади и натиравшие ему шею.

– Не знаю. В любом случае мы не ожидали от их творения ничего хорошего и послали златокрылых уничтожить книгу. Но они вернулись ни с чем. Нас опередили. Книга исчезла. Мы подозревали стражей мрака, однако артефакт, скорее всего, не попал и к ним. Во всяком случае, на том этапе.

– А существовала ли она вообще? – спросил Эссиорх.

Троил удивленно уставился на него.

– Это как? – переспросил он.

– Я имел в виду, что, если книгу никто никогда не видел, может, они убили себя, потому что у них не получилось ее сотворить? – поспешно объяснил хранитель.

– К сожалению, все получилось, – уверил его Генеральный страж. – У Тавлеуса Талорна был слуга. В его обязанности входило готовить магам пищу. В остальное его не посвящали. Однажды он слышал, как в разговоре хозяин назвал эту книгу Книгой Семи Дорог, а в другой раз маги неплотно закрыли двери, и слуга видел, как они сшивали переплет из кусков человеческой кожи.

– Оригинафьно, нефего сказать! – фыркнула Шмыгалка. – Но пофему мы не использовали поисковую маголодию Вейрона? Она прекрафно ифет артефакты!

– Как бы не так. Маголодия Вейрона ищет только артефакты, которые хоть что-то излучают, хоть какую-то минимальную магию! С другими Вейрон не работает! Эта же книга подобна трясине. Только затягивает и ничего – совсем ничего! – не отдает! – раздраженно сказал Троил.

Шмыгалка редко видела Генерального стража таким взволнованным. Ему не сиделось на месте. Разговаривая с ними, он скачущим птичьим шагом подбегал к дивану, садился, подсовывал одну ногу под другую. Снова вскакивал, беспокойно трогал попадавшиеся ему на глаза предметы, открывал и закрывал ящики, доставал и бросал на стол какие-то бумаги.

– Вот, и вот, и вот! Куча докладов, и все о ней! Уже много столетий я охочусь за этой книгой, по крупицам собирая разрозненные сведения! Это не просто волшебная книга! На ее страницах можно стать творцом своей судьбы! Обустроить все так, как хочешь, тешить иллюзии! Создавать замки, миры, царства, вести войны, взрывать звезды и заправлять их газом свою зажигалку! Не хочешь творить миры, хочешь личного счастья? Нет проблем. Можно построить шалаш в лесу и жить там вместе с любимой! Причем любимую тоже можно придумать, и она будет лучше настоящей!

– Привлекательно! Ну, в смысле, для многих, – признал Эссиорх, с опаской покосившись на Шмыгалку.

Та ничего не сказала, но розы на шляпке возмущенно дрогнули.

– Еще бы! – согласился Троил. – Иллюзия по своему качеству мало уступает реальности. Отчасти она даже лучше. Раны, полученные в сражении, затягиваются за одну ночь, а возлюбленная говорит именно те слова, каких от нее ждешь, а не лезет с бредовым требованием уступить ей кресло и срочно идти выгуливать собаку.

– А обрафная сторона медали? – спросила умная Эльза Флора Цахес.

– У этой медали все стороны обратные.

– Такого не бывает.

– К сожалению, только так и бывает. Человек или маг, связавший свою судьбу с Книгой Семи Дорог, живет в вымышленном мире. Его тело вначале слепо повторяет движения удаленной души, а затем, выбившись из сил, постепенно пожирается книгой, превращающей его в свои новые страницы. Кроме того, по книге, изредка выходя из нее, странствуют семь стражей – три света и четыре мрака, затянутые страницами для бесконечной битвы!

Эссиорх вздрогнул и вскинул голову, настойчиво отыскивая глазами веселые изумруды Троила.

– Да, – подтвердил Генеральный страж. – Ты все понял верно! Две истории сходятся в одну. Разумеется, призрак никак не может повредить призраку. Чтобы выйти из битвы и покинуть книгу, стражам необходимо передать кому-то свое оружие. Души новых бойцов, призванных туда, будут сражаться внутри, а их тела убивать друг друга снаружи. Книга получит эйдосы, а ее переплет – кожу и плоть их тел.

– Но как вы узнали, что история с магической книгой…

– Это было несложно! – перебил Троил. – Я понял это, стоило мне взглянуть на список оружия, приложенный к твоему докладу. Именно флейтой Мероха и свирелью Корна были вооружены разведчики, которых мы отправляли в Острогонову пустынь.

– А страж с флейтой Лебера?

– Без вести пропал несколько веков назад. Я навел справки. Последний раз на связь он выходил из Москвы.

– Так вот оно что! – сказал хранитель.

Троил снова подскочил, роняя бумаги.

– Ну а остальное просто логика! Книгу Семи Дорог, скорее всего, хранил у себя Арей, по привычке «забыв» поставить в известность Лигула. Думаю, он прятал ее на контролируемой русским отделом мрака территории под присмотром верного домового Толбони. Тот же Толбоня, вероятно, приглядывал и за артефактным оружием, которое не представляло опасности, пока книга оставалась под контролем. После смерти Арея тайну не удалось сохранить. Пуфс начал ревизию объектов, и все открылось. Толбоню убрали. Теперь Лигул делает все возможное, чтобы извлечь из ситуации максимальную выгоду.

– Но как? – спросила Шмыгалка.

– Элементарно и очевидно! Используя свойства артефакта, которому нужны тела.

– Чьи?

– Пока не знаю. Но едва ли Лигул станет бегать с сачком и отлавливать на улице первых встречных. Его задача – собрать воедино силы Кводнона и как можно сильнее досадить нам. Первые встречные для этого не подойдут, – уверенно сказал Троил.

– Это противоречит правилам! – с горячностью воскликнул Эссиорх.

– К сожалению, нет. Противоречит правилам вмешательство в самоопределение эйдосов на их пути к свету или к тьме. На это и ставка Лигула. Здесь же он формально остается в стороне, поскольку сам ни на кого не нападает и не пытается влиять на свободу выбора.

– А натравить призраков на этих семерых – не нарушение? – возмутился хранитель.

– Это трудно доказать. Мало ли что придет в голову призраку, да еще плененному книгой? А остальное вообще не доказывается. Не Лигул сотворил артефакт. Не он прятал его в Острогоново. Очень соблазнительно свалить все на элементарных магов и на Арея. Представляю, что он ответит на наш протест: «Да что вы говорите? Мрак даже пальцем не шевельнул! Они сами перерезали друг друга! А силы Кводнона? Что, надо было оставить их валяться?»

– Не будет этого! В книге три стража света! Не станут они захватывать чужие тела! – убежденно воскликнул Эссиорх.

– Они и не захватывают. Просто передают свое оружие новым бойцам. Прямого зомбирования нет. Но все равно жалко. Я знал их лично. Спокойные, уравновешенные ребята, – с грустью сказал Троил.

– Но как книга сумела их пленить?

– Все простое – надежно, все надежное – просто. Думаю, она вообще не вторгается в души своих жертв. Это ей не по силам. Вместо этого просто изменяет реальность и создает необходимые декорации. Эффект кошмарного сна, из которого невозможно вырваться.

Генеральный страж вновь сорвался с места, сделал два шага и остановился.

– Представьте: мгновенная вспышка – и ты оказываешься в незнакомом месте. Кто-то бросается на тебя с оружием. Ты защищаешься и прежде чем успеваешь разобраться, что случилось, уже сражаешься. А в битве нет времени размышлять. Спустя считаные минуты твое тело уничтожено. Остался лишь азарт вечно продолжающегося боя… И азарт этот никогда не исчезнет! Человек или страж застывают на страницах книги, теряют способность к изменению. Чем-то это похоже на смерть. То, что было из пластилина или глины, становится из бронзы.

Он опустился на стул, грустно покачивая на цепочке золотые крылья. Эссиорх, давно ждавший, когда на него перестанут смотреть, рукавом вытер со лба пот и сразу пожалел об этом. Кожаные куртки совершенно не впитывают влагу. Капли дрожат на поверхности, и со стороны кажется, что тебя обрызгали куриным супом.

– Мы не сможем вмешаться? – спросил он.

Троил вытянул губы трубочкой. В этом движении было что-то смешное, непосредственное: верхнюю губу о нос чешут обычно маленькие дети.

– И что ты предлагаешь?

– Опередить Лигула. Найти книгу и уничтожить ее!

– Поздно. Это нужно было делать до момента, как книга втянула первую жертву. Сейчас ее нельзя и пальцем тронуть. Даже просто похитить и перенести в Эдем!

– Почему?

– Это нарушит внутренний баланс ее магии.

– Ну и пускай нарушает! Нам же лучше! – ляпнул Эссиорх.

– Лучше? У тебя хватит мужества убить трех златокрылых? – уточнил Троил.

Хранитель прикусил язык. Об этом он как-то не подумал.

– Не надо считать, что все однозначно плохо. Всякая загадка, которую задает нам жизнь, обязательно имеет решение, причем такое, какое нам по силам. Будь это иначе, нам бы ее не задали, – убежденно сказал Троил. – Уверен, Книгу Семи Дорог одолеть можно, но изнутри, вступив на ее страницы и приняв правила игры. Риск огромный, но это единственный путь.

– Я пойду! Чем я рискую? Это тело даже не мое! – Эссиорх сделал шаг вперед. Всего один, потому что путь ему преградила флейта. Эльза Керкинитида Флора Цахес держала ее в вытянутой руке, приставив конец ко лбу Эссиорха.

– Сиди, папаша! Пойду я! – заявила она.

– Нет, я! – заупрямился Эссиорх.

– Никуда ты не пойдефь! Тебе скоро коляфку катать!

Троил неторопливо встал, протянул руку и отобрал у Шмыгалки флейту.

– Успокойтесь! Вы оба не подходите! – миролюбиво сказал Генеральный страж. – Ваши силы слишком велики. В случае, если книга возьмет верх, вы только усилите ее возможности. Это я про тебя, Эссиорх. В варианте же Эльзы Флоры, боюсь, книга вообще станет непобедимой.

Преподавательница пыхтела, ржавея румянцем.

– Я спрафлюсь!

– И что это изменит? Даже если ты разнесешь внутри книги всех стражей мрака и всех златокрылых, следующему придется сражаться уже с тобой! – добавил Троил, опережая ее возражения.

Она выдохнула через нос. В противоположном конце кабинета погасла свеча.

– И, наконец, главная причина, почему вы оба не подходите, – добавил Генеральный страж. – Шансы на победу будет иметь лишь тот, кто связан с одной из «мишеней» узами любви и заботы. Только они помешают ему атаковать того, к кому он привязан. А какие узы больше хранительских?

Троил выдержал паузу, позволяя сказанному впитаться в сознание слушателей. Первой осенило Шмыгалку, а затем и Эссиорх, до конца не веря себе, вопросительно вскинул голову.

– Да, – подтвердил Генеральный страж, угадывая ход их мыслей. – Тепло, очень тепло! Лигулу нужны силы бывшего владыки мрака. Значит, среди «мишеней» наверняка окажется Мефодий.

Дверь кабинета со скрипом приоткрылась. Просунулась хитрая бандитская морда. Повернулась в одну сторону, в другую. К носу прилипло перо из резервного транспортного крыла Финиста Ясного Сокола. Окончив осмотр помещения, обладатель бандитской морды окончательно просунулся в кабинет и, мягко ступая, деловито отправился метить стол Троила. На прозрачных крыльях просматривались все вены и артерии. Не крылья, а анатомическое пособие.

Вбежавшая девушка поймала кота за основание крыльев. Оказавшись на руках, он зашипел и поджал уши. Морда сморщилась как гармошка.

– А ну перестань!.. Фу! Кыш! Простите! Он какой-то чокнутый! Вообще нельзя было брать его на Третье Небо! Он здесь дуреет!.. А ну тихо сиди! Только попробуй меня поцарапать! Получишь молоко без ртути и рыбу без стрихнина!

– Я же просил! – с укором произнес Троил. – Что ты вообще…

– Я не подслушивала! – торопливо перебила хозяйка кота. – Вы велели ждать, пока позовут! Я и ждала, а он полез!.. Переполошил грифонов, изодрал руки златокрылому у руны… Кстати, если наябедничает, он сам первый полез! Назвал котика «милым», а какой же он милый, когда его кирпичом не убьешь?.. Ой! И вы здесь!

«Ой!» было вызвано тем, что девушка увидела Эссиорха и Шмыгалку.

– Дафна! – воскликнул хранитель.

Он бросился к ней, но, не добежав, всем телом повернулся к Генеральному стражу. На его лице застыли укор и немой вопрос. Троил поспешно поднес палец к губам.

– Да, – сказал он, когда Дафна с котом были вытурены в приемную и дверь за ними закрылась. – Я знаю все, что вы скажете. В Эдеме она недавно и не успела исцелиться. Она слишком привязана к земле, и крылья по-прежнему под угрозой. Наконец, она любит Мефодия не так, как должен настоящий хранитель. Но у нас нет другого выхода. Без нее мы потеряем Мефодия, и не только его.

– Изфефательство какое-то! Она не спфафится! – сказала Шмыгалка, но сказала убито, зная, что другого выхода нет.

* * *

Шмыгалка проводила Дафну до Эдемских врат. Всю дорогу она называла ее «моя мифочка», и та, ошеломленная известием, что скоро увидит Мефодия, никак не могла разобраться называют ли ее «мисочкой», «милочкой» или это вообще что-то мифологическое.

– У них там осень, берегись простуд! Не фздумай фыходить без колготок! Летай осторожно: над городом куча профодов! – напутствовала ее Шмыгалка.

Дафна кивала, почти не понимая слов. Новость, что надо отправиться на землю, застигла ее врасплох. Она была как человек, которого разбудили посреди ночи и сказали ему, что он сейчас летит в космос. То, что Дафне и самой хотелось этого прежде, в счет не шло. Она была ошеломлена. Дафна едва успела заглянуть к себе и спешно прихватить кое-какие вещи.

– Не бойся! Если что-то забудешь – я тебе сброфу, – великодушно пообещала Эльза Флора.

Дафну это не воодушевило.

– Это как в прошлый раз, когда вы скинули мне гантели, и они вместо Масловки свалились на крышу Малого театра? Нашла я их, между прочим, уже в подвале!

У Эдемских врат все трое остановились. Возникла неловкая заминка, какая всегда бывает перед расставанием. Эссиорх уже мысленно был с Улитой и своим мотоциклом, а Дафна пыталась доступно объяснить коту, что высовывать морду из горловины рюкзака строго не обязательно.

– Мефодий – очень хорофий юнофя, но передай, что если он не будет тебя берефь, следуюфие гантели я сброшу ему на голофу! – сказала Шмыгалка.

Она пообещала передать, обняла Эльзу Флору, договорилась с Эссиорхом, где они встретятся в городе, и, обсыпанная розовыми лепестками со шляпки Шмыгалки, телепортировала в Москву.

Прямо сейчас Дафна не готова была для встречи с Мефом. Ей требовалось прийти в себя, ощутить, что все происходящее – правда, а не сон. По этой причине она вышла из телепортации километрах в трех над городом. Подчиняясь закону тяготения, тело начало стремительное падение. Быстро набирая скорость, она устремилась к земле. Все засвистело, завыло. Облака, точно клочья мокрой ваты, цепляли лицо. Ветер резал глаза, лез в открытый рот – и вдоха нельзя сделать.

Когда же Дафна ухитрилась вдохнуть, ветер забросил ей в рот край ее упругой косы. Дафна отплюнула ее, на миг ощутив какой-то травяной, полынный вкус своих волос, и попыталась схватиться за бронзовые крылья, но ветер только этого и ждал. Ему давно нужен был отставленный локоть. Он уперся в него, завертел. Тело изменило положение, и теперь Даф падала вертикально, да еще и вращаясь, точно ввинчиваемый шуруп.

Она продолжала искать бронзовые крылья. Ладонь зачерпывала пустоту. После краткого ужаса Даф осознала, что крылья все же не потерялись, а болтаются за спиной, зацепившись за рюкзак. Опять этот ветер!

Все же нашарила крылья, и, хотя земля была уже близко, сразу ощутила спокойствие. Зная, что материализовать их прямо сейчас нельзя – ветер сломает, – Дафна изменила положение тела. Теперь она падала ласточкой, раскинув руки, и добилась того, что ее перестало вращать. Бронзовые крылья она держала теперь в правой руке, сдернув их с шеи вместе со шнурком.

«Пора!» – подумала Даф, пальцем нашаривая привычное углубление.

Крылья распахнулись. На мгновение их выгнуло ветром, но упругие перья справились, и, описав дугу, Даф вновь набрала высоту.

Город сверху казался шершавым, выклеенным из цветной бумаги. Серые, черные, желтые, зеленые листы – все неправильной формы, наклеенные как придется. В основном цвет получался смазанный и трудноопределимый. Не желтое, а скорее желтое. Не красное, а где-то в районе красного. Изредка среди этого хаоса возникала и система. Фигура определенной формы – круг, овал, четырехугольник. В большинстве случаев это оказывались стадионы с их ярко-неубиваемой светло-зеленой травой.

Солнце пряталось за тучами, лежащими, как стопки сизых одеял. Изредка они где-то прорывались, и прямые яркие лучи, совершенно осязаемые, твердые, точно ночные удары прожектора, падали на город. Вспыхивали крыши гаражей, зажигались маленькие, скрытые между жилыми массивами пруды.

Когда Дафна шла пешком, ей всегда казалось, что Москва состоит из сплошных домов. Куда ни ткни пальцем – дом. Они вечно лежали поперек пути, как дохлые динозавры. Заставляли обходить себя, искать проходы, путаться во дворах. Сверху же город представлялся непривычно просторным. Дома были разбросаны косо и неровно, улицы же вообще шли как попало, больше напоминая капиллярный узор на ладони, чем строгую систему. Бросай наугад кирпичи, и едва ли один из двадцати упадет на дом.

Дафна снижалась кругами, впитывая в себя эти крыши, улицы, дома. На несколько мгновений показалось, что в ее жизни не было Эдема, а был только этот бензиновый город с толкотней у метро и пестрыми цветочными развалами.

– Ну все! Полетала – и пора! – сказала она себе.

Раскинутые крылья несли ее навстречу великой любви.

Даф задержалась. Ей казалось, она носилась над городом десять минут от силы, но утратила ощущение времени. Эссиорх ждал ее, сидя на мраморном бортике подземного перехода у станции метро «Савеловская». Когда она подошла и смущенно остановилась рядом (крылья к этому времени уже дематериализовала, и за спиной был лишь скромный рюкзачок с котом и флейтой), он лишь вопросительно вскинул голову.

– Прости! Я спешила, даже бежала! – торопливо оправдывалась Дафна.

Это была женская правда. Она действительно бежала последние метров пятьдесят и даже слегка запыхалась.

– Бывает! – хранитель защелкнул нож и встал, что-то поспешно пряча за спину.

– Что это было? – подозрительно спросила Даф.

– Морковь. Обычная морковь! У вон той тетушки купил, – охотно пояснил он.

Дафна не стала отвлекаться на тетушку.

– Покажи!

– Ты что моркови никогда не видела?

– Покажи! Ты из нее что-то вырезал!

Эссиорх, пожав плечами, показал. Дафна увидела себя. Она никогда не подозревала, что у нее такая хитрая морденция, распахнутые глазищи профессиональной брачной аферистки и куцые крылышки.

– Маленькая месть за ожидание! Была бы тыква, была бы большая. А из моркови получается только маленькая.

– Очень смешно! – сказала Даф, отбирая у него морковь и с хрустом отгрызая у себя голову. – Надеюсь, ты меня хотя бы помыл!

– Разумеется! Вон в той вот луже! – заверил ее Эссиорх, заставив Дафну яростно плеваться и шипеть громче Депресняка.

Мотоцикл был припаркован тут же, неподалеку.

– Поедешь со мной? – спросил он, сматывая цепь.

– Нет.

Эссиорх потрогал переднее колесо, имевшее привычку понемногу спускать, и завел мотоцикл. За несколько часов двигатель остыл и долго заставил уговаривать себя: чихал, кашлял, глох, вонял бензином, как застоявшаяся дачная косилка.

– Ты к нему? – спросил хранитель, не называя имени.

– Да.

Дафна сказала это и сама испугалась своего нетерпения. Увидеть его прямо сейчас, немедленно. Мотоцикл наконец завелся. Эссиорх прибавил газу, дожидаясь, пока работа двигателя станет ровной.

– Не боишься? – он взглянул на небо, где сейчас ничего уже не было, кроме туч. – Все-таки там Эдем смотрит на нас!

Дафна упрямо мотнула головой.

– Я боюсь бояться. Остальное уже абсолютно не страшно!

Глава 14

Шестирукий суккуб

Где просто – там ангелов со сто. А где мудрено – там ни одного.

Любимая поговорка старца Николая (Гурьянова)

– Попался? Вот и сиди там! Это ж надо куда забрался! Мерзкими снами меня пичкал! Эйдос у моего ребеночка выманить хотел! Убью!

– Мне велели! Приказали!

– А! Признался, заморыш! Кто приказал?

– Д… д… Джаф – трехсотэйдосный страж!

– А почему он? Разве твой начальник не Пуфс?

– Не знаю. Не убивайте меня! Я такой слабенький! Что мне этот эйдос? Я бы и другой добыл, но меня заставили!

Улита пнула босой ногой коробку, в которой когда-то стоял телевизор, и та заныла, заскулила.

– Отпустите меня! Умоляю! Пальчики на ножках целовать буду!

– Сейчас поцелуешь! Дай только шпагу найти! – мстительно прошипела ведьма, нетерпеливо расшвыривая вещи.

Коробка скреблась, терзалась. В щели для переноски мелькали то подвесы в форме таблеток, то большой голубой глаз, наполненный слезами фальшивого раскаяния. В комнате, кроме Улиты, были еще Эссиорх, Варвара и Корнелий. Варвара ночевала в ванной на полотенцах, а Корнелий в кухне. Добряк, которому места в квартире не нашлось, ночами выл на балконе. После ранения, которое Варвара получила ножом Элдера, хранитель считал, что возвращаться в переход им пока не следует.

– А зачем он туда вообще полез? – связной света был босиком. Когда поднялась тревога и все стали ловить суккуба, он схватил флейту.

– Коробка магически экранирована, – пояснил Эссиорх. – Он этого не знал и решил пересидеть. Ну и пересидел. Пусть знает, что мы тоже не в кеды сморкаемся!

Улита наконец отыскала шпагу и бросилась к коробке. Хранитель поймал ее под локоть.

– Стой! – шепнул он и громко приказал Корнелию: – Корнелий, давай! Штопорная маголодия будет в самый раз!

Дрожа от нетерпения, тот поднес флейту к губам.

– Может, лучше зажигающую? Или замораживающую? Или пулеметно-зенитную? Жаль, нельзя использовать все сразу!

– Нет, только не это! – застонала коробка. – Не лишайте меня тела! Не хочу в Тартар!

Удерживая Корнелия, Эссиорх положил ладонь на флейту.

– Тогда помоги нам! Мне нужен Шохус, шестирукий суккуб! Врать не пытайся: на коробке руна определения честности.

Та притихла, взвешивая все «за» и «против». Потом торопливо сказала:

– Не знаю никакого Шохуса!

– Жаль, – вздохнул Эссиорх. – А я думал дать тебе шанс. Начинай, Корнелий! Погоди, Улита, не суйся! Лучше вообще отойди! Он вечно мажет с первой маголодии!

– Стойте! – завопила коробка. – Я вспомнил! Только отпустите! Я знаю, где он!

– Где?

– Соляной двор. Кто-то из наших говорил, что однажды видел там многорукого суккуба! Вы же никому не скажете, что это я его сдал?

Эссиорх нахмурился.

– Сочини что-нибудь убедительнее! Соляного двора не существует уже лет триста.

– Да-да-да! Сверху давно все застроено, но остались погреба и подвалы. Дом № 1 по Солянке и дом № 6 по Сретенскому бульвару. Семь дворов-колодцев! Шестнадцать подъездов, нагромождение черных лестниц! Бесконечные коридоры! Самое бестолковое и громоздкое строение в Москве! Я приходил туда на свидания… Или приходила… не помню, с кем тогда встречалось!

Волнуясь, суккубы всегда переходят на средний род. Хранитель задумчиво посмотрел на коробку. Контуры руны честности сияли ярко и ровно.

– Корнелий, бери с той стороны! – велел он.

– Вы обещали меня отпустить! – заголосил Гаулялий.

– Это ты себе обещал, но так и быть. Улита, открой окно!.. Отпускаем на счет «три»!

Задев углом подоконник, коробка вылетела наружу. Пока она не ударилась об асфальт, Гаулялий продолжал вопить. Выскочил из разорвавшейся коробки и сердито, как готовящаяся взлететь индейка, размахивая ручками, куда-то умчался.

– Истериограф какой-то! Ненавижу мужиков, которые ведут себя, как тетки! – заявил связной света.

– Ку-ку, Вася! В равной степени его можно назвать теткой, которая ведет себя, как мужик! – фыркнула Улита.

Эссиорх подошел к шкафу и, с трудом открыв его (мешали грудой наваленные по обе стороны шкафа вещи), выудил укороченную бейсбольную биту. Прокрутил ее в руке и остался доволен.

– Я скоро вернусь, – сказал он.

– Ты куда? К Шохусу? – спросил Корнелий.

– Нет. Только на стадион и обратно.

– Мячик не забудь с собой взять! – сладко улыбаясь, сказала бывшая ведьма.

Немного погодя Корнелий и Варвара вышли на улицу. Хранитель неторопливо отстегивал мотоцикл.

– Может, лучше телепортировать? Опасно время терять. Вдруг Гаулялий предупредит Шохуса? – забеспокоился Корнелий.

– Нет. Они терпеть друг друга не могут. Шохус не простил бы ему, что он запалил хорошее оборудованное место. Накапал бы Лигулу… Нет, суккуб будет помалкивать! – уверенно сказал Эссиорх.

Он уже выезжал со двора, когда сзади на седло мотоцикла запрыгнул кто-то еще и обхватил его руками за пояс. Уверенный, что это Корнелий, хранитель не обратил на это особого внимания, решив турнуть его чуть позже.

– Биту держи! Чего-то я не додумался рюкзак взять! – велел ему Эссиорх, вслепую передавая биту через плечо. Тот взял биту, причем сделал это молча и без пререканий, что для него было довольно нетипично.

Мотоциклу не страшны пробки, и вскоре они были уже на Солянке. Огромный, бестолково построенный доходный дом, смешавший в себе все стили, со множеством окон и случайной лепниной на стенах, его мало заинтересовал. Ему нужен был не дом, а то, что под ним.

Глазами Эссиорх уже искал люки.

– Биту давай! И чеши отсюда! – велел он, вслепую протягивая руку.

– Держи! А чесаться сам будешь! – последовал ответ.

Хранитель резко повернулся – перед ним стояла Варвара.

Подходящий люк Эссиорх обнаружил минуты через две и стал простукивать его битой, соображая, чем можно поддеть, чтобы открыть. Стал подковыривать ножом – сломал кончик лезвия. Использовать магию не решался. Магию Шохус ощутит сразу и исчезнет. Стреляный воробей.

Варвара стояла рядом, сунув руки в карманы. Хранителя это раздражало.

– Помогла бы! – сказал он.

– А толку? О трубы пузо греть? Еще не зима!

– Я ищу лаз.

Варвара метко плюнула на люк. Не плюнула, цикнула.

– Этот, что ли? Это не то! Просто коллектор. Лаз должен быть где-то там.

Эссиорх внимательно посмотрел на нее.

– Откуда знаешь? Ты здесь была?

– Нет. Но один из моих приятелей был. Тут лучше с водостоков начинать. Это ж центр.

– Ну ищи! – сказал он.

Варвара не тронулась с места.

– Я найду. Только условие: иду с тобой! – сказала она.

Хранитель вздохнул. Корнелия он не взял бы ни за какие коврижки, но Варваре, кажется, доверять можно.

– Идет! Только вперед не суйся!

Чутье не обмануло Варвару. Решетка водостока обнаружилась неподалеку от арки, там, где углы громоздких крыш сходились в одну точку. Надеясь, что она не окажется вмурованной, Эссиорх потянул ее за край. Решетка чавкнула и поддалась. Некоторое время они ползли на четвереньках по чему-то склизкому.

– Надо было фонарь взять! Как-то я не подумал! – пожалел Эссиорх.

Рядом вспыхнул луч. Поморгал и сузился. Варвара надела налобник и теперь настраивала его. Еще десяток метров, и вытянутая ладонь хранителя нашарила пустоту. Вниз уходила шахта. Проверяя ногой скобы, он стал спускаться. Варвара лезла за ним. С каждым метром они все глубже погружались в сырость.

– Тридцать два… тридцать три… – Эссиорх зачем-то считал перехваты.

Он чуть замешкался, и Варвара, чей луч скользил по шахте чуть выше, наступила ему на руку. Эссиорх выронил биту и долго слушал, как она падает, задевая ржавые скобы. Спуск продолжался. Шахта, поначалу четырехугольная, заметно круглела и расширялась. Щелкнув зажигалкой, хранитель увидел, что кирпич тут уже не красный, а рыжий, плотный, местами клейменный.

«КЗ б. П-хъ 1855».

Скобы сохранились много хуже. Съеденные ржавчиной, они паралично тряслись, и был уже случай, когда у одной, на которую Эссиорх поставил ногу, обломился край. Он никогда раньше не слышал, чтобы железо трескалось с сухим звуком, как баранка.

«Еще чуть-чуть, и, если дна не будет, лезем обратно. Не стоило все же девчонку брать!» – решил Эссиорх.

Он пошарил по карманам, но ничего подходящего, что можно было бы поджечь и бросить вниз, не обнаружил. Попытался поджечь ярлык от спортивной куртки, но тот не горел, а только плавился. К тому же держать его приходилось в зубах, иначе пришлось бы выпустить скобу. И снова полезли.

– Сто восемьдесят пять… сто восемьдесят шесть…

Нога коснулась чего-то мягкого, чавкающего. Хранитель мгновенно отдернул ее и попросил Варвару осветить. Уф! Обычный старый матрас, нахлебавшийся воды! Неужели спустились?

Дальше Эссиорх осматриваться не стал. Понадеявшись, что достиг наконец дна, он отпустил скобу и спрыгнул на матрас. Какую-то секунду он стоял, ощущая под ногами шаткий деревянный настил, но потом тот провалился под ногами. Эссиорх успел еще услышать чавкающий звук прогнивших, насосавшихся водой досок.

Хранитель заскользил, отчаянно пытаясь удержаться, но только набирал скорость. Тогда он вцепился в матрас, падавший с ним вместе. Рядом кувыркались обломки досок. Шахта, открывшаяся под настилом, была не отвесная, но наклонная и скользкая.

Эссиорху обожгло кожу на щеке, ободрало плечо. Некоторое время матрас и хранитель боролись за первенство, после чего матрас уступил и согласился остаться снизу. Плеснула вода. Что-то колкое, холодное полезло в ворот, в рукава. Эссиорх провалился в воду с головой и забился, спеша выбраться на поверхность. Несколько секунд он был уверен, что тонет, но тут колено врезалось в дно. Он вскочил, страхуясь руками, чтобы защитить голову. Потолок обнаружился сантиметрах в десяти. Низковато, но ходить можно. Ледяная вода доставала до пояса.

Сверху послышался шорох. Эссиорх отскочил, вытягивая руки, чтобы поймать Варвару.

– Осторожно! Тут скат! – крикнул он.

– Я в курса́х! – ответила Варвара, причем голос ее прозвучал совсем рядом. Вспыхнул налобник. Она берегла батарейки.

Варвара стояла близко, в метре от него. И абсолютно сухая.

– Развлекаемся? А там вообще-то лесенка была! – сказала дочь Арея.

Она отвернулась, указывая на лестницу, и луч света отвернулся с ней вместе. Эссиорх убедился, что наклонный спуск, по которому он проехался, предназначался, вероятнее всего, для скатывания и подъема бочек, а рядом шли надежные и почти не раскрошившиеся ступеньки.

– Я не ищу легких путей, – сказал он.

Что-то толкнуло его по ноге. Он наклонился и увидел покачивающуюся на воде биту.

– Отлично! Идем!

Шли долго, но все же шли, а не блукали. Низкие каменные коридоры ветвились правильными четырехугольниками, однако на лабиринт это не слишком походило. Похоже, что и много позже Соляного двора подвалы активно использовались. Наверху частые пожары, деревянный город выгорает дотла, а здесь и летом не жарко, и зимой не холодно. Температуры под землей ровные, и бочки с маслом поставить можно, и окорока хранить. Не считая того бассейна для дождевой воды, куда ухнул Эссиорх, коридоры были более-менее сухими. Вода не хлюпала.

Налобник у Варвары начинал постепенно тускнеть. Батарейки встряхивали уже дважды, но это была их агония.

– Еще минут десять, и ку-ку! Без света обратную дорогу фиг найдем! – спокойно сказала она. В голосе не было особенной паники, просто констатировала факт.

Эссиорх кивнул. Он уже злился на себя, что выскочил из дома неподготовленным. «Кто пойдет в залаз сгоряча – того вынесут холодным», – говорят диггеры.

Метров через двести тусклый луч уперся в начало лестницы. Ступеней семь, не больше. Смысл ее, как видно, был лишь в том, чтобы уберечь верхнее помещение от грунтовых вод.

Варвара хотела что-то спросить, но ладонь Эссиорха зажала ей рот. Сдернув с головы у нее фонарик, хранитель осветил что-то маленькое и блестящее. Это была раздавленная флешка.

– Ни звука! – прошептал он.

Поднявшись на несколько ступенек, они остановились перед полукруглой, низкой дверью подземного склада. Обнаружив узкую щель, сквозь которую пробивался свет, Эссиорх припал к ней глазом. Варвара увидела, как напряглась его спина.

– Он здесь! Шохус!

Дверь оказалась не заперта, но он все равно сгоряча выбил ее. Применять магию хранитель больше не боялся. Он ворвался в помещение, загроможденное огромным количеством компьютерной техники. По мере выхода из строя старые устройства бросались прямо здесь, под ноги. Пол был завален сломанными клавиатурами, жесткими дисками, разбитыми мышами, памятью и видеокартами. Все это мешалось с кусками картона и той наполненной пузырьками воздуха пленкой, которой прокладывается в коробках новая техника. Наверх, сквозь толщу камня, уходили кабель Интернета и толстые синие электрические провода.

Между обращенными друг к другу мониторами ворочалось жирное, похожее на паука пучеглазое существо, печатавшее с невероятной скоростью. Голова на тонкой шее вращалась вокруг своей оси, как прожектор маяка. Мелькали отфотожабленные картинки, окна анонимных прокси, открытые блоги, сплетничал всезнающий и недовольный жизнью ЖЖ, бормотал, выплевывая горячечные реплики, твиттер.

Шохус вылавливал из мутного потока новость, тотчас кому-то ее подбрасывал, ужасался, сам себя опровергал, визжал, гнал волну. Не проходило и часа, как новость была уже во всех сетевых изданиях. Сенсации создавались на пустом месте, разоблачения высасывались из пальца, и все это щедро опутывалось паутиной лжи. Ложь громоздилась так причудливо, так сплеталась, так опиралась друг на друга, так ловко ссылалась на авторитетные источники, что невозможно было разоблачить ее, как невозможно найти край у паутины. Пока отмирала старая ложь, вокруг нее уже воздвигалось целое здание новой.

– Вот мы и встретились, Шохус! Напиши об этом где-нибудь в блоге!

Увидев Эссиорха, жирное паучье существо метнулось навстречу, надеясь сбить с ног и выскочить в коридор, где оно затерялось бы в темных проходах. Выпускать его было никак нельзя.

– Отвернись! – крикнул Эссиорх Варваре, размахиваясь битой.

Дочь Арея не стала отворачиваться. Лишь зажмурилась, и то не очень плотно. Хранитель ожидал удара – все-таки паук был на вид тяжелый, но бита врезалась точно в медузу. Брызнула слизь. Зная, что суккубы способны восстанавливаться даже из пятнышка, Эссиорх подстраховался и начертил на полу пару рун огня.

Слизь вспыхнула, потемнела, свернулась. Белое магическое пламя поползло по полу и стенам, постепенно подбираясь к серверу. Там, где оно проходило, части компьютеров темнели и рассыпались.

Со сжатыми кулаками, разочарованный краткостью битвы, Эссиорх стоял посреди обрушивающегося иллюзорного мира. Провода искрили. Умирающие клавиатуры плакали пластмассой. С мониторов одно за другим пропадали изображения.

– Эй, ты чего делаешь? Тут барахла на три машины! Лучше б мне отдал! Я б загнала кому-нить!

Перескочив через низкое, вдоль пола ползущее пламя, Варвара схватила со стола принтер и выдернула шнур, прежде чем до него доползло белое разрушающее сияние.

– Это называется мародерство, – вздохнул Эссиорх, но принтер отбирать не стал. Каждый воин имеет право на трофеи.

Пора было уходить. Варваре надоело терзать батарейки налобника, и она засунула их в трещину в стене, сопроводив это напутствием: «Пускай археологи кода-нить порадуются!» Теперь первым шел Эссиорх. Огонек плясал у него на ладони – маленький, теплый, необжигающий. Он и вел их.

Москва встретила серым небом и мелким дождем. Пока они ходили в залаз, кто-то успел приклеить к фаре мотоцикла листовку. Пока хранитель отдирал ее ногтями, попутно комментируя уникальные свойства рекламируемого товара, который он теперь точно не купит, хотя честно собирался, дочь Арея пристраивала принтер на сиденье мотоцикла, соображая, как можно его привязать и уместиться самой.

– С коляской нужно покупать мотоциклы потому што… – ворчала она.

Эссиорх поежился. Коляски ему представлялись теперь совсем другие. Что-то такое беленькое, с цветочками и дутыми шинами. Заклинившее воображение работало в единственном направлении.

Варваре не хватило длины резинки. Решив пропустить ее изнутри, она откинула крышку принтера, потянула картридж и внезапно наткнулась на застрявшую страницу.

– Ого! – воскликнула она. – Только не надо говорить, что это про меня!

– Что?

– Да вот!

Эссиорх расправил смятый лист.

– Надо же! Кажется, Шохус что-то вынюхал и распечатал для себя. Маловероятно, что он собирался выложить это в Интернете, – пробормотал он.

На белом листе цепочкой были напечатаны семь имен, все почему-то с маленькой буквы:

шилов – прасковья – мефодий – варвара – чимоданов – мошкин – дафна

– ДАФНА! Но откуда? Значит, Лигул уже знает!

Хранитель прикинул, когда Дафна вернулась из Эдема. Буквально только что. А сколько времени смявшаяся страница провела внутри принтера? Не меньше нескольких дней!

– Не просто знает! Он знал раньше Троила! – озвучил маг сам себе.

Его рука, вслепую пытавшаяся завести мотоцикл, впервые в жизни промахнулась мимо ключа, царапнув ногтями поверхность недавно покрашенного бензобака.

Глава 15

Щенок с царапиной на животе

Любовь. Или это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь.

Чехов. Из записных книжек

Новая квартира валькирии медного копья Холы находилась на «Юго-Западной». Обычно она не собирала народ у себя, но тут позвала абсолютно всех, включая Ирку с Багровым, о существовании которых в обычное время едва ли вспоминала. В конце концов, ремонтом этой квартиры она занималась последние полтора года, вливая в нее все возможные и невозможные средства.

Бэтла по телефону насплетничала, что, готовясь к приему, Хола успела так взвинтиться, что ее оруженосец тикает глазом, а мама, у которой она забрала всю посуду, грустно перебирает роддомовские фотографии и бормочет: «А какая ласковая, какая тихая была девочка!»

Ирка вышла из метро, и ее сразу стало футболить ветрами, которые в этой части столицы разгуливали точно по шахматным клеткам, набирая скорость на прямых проспектах между бесконечной протяженности строениями. Обычно жители юго-запада столицы все прощают своим ветрам, однако сегодняшний очень уж разбуянился. Он выдергивал из рук зонты и пакеты, опрокидывал выносные столики кафешек, закручивал на проводах дорожные знаки, сдергивал тенты, срывал вывески. Даже рот открывать было опасно, потому что его моментально набивало пылью, которая с огромной скоростью неслась вдоль проспекта в сторону центра.

Навстречу ей в шебутной компании картонных стаканчиков, с которыми ветер познакомился в ближайшей урне и, не желая расставаться, захватил их с собой, прокатилось пластиковое ведро. Его короткими прыжками догонял огромный мужчина, похожий на Пьера Безухова. Ирка с опаской ждала, что Безухова сейчас сдует и он покатится по тротуару, сбивая всех с ног, но не тут-то было. Пьер догнал ведро, развернулся и мощно, как ледокол, зашагал навстречу ветру.

Ребята пристроились сзади, используя его широкую спину как укрытие.

– Раздеваются леса, мокнут птичьи голоса, – сказал Матвей, хотя не было ни лесов, ни голосов, да и дождь только угадывался. Ну и что? Истинная поэзия никогда не заморачивается мелочами.

– Это как-то неблагородно! Использовать человека и ничего не давать взамен, – сказала Ирка, кивая на спину быстро идущего Пьера. – Надо сделать для него что-то хорошее.

– Например? – спросил Матвей.

– Не знаю. Придумай что-нибудь! Ты же креативный!

Багров польщенно хмыкнул.

– Ладушки! Если он уронит бумажник, мы его не прикарманим, – пообещал он.

Ирка хотела сказать, что он его никогда не уронит, но в этот миг на асфальт шлепнулся пухлый бумажник из серой кожи. Матвей поднял пропажу и вернул владельцу. Пьер Безухов остановился, недоверчиво схватился за внутренний карман, а потом вдруг всплеснул руками и настойчиво стал совать Багрову деньги. Тот протестовал, пятился, но великодушный Пьер не успокоился, пока, догнав его, насильно не затолкал в карман рубашки несколько крупных купюр.

Смущенный Матвей вернулся к Ирке.

– Оказывается, честным человеком быть выгодно! Знаешь, сколько я заработал?

Ирка подозрительно уставилась на него.

– А почему у него бумажник вывалился? Только не говори, что обошлось без твоих штучек!

– Так я ж не знал, что там полкило денег окажется и он мне их совать будет! А такой с виду скромняга, с мусорным ведром, – оправдывался Багров.

Ирка рассердилась и отвернулась, тем более что говорить все равно было трудно из-за летевшей пыли. К тому же Безухов куда-то свернул. Его надежная спина больше не защищала их от ветра. Пьер спешил домой. Там его ждали жена Наташа Ростова, дочь-хорошистка Саша двенадцати лет, диетический бульон, вечернее сидение в блоге и хитроумно припрятанная за шторой бутылка коньяка.

Ирка больше не вспоминала о Пьере. На ее воображении точно большая каменная жаба лежала. Она шла против ветра, сильно наклонившись вперед, чтобы не быть сбитой с ног, и думала о том, что скажет Фулоне о копье Таамаг. Лучше всего, конечно, было бы вообще не ходить на встречу валькирий, но это казалось ей слишком трусливым, и она назло себе решила пойти.

Прошло уже несколько дней, как бывшее копье Таамаг было спрятано в трещине под фундаментом их дома в Сокольниках. Куртку с орудия она так и не сняла, брезентом, по авторитетному совету Мамзелькиной, не обзавелась, лишь натянула сверху плотный мусорный пакет, обкрутив его скотчем.

Пока она вертела скотч, наконечник вел себя как живой. С каждым часом гнулся все сильнее, хотя изгиба косы пока не достиг. Насколько Ирка могла судить сквозь куртку и мусорный пакет, теперь копье больше походило на алебарду, снабженную крюком, которым сдергивают с седла и подрезают сухожилия у коней.

Шлем и копье лежали в доме. Их страшная магия не коснулась. Багров так и не понял, почему они не отдали ничего Брунгильде.

– Дело, конечно, твое! Я во все эти игры света и тьмы не лезу, но все равно некозырно как-то чужое крысить, – заявил он.

Бывшая валькирия не выдержала и наорала на него. Она кричала, что Брунгильда недостойна и что кому попало копье она отдавать не будет. Чем больше кричала, тем больше сама себе верила. Брунгильду она вообще сейчас ненавидела, хотя и была перед ней кругом виновата. Озадаченный Матвей отошел от Ирки и больше к этой теме не возвращался. Со временем рана ссоры затянулась, но трещина осталась. Ирка ощущала ее. Вроде срубленной новогодней елки: стоит в песке и кажется, что живая, а корней-то нет.

Дом Холы они нашли быстро. Гораздо быстрее, чем Ирке того хотелось. Он был узкий, как карандаш, с единственным подъездом. У монитора, на который дробно сводились изображения с двух десятков камер, сидел охранник в униформе. К счастью, он был нормальный мужик и ему давно надоело проявлять скучную бдительность. Он лишь поинтересовался, к кому они идут, и, получив ответ, озадаченно пошевелил бровями.

Ребята вошли в лифт. Багров нажал кнопку этажа и «ход».

– Ты хоть поняла, что ему сказала? – улыбаясь, поинтересовался он.

– И чего я сказала?

– «Мы идем к Холе».

– Ну? – не поняла Ирка. – А кто она, Бэтла, что ли?

– Она: Рябинкина Анна Сергеевна, квартира № 103, – терпеливо объяснил Матвей.

Рябинкина Анна Сергеевна действительно обнаружилась в сто третьей квартире. Оповещенная оруженосцем, Хола вышла им навстречу и поцеловала воздух у Иркиной щеки, холодно улыбнулась Багрову и сразу переключилась на Радулгу, появившуюся из соседнего лифта.

Они робко прошли в коридор, ощущая себя в музее имени Анны Рябинкиной. Квартира была небольшой, но отделанной как конфетка. В коридоре висели африканские маски и с десяток экзотических дротиков, к которым Ирка не решилась прикоснуться. Каждой вазе, каждому ковру и каждому электрическому фонтанчику было отведено свое место. Казалось, сдвинь на миллиметр какую-нибудь безделушку – и тебя прибьют копьем к стене.

Ирка все ждала, пока и им с Багровым выделят место, что в результате и произошло. Их усадили на диван и дали фотоальбом, где с каждого снимка смотрела Хола, запечатленная на фоне какой-либо достопримечательности. Она смотрит на египетскую пирамиду, снисходительно хлопает по железной ноге Эйфелеву башню, сверяет Биг-Бэн с часами в своем телефоне и приходит в выходу, что Биг-Бэн мог бы ходить и поточнее. Разумеется, подписи к фотографиям отсутствовали. Их импровизировал Матвей. После фотографии, которую он прокомментировал как: «Хола учит Билла Гейтса переустанавливать «Винду»», Ирка захлопнула альбом. Откуда-то появилась Бэтла и плюхнулась рядом, устроив знатное диванотрясение.

– А тут ничего так! Жмотский рай, – шепотом сказала она, размахивая куском колбасы.

Ирка с тревогой покосилась на дверь, в которой как раз появилась хозяйка и мрачно спросила:

– Кто взял колбасу? Заметь, я пока не говорю «украл»!

– Не я! – Бэтла торопливо сунула ее в рот.

– Это колбаса для салата!!!

– Протестую! Это колбаса для людей! А я – людь! – возразила она.

Хола покачала головой и отправилась притворяться, что рада видеть Ламину.

Бэтла повернулась к Ирке и долгое время с усилием жевала колбасу. Потом поинтересовалась:

– Ну как ты? Вручила каменное копье?

– Н-нет, – пробормотала та, накручивая на палец край скатерти.

– Чего так плохо? Новую валькирию хоть видела?

– Да.

– И как она тебе?

– М-мощная, – с усилием ответила Ирка. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Бэтла сейчас подавилась колбасой. Она чувствовала, что, кроме соседки по дивану, ее слушают еще валькирий пять, включая Фулону, только что появившуюся в комнате.

– Ну это понятно, что мощная. Другой и быть не могла, – продолжала болтать Бэтла. – А как человек она как? Ничего?

– Нормальный, – сказала Ирка, боясь поднять глаза.

– Так почему копье не отдала?

– Она не готова. Пока что. Отдам на днях, – ей казалось, что только осел сейчас не распознает ложь. Она сидела красная, потная, ощущая, как воздух в комнате нагревается от соприкосновения с кожей.

– А на днях что? Будет готова? – ехидно спросила Ламина, отвлекаясь от оруженосца Холы, на колени к которому она по рассеянности села, чтобы уменьшить его хозяйке радость от новоселья.

Ирка не ответила. Она сидела, закрыв глаза, и ждала, пока на нее начнут кричать. Но все было спокойно: никто не кидался и новых вопросов не задавал. Осторожно открыв глаза, она обнаружила, что о ней все забыли. Валькирии отвлеклись на Ильгу, которая только что обнаружила в углу японский синтезатор, и мгновенно в душе у нее зачесалась музыкальная школа.

Радостно вскрикнув, та метнулась к синтезатору, согнала кого-то со стула, и началась пытка. Валькирия серебряного копья играла неплохо, но относилась к числу тех горе-музыкантов, которые, сделав в сложной пьесе одну ошибку, моментально выходят из себя, начинают все заново, снова ошибаются, психуют, вскакивают, начинают играть с первой ноты и бросают своих зрителей с ощущением, что они вообще ничего не умеют.

– Иль, а Иль? Может, отдохнешь? Хватит? – умоляюще спросила Хола.

– Нет, не хватит! Я таки сыграю хорошо! Всем сидеть, я сказала!

Когда ее наконец согнали, до синтезатора дорвалась Гелата. Играла она втрое хуже, причем вещи не сложнее «Кузнечика», однако весело, с задором, с покачиванием головы, со сдуванием с глаз челочки, с кокетливым поглядыванием на своего оруженосца. На ошибки не обращала внимания, и поэтому, когда она встала через пять минут, все были убеждены, что играет Гелата блестяще и способна приглашать к себе на мастер-класс самого Шопена.

К Ирке подошла Радулга, отозвала ее к окну и очень внезапно, потому что раньше никогда этого не делала, начала ругать Багрова, приписывая ему все Иркины несчастья. Ирка попросила ее замолчать. Валькирия сердито толкнула раму, захлопывая окно. Там, снаружи, начинал уже хлестать дождь. Стекло плакало длинными струями, искажая быстро темнеющее небо.

– И ты такая же упертая! – хмыкнула Радулга. – Да только смотри: аукнется! Из-за него ты из валькирий вылетела, смотри, как бы хуже чего не было. Гниль – она на месте не стоит. Оглянись лет на пятьдесят. Те валькирии имели дело с простыми работягами, которые хоть и дверью хлопнут, и рюмку опрокинут перед обедом, да хотя бы верные. Надо будет – грудью тебя закроют. А тут глаза расползлись на дворянчика! И не курит, и ручки целует, а то, что он скользкий, как-то чихать!

– Неправда, – сказала Ирка тихо, но решительно. – Не лезьте в нашу личную жизнь!

– Ух ты, какие мы строгие! Личная жизнь, солнце мое, это жизнь личности! А для твоего дурандота личная жизнь – это только то, что связано со слюнообменом. Другой он и вообразить не в состоянии.

Радулга говорила не с обычной злобой, а с глухой тоской в голосе. Ирка вспомнила ее погибшего оруженосца и сегодняшнего Алика, который шутил только про загробную жизнь Джобса, и не испытала обычного отторжения, которое всегда вызывала у нее раздражительная валькирия.

– Неправда, – повторила Ирка еще упрямее.

Параллельно она вспомнила, что как-то видела Алика из заднего окна автобуса недалеко от «Преображенской площади». Он на скутере объехал стоящий автобус и умчался. А минуты через две увидела его снова. Видимо, того легонько толкнули в пробке, или подрезали, или не пропустили, или показали через стекло какой-то жест. Что именно, Ирка не знала – застала уже финал истории. Алик все так же сидел на своем скутере, как птица поворачивал голову и смотрел то на номер машины, то в свой айфон – маленький, курносенький, ужасно занудный на вид. Потом столь же упорно фотографировал машину, водитель которой уже не орал, а только смотрел загнанно и пугливо, разобравшись, видно, с кем связался.

Ирке подумалось, что можно быть хорошим принципиальным человеком, всю жизнь совершать правильные поступки и защищать свои права, но при этом окружающим будет с тобой тягостно. Но ведь стал же Алик почему-то оруженосцем, даже зная, какая судьба постигла его предшественника? «Значит, не только для валькирии, но и для каждого оруженосца есть свой путь», – решила она.

Радулга внимательно смотрела на нее, чего-то ожидая. Ирка не понимала чего.

– Все хотят быть любимыми, но никто не хочет любить. Кто-то должен рискнуть и вложиться первым, а дальше как будет, так и будет, – сказала Ирка.

Она смотрела теперь только на дождь. Ее удивляло, что здесь, на двадцать дремучем этаже, сам дождь был не виден, словно и не шел, лишь по стеклу текла река.

– Чего? Ты о чем? – не поняла Радулга.

– Любовь как почвенные воды. Иногда они поднимаются, даже в пустыне, а иногда уходят. И никто не знает, отчего и почему.

Радулга повернула ее к себе и положила ладонь на лоб.

– У тебя жар, – озабоченно сказала она.

– Не, просто мозги кипят… Я включила самоподогрев!

Ирка достала щенка и, спрятавшись между столом и батареей, где ее прикрывала свисавшая скатерть, стала кормить его из шприца. Теперь она повсюду таскала малыша с собой в контейнере для животных, иначе каждые три часа приходилось возвращаться домой.

Ирка уже заканчивала кормление, когда ее убежище обнаружила Хаара.

– Это кто у нас такой? Собака? – спросила она, присаживаясь на корточки.

– Это Мик! – сказала Ирка, решительно вычеркивая его из числа собак.

Хаара осторожно тронула щенка пальцем, после чего внимательно оглядела палец, проверяя, не причинен ли ему какой-либо ущерб.

– Ну-ну… А ватные палочки зачем? – поинтересовалась она, заглядывая в контейнер.

– Живот тереть! – с вызовом сказала Ирка. – Щенки, извиняюсь, ходят в туалет только после материнского массажа!

Она ожидала, что брезгливая Хаара поморщится, но валькирия разящего копья улыбнулась, причем вполне дружелюбно. Оттаяв, Ирка рассказала ей о пакете со щенками.

Та выслушала очень внимательно. Потом попросила подержать малыша и, внимательно оглядев его, заинтересовалась белым пятном и царапиной у него на животе, превратившейся в маленький шрам. Ирка услышала, как она пробормотала: «Только не надо говорить, что…»

Внезапно Хаара замолчала и вскинула голову.

– А других щенков ты всех смотрела? На них эти следы были?

Ирка оглянулась на Багрова.

– Просто утопленные щенки, – хмуро сказал тот.

Хаара кивнула и передала Мика Ирке.

– Так я и думала!

– Что?

Хаара уклонилась от прямого ответа.

– Береги его! Хотя об этом можно не беспокоиться! Урони его с балкона, и пусть по нему проедет бетономешалка… Потом все равно можешь кормить его молоком!

Ирка испуганно отступила на шаг, прижимая щенка.

– Ты в своем уме? С какого еще балкона?

– С любого. Эта царапина – след косы Аиды Мамзелькиной, – спокойно изрекла валькирия.

– Какая коса? Мать могла царапнуть. Или гвоздь какой-нибудь.

– Нет. Это след. И именно косы.

– Почему ты так решила?

– Логика. Все щенки должны были утонуть. Один по неизвестной причине выжил. А это непорядок, если разнарядка на всех. Мамзелькина попыталась добить его косой, но та не взяла. Оставила лишь царапину и белое пятно.

– Невозможно! – крикнула Ирка.

Хаара пожала плечами.

– «Не может быть, потому что не может быть никогда». Какая тупость! Ненавижу такие формулировки!

– Коса Мамзелькиной может все!!!

– Это тебе Аидушка внушила? – усмехнулась Хаара. – Оно и правильно: сильнее запугаешь – больше уважать будут. Никогда не переоценивай артефакты зла. Они действительно могут многое, но далеко не все.

Ирка повернула к себе щенка, дуя ему в ноздри.

– Но почему? – спросила она.

– Учи магчасть! В каждый момент времени существует по два бессмертных существа каждого вида, вечно ищущих друг друга, но редко когда находящих. Две бессмертные кошки, две бессмертные собаки, два бессмертных тигра, две акулы и так далее. Они, разумеется, растут, как и другие, и даже достигают старости, но не умирают, а однажды утром вновь становятся котятами, тигрятами, акулятами. Такой вот бесконечный круг.

– Но откуда они взялись?

Хаара пожала плечами.

– Спроси что-нибудь полегче. Думаю, это неразменный остаток. Некая начальная сущность. Ведь ниже двух особей падать уже некуда. Вот тебе достался один такой…

Ирка перевернула бессмертного щенка пузом кверху. Мик недовольно задрыгал лапками и заскулил.

– А вымершие виды? Ну там птица-дронт и другие? – спросила она.

– Кто тебе сказал, что они вымерли? Учительница биологии? А она что, проверяла лично? Думаю, на каком-нибудь далеком острове до сих пор бродят две бессмертные птицы-дронт, нашедшие, а возможно еще не нашедшие друг друга.

Хаару позвали из кухни. Холе хотелось похвастаться новой посудомойкой. Валькирия разящего копья крикнула: «Сейчас!» – и пошла.

– Да, кстати, – сказала она, оборачиваясь и бросая неодобрительный взгляд на дерзкие Иркины голени. – Ты в курсе, что иметь такие ноги просто неприлично?

– А какие прилично? Толстенькие колбаски со сбитыми коленками?

– Я не о том, – морщась, сказала Хаара. – Ну там, юбки длинные носи и все такое. А то постепенно начнешь получать удовольствие от мужского внимания, а однажды, когда они действительно станут колбасками, ощутишь, что жизнь не удалась.

– Тогда увлекусь дачей! Построю теплицу и буду выращивать помидоры. Но вообще-то Трехкопейные девы долго не живут, – брякнула Ирка, но обрадоваться удачному ответу не успела. Память услужливо нарисовала трещину под будкой, в которой лежало обмотанное черным пакетом копье.

«Если я еще Трехкопейная дева, а не новый менагер некроотдела», – подумала она.

Хаара как-то по-особенному, с внимательным прищуром, разглядывала ее. Затем сказала:

– На твоем месте я узнала бы о ней больше!

Ирка вздрогнула, испугавшись, что ее мысли прочли.

– О ком?

– О хозяйке этого вот, – Хаара пальцем показала на ее ноги. – Изредка случаются интересные подсказки.

– Вы что-то знаете? – жадно спросила Ирка.

Валькирия медленно покачала головой.

– Назови это профессиональной интуицией! Ничего случайного нет, а раз так, со временем учишься ориентироваться в неслучайном.

Озвучив эту мудрую вещь, валькирия разящего копья упростилась, почесала нос и отправилась смотреть посудомойку.

Глава 16

Покоренная Троя папы Игоря

Зверь мартихор водится в Индии: он шерстью красен, телом как лев, но лицо у него человеческое, только зубы растут в три ряда и острые, как у собаки. Хвост у него длинный, а на хвосте растут острые жала, как у скорпиона, каждое длиной в четыре ладони, а толщиной в тростниковый стебель. Он их мечет хвостом, как стрелы, и они лишь одним уколом убивают всех людей и зверей, кроме слона. Бегает мартихор быстрей оленя, а ревет, как труба. Этого зверя видел Ктесий, греческий врач персидского царя Артаксеркса, на которого ходили десять тысяч греков.

Из книги Михаила Гаспарова «Занимательная Греция»

Меф бродил по комнате в общежитии озеленителей и охотился за уцелевшими вещами Дафны. Он упрятывал их, засовывал куда придется, выбрасывал, а они снова вылезали. И так день за днем. Казалось бы, от всего избавился, а тут вдруг из стаканчика в ванной выпрыгнет ее зубная щетка или в барабане стиралки обнаружится застрявший носок.

Вот и сегодня ему вздумалось полить цветы, удивительным образом живые еще, потому что он изредка сливал в них недопитый чай, и за горшками обнаружилась вдруг расческа – да не какая-нибудь маленькая, а здоровенная, похожая на ежа.

Некоторое время Мефодий сердито смотрел на нее, а потом схватил и стал заталкивать под диван. Та не пролезала из-за толстой ручки, но Меф все равно ухитрился это сделать, хотя и услышал в последний момент треск пластмассы. Он удовлетворенно улыбнулся, зная, что нашел могилу для расчески, но в этот момент диван стремительно взмыл под потолок. Изумленный Буслаев повис на нем, и тот медленно опустился под тяжестью парня. Однако стоило Мефу отступить, как диван вновь взлетел, кренясь правым боком.

Сообразив, что в расческе таилась воздушная магия, высвободившаяся, когда треснула ручка, Меф уселся на диван и стал размышлять, что делать дальше. Однако додумать не дали – дверь вдруг слетела с петель и, опрокинув письменный стол, врезалась в стену. В комнату ввалились Прасковья, Шилов и Зигя, который буксировал на веревочке игрушечный грузовик. На бледных скулах Прасковьи подковами лежал румянец. На ней были растянутая майка с цветочными узорами – явный секонд из Турции – и джинсы, украшенные стразами, стоимостью с небольшую квартиру в Подмосковье.

Шилов подталкивал перед собой озеленителя – одного из тех, кто занимался выбиванием долгов. Тот был вдвое шире Шилова в плечах, похож на гориллу и злобен, однако шел на цыпочках, с вытаращенными глазами и напряженным лицом, подчиняясь мудреному залому кисти. Что-то подсказывало Мефу, что озеленитель пойман на лестнице секунд десять назад.

– Стучать надо! – сказал Буслаев.

– Папуля! Я стучаль! – жалобно сказал младенец Зигя, ища глазами, куда упала дверь.

Меф выпустил рукоять спаты. Он уже разобрался, что это был обычный дружеский визит. Насколько можно ожидать дружественности от тартарианцев.

– Что твоему свету от нас надо? А? – визгливо спросил озеленитель. Меф понял, зачем его прихватили с собой. Как рупор для Прасковьи, поскольку лишний раз использовать Зигю она жалела.

– И что моему свету от вас надо? – устало спросил он.

Не так давно Мефодий обнаружил, что отвечать вопросом на вопрос – самая выгодная тактика. Собеседник проговаривается, а ты нет. Шилов задиристо оглянулся на рукоять меча.

– А ну встать! – заорал он на Мефа, двумя ногами заскакивая на диван.

– Ты уверен, что этого хочешь? – уточнил Буслаев, с вежливым вниманием разглядывая его ноги.

– Встать!!!

– Ну сам попросил, – ответил он и встал с покорным вздохом.

Рассчитал верно. Шилов был легче его. Секунду спустя он уже барахтался, прижатый диваном к потолку, и пытался выхватить меч.

Оставленный без присмотра озеленитель начал приходить в себя. Прасковья, заметив это, щелкнула пальцами. Тот застыл, как суслик, со сложенными на животе ручками.

– Твой свет пытался нас убить! Исподтишка! – повторил он.

Меф с сомнением цокнул языком.

– Когда?

– Четверть часа назад. Нас обстреляли маголодиями!

– Как-то плохо обстреляли.

– Плохо?!

– Ну да. Вы оба живы, – Меф знал возможности маголодий света. Были среди них и такие, которые перебросили бы автобус через девятиэтажный дом.

Шилов наконец закончил потрошить мечом диван и обрушился вниз, злобный, как сорок тысяч ос. Меф дальновидно укрылся за Зигю, зная, что его Шилов трогать не будет.

– Ты сам попросил встать! – на всякий случай напомнил он.

– Так, значит, не нападал? Ты слепой? Мы оба ранены! – Шилов ткнул пальцем в скулу, на которой подсыхал узкий порез.

У Прасковьи похожая ссадина была чуть ниже локтя. Меф вспомнил подвал в Острогоново и призрака, атаковавшего его оружием, которое было в списке Арея. А ведь там же были и флейты…

– А Зигя, конечно, не ранен, хотя мишень огромная, – сказал Буслаев задумчиво.

Нос Шилова побелел на месте перелома.

– К чему ты клонишь?

– Наверняка одна флейта была очень длинной. А другая или боялась мокрых рук, или состояла из многих трубочек.

– А-а! Так ты знал и молчал? Я тебя прикончу! – взревел Шилов, кидаясь к нему.

Спасая папочку, Зигя поймал Шилова в объятия, оторвав его от пола.

– Витя! Папочка! Папочка! Витя! – забормотал он в ужасе как ребенок, при котором ссорятся самые дорогие его люди на земле – родители.

– Отпусти! Я его убью!

Меф молча показал забинтованный палец.

– Третья несерьезная рана, нанесенная серьезным оружием, – сказал он.

Соображал Шилов быстро. Кто медленно соображает – не выживет в Большой Пустыне. Он перестал барахтаться, и Зигя осторожно опустил его на пол.

– Говори!

– Пока рано. Возможно, вскоре – не сегодня, а когда позову! – вы пойдете со мной. Не исключено, что придется сражаться, – сказал Меф.

Шилов коснулся кольцеобразной серьги. Метательные стрелки качнулись.

– Кто вбил тебе в голову, что мы будем на твоей стороне?

– Моей стороны тут нет.

Шилов пристально изучал его прищуренными глазами.

– Я никуда не пойду!

– А я пойду! Я ему поверила! – басом поведал озеленитель с разбойничьим лицом.

Шилов сердито оглянулся. Сорваться на Прасковье он не мог, поэтому ограничился тем, что вытолкнул озеленителя в коридор, сунув ему в руки первое, что попалось – пустую пивную банку, забытую одним из однокурсников Мефа – тем самым Маннокашкиным, что питал слабость к ночным поездкам в троллейбусе.

Натыкаясь на стены, озеленитель дошел до лестницы и тут только очнулся, тупо озираясь по сторонам. Он не помнил, где был и как тут оказался. Что-то звякнуло, выпав у него из руки. Тот наклонился, присел на корточки и долго созерцал пивную банку. Потом поднялся, провел рукой по лицу и побрел по лестнице.

* * *

После обеда Мефодий поехал на Северный бульвар поздравлять папу Игоря с днем рождения. После вчерашнего дождя на город как-то сразу обрушилась осень. Было холодно. Он шел, ступая по желтым листьям. Это был своеобразный спорт – дойти от метро до родительского дома, ни разу не коснувшись асфальта. И ему это удалось, хотя пару раз пришлось по-козлиному прыгать через лужи и несколько раз смухлевать, подошвой протаскивая листья, когда он видел, что до нового листа слишком далеко.

В доме у родителей ничего не изменилось. Разве что перед дверью появился новый коврик. По случаю дня рождения папа Игорь облачился в свой лучший костюм и ослепительной белизны рубашку. Его можно было бы смело отправлять на прием к президенту, если бы не комнатные тапки, нарушавшие строгость наряда.

– Сын мой! – сказал папа, простирая к Мефодию руки. – Пятый десяток для мужчины – время мудрости! Если на пятом десятке мужчина не взял свою Трою, дальше ее можно только сдавать!

Меф вежливо покосился на телевизор. Обычно все умные мысли отец черпал оттуда. Но глаза у того блестели, и Буслаев устыдился своего глупого подозрения.

Испытывая странное смущение, Мефодий потряс отцу руку и обнял его. Хотел отпустить, но почему-то не сделал этого, затопленный непривычной нежностью. Они никогда не были особенно близки. Бывали времена, когда Меф терпеть не мог отца и со скукой выслушивал его занудную болтовню.

Но вот теперь, обнимая костистую спину папы Игоря, сын внезапно осознал, что не только сильнее, но и выше. Они поменялись ролями, совершили невидимую рокировку. Теперь он обязан заботиться о своем отце. Защищать не только от цепких лапок мрака, но и от времени. Но не покровительствовать, похлопывая по щечке и роняя подачки, а оставаться заботливым сыном. Наши родители – наши первопроходцы и во взрослости, и в зрелости, и в старости, и в смерти. Мы внимательно смотрим на них, понимая, что этими тропами идти и нам.

– А твоя Троя? – спросил Мефодий отепленным голосом.

– Какая Троя? – удивился папа Игорь, слегка уже позабывший, о чем говорил.

– Ну которую ты взял!

– Моя Троя – это ты!

«Троя» от удивления вздрогнула и разжала руки. Секунду спустя Мефа уже втащила в комнату Зозо. Ей тоже хотелось обнять сына.

В комнате был накрыт стол. Салаты, дымящаяся картошка. У окна стояла Аня, жена Эди, и улыбалась в никуда, как улыбается человек, которому неуютно в чужеродной компании. Располневший Эдя, которого Меф едва узнал, потому что тот отпустил густую и страшную бороду, добродушно поглядывал на сестру и ее мужа.

Счастливая парочка, воссоединившаяся спустя много лет, очень его забавляла. Он хорошо помнил время (тогда еще был подростком), когда старшая сестра только начинала встречаться с Игорем Буслаевым, первую роковую стадию этой любви. Вечерами Зоя прибегала на кухню и устраивала истерику.

– Я люблю его! Дрожу, когда думаю о нем! Места себе не нахожу на свете! – кричала она.

– Съешь что-нибудь! – вздыхала мама.

– Ты не понимаешь! Это очень серьезно! Он… он… он…

– Съешь что-нибудь! Девяносто процентов женских истерик снимаются шоколадкой.

Зозо переставала мелко дрожать.

– А что, есть шоколадка? – спрашивала она с внезапным интересом.

– Нет.

Юная Зоя громко и презрительно говорила «ха!!!», воровала со стола горбушку, сгущенку, если была, давала подростку Эде подзатыльник и уходила страдать в свою комнату.

– Привет! – крикнул Меф Эде.

Хаврон махнул ему рукой и хлопнул по спине, а несколько секунд спустя уже шутливо тряс за крыло жареную индейку:

– Здравствуйте, уважаемая! Я Эдуард! А вас как по батюшке?

Меф не выдержал и незаметно поднес к лицу руку. Мгновение спустя индейка взлетела и, страшно загребая воздух куцыми крыльями, подлетела к Эде.

– Петровна я! – сказала она пискляво и, разбрызгивая жир, упала на тарелку. Все произошло быстро. Кроме Эди, никто ничего не заметил. Тот, жизнью приученный к чудесам, повел себя достойно. Побледнев, он плотно сел на стул, секунд пять покачивался, а потом произнес картонным голосом:

– Я почему-то так и думал!

Кроме уже перечисленных лиц, на дне рождения была и пара старых приятелей папы Игоря – теперь крутых коммерсов, которые каждую секунду помнили, что хоть они и крутые, но свои в доску парни, что само по себе было скучно.

Все сели за стол. После второй рюмки папа Игорь вновь сделался папой Игорем в самом папоигорьском смысле. Он стал наливать и Мефу, но Зозо очень понятно показала глазами, как вареная картошка летит ему в лоб. Отец пожал плечами, и горлышко бутылки, обогнув бокал Мефа, уползло к бокалу одного из коммерсов.

Из тостов длинными были только первые три, затем процесс сократился до голой сути.

«Ну! С поехалом!» – говорили Эдя или папа Игорь.

После девятой рюмки коммерсант № 2 встал и торжественно объявил, что сейчас будет покупать завод. Достал телефон, кого-то набрал, а потом рухнул на диван и уснул, уронив голову на грудь. Телефон, из которого доносились какие-то звуки, лежал у него на коленях. Любопытный Эдя подошел, взял трубку и вежливо спросил, почем нынче заводы, и нет ли поблизости эдакого, знаете ли, маленького, почти бесплатного для хорошего человека?

– Ты что, дурак! Когда домой приедешь? – ответил ему визгливый женский голос.

Тот вздохнул и нажал на «отбой». Пока он интересовался насчет заводиков, коммерсант № 1 стал приставать к Ане.

– Это моя жена, – веско сказал Эдя.

Коммерсант задумался, пытаясь сквозь водочную глухоту осознать значение слов.

– Жена. Твоя. Она. Все понял, – произнес он с большим усилием.

– А где твоя. Она. Жена? – спросил Эдя в той же стилистике.

– Моя. Там, – коммерс № 1 дрожащим пальцем показал на потолок, прочертив невидимую линию от лампочки к шторам.

Эдя с Аней загрустили.

– Умерла? – спросила девушка.

Коммерсант раза три заставил себя переспросить, а потом разобрался и внезапно обиделся.

– Нет. В самолете. В Лондон летит, – сказал он.

Еще через полчаса он каким-то чудом ухитрился вызвать такси, в которое заодно погрузили его спящего друга, и уехал.

– Хорошие ребята, но слабенькие! Все-таки для здоровья полезнее руководить лопатой, чем компьютером и телефоном! – сказал Эдя, запыхавшийся после заталкивания в машину не стоящих на ногах коммерсов. Теперь Хаврон постоянно сосал трубку, хотя в настоящий момент она была без табака.

Папа Игорь был крайне доволен, что его приятели уехали. Он наконец смог снять с себя пиджак и, уронив край галстука в салат, пустился в философию. Прошедший год не слишком избаловал его событиями. Буслаев-старший не работал, ровным счетом ничего не делал и ставил это себе в заслугу, утверждая, что из принципа не собирается вкалывать на общество воров и негодяев. В настоящее время он, поджав ножки, сидел на шее у жены, не забывая обращать ее внимание на то, что у нее начальники тоже сплошь воры, а раз так, могли бы платить и побольше. Отстегивать, так сказать, с уворованного.

Зозо за лето немного изменилась. Приобрела страсть к руководству, но в какой-то беспомощной и грустной форме. Падающим соседским детям она говорила: «Не падайте!», летящим голубям: «Не летайте тут!», а собакам: «Не лайте!» И ужасно огорчалась, что ее никто не слушает.

Кроме того, Зозо окончательно стала офисной пленницей. Ее вконец истерзал новый начальник Тюхин. Нет ничего более нелепого, чем мужчина в женском коллективе. Как мужчину его не воспринимают. У него есть только два выхода: либо обабиться и, попискивая от счастья, с интересом разглядывать всякие кремы. Или окончательно озвереть, мутировать, выбиться в начальство и стать таким, как Тюхин…

Этот был с размытыми границами пола. Не суккуб. Вроде нормальный, о чем говорило наличие жены и взрослой дочери, но абсолютно «тетьский» по образу мыслей: памятливый, обидчивый, зоркий на мелочи, любящий сплетни и лезущий в душу. Таких хорошо ставить начальниками. Порой Зозо задумывалась, что ничего удивительного тут нет. Мужчина первый всегда и во всем. В конце концов, они лучшие женские модельеры и парикмахеры. Поэтому, если мужчина вздумает стать базарной бабкой, он будет самой лучшей базарной бабкой на всем рынке. Вне конкуренции.

В обеденный перерыв Тюхин бродил по отделу и общался с коллективом.

– Не хочу я вашей каши, Алла Геральдовна! Как можно засовывать ее в пластиковый контейнер? Она же там задыхается, а вы ее потом кладете в рот! А этим ртом, между прочим, разговариваете с клиентами и поставщиками!

Толстая Алла Геральдовна задумывалась и надолго переставала жевать. Тюхин отходил шагов на пять и обращался к молоденькой Олечке.

– А вы тут что ноги выставили? Для кого? Алле Геральдовне они не нужны, мне – тем более! Меня волнует только отчет за август!.. А вы, Зоя, что? Скучаете по мужу, солнечная моя? Очень умилительно! А можно к вам немножко попридираться? Почему у вас на рабочем столе нерабочая книга?

Все это очень печалило и изматывало ее – под глазами залегли морщины.

Папа Игорь обычно не курил. Но когда выпивал, начинал. Вот и сейчас, тщетно поискав сигареты, он вытребовал у Эди трубочный табак и принялся крутить из газеты самокрутку.

– Ничего не получится! Трубочный плохо загорается! – авторитетно заявил тот.

Он ужасно гордился своей трубкой ручной работы и уверял, что правильно заправить и раскурить ее сложнее, чем научиться водить машину. Впрочем, он и сам был заинтригован. Минут двадцать Эдя, Мефодий и папа Игорь мудрили с самокруткой, пытаясь зажечь ее в кухне от конфорки. Газета прогорала моментально, а табак высыпался и сгорал уже на конфорке. Тогда они стали делать самокрутку из картона и провоняли все паленой бумагой. Наконец очень довольные процессом два Буслаевых и один Хаврон вернулись в комнату и рухнули на диван.

Есть отец Игорь больше не хотел, пить тоже, и он захотел внуков.

– Я, сын мой, уже не молод! Не хочу умереть, не прижав к себе что-нибудь такое мелкое и вопящее, похожее на меня! – сказал папа Игорь, стряхивая с живота табачные крошки.

– Купи себе морскую свинку, – посоветовал Эдя. На его взгляд, она как раз соответствовала заданным параметрам.

– Ей не дашь своей фамилии! – нравоучительно сказал Игорь. – Нет уж, по мне, если девушка тебе нравится, сразу забирай у нее паспорт и женись. И не слушай бредовый текст, который она при этом выдает. Пусть следующие двадцать лет разбирается, любит она тебя или нет. Загублена у нее жизнь или нет. Авось к внукам разберется. Женщины обожают ковыряться в себе.

– Это что-то новенькое, – сказал Меф.

– Ничуть. Очень многие не знают, чего хотят. За таких людей надо хотеть самому, – заявил папа Игорь и тотчас выдал фразу, которая ударила Мефа, точно упавший борт грузовика.

– Ты помирился с Дашей?

Меф сорвался с дивана.

– Я же говорил тебе! ДАША БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ!

Тот поймал сына за вырывающуюся руку.

– Чушь! Роковые страдания – отмазка для неудачников! Лузер хочет страдать и выдумывает себе трагедии на пустом месте. Отними у него все мучения, он вспомнит, что в детстве у него умер хомячок, и будет заморачиваться из-за этого. «О, мой хомячок! О, его придавили дверью!» Если тебе нужна Даша, просто скажи: «Она мне нужна!» Потом пойди и возьми!

– Она ушла! – терпеливо сказал Меф. – Ты понимаешь это слово? Уш-ла!

– Быть того не может! Уходит только чужая! Своя женщина всегда возвращается! Просто скажи: «Я хочу, чтобы она вернулась! Она мне нужна!» Ну, говори!

– Я хочу, чтобы она вернулась! Доволен? – угрюмо повторил Меф, только чтобы папаша отстал.

– Нет. Громче!

– Я хочу, чтобы она вернулась! – выкрикнул Меф.

В коридоре коротко звякнул звонок.

– Ты еще кого-то ждешь? – удивился Эдя.

Буслаев-старший замотал головой.

– Пойду шугану! – сказал Хаврон. – Это небось Гришка Мартов с третьего этажа. Как развелся, дома вообще не обедает. Подарков на рубль принесет, а сожрет на десять.

Он встал и вышел в коридор. Слышно было, как открывается замок, послышался голос. Потом Хаврон вновь появился в дверях. Он стоял, оперевшись о стену, и задумчиво почесывал щеку, затерявшуюся где-то в недрах бороды.

– Там это… Даша пришла! Сказать, чтобы проходила, или чо?

– Какая Даша? – заторможенно спросил Меф.

– Даша, – повторил Хаврон, и по тому, как он это сказал, как пожал плечами, как запутался указательным пальцем в бороде, Буслаев понял, что тот не шутит, и Даша – это не какая-нибудь тетя Даша с восьмого этажа, а именно ДАША.

– О! Что и требовалось доказать! – хладнокровнейшим образом сказал папа Игорь.

Мефодий сделал шаг, но, ощутив внезапное головокружение, покачнулся, вцепившись в стол. Потом слепо отодвинул громоздившегося в дверях Эдю и шагнул в коридор.

Дафна стояла у вешалки и не шла навстречу. От нее пахло свежестью эдемского сада. Она загорела, похудела. Волосы были уже не в двух хвостах, а в одной толстой, наспех заплетенной косе, схваченной кожаным шнурком. Из рюкзачка торчал край флейты, и оттуда же высовывалась усатая бандитская физиомордия.

Меф стоял, молчал и не касался ее. Он и сам не ожидал от себя такой тихости. Ему казалось: если он коснется Дафны, она рассеется. Как призрак. Как дым. Они просто стояли и смотрели друг на друга. Рядом что-то происходило, двигалось, шумело. Папа Игорь лез со своими внуками и, заявляя, что хочет чмокнуть Дашеньку в щеку, искал полотенце, чтобы вытереть губы от индейки. Зозо говорила что-то невпопад, кажется предлагала Даше пирог, которого не существовало в природе.

Потом Дафна повернулась и быстро вышла. Меф метнулся за ней. Они слепо ткнулись в лифт, затем в дверь, ведущую на лестницу. Отваливающаяся челюсть мусоропровода дохнула на них чем-то кислым, жилым. Рюкзак на спине у Дафны показался Мефу опустевшим, но он сразу забыл об этом. Они прошли через пожарный балкон, увидели внизу крошечные машины и желтую полуподкову Северного бульвара. Опять ткнулись в двери, вышли на лестницу, спустились на полэтажа, где в углу застенчиво стояла бутылка с раскисшей черной жижей, полная окурков… Внезапно Дафна споткнулась, вскрикнула, схватилась за перила, и тут только, окончательно поверив, что она живая, Меф обнял ее…

– Мы с тобой либеллюля квадримакулята и либеллюля депресса! – сказал он, целуя Дафну в закрытые глаза.

– Это кто?

– А ты не знаешь? Стрекозы.

– А я думала: мой кот.

– Я тоже думал, что ты подумаешь, что это твой кот.

* * *

Зозо, Игорь Буслаев и Эдя вернулись в комнату. В коридоре осталась одна Аня. Она выглянула на площадку, проверяя, ушел ли Меф. Там было почти пусто. Лишь у своей квартиры на детских санках сидела старенькая русичка Беклемишева и, держа на коленях приемник, внимательно слушала русский рэп, соображая, на какие синтаксические правила можно сделать выписки для диктанта.

Девушка поздоровалась и повернулась, чтобы уйти. С вешалки на нее что-то зашипело. На голову Ане свалилась сплетенная из полусотни полиэтиленовых пакетов шляпа Зозо, которую она носила раз в жизни – в тот день, когда шальное озорство заставило мать Мефа купить ее. Причем тогда же Зозо купила и белый парик. И тоже его никогда не носила.

Аня вскрикнула. Там, откуда свалилась шляпа, теперь сидел кот – лысый и страшный, похожий на анатомическое пособие. Его кожистые крылья бугрились венами. В зубах была похищенная половина индейки.

Некоторое время они изучали друг друга, затем на Аню откуда-то свалилась нежность, должно быть, лежавшая рядом со шляпой.

– Какой милый котик! – сказала она слабеющим голосом, протягивая руку.

Тот зашипел, но позволил себя погладить. В миг, когда девушка коснулась его головы, рука ощутила покалывание. Минуту спустя Аня рыдала на балконе, наваливаясь грудью на перила. Жизнь казалась загубленной, Эдя дураком, а круглогодичное проживание на даче пыткой.

Зозо утешала ее, стоя с тарелкой салата в руке.

– Он меня использует! – всхлипывала Аня.

– Такая наша женская доля! Когда женщину используют, она жалуется. Когда не используют – стонет, что никому не нужна и всеми забыта! – рассудительно отвечала Зозо.

– Мне плохо! Понимаешь, плохо!

– Съешь что-нибудь! Вот хоть салатик! – сказала Зозо. Где-то во вселенной переключился гигантский механизм. В Зозо проснулась ее мать, которую она всю жизнь считала недалекой, а ее советы бессмысленными.

Аня всхлипнула и взяла тарелку. Она ела салат и выглядывала в коридор, где вампирючный кот, только что прикончивший индейку, удовлетворенно вылизывал переднюю лапу.

Глава 17

Гора Волошина

Осенью происходит роение крылатых муравьев, после которого самцы вскоре погибают, а самки отгрызают себе крылья и отправляются устраивать гнезда.

Книга о насекомых

Всю ночь громыхало. Потом перестало, и пошел ливень. К утру он прекратился, и тучи уползли на перезарядку. В огромных лужах на парковке гипермаркета плескалось чуждое брезгливости небо. Его не смущали ни плывущие бумажки, ни окурки, ни расплывающиеся бензиновые пятна.

Эссиорх так задумался, глядя на небо в луже, что на несколько секунд потерял ощущение реальности, и, продолжая перемещаться, внезапно спохватился, что не понимает, на мотоцикле он едет или идет пешком. Потом разобрался, что все же на мотоцикле.

– Эй! Эй! Юноша философствующего вида! Мы же вход проехали! – крикнула Улита.

Хранитель послушно свернул к сухому островку у входа и остановился. Улита слезала долго и неуклюже. С большим животом ездить на мотоцикле не лучшая идея. Это она прекрасно осознавала, но дома ей все равно не сиделось. Конечно, можно было и телепортировать, но с ребенком в животе это еще опаснее мотоцикла.

На Улите было темное платье, короткое и сильно декольтированное. И вдобавок узкое, так что живот в нем выглядел как проглоченный арбуз. Платье дополнялось черным шарфиком, черными туфлями и черной сумкой с двумя беленькими глазками.

– Тебе нравятся траурные вещи, – сказал Эссиорх.

– Нет, просто люблю черный цвет, – мгновенно оспорила бывшая ведьма.

В руках она держала деревянный стульчик, который собиралась сдать, поскольку пластиковые заглушки в комплекте попались от другого набора. Да и вообще он ей разонравился. Его спинка регулировалась всего в шести положениях, а для счастливого детства, по мнению будущей мамы, этого было недостаточно.

Метнувшись откуда-то сбоку, от рекламных афиш, к Улите подскочила Катя, разыскивающая Мошкина по всему городу.

– Куда вы его упрятали? Я нигде его найти не могу! На пары не приходит, дома не появляется!

Улита обернулась и холодно оглядела девушку с головы и до ног.

– Кто это тут младенчиков распугивает? – поинтересовалась она.

– Каких младенчиков? – растерялась Катя.

– А таких! Надежно упрятанных под слоем маскирующего жира! Смотри: заикой родится, стихов при выписке из роддома читать не будет – я же такая: приду и поблагодарю!

Катя вгляделась в Улиту и, сообразив, что воплями эту крепость не взять, изменила тактику. Только женщина способна в одну секунду переделать вопль в щебетание, а лицо гарпии превратить в лик ангела.

– Прости! Я тебя знаю. Ты ведь Улита!

Бывшая ведьма настороженно кивнула.

– Не думала, что я так популярна. Автографов пока на улице не брали.

– Я видела тебя на фотографиях у Евгеши! Думала, ты толстая и некрасивая! – продолжала Катя.

– Спасибо, – с пугающим спокойствием поблагодарила ведьма. В руке у нее сам собой стал материализоваться кирпич. Она ласково подула на него и двумя пальцами сняла приклеившуюся хвоинку.

– А ты толстая и красивая! – бодро закончила Катя.

Улита моргнула.

– Как-как?

– Толстая и красивая! – как отличница на экзамене, повторила девушка.

– Спасибо. Я вижу: правильно понимаешь проблему, – вздохнула Улита.

Кирпич из рук исчез, Эссиорх расслабился. Он понял, что Катю не убьют. Во всяком случае, на этот раз.

Катя повертелась вокруг Улиты еще минут пять и, убедившись, что помощи в поисках Мошкина не получит, отправилась в недра гипермаркета отлавливать Чимоданова. Она не исключала, что Евгешу прячет именно он.

– Бедный Мошкин! Бегает где-то, прячется. А хотя что ему делать? Зайчиком перед ней прыгать и зубками стучать? – посочувствовал хранитель. – Когда женщины перестают быть женщинами, мужчины перестают быть мужчинами.

– Чего так сразу-то на женщин бочку катить? – возмутилась Улита. – Может, наоборот? Когда мужчины перестают быть мужчинами, женщины перестают быть женщинами?

Она неосторожно шагнула, и Эссиорх защитил ее от вращающихся дверей.

– Не в том даже дело. Любовь, как сложную машину, надо очень правильно настроить. Неправильно настроенная любовь легко становится разрушительной, – сказал он.

– А? – невнимательно откликнулась бывшая ведьма, заклинивая взглядом механизм второй по счету вращающейся двери. То, что там застряли человека три, ее мало занимало. Лишь бы самой пройти.

Она благополучно вернула стульчик, получила деньги и, разумеется, что Эссиорх подозревал с самого начала, хотя она и клялась, что хочет только сдать мебель, отправилась бродить по гипермаркету.

– Только пару мелочей, милый! Подушечку, горшочек для твоей любимой фиалочки! Ты же хочешь, чтобы я ее пересадила? Только не делай страшные глаза! Ты же знаешь, как я тебя люблю! – сказала она, зачем-то прихватывая огромную тележку, хотя подушечка поместилась бы и в руках.

– Подумай: у тебя же эйдос! – вздохнул Эссиорх.

– Ну и что? В помойке теперь будем жить, конфетными фантиками укрываться? – окрысилась Улита.

Хранитель брел за ней и, недружелюбно косясь на сотни обступивших их вещей, каждая из которых вопила: «Купи меня!», рассуждал, что у всякого есть потребность любить. Такая же неотделимая от человека, как дыхание. Просто у некоторых она видоизменяется, и тот начинает любить походы по магазинам, или автомобили, или новенькую кухню, или нечто иное, не стоящее никакой любви. Об этом он и сказал Улите.

– Да! – обрадовалась ведьма. – Кухня! Умница, что вспомнил! Нам нужен новый шкафчик! Неужели ты думаешь, что я буду хранить детскую посуду вместе с нашей? Зачем ребенку наши микробы?

Эссиорх мысленно застонал – она всегда так слушала. Спроси: «Где мои носки?» – и ответ с девяностопроцентной вероятностью прозвучит примерно так: «О! Я знала, пупсик, что рано или поздно ты придешь к этой мысли! Надо купить новый гардероб, чтобы вещи не терялись!»

В отделе «Кухни» Эссиорх тихо пристроился в уголок рядом с каким-то миксером, достал блокнот и стал эскизно набрасывать человеческие фигуры. Особенно его заинтересовала одна молодая пара, стоявшая к нему спиной. Они вели себя странно. Не открывали дверцы шкафчиков, не носились с бумажной рулеткой измерять ножки у кухонных столов, не заглядывали в гусаки блестящим кранам и вообще казались случайными гостями в этом царстве приобретательства.

Вместо этого пара пыталась что-то выяснить у обслуживающей отдел девушки. Та пожимала плечами и, поправляя волосы, показывала в глубину зала. Эссиорх набросал со спины юношу и почти уже коснулся карандашом бумаги, чтобы одним движением схватить позу его спутницы, как вдруг она обернулась, и карандаш выпал у него из пальцев.

Это была Ирка, а ее спутник – Багров. Хранитель окликнул их. Через пару минут к ним подошла Улита, и все вместе перекочевали в кафе. Оказалось, ребята приехали в гипермаркет, чтобы узнать кое-что о девушке, когда-то тут работавшей.

– Беспалова Анна, – сказала Ирка.

– Зачем она тебе? – спросила Улита.

Трехкопейная дева ответила что-то уклончиво-непонятное.

– Она тут работает?

И этот вопрос тоже почему-то смутил ее. Она взглянула на свое колено. Потом быстро и тревожно на Эссиорха. Тот сидел и аккуратно втыкал зубочистки в солонку, мастеря что-то вроде ежика.

– Работала. Вначале здесь, потом в ночном клубе. Но здесь ее почему-то никто не помнит, – ответила Ирка.

– А в клубе?

– Там с нами не стали разговаривать. Да и вообще нам не до того было. Мы сверлили холодильник. – Матвей заинтересованно разглядывал ежика, который становился все более колючим. Эссиорх даже капнул туда чай, чтобы соль намокла и стала тверже.

– Зачем холодильник-то?

– Чтобы появился доступ воздуха! – сказал Багров еще более ласковым голосом.

Улита недоуменно уставилась на Ирку. Бывшая валькирия буркнула, что ей стали хамить охранники, а Матвей вступился, и… В общем, дурацкая вышла история. Девушка говорила, а на коленях у нее лежал щенок. Упитанный, он походил на котлету с пришитыми лапками. Глаза еще не открылись и смотрели узкими щелочками.

Будущая мать соскучилась пить чай ради чая. Она куда-то отлучилась и вернулась с кучей пирожных-картошек.

– Стоп-стоп-стоп! Никто не трогает! Делить будем честно: вам – по одному, а мне – три. Одно как женщине, другое как матери, а третье ребеночку! – заявила она.

Эссиорх протянул руку и, решительно забрав третье пирожное, положил его на тарелку.

– Притормози! Не съешь – станешь сильнее! Увеличишь пространство души, просветлишь эйдос. В момент отказа себе в чем-либо возникает сублимация и выделяется энергия.

Улита кивнула и торжественно пообещала бороться с собой.

– Кстати, Эсичка, – прошептала она. – На тебя вон тот парень почему-то пальцем показывает! Ты его не знаешь?

Эссиорх простодушно обернулся. Улита схватила с тарелки третью «картошку» и двумя руками стала заталкивать ее в рот.

– Я и так сублимированная! И потом, ты же не хочешь, чтобы твой ребеночек родился заморышем? – сказала она с набитым ртом.

Разговор вновь вернулся к Анне Беспаловой. Улита предложила обратиться к Петруччо, который работает тут давно и может ее знать. Она достала телефон и принялась названивать.

– Чимоданов! Встань передо мной, как лист перед травой!

Лист прибыл минут через пять. Вид у него был заспанный. Он стоял перед травой и грозил ей кулаком.

– Чего надо?

– Ты чего, дрых? – спросила Улита.

Тот зевнул, причем так, что пришлось давать себе снизу в челюсть, чтобы рот закрылся.

– Работать лучше ночью, чтобы сваливать с работы, когда начальство на нее приходит… Чего надо?

Анну Беспалову Чимоданов не помнил.

– Но! Много тут народу меняется. Небось до меня еще ушла!

– И что теперь делать? Никак узнать нельзя?

– Почему никак? Обратитесь к Митревне! Она в гардеробе работает со дня открытия. Местная достопримечательность.

Ею оказалась маленькая, быстрая старушка, чем-то напомнившая Ирке Мамзелькину. Разговаривая с ними, она ухитрялась десятками раздавать куртки и сумки.

– Это Анька, что ли?.. Аньку хорошо знала, беленькая такая, симпатичная… На кассе сидела, но чегой-то там насчитала, и мне ее в помощницы дали. Такая же вот ногастая! – Митревна неодобрительно дернула головой в Иркину сторону. Та торопливо одернула юбку, натягивая ее на колени.

Старушка метнулась к ящикам, отдавая кому-то пакет.

– Мужики к ней вечно клеились! А потом ушла! Ресторан, что ли, какой ночной? Не поняла, я куда.

– Она москвичка? – спросила Ирка.

– Не, из Крыма она, из Коктебеля! Загорелая такая вся была. Нос вечно облезал, хотя у нас и солнца-то нет. Сегодня одного полюбит, через месяц другой уже кто-то толчется… «Ты чо, девка, делаешь?» – «Я, говорит, разобралась: это ненастоящее было!» А там, глядишь, уже и третий кто-то розочки таскает, а эти двое, ненастоящие которые, его у входа подстерегают.

Потолкавшись у гардероба, Ирка с Багровым собрались уходить, когда гардеробщица окликнула их.

– Эй! Которые тут Анькины? Погодите! Она как уволилась, письмо ей пришло! Нате вон, найдете – передайте! – Митревна пошарила между двух полок и достала длинный конверт. Трехкопейная дева не решилась взять его, а Матвей взял. Обратный адрес был: «Украина, АР Крым, Коктебель». И название улицы с домом.

* * *

Пять минут спустя они были уже в Коктебеле. Не зная города и боясь намудрить с телепортацией, Ирка с Багровым, взявшись за руки, представили себе море у берега. Выгребали почти полчаса, потому что ветер оказался встречным, море штормящим, и их постоянно относило. Они плыли, а навстречу им неслись сорванные зонты и надувные матрасы, которые никто даже не пытался ловить.

Багров первым выполз животом на гальку и выволок за собой Ирку. За ними сочувственно наблюдала компания цветастых штанов, которые, сидя у костра, поочередно курили трубку мира. Подбежавший спасатель потребовал компенсацию в сто гривен. Он якобы опрокинул кофе на шорты, когда увидел с вышки, что они в море на участке его пляжа. Матвей мрачно посмотрел на него, и спасатель удалился сушить шорты безо всякой компенсации.

Ирка закашлялась.

– Это была твоя идея! Пятьдесят метров, пятьдесят метров! – сердито передразнила она. – Я же говорила: надо найти в сети видовые фотографии и телепортировать куда-нибудь в горы!

– Мне казалось: вода – она всегда вода! Никто не знал, что будет шторм, – оправдываясь, сказал Багров.

Он перевернулся на спину и, вытащив аккумулятор из мобильника, выливал оттуда воду. Ирка тоже полезла за телефоном, но обнаружила, что его нет. Он отправился к русалкам на дно Коктебельской бухты. К русалкам же отправились и ее туфли. У Матвея же уцелела только правая кроссовка, левую смыло.

Зато щенок не пострадал – лишь основательно вымок и лишился контейнера. Теперь он отряхивался на берегу так неуклюже, как могут отряхиваться только перекормленные котлеты.

– Слушай! А чего мы его над водой держали? Он бы не утонул. Он же неубиваемый! – сказал Матвей.

Ирка молча отвернулась. Она очень злилась. И, как всегда бывает в такие минуты, из щелей сознания лезла вся та грязь, которую мы якобы когда-то простили, а на самом деле тщательно приберегли. Ей вспомнилось, что Хаара, которая терпеть не могла Багрова, однажды сказала ей:

– Ты сама не понимаешь, с кем связалась! Ярый индивидуалист, вечная оппозиция! Ему все равно против чего, лишь бы против. Если все станут вредить окружающей среде, он будет с риском для жизни портить машины и сажать цветочки. Если все станут «зелеными», он будет ночами топтать клумбы и сливать моторное масло под деревья.

Как мелкие рыбы щиплют в воде ноги, Ирку защипали и другие мысли, заставляющие ее сомневаться в любимом. Она сразу их отогнала. Если веришь – верить надо всецело. Половинчатая вера пуста.

Они шли по набережной, по узкому тоннелю, образованному стенками кафе, оградой дельфинария и многочисленными киосками, продававшими от всего подряд до чего попало. Мамы шлепали распоясавшихся детей, вцеплявшихся зубами в игрушки, которые хитрые торговцы вывешивали у самой земли, на уровне детского роста. Начинающий квартирный агент с телефоном на шее, похожим на коровий колокольчик, вертелся на месте и улыбался сам себе, тренируясь в доброжелательности.

У Багрова нашлись в кармане размокшие деньги, полученные вчера от Пьера Безухова. После некоторого ворчания им все же поменяли их в обменнике. Они засели в кафе, заказали шашлык и лагман. Сердобольная официантка раздобыла где-то два одеяла и унесла сушить одежду.

Ирка согрелась, оттаяла сердцем и снова смотрела на Багрова легко и весело.

К ним подсел какой-то местный деятель, грустный, сухой и носатый, с белым шелковым шарфом на шее. Представившись поэтом, он прочитал им стихотворение Блока и попросил заказать ему пива. Матвей из любопытства заказал. Поэт его выдул и, не спрашивая у благодетеля разрешения, потребовал у официантки водки, в награду рассказав два стихотворения Лермонтова.

– Это у вас из последнего? – спросил Багров, отменяя его заказ.

Поэт благородно оскорбился, но не ушел, а остался торчать и мешаться. В следующие десять минут он поочередно перебрал несколько популярных игр: «а не курнуть ли нам травки? Могу показать где», «пожалейте меня!», «давайте вместе поругаем правительство» и «мерзкая погода». Ни одна отклика не встретила, и, разочарованный, он удалился. Резиновые шлепки щелкали по пяткам. Шелковый шарф цеплял столики.

– Как-то ты злобненько к нему отнесся. Можно подумать, что это был Мефодий, – сказала Ирка.

– А ты его догони! Думаю, он тебя простит! – предложил Багров.

– Все равно как-то плохо ты его, – сказала Ирка мнущимся голосом.

Она вечно наступала на одни грабли. Отказывать надо доброжелательно, просто и уверенно. Любой неуверенный отказ обижает человека. Это все равно, что долго отламывать ногу вместо того, чтобы сразу ее отрубить. Ирка же не умела отказывать уверенно – начинала что-то бормотать, путаться, бояться обидеть. Завязывались мучительные, глупые, непонятные отношения, которые все равно заканчивались каким-нибудь уродством. Именно поэтому в их паре отказывал всегда Багров. И делал это легко, но, пожалуй, не всегда доброжелательно.

Он зубами стащил с шампура кусок мяса.

– И чего теперь? Если бы я его не прогнал, он через полчаса лежал бы под столом.

– Гнать его, конечно, надо, но при этом любить, – сказала Ирка, ощутив надуманность посыла. Ну не получалось у нее любить этого поэта с шарфиком, хоть медитируй шесть часов подряд. Жалеть, понимать, сочувствовать – и то слегка. Видимо, и это неплохо. Не продавливать себя сразу «на любовь», а начать с чего-то небольшого. Просто немного помочь или хотя бы попытаться понять.

* * *

Нужную улицу нашли почти сразу, а вот дом никак не получалось. Маленький и придавленный, он спрятался за ряд дорогущих гостиниц и застенчиво отзанавесился от улицы кустом сирени.

Ирка смотрела на забор и, несмотря на клумбы, ощущала стылую медлительную жуть.

– Чего ты? – спросил Матвей.

– Я боюсь.

– Чего?

– Ну она же… сама себя…

– Ну да, – кивнул Багров. – И что?

– Я видела однажды самоубийцу. Подруга Бэтлы. Хотела остаться красивой и чего-то наглоталась. Ей в нос влезала и спокойно вылезала муха. И тогда я поняла, что страшно – это когда не монстры с пилами. Это когда вот так, – объяснила девушка.

Матвей некоторое время безуспешно искал звонок. Не найдя, перемахнул через забор и через десять секунд открыл калитку изнутри. На штанине у него болталась молчаливая собака.

– Хорошая девочка! Очень хорошая, – успокаивающе говорил Матвей, гладя рычащую собаку по голове.

– Это мальчик!

– Не вселяй в нее сомнений! – сказал Багров. – Иди, девочка, иди, моя хорошая! У тебя наверняка есть какие-то срочные дела, о которых ты совсем забыла!

«Девочка» разжала зубы, задрала лапу на столбик ворот и ушла на улицу. У нее и правда оказались дела. По крошащейся бетонной дорожке Ирка и Матвей подошли к дому.

– Письмо у тебя с собой? – с беспокойством спросила она.

Багров нашарил в кармане конверт. В море он сильно раскис. Чернила поплыли, текст проступал через конверт. Держа его за край, Матвей постучал. Им открыла маленькая женщина. Выглядывая из-за двери, она придерживала на груди кофту. На парня взглянула мельком и перевела взгляд на девушку, окинув всю ее фигуру быстрым и внимательным взглядом. Бывшая валькирия обрадовалась, что на ней длинная, не по размеру туника, прикрывавшая колени. Багров купил ее на набережной вместе с попсовой бескозыркой.

– Калитка была открыта? А собака? – спросила женщина.

– Девочка ушла, – сообщил Багров.

Шутки она не поняла.

– Комнат я не сдаю! – сказала она.

– Мы и не снимаем, – Матвей протянул ей конверт. – Это, наверное, вам. Простите, что в таком виде. Он в море упал.

Маленькая женщина взяла мокрый конверт. Письмо обвисало в руке, как живая медуза. Она мельком взглянула и опустила руку.

– Вы не будете читать? – удивилась Ирка.

– Я не читаю своих писем, – женщина повернулась спиной и, не закрывая дверь, прошла в дом.

Ребята остались на пороге. В руках у Ирки был поскуливающий щенок.

– И что нам теперь делать? Уходить? – шепотом спросила она.

Потоптавшись, они направились было к калитке, но тут женщина окликнула их, и пришлось войти. Тесная кухонька-прихожая с газовой плитой, и сразу за ней чистая комната. Стол с аккуратной стопкой книг. Кровать, застеленная так, что сесть на нее не решится даже муха. Рядом с кроватью на коврике – кот. Невероятно, но строгая дисциплина написана даже на его наглой морде.

Женщина сидела на краешке стула. На коленях у нее был мокрый конверт.

– Вы знали Аню? – спросила она.

Ирка оглянулась на Багрова.

– Очень мало. Почти нет, – быстро сказал тот, лавируя между правдой и ложью. – Мы знакомы с гардеробщицей, с которой она работала в гипермаркете. Та просила передать письмо, и…

Хозяйка дома кивнула.

– В первый раз у нас? – спросила она, но как-то без интереса, точно сработал остаточный завод в игрушечной машинке.

Ирка ответила, что в первый. Женщина встала и открыла внутреннюю дверь.

– Вот ее комната! – сказала она.

Трехкопейная дева увидела небольшую, метров шести, узкую комнату с большим окном. Теснота искупалась тем, что прямо на оконное стекло с той стороны наваливался цветущий кустарник.

Она остановилась на пороге. Нога попыталась шагнуть вперед, но, словно испугавшись своего желания, отступила. На мгновение возникло ощущение, что она вернулась домой. Комната была тщательно убрана: ни книг в шкафу, ни фотографий на стенах, ни бумаг на столе. Ничего, что позволило бы судить о личности девушки, когда-то жившей здесь. Лишь плюшевый заяц, сидевший в углу кровати, что-то попытался поведать о своей хозяйке, но так и не смог этого сделать. Чуть больше сообщили балетки, привязанные лентой к спинке.

Маленькая женщина подошла к ним и потрогала их рукой, точно гладила котенка.

– Ей все давалось безумно легко. В четыре года она уже читала. Лучшая в классе, в любых занятиях: танцы, гитара, литература, биология… Да только что толку? Начнет и бросит, никакой силой не заставишь. Потом уже только я осознала. Талант – это не мелькание чередующихся интересов. Это способность долго заниматься одним и тем же, не обращая внимания на все остальное, – сказала она сухим голосом, будто читала по книге.

Ирка кивнула. Она поняла это еще в Сокольниках, наблюдая пьянчужек, приходивших греться на солнышке. Порой она сидела где-то неподалеку и могла подолгу их наблюдать. И вот что поражало: большинство алкашей были людьми безусловно одаренными. Многие прекрасно пели, другие когда-то серьезно занимались спортом, у третьих можно было узнать все на свете, начиная от устройства атомной бомбы и до года смерти лидера «Битлз».

Одаренные чаще обычных бывают психованными, изуродованными, скатившимися. Им больше дано светом, но и давление мрака на них больше. Поэтому, когда Ирка теперь видела на улице пьянчужку, всякий раз думала, что он имел куда больше шансов стать Пушкиным, чем пузатый дядя Гриша, который крутит на пальце ключи от машины.

– А… откуда она? Ну, с собой покончила? – внезапно спросил Багров.

У Ирки замерло сердце. Спросить такое. Но маленькая женщина ответила неожиданно спокойно.

– Это было не здесь. Но за неделю до смерти она приезжала. Была как сумасшедшая, на вопросы не отвечала. Взяла маркер и пошла на гору Волошина. Зачем – не знаю.

– А гора – это…

Женщина неопределенно махнула рукой.

– Там. Всякий покажет… – и добавила совсем слабо: – Мне больно. Идите!

Ребята попрощались и пошли.

– Вы учительница? – спросил Багров уже с порога.

– Да. Видел школьные тетради?

Тетрадей он не видел. Учительская профессия всегда оттискивается на лице – это тот, кто знает все обо всем. Знает непреклонно и точно. И именно поэтому не знает ничего о себе.

* * *

– Ну что, на гору? – спросила Ирка, когда они вновь оказались у калитки.

– И что мы будем там искать? Вкопанный маркер, из которого выросло фломастерное дерево? – кисло спросил Багров.

– Я чувствую: нам туда надо! – ответила она и пошла к набережной. Матвей поплелся за ней.

Гору им действительно показали сразу. Она царила над городом. Не нашел бы ее только слепой.

– И тебе ее не жалко? – спросила, когда, соображая, как срезать путь, они петляли между заборами недостроенных гостиниц.

– Жалко у пчелки. Чего жалеть? Девицу, которая сиганула из окна? Если кому-то надоело бороться – это его проблемы, – равнодушно отозвался Матвей.

– Ты недобрый какой-то.

– Нет, я буду романтику искать! Романтичная была клякса на асфальте, вытирали небось и морщились.

Могила Волошина была на вершине горы – пологой с одной стороны и крутой с другой. Ирка с Багровым поднялись по крутой части. Могила была небольшой. По сути, просто плоская плита, со всех сторон обложенная камнями.

Одновременно с ними на гору поднялись две женщины гуманитарного вида и встали на ветру.

– Человек не должен хотеть быть любимым. Он должен любить сам. А мы выцарапываем любовь и внимание, злимся, рвем всех в клочья, что мы не любимы, и поэтому небо нам ничего не дает, – говорила одна другой.

Другая слушала рассеянно. Она была на вид особа практичная.

– Ну что, подышим свежим воздухом? Потом писанем что-нибудь Максу! – спросила она. Обе достали сигареты и закурили.

– Максу? – жадно переспросила Ирка, улыбкой смягчая то, что влезла в чужой разговор.

В руке одной из них она увидела маркер.

– Ну да. Волошину. Он вроде как желания исполняет! – ученая женщина указала маркером на могилу.

Ирка с торжеством уставилась на Багрова. Минуту спустя она уже ползала на четвереньках от камня к камню. Почти на каждом гладком камне что-то было написано маркером или ручкой.

«Желаю встретить Новый год в новой квартире».

«Хочу, чтобы у меня и моего парня был ребенок!»

«Найти свою половинку и привезти ее в обалденный Коктебель!»

«Хочу прожить каждую минуту собой!»

«Люблю своего мужа-черепашонка!»

«Хочу в этом году встретить любовь, которая была бы взаимной!»

«Пускай у моей мамы все будет хорошо и чтобы она больше не болела».

«Долгой жизни и здоровья родителям. Замуж за Ваню, счастливой семьи, деток и чистой любви».

«Хочу деток и родовое поместье и чтобы мама жила со мной рядом!»

– Ты понимаешь, что каждый камень – это судьба? – взволнованно крикнула она Матвею. – Вот смотри! Кто-то пишет: «Хочу красивую девушку, свою любовь и жену».

– Сразу троих, что ли? А сметана из ушей не полезет?

Он ходил между камнями, присаживался на корточки и читал. Ему попадались надписи совсем иного рода:

«Хочу стать известным!»

«Хочу Харлей и в Австралию!»

«Любовь анолитически познал я вплодь до тактики. Познал тиоретически, но не хватает практики».

«Хочу бросить пить и курить! Вова».

«Несчастные люди злы. А злые люди несчастны. Замкнутый круг».

«Хочу быть назначенным начальником финансово-учетного отдела ТНС ЦО по РФ!».

«Сыра! Вина! Счастья! Здесь был Каби! Ура!»

– По-моему, Волошина путают с Дедушкой Морозом! Хотя по форме бороды он больше напоминает Санта-Клауса, – заявил Багров.

Ирка невольно хихикнула.

– Ты мне весь настрой сбил, – недовольно сказала она. Непросто сохранить возвышенное настроение, когда рядом бродит такое вот чудо.

Багров споткнулся о похожий на гриб камень, на котором было написано: «Выкопать не смог!» Матвей покачал его. Камень качался, но из земли упорно не выходил. Видно, где-то внизу расширялся.

Рядом с ним горкой лежали сразу три плоских камня. На одном было написано: «Пусть Марина встретит свою половинку», на другом: «Пусть Марина встретит парня», а на третьем: «Пусть Марина встретит хоть кого-нибудь! Я так больше не могу! Мама».

– Очень надеюсь, что хотя бы третье желание будет услышано! Нельзя так доставать маму! – прокомментировал Багров.

Ирка, спохватившись, посмотрела на руки, показавшиеся ей странно пустыми. Щенок, которого она поставила на землю, когда начала разглядывать камни, куда-то исчез. Они нашли его не скоро, там, где крошащаяся гора делала ступеньку. От могилы Волошина ступенька была метрах в пятидесяти. Редкий турист доходил сюда, поскольку место было в стороне от туристической тропы.

Щенок сидел и, смешно наклонив голову, разглядывал плоскую плиту с надписью:

«ОНО ТУТ. Я не могу остановить ЕГО в себе!»

Буквы были смыты дождем и выцвели на солнце. Ирка смогла разглядеть их, только наклонившись совсем близко.

– Думаешь, он что-то учуял? Но как? Он же никогда не… – начал Багров.

– Помоги! – велела Ирка.

Матвей стал искать, за что ухватиться, но Ирка опередила его и справилась сама. Под камнем было маленькое углубление, в котором что-то вяло шевелилось. Трехкопейная дева опустилась на колени и подняла его.

На ладони лежало зудящее маленькое зло – полураздавленная оса с крошечным личиком суккуба. Ирка слышала от кого-то, что таких ос Лигул несколько лет назад выпустил около миллиона. Это была первая попытка изготовления миниатюрной модели суккуба. Она не оправдала надежд. Каждый такой суккуб мог втянуть в себя только один эйдос, но вот доставить его мраку получалось не всегда. Крылья были ломкими, и большинство ос так и пропали где-то.

– И это ее погубило? Эта вот дрянь? – презрительно спросил Багров, толкая осу ногтем.

Трехкопейная дева хотела отбросить ее, но не успела. Живой суккуб приподнялся на передних лапках и ужалил Ирку в пульс. Узкий холод быстро рассосался, и она сразу ощутила тоску, безнадежность, запутанность. Ее захлестнуло чувство, что все в мире – бессмысленный жестокий тупик, люди злы, небо серое, а все мужчины предатели. Чужая пустота заполнила ее до краев, и чтобы заглушить боль, ей захотелось сделать себе еще хуже. Сделать что-то глупое, шокирующее, вызывающее: громко захохотать, поцеловать незнакомого мужчину, скатить с горы большой камень по туристической тропе, кого-то взбесить, обозвать, разбрызгать свою боль. Захотелось, чтобы ее ударили, остановили, притормозили то глупое буйство, которое заставляло биться о стенки жизни. Ирка задыхалась. Ей было омерзительно, что она не может остановиться. Что неведомая, подпитанная мраком сила заставляет ее желать того, что ей как мыслящему существу глубоко противно. Оса с личиком суккуба корчилась на ладони. Багров присел и снизу, очень близко, заглянул ей в лицо.

– Брось! Немедленно! – велел он.

Ирка посмотрела на него пустыми глазами.

– БРОСЬ, тебе говорят! Она тебя убьет! Скорее!

Ирка расхохоталась и дала Матвею пощечину. Резкую и сильную. Его голова мотнулась.

– Ты, мерзость! Уйди от меня! Отвали! Понял?! – завизжала она, срывая голос.

Туристы, поднявшиеся к могиле, все как один смотрели в их сторону. Слов слышать не могли, слишком далеко, но все же понимали, что тут что-то происходит. Ирке было приятно, что она привлекает внимание. Наконец-то! Ее наполнило одноразовое удовольствие бешенства. Она заорала еще громче и с криком «Эта скотина меня бьет! Помогите!» попыталась расцарапать Багрову лицо. Он торопливо отошел назад, показывая пустые ладони.

– Я понял, – сказал он мирно. – Я все понял! Не кипи! Уже ухожу!

– Понял? Так катись! Вон пошел! Или тебе доходчивее объяснить?

Ирка вытянула руку, надеясь дотянуться до его глаз и выцарапать их. Он уклонился, забежал сбоку и, крепко поймав ее за запястье, сорвал с ладони впившуюся в нее осу.

Суккуб упал на камень. Быстро пополз, задирая крошечное личико и шипя. На его жале, которое то всовывалось, то высовывалось, дрожало багровое пятнышко крови. Ирка бросилась спасать его. Ей казалось: в мире нет ничего дороже этой крошечной осы. Все радости, вся ее жизнь, все удовольствия – только в ней. Недавняя боль была напрочь забыта. Она попыталась закрыть осу своим телом. Багров схватил ее за плечи, рванул в сторону и, наступив на суккуба каблуком, провернулся на месте.

Ирка услышала хруст, потом писк, потом от камня поднялось облачко вони – и все. Наваждение ушло. Она перестала биться в руках у Багрова.

– Отпусти! – потребовала бывшая валькирия.

– Уверена?

– Да, отпусти! – повторила Ирка устало.

Матвей разжал руку. Подбегавший к ним рослый турист, мчавшийся, как видно, защищать даму от нападения, остановился в недоумении. Ребята вежливо смотрели на него.

– Он к вам лез? Все хорошо? – спросил турист, переводя дух.

– Все никогда не может быть хорошо. Что-нибудь обязательно будет плохо, – назидательно произнесла Ирка. – Но в данном случае инцидент исчерпан. Благодарю вас!

Глаза туриста округлились. Бывшая валькирия почувствовала, что он отчасти жалеет, что Матвей ей не двинул.

– Ты это, парень! Не бузи! Сдерживай себя! – посоветовал спаситель Матвею и, покачав головой, ретировался.

Трехкопейная дева опустилась на корточки, потом оперлась на руки и разглядывала раздавленного суккуба вблизи.

– Лучше не надо. Он и так сдохнет, – посоветовал Багров.

Маленькое, злое, почти человеческое лицо смялось, зубы были оскалены. Одно из крыльев продолжало безостановочно двигаться.

– Нормально! Ну-ка помоги мне! Дай нож!

Матвей щелкнул кнопочным ножом и протянул его Ирке. Морщась и помогая себе куском камня, она вскрыла суккубу полосатое брюшко. Это оказалось непросто. Оно было как кусок твердой резины.

– Да нет там ничего, – сказал Багров.

Подумав, что он прав, Ирка стала убирать нож, но в этот момент рядом с лезвием что-то блеснуло. И снова мрак, точно на краткое полыхание ушли последние силы. Но Ирка уже знала, что внутри что-то есть.

Поняв, что все потеряно, брюшко суккуба окончательно расползлось и за считаные секунды разложилось, сделавшись похожим на темную влажную кожуру раскисшего банана. Ирка взволнованно облизала губы. Эйдос! Маленький, почти померкший, но не гнилой и со способностью к внезапным вспышкам. Трехкопейная дева аккуратно взяла его кончиками пальцев, опасаясь выпустить, чтобы он не провалился в одну из трещин.

– Аня смогла оторвать от себя суккуба и заточила его под камнем, – сказала она. – Но он сохранил власть над ее захваченным эйдосом. То и дело она срывалась. Жизнь стала беспросветным мраком, она не выдержала и… Эх, ей бы обратиться к свету! Рвануть к нему всем сердцем, и спасение бы пришло, но девушка не там стала искать выход. Испугалась мокрого, хилого, полураздавленного гниляка! Он победил!

– Разве эйдосы самоубийц не достаются мраку? – поинтересовался Багров, наблюдая, как Ирка ищет, куда спрятать песчинку.

– Достаются. Но точно не из моих рук! Я отдам его Эссиорху, а он разберется, как с ним поступить. Очень сомневаюсь, что побежит к Лигулу, – упрямо сказала бывшая валькирия.

– А с какой, интересно, радости мрак вообще их получает? Мало человеку проблем было, если он сам себя убил? Надо его мраку отдавать? – с негодованием спросил Матвей.

– Тут все сложнее. Эссиорх говорит, что человек всегда выбирает сам: барахтаться или тонуть, задирать ручки или сражаться. Время жизни дано, чтобы просветлить свой эйдос. Ее навсегда останется тусклым. Разве не досадно будет, что ее победило это вот? – Ирка оглянулась на камень, невольно вспомнив, что тот же гниляк едва не одолел и ее. Это заставило снизить градус категоричности. – Бывают, конечно, исключения. Например, девушку-партизанку хватают полицаи. Если она выстрелит себе в сердце, чтобы сохранить честь и не выдать своих, это будет не самоубийство, а подвиг. Эйдос полыхнет в последний краткий миг и навеки окажется просиявшим!

Они спускались по тропе, когда бывшая валькирия ощутила внезапное головокружение. Она села, но уже через минуту вскочила, почувствовав небывалый подъем сил. В ногах появилась такая легкость, что Ирка в несколько прыжков обогнала Багрова. Матвей закричал на нее, что она сумасшедшая так носиться по скалам. Та расхохоталась в ответ, перескакивая с камня на камень, как горная коза.

Чувство, охватившее ее, было трудновыразимо. Ирка ощутила, что приобрела ноги. Полностью, без остатка и каких-либо условий. Прежняя хозяйка уступила их ей без горечи и досады. А раз так, то исчезла и зависимость от мрака, с которым эти загорелые сильные ноги были связаны незримой нитью кукольника. Теперь Аидушка может дергать пальчиками сколько угодно: нити сгнили.

Щенок заскулил. Собаки не любят, когда их трясут и радостно подбрасывают. Пусть даже и из самых восторженных побуждений.

Они шли вдоль шоссе, ведущего в Коктебель. Внезапно Багров остановился и, поймав Ирку за локоть, резко дернул ее.

– Чего такое?

– Чуть не наступила! Лучше не смотри!

Матвей забыл, что лучший способ заставить девушку посмотреть – это сказать «не смотри!» Ирка все еще держала щенка и от того, что тот постоянно пытался лизнуть ее в губы и нос, вынуждена была высоко задирать голову. Но сейчас она наклонилась. Под ногами у нее лежало что-то серое, пыльное, страшное, неузнаваемое, но все еще живое. Колесо машины раздробило кошке задние лапы и таз. По серо-кровавому следу, поначалу яркому, но под конец утратившему всякий цвет, видно было, сколько кошка проползла на передних лапах. Очень, очень далеко. Теперь она уже не ползла. Просто смотрела на Ирку, не пытаясь ни мяукать, ни хрипеть.

Ирка не могла оторвать глаз от страдающей кошки. И отвернуться тоже не могла. И моргнуть. Ее точно парализовало. Ей казалось, что это она корчится, и это ее страшный, неживой, похожий на грязную веревку хвост собрал всю пыль с двадцати метров дороги.

«Ее уже не спасти. Надо…» – с ужасом подумала она. Только это, всего несколько слов.

Что-то мелькнуло в воздухе. Ей показалось, она узнала свое копье – то самое, надежно спрятанное в Сокольниках, в трещине фундамента. Надежно? Тогда что оно делает здесь? И почему на нем больше нет пакета?

Кривящимся наконечником копье коснулось кошки и исчезло. Кошка больше не шевелилась, глаза погасли. Жизнь ушла – и то, что только что жило, стало просто плоской тряпочкой. Щенок заскулил, вырываясь из Иркиных рук. Он был бессмертен, но все равно боялся.

– Это не я! – торопливо сказал Багров.

Он не видел копья. Считал, что Ирка спишет смерть кошки на него, как на некромага.

«Младший менагер некроотдела… И ведь я даже ничего не сделала! Всего одно мгновение!» – с ненавистью подумала Ирка.

Она наконец поняла, чему Мамзелькина так радовалась в их последнюю встречу. Аида Плаховна снова победила.

Глава 18

Семеро

1. Незначительных поступков не существует. Вот ты выдохнул. И во всем мире немного согрелся воздух. Даже на другом конце Вселенной от твоего дыхания что-нибудь со временем изменится.

2. Пока человек не научится наступать на себя – на него будут наступать другие. Пока человек не научится пинать себя – его будут пинать другие. Пока человек не научится видеть проблему в себе – его проблемой будет весь мир.

3. Человек, который легко разочаровывается, легко и предает.

Несколько разрозненных мыслей из секретного файла Ирки

Мошкин бочком придвинулся к Эссиорху.

– Думаешь, мы начнем резать друг друга прямо здесь? – спросил он с пингвиньей застенчивостью.

Евгеша не учел, какое здесь эхо. Вопрос, который он собирался задать шепотом, прозвучал неприлично громко. Мошкин испугался и торопливо поправился:

– Ты же так не думаешь, нет?

– Я же так не думаю. Но нам пока лучше быть вместе! Никто не знает, как вы поведете себя, оказавшись в книге, – мягко ответил Эссиорх.

Хранитель Прозрачных Сфер сидел на стуле со сломанной спинкой и что-то зарисовывал в блокноте, изредка поглядывая в сторону Дафны. Она была убеждена, что он набрасывает ее портрет.

– Да не надо, зачем? – не выдержала девушка и, заглянув в блокнот, обнаружила, что рисует Эссиорх… Варвару. Ей стало досадно, но не потому, что в блокноте оказалась другая, и не потому, что она ошиблась, а просто… Тьфу! На этом месте размышлений Дафна окончательно запуталась. Ерунда какая-то творится у нас в мозгах, если откровенно признаться!

– И сколько мы здесь проторчим? – спросила Варвара.

Гражданка Гормост стояла, перекинув джинсовую ногу через Добряка и удерживая его коленями. Это был единственный способ, чтобы тот не сцепился с лысым чудовищем – котом Дафны, который, дразня его, высовывал из рюкзака то лапу, то морду, то хвост.

– Не знаю. Дня два-три. Сколько придется. Но ведь это не самое плохое место, нет? – ответил Эссиорх и улыбнулся, подумав, что заразился у Мошкина. Ведь нельзя же так заразиться, да?

Хранитель довольно огляделся. Они находились в большом спортивном зале. Неснятая волейбольная сетка перегораживала его надвое. Из окон было разбито только среднее. Эссиорх заклеил его газетой, крест-накрест скрепив ее скотчем.

Чимоданов толкнул ногой гнилой борцовский мат.

– Место вроде ничего! Долго ты его искал?

– Часа четыре. Из шести вариантов, что мы просмотрели, это лучший, – отозвался Корнелий и в третий раз за полчаса уронил флейту.

– Это школа?

– Нет. Просто отдельно стоящий зал, где была куча секций. Теперь, говорят, построят каток, – сказал Эссиорх.

Петруччо недовольно засопел.

– А вдруг они снесут его, пока мы будем спать?

– Риск, конечно, есть. Но, надеюсь, увидим, когда будут подгонять технику. Иногда готовые к сносу дома стоят по полгода.

Эссиорх покосился на Улиту. Бывшая ведьма сидела на раскладном стульчике, купленном в рыболовном магазине, и, положив на живот ладони, берегла его. Просто сидела и просто берегла. В последнее время такое настроение находило на нее все чаще, сменяя бестолковую бегательность.

– Шевелится! Не шевелится! Снова шевелится! – бормотала она.

Хранитель набросил ей на плечи свою кожаную куртку.

– Шевелится! – сказала Улита про куртку. – Не шевелится!

– А ну дай сюда! Кончай его пачкать! – Мефодий отобрал у Петруччо мат и потянул его в угол.

Минут десять он потратил на то, что из бутылки лил на мат минералку и вытирал пыль запасной майкой. Когда все было закончено и утомленный своим трудолюбием Буслаев выпрямился, к нему, хромая, подошел Добряк и снисходительно улегся посреди мата.

– Эй! – Меф замахнулся майкой. – Это что еще за фокусы? А ну кыш!

Между ними выросла Варвара. Глаза гражданки Гормост были опасно прищурены.

– Только посмей его тронуть! Он раненый! – мрачно предупредила она.

– Я тоже, может, раненый? – буркнул Меф, но майку опустил и несколько минут спустя попытался лечь рядом с Добряком.

Угольному псу не понравилось посягательство на его честно захваченную территорию. Внутри у него что-то заклокотало. Черная губа поползла вниз, обнажая клыки. Варвара, чувство справедливости у которой было очень острым, молча ткнула его локтем:

– А ну лежи, болонка! Не возбухай!

За волейбольной сеткой, с вызовом сунув большие пальцы в карманы, стоял Шилов. Рядом на полу, по-турецки скрестив ноги, устроилась Прасковья. Младенчик Зигя отдирал от пола громадную доску. Он только что увидел, что в щель убежал муравей, и хотел посмотреть, где его домик.

– Эй, вы! На эту сторону не соваться! Это сторона мрака! – заявил Шилов. Его смятый нос смотрел задиристой уточкой.

– Да запросто! – отозвался Мефодий. – Тогда и вы к нам не суйтесь! Кстати, туалет на нашей стороне!

Аргумент был убийственный. Шилов не нашел, что возразить, и сердито оглянулся через плечо на рукоять своего меча. Эссиорх поднял руку, подзывая всех.

– Еще раз. Просто для ясности. Не считая меня, Корнелия и Улиты, вас здесь семеро. Шилов. Прасковья. Мефодий. Варвара. Чимоданов. Мошкин. Дафна. Каждый в недавнем времени получил хотя бы одну рану магическим оружием.

Шилов коснулся скулы. Узкий порез, уже подсохший было, выглядел воспаленным. Перекись и йод на него не действовали.

– Разве это рана? Просто стеклом рассекло!

– К сожалению, рана! – заверил Эссиорх. – У кого-нибудь она уже закрылась?

Меф покосился на забинтованный палец. Бинты приходилось менять ежедневно. И к вечеру они уже мокли. А ведь такой, казалось бы, пустяк.

– Похоже, в вашу кровь что-то проникло. Не инфекция, что-то иное. Для того они нужны были, – продолжал Эссиорх.

– Мы умрем? – бледнея, спросил Мошкин.

Хранитель накрутил на палец провисший край волейбольной сетки.

– Да. Рано или поздно. Ведь бессмертных среди вас нет? – спросил он.

Шутка успеха не имела.

– Короче, – сказал Чимоданов. – Эта дрянь у нас в крови заставляет нас как-то меняться? Как? У нас начнут выдвигаться глазные зубы?

Мнительный Мошкин на всякий случай провел по зубам языком. Улита перестала трогать живот и, дразня Евгешу, выдвинула свои.

– Интересно, а мой карапузичка так сможет? – сказала она нежно.

Эссиорх сердито оглянулся. У него были свои взгляды на будущее ребенка.

– Насчет зубов не знаю, – ответил он. – Но думаю, что прежде чем что-то начнет происходить, вы должны оказаться внутри книги.

– Ага! И ты привел нас сюда, чтобы мы держались от нее подальше? – сказал Меф.

– Да. Как бы это не повлияло на вашу кровь, едва ли затмение сознания наступит у всех сразу и с равной силой. Все вместе мы сможем друг друга хоть как-то контролировать, – последовал ответ.

Листок, обнаруженный в принтере у Шохуса, не давал хранителю покоя. Мрак знает и ждет. Но чего? Эссиорх уже трижды сообщал об этом в донесениях Троилу, но тот почему-то отмалчивался.

– Контролировать? – Чимоданов воинственно толкнул локтем боевой топор, которым обзавелся взамен прежнего. – Это как? Если у кого-то снесет крышу, прибьем ее гвоздями?

Шилов щелкнул гибким мечом и положил его рядом. Эссиорху не понравилось выражение его лица. Послышался треск. Зигя стоял, покачиваясь. Глаза таращились, как пуговицы. В руках у него была сломанная надвое половая доска. Один из обломков угрожающе указывал на Дафну, почти касаясь ее носа.

– У нее одной нет раны! Почему? Зачем она здесь? – басом произнес Зигя.

Зная миролюбие сыночка, Меф смотрел теперь только на Прасковью. Затем решительно отодвинул Дафну за спину, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы обнажить спату. Он знал, что, если придется защищать любимую, спата поможет. Его вера сливалась с грозной силой оружия, образуя нечто целостное, монолитное.

– Не трогай ее! – предупредил он.

– Да-а? А то что мне будет? Бо-бо? – с женской истерикой в голосе спросил Зигя.

Обломок доски в его руке вспыхнул.

– А ну марш по разные стороны сетки! Все! – крикнул Эссиорх.

И хотя крик внешне звучал не так уж грозно, его почему-то послушались. Плечи у Прасковьи опустились. Горящая деревяшка выпала из ладони Зиги. Гигант удивленно вскинул руки, обхватил себя за виски, а секунду спустя, присев на корточки, вновь разглядывал бегающих муравьев.

Прасковья демонстративно легла на спину и положила голову на колени Шилову. Виктор дернул уголком рта. Раньше его такой лаской не баловали.

– Сетка – это хорошо. Сами видите, что моя идея разделить свет и мрак была удачной. Ну? И кто топает к светленьким?

– Я же, да? – торопливо сказал Мошкин, быстро перебегая к Мефу и Дафне.

Буслаев дружелюбно толкнул его локтем в живот и едва не отшиб локоть – пресс был стальной. Корнелий поправил очки.

– Гм! Я тоже традиционно на стороне света! – с гордостью произнес он.

– В том-то и проблема. Иначе свет давно бы победил, – остудила его Улита.

– А ты к кому? – спросил Шилов у Чимоданова.

Тот, крякнув, поднялся. Тяжелый топор, перелетев сетку, вонзился в пол недалеко от щегольских туфель Виктора. Тот шевельнул бровью, но не сделал ни малейшей попытки отдернуть ногу. Просчитал, куда вонзится топор, когда тот был еще в полете.

– Я, пожалуй, к мраку. Надеюсь, Зигя не храпит ночью? – сказал Петруччо.

– Он – нет. А что, злободневно? – поинтересовался Шилов.

– Не в том дело. Подчеркиваю: я люблю храпеть без сопровождения! – заявил Чимоданов.

Варвара улеглась ровно посередине, там, где обнаружился большой кусок поролона. Нависавшая сетка делила ее примерно на две равные части.

– Ничего личного. Свет, мрак – чушь какая! Просто тут лежать удобно, – объяснила она Эссиорху.

Хранитель подумал про себя, что перетащить поролон легче легкого, только ногой толкни, но от замечаний воздержался.

Во дворе, за бетонным строительным забором, которым обнесена была площадка, загудела машина. Один раз, второй, третий.

– Ща выйду – у кого-то позвоночник в трусы осыплется! – мрачно пообещал Чимоданов.

– Ой, Петенька! Здорово, что ты согласился! – обрадовалась Улита. – Принесешь ящик воды, чипсов и шоколада! Ну и прочих коробок пять по мелочи. Это к нам служба доставки приехала.

– Я же просил! – раздраженно сказал Эссиорх.

Улита быстро повернулась к нему и ласково пропела:

– Ну да, просил… Тайна, да… Но я подумала… Ты же не против, котик, чтобы наш воробышек поклевал зернышек? А что много заказала: так, пупсик, от ста штук гораздо дешевле!

Чимоданов деловито затопал к выходу. В дверях он остановился и озабоченно спросил:

– А деньги? Или, может, Зигю с собой прихватить?

– Не надо, – деловито затарахтела Улита. – Если водитель будет требовать, скажи ему: «Это за черный «Инфинити» у метро «Профсоюзная». Вот увидишь, все будет тихо! Он подбил его сорок минут назад и втихую уехал.

Петруччо понимающе ухмыльнулся и ушел. За коробками ему пришлось ходить целых три раза. Их сложили под сеткой в ряд, так что получилось нечто вроде бастиона между «светлой» и «темной» стороной.

– А я не буду ничего есть! Эти продукты получены бесчестным путем, – заявил Корнелий.

– Почему это? Ты рассуждай иначе: мы немного пощипали водителя, водитель – ободрал своей «Газелью» бок «Инфинити», водитель «Инфинити»… – Улита на секунду закрыла глаза. – Взял вчера восемнадцать тысяч евро за то, что выдал государственный диплом африканскому студенту. Студент приехал в Россию полгода назад, знает только два лекарства – ципролет и сушеные плавники акулы, а вернется с дипломом, что он доктор! Ну и так до бесконечности!

– А мне плевать, что делает кто-то! Мне не плевать, как поступаю я! Просто не буду – и все! – упрямо сказал связной света и ничего не ел до вечера.

Эссиорх тоже не ел, но при этом воздерживался и от благородного дрожания губ, и от многозначительного хмыканья, и от негодующего отставления в сторону ножек, в которых Корнелий так и не сумел себе отказать.

* * *

Стемнело. Лампы не горели. Старый зал был обесточен. Улита попыталась разжечь костер, но зал быстро задымился, и огонь погасили. Все сидели, кашляли и ругали ее.

– Подумаешь! – фыркнула она. – Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Зато теперь у вас есть объединяющая тема: критика меня, любимой! Не стесняйтесь! Я все прощу и всем припомню!

– Давайте спать! Хочу сразу предупредить: кто на мой поролон сунется – схлопочет тесаком! – сказала Варвара, когда объединяющая тема в лице Улиты отправилась шастать по раздевалкам в поисках чего-либо пригодного для мародерства.

Мефодий и Дафна были вместе уже больше суток, но все никак не могли разлучиться. Даже руки мыть ходили вместе. Им казалось, что стоит расстаться хотя бы на миг, и… Говорили они жадно и хаотично, не слыша друг друга. Меф лежал рядом с любимой на мате, держал ее за полусогнутый указательный палец – получались два встречных крючка, вроде стыковки детской железной дороги – и в восьмой или девятый раз, не замечая этого, спрашивал:

– Ты как?

– Она прекрасно! Лучше не бывает ваще! Но люди хочут спать! – заорал Чимоданов, наугад швыряя в Буслаева ботинком. Тот, не долетев, запутался в сетке. Почему-то шепот Мефа мешал Петруччо, а глупый хохот Зиги, которого щекотала Прасковья, нет. И пыхтение Мошкина, который вздумал поотжиматься на сон грядущий, тоже.

Постепенно все уснули, а часа в три Меф был разбужен громким плачем. Плакал Зигя. Он подскакивал на сдвинутых скамейках, вынесенных из мужской раздевалки, кричал и звал маму. Причем Прасковья его не устраивала. Он не узнавал ее, отталкивал и звал другую.

Мефодий включил фонарь и увидел, что Шилов прижал к себе голову Зиги и успокаивает его, гладя по коротким волосам.

– Тихо, Никита! Тихо! Мама скоро придет! Я здесь!

Когда на него упал свет, Виктор вскинул голову. Мимолетная доброта исчезла с лица – оно вновь стало злым.

– Сгинь! – прошипел Шилов. – Руку отрублю вместе с фонарем!

Буслаев торопливо убрал фонарь, но Зигю, который уже начал было засыпать, все равно потревожил свет. Он снова стал всхлипывать, потом икать, и послышалось, как он безостановочно повторяет:

– Витя! Где моя мама? Позови ее!

Проснулась Варвара. Заворочался и что-то недовольно проговорил во сне Чимоданов. Улита сердито сказала животу: «Ты хоть лежи спокойно!» Зигя плакал все громче. Жутко было лежать и слушать, как в темноте ноет, всхлипывает и, заикаясь, повторяет одно и то же огромное, похожее на холм существо.

Дафна потянулась к рюкзаку. Тихие, чуть свистящие, как поющая в ночи птица, звуки флейты растворились в пространстве пустого зала. Зигя перестал икать, бормотание стало неразборчивым – различалось только «мамамамаммм». Потом он глубоко вздохнул несколько раз, приподнялся на локте и заснул.

– Все. Теперь долго спать будет, – Шилов встал и подошел к сетке. Зашипела минеральная вода, которой он свернул пробочную шею. Голос звучал хрипловато, мирно. Насколько ночной человек умнее и лучше дневного! Как не похож на него! Просто два разных, незнакомых между собой.

– И часто он так, да? – пугливо спросил Мошкин.

– Пару раз в неделю. Если сразу успокоить – засыпает. Но если какой-то урод свет включит… – Шилов напился, из бутылки полил себе голову и вернулся к Прасковье и Зиге.

Под утро Мефу стал сниться бредовый сон, что он должен украсть какую-то девушку, та проспала, он ворует им в дорогу чипсы, а его за это ловят какие-то уроды и запирают в холодильнике. «Да я замерз!» – сообразил он сквозь сон, и ему захотелось прижаться к любимой, что он и сделал. Дафна недовольно пошевелилась и зарычала. Она была теплой, но почему-то покрыта шерстью. Некоторое время Буслаев осмысливал это. Шерсть и запах причудливо петляли в лабиринтах сна, порождая бредовые видения, что он хотел украсть Дафну, а ее подменили на волка, а этот волк лижет его в лицо и… А-а-а! Задохнувшись от вони, Меф вскрикнул и рывком сел. Рядом лежал Добряк, опять притащившийся на мат.

Буслаев встал и пошел попить. Рядом с коробками валялись шоколадные обертки, растоптанное овсяное печение, какая-то желтая крышка от паштета. На волейбольной сетке болталась палка копченой колбасы со следами зубов. Чьи это зубы, он так и не определил.

Отмахнув ножом кусок, он бросил его Добряку, а тот в награду согласился утащиться с мата. Меф больше не ложился. Он смотрел на розовую щеку спящей Дафны с поблескивающей на ней нитью ночной слюны, на ее светлые распущенные волосы, которые шевелились сами по себе, изредка взлетая к потолку и повисая в воздухе так, что казалось, и девушка сейчас взлетит с ними вместе. Буслаеву стало вдруг хорошо и легко. Захотелось остановить мгновение, остановить навеки, и он сделал бы это, вот только опция остановки мгновений в данном тарифном плане бытия, увы, была не предусмотрена.

Чимоданов ворочался во сне и похрапывал. Храп был не слитный, а состоящий из многих кратких бульков – точно где-то внутри у него кипела вода. Руки комкали одежду, точно он боролся с кем-то, навалившимся сверху. Сны у него тоже были особые, чимодановские. В сегодняшнем он был кирасиром. В нагруднике, бросив поводья грузного, на убой выращенного коня, он врубался в сплошное каре пехоты. Сабля зажата в зубах, окровавленные усы вздыблены. В каждой руке по пистолету.

Мошкин спал тихо, как суслик в норке. Во сне он робко улыбался и словно просил у кого-то прощения, что он вот спит, а не делает что-нибудь полезное для родины и для своих знакомых. При этом – будем объективны – он редко делал полезное и в состоянии бодрствования. Недаром Ната говорила, что на него где сядешь, там и слезешь. Чимоданов сразу скажет «нет», а то и пошлет на пару-тройку букв, а Евгеша будет отказывать три недели, да так путано, что весь исплюешься, как он лебезит и завирается.

Утро наступало постепенно, по-московски. Тусклый свет разливался между домами, опережая солнце. Город медленно просыпался, шаркал по миллионам коридоров подошвами тапок, зажигал свет, винтовочно щелкал шпингалетами в ванной. В старом зале, заблудившемся на окраине большого пустыря, всего этого, разумеется, не расслышать, не разглядеть, но все как-то угадывалось, ощущалось, было растворено в воздухе.

Меф поднялся и отправился бродить по залу. Турники были сняты, лишь угадывалось место, где они когда-то стояли, но он отыскал торчащий из стены штырь и стал подтягиваться, отмечая в телефоне количество подходов.

32+28+24+19+19

Прикинув, что в сумме это где-то больше ста, Меф решил, что пока хватит, и позволил штырю отдохнуть немного от своей персоны.

Проснулся Мошкин, открыла глаза Варвара, с зевком села уютно устроившаяся на раскладушке Улита. На улице под окнами кто-то кашлял и распевно бормотал. Как оказалось, мелочные торговцы у метро прятали здесь на ночь свой товар, укладывая на него ночевать старого таджика. Соскучившаяся взаперти Улита вышла к таджику знакомиться и вскоре уже кричала Эссиорху через окно:

– Котик, знаешь, сколько у него внуков? Девятнадцать! А детей шестеро!

Под ироничными взглядами Шилова и Прасковьи хранитель крикнул, что очень этому рад.

– Котик, брось палку колбасы! Там на сетке висит!

Эссиорх старательно бросил.

– Попал?

– Да, дорогой! Ты едва не попал в своего ребенка! Но я готова тебя простить! Правда, не даром! Помнишь, ту коляску с навигацией? Ты же хочешь, чтобы я не забыла, как дойти до продуктового магазина? Опять же, если ребенок потеряется в пустыне, ее всегда можно будет запеленговать!

Эссиорх только об этом и мечтал. И коляску прекрасно помнил.

– Это которая дороже моего мотоцикла?

– Ты недооцениваешь свой мотоцикл! – крикнула в ответ Улита. – Всякая вещь стоит столько, за сколько у магазина хватит наглости ее продать! А все предыдущие коляски, если хочешь, мы сдадим, ну, кроме той прогулочной с дутыми колесами и маленькой, складной!

Будущему отцу не нравилось обсуждать семейные дела при посторонних, к тому же перекрикиваясь через окно в присутствии семи человек, одного стража и дедушки девятнадцати внуков. Однако бывшая секретарша мрака не усматривала в этом никаких неудобств. Ее логика была проста: если кому не нравится – пусть не слушает.

Хранитель незаметно оглянулся на Прасковью. Он был уверен, что снова увидит ее насмешливые глаза, но она смотрела не на него. Согнув руку, девушка разглядывала царапину – ту самую, оставленную стеклом, когда их атаковали флейты.

За ночь царапина изменилась. Края подсохли, однако середина алела гораздо ярче, чем вчера. Казалось, кто-то раздавил о руку перезрелую вишню.

– Я что-то чувствую! – сказал Корнелий.

Эссиорх удивленно посмотрел на него, не понимая, что же такое он чувствует. Тот замотал головой и в ужасе ткнул пальцем в Прасковью, показывая, что это произнес не он. Хранитель был поражен. Он никогда не думал, что Прасковья может проникнуть в сознание стража, чтобы говорить его голосом.

– Что такое?

– Жжение! Меня точно углем ткнули!

– А тебе не хочется никуда бежать? Никаких непонятных желаний? – осторожно уточнил Эссиорх.

Прасковья усмехнулась нехорошо и сухо, и хранитель ощутил, что сморозил глупость. У нее все желания непонятные. Причем даже в здоровом состоянии.

– Нет, бежать не хочется! Я уже набегалась! – пытаясь зажать себе рот ладонью, с омерзением выговорил связной света.

Варвара засмеялась. Корнелий стоял красный и злой. Слово «набегалась» стало для него последней каплей. Он напрягся и вытолкнул Прасковью из своего сознания.

– Как-то мне это не нравится! – сказал Чимоданов.

– Чего не нравится?

– Ну, все эти штуки с Прасковьей! Может, стукнуть ее по затылку и связать? А то мало ли что?

Петруччо еще недоговорил, а к нему уже разом повернулись Прасковья, Зигя и Шилов. Ему стало жутко, как в тот день, когда, сдавая задом на электрокаре, он завалил финскими раковинами генерального директора сети гипермаркетов. Правда, потом все обошлось как нельзя лучше. Тот вначале долго орал, пахло увольнением, но яркий этот случай, видимо, отпечатался в его памяти и выделил Чимоданова из сотен подчиненных. На 23 февраля Петруччо получил размашисто подписанную открытку и бутылку дорогого шампанского, которую с чистой совестью передарил маме на 8 Марта.

– Да ладно вам, ребят! Уж и пошутить нельзя! Это был сарказм иронии сатиры и юмора! – поспешно сказал он. Насвистывая, будто ничего не произошло, Петруччо подошел к стене и топором сделал длинную зарубку.

– Один! – сказал он. – Мы здесь один день!

Прасковья и Шилов продолжали наблюдать за ним. Так наблюдают волки за обнаглевшей дворнягой – без угрозы, не показывая клыков, очень по-деловому. А однажды дворняга просто исчезает.

Эссиорх хмурился. Настроение было скверное. Он чувствовал, что рано или поздно все семеро должны оказаться в книге, но упрямо пытался отсрочить этот момент. Но чем больше оттягивал, тем хуже становилось. Чем лучше, тем хуже. Чем хуже, тем лучше. Тьфу ты! Сложная штука жизнь! И каждая ошибка только затягивает узел. Но она же его и распускает.

Глава 19

Прасковья

Самая удивительная вещь в мире, что ничего никому не реально объяснить!

Ирка

Завтрак плавно перешел во второй завтрак, второй завтрак в обед, обед в полдник, а полдник в ужин. Когда людям нечего делать, они почему-то начинают есть. Пол вокруг все больше напоминал филиал свалки: всюду валялись обертки, огрызки. Корнелий уселся на недоеденный кем-то шоколадный сырок. Это очень развеселило всех, кроме его самого.

– Может, устроим уборку? – предложил Эссиорх.

– Зачем? Зал все равно снесут! – удивленно отозвалась Варвара.

– Рано или поздно всех нас снесут. На кладбище, – сказал Меф.

Тезис был в общем-то верный, но возникшее молчание подсказало Буслаеву, что самая ценная мысль – та, которую человек оставил при себе.

После ужина Меф с Эссиорхом, засидевшиеся за день, затеяли спарринг. Техника хранителя лучше всего описывалась понятием «классический бокс» с умеренным добавлением бросков и удушающих. В основном – руки. Ногами он работал не выше пояса, чаще даже не выше бедра. Физически он был сильнее Мефа и килограммов на двадцать тяжелее, что давало кучу преимуществ в бое без оружия. Именно об этом Буслаев подумал, в третий раз улетая в сетку.

Шилов критически наблюдал за ними, скрестив руки перед грудью. Ощущалось, что и он не прочь немного размяться, но ни Меф, ни Эссиорх с ним связываться не желали. Тартарианец ничего не умел делать в учебном режиме и в конце боя вполне мог прирезать побежденного соперника, считая это абсолютно нормальным.

– Я буду без меча! – сказал, наконец, Виктор, изнывая от желания подраться.

– И без стрелок? – уточнил Меф.

Без стрелок Шилов не согласился.

– Я не буду бросать!

– Это ты сейчас не хочешь. А пропустишь пару ударов – и захочешь.

Тот самодовольно фыркнул.

– Боишься? Тогда считаю, что я победил!

Меф пожал плечами. Почему-то у него вновь заболел палец. На бурой, высохшей крови бинта проступило алое пятно.

– Я дерусь лучше! Вы оба отдыхаете! Я собой горжусь! – продолжал Виктор, надеясь все же спровоцировать Буслаева.

Потрогав, сухая ли майка, Эссиорх на секунду поморщился и, решив считать ее сухой, натянул сверху свитер.

– А я вот собой никогда не горжусь, – заметил он.

– Это еще почему? – подозрительно спросил Шилов.

– Да само чувство уж больно скользкое. Им злоупотреблять – все равно что прыгать на мокром кафеле в общественном туалете.

Шилов отошел, крайне разочарованный.

– Может, со мной хочешь подраться, герой? – предложила Улита. – Только не советую! Драться с девочками нельзя. Укусы заживают втрое дольше синяков!

Шилов кисло посмотрел на нее и отвернулся. Внезапно Меф почувствовал, что его дернули за руку. Это был Зигя, напуганный и дрожащий.

– Папоцка, где мамоцка?

– Как где?.. Здесь!

– Мамоцки нецу!

Недоверчиво оглядев зал, Меф убедился, что Прасковья и правда куда-то запропастилась. Несколько минут ждали, надеясь, что она вернется. Зигя гнал волну, вопли становились все настойчивее. Опасаясь, что лишится не только мамоцки, но и папоцки, малыш так вцепился в ногу Буслаева, что тому показалось: он застрял в тисках.

Пока Улита перекрикивалась через окно с девятнадцативнучным сторожем, выясняя, не видел ли он выходившую девушку, Эссиорх отправил Варвару в женскую раздевалку проверить, не там ли пропавшая. Дочь Арея ушла, а десять секунд спустя все услышали крик. Мефодий схватил спату и помчался к Варваре. Он был уверен, что ворвется в раздевалку первым, но Шилов опередил.

Первым, что увидел юноша в раздевалке, прежде чем его сшиб с ног боявшийся остаться без папочки Зигя, было копье, глубоко, до самого шара-утяжелителя вонзившееся в пол. Рядом лежали пернач, флейта и свирель. Египетская секира – страшное, грубо сделанное оружие – застряла в деревянной скамейке. Преследующий нож Элдера рыскал по раздевалке, ни на кого не нападая, но никого и не подпуская к себе. Корнелий подманил его на половинку откушенного яблока. Тот вонзился в «угощение» и притих.

Эссиорх поймал Виктора за локоть. Тот рванулся.

– А ну отпусти! Что такое?

Хранитель показал на пол.

– Отойди! Затаптываешь!

На толстом слое пыли, покрывавшем серый кафель раздевалки, чем-то острым было нацарапано два десятка слов. Последней точкой служило воткнутое в кафель копье.

«Выбирайте любое оружие! Кого чем ранило – не имеет значения. Первым успевший к месту битвы будет иметь больше шансов. Если остальные не явятся до полуночи, они умрут. Р. М., У. Д., Т. Т.»

Меф вопросительно посмотрел на Эссиорха. Тот коротко кивнул, подтверждая его мысль. Обоим разом пришло в голову одно и то же. Р. М., У. Д. и Т. Т. – это были Рекзак Монеест, Уст Дункен и Тавлеус Талорн.

– А почему этим оружием? У меня свое, – неприязненно сказал Шилов.

Гибкий меч Кводнона качался у него в руке.

– Думаю, другое в книгу не последует, – предположил Корнелий.

Хранитель сердито вскинул глаза, и связной света прикусил язык. Однако было поздно – Шилов, понявший, что с мечом придется расстаться, придирчиво осматривал новое оружие.

– Подчеркиваю: Прасковьи нет! И одной флейты тоже, – сказал Чимоданов.

Мошкин вертел головой, выбирая между перначом, секирой и копьем.

– Она ушла, чтобы быть первой. Кстати, не думал, что она выберет флейту. Не думал же, да? – уточнил он, традиционно не веря себе.

– Чушь какая, – хмыкнул Корнелий. – Я еще понимаю, секирой можно рубануть без подготовки. Но чтобы флейта светлого стража! Да ее держать правильно учишься лет тридцать!

Дафна уставилась в пол, пряча улыбку. Как истинная ученица Эльзы Флоры Цахес, она всегда считала, что Корнелий держит свою слишком напряженно. Точно это была не флейта, а труба гранатомета: зажатые руки, зажатые пальцы, зажатое дыхание. А раз так, стоит ли удивляться, когда вместо того, чтобы приманить птицу, его маголодии заставляют кукарекать набитую пухом подушку?

– Это здесь игре на флейте надо обучаться. А там особое иллюзорное пространство. В нем только умираешь по-настоящему, а остальное очень гибко и зависит от воображения, – Эссиорх сказал это наугад, но почти убежденный, что не ошибся.

Меф с тревогой смотрел на свой палец. Он ощущал тугие укусы боли, однако они были странными – точно кто-то засадил в рану рыболовный крючок и за леску тянул в определенном направлении. Мефодий мог бы указать его, хотя леска была невидимой.

– Я не буду этого брать! – упрямо сказала Варвара, глядя на торчащий в яблоке нож.

– Придется, – Шилов стоял у окна, разглядывая в темном стекле свое отражение.

– Сказала нет, значит нет!

– А я говорю – придется! – повторил Виктор. На его широком лице шевелились огни расположенного через пустырь многоэтажного дома.

– Почему?

Он показал на скулу. Узкая царапина расползлась, точно кто-то потянул невидимую молнию.

– Мне плевать на боль, но я знаю, что такое магия, которую нельзя остановить. Нас раскромсает в клочья. Придется идти! – сказал он.

– Идти, да? А куда? – всполошился Евгеша.

– Я думаю, каждый знает куда, – буркнул Мефодий.

Мысленно проследив направление боли и наложив ее на карту Москвы, он определил, что леска ведет их точно на север, к «Тимирязевской». Значит, вновь тот самый подвал, где остался его катар.

– А вдруг Прасковья телепортировала? – нервно спросил Мошкин.

– С артефактным оружием, которое видит впервые в жизни? Сомневаюсь, – отозвался Буслаев.

Увидев бледное, чем-то глубинно огорченное лицо Дафны, он понял, в чем дело. Они на полном серьезе обсуждают: успеют или нет. Значит, договоренность, что никто никого не тронет, больше не имеет смысла. Сейчас все опасаются, что Прасковья опередит их, а потом испугаются, что кто-то убьет кого-то первым. И понеслось.

Что ж… значит, путь, который им предстоит пройти, уже проложен… ей тоже нужно сделать выбор.

Дафна присела. Долго смотрела на свирель, не касаясь ее руками. Семь тростниковых трубочек, скрепленные в ряд, казались хрупкими. Когда-то девушка играла на свирели, правда, недолго. Всего лишь краткий трехвековой факультативный курс, из которого лет шестьдесят точно прогуляла. Наконец она подняла свирель и поднесла ее к губам. Звук был тонкий, плачущий, едва различимый.

Но Дафна слушала не звук: как что звучит или может звучать, она знала и без того. Она слушала себя, свое растворение в звуке. Это и было знакомством с музыкальным инструментом. Поначалу Дафна не ощущала совсем ничего, а затем вдруг вспомнилось, что Шилов убил муху.

Маленькая муха металась в пустоте холодного города, пытаясь найти хоть частицу тепла, лета, надежды. Наконец отыскала этот зал и через какую-то щель пробралась внутрь. Возможно, долго искала проход, бестолково ползая по пыльному стеклу и зная в глубине сердца: «Туда! Сюда! Здесь мне помогут!» Оказавшись внутри, она увидела Шилова и полюбила его – такого мудрого и сильного. Полетела, чтобы приникнуть к нему изголодавшимися лапками, поцеловать его хоботком, и… жестокий удар гибкого меча поставил последнюю точку в ее биографии.

Садист, зверь, равнодушное существо! Этого нельзя простить!

Дафна рванулась к Виктору. Меф поймал ее под локоть.

– Что-то не так? – спросил он.

Та вздрогнула, провела по лицу пальцами. Наваждение исчезло, но не полностью, какие-то паутинки остались. Шилов все равно продолжал казаться ей зверем и негодяем.

– Все нормально! – сказала она.

Шилов ухмыльнулся. Он прекрасно видел, к кому бежала Дафна. Тартарианец раскачал египетскую секиру и извлек ее из скамейки. Внимательно, без спешки осмотрел и прокрутил в руке, оценивая вес.

– Я пошел! Имейте в виду: если для сохранения собственной жизни потребуется прикончить кого-то из вас – я это сделаю! – предупредил он.

Мошкин с Чимодановым стояли в дверях, но Виктор качнул секирой, и они раздвинулись. Слышно было, как он идет через зал, расшвыривая ногой ящики.

Петруччо поднял с пола пернач и тоже пошел, сопя и раскачиваясь. За ним потянулись Варвара и сопровождавший ее Корнелий. Яблоко с торчащим ножом было уже у дочери Арея.

– А если это ложь? Ну, что до полуночи все умрут, если не окажутся в книге? – спросил Буслаев, но спросил безнадежно, зная, что надписи на полу можно верить. Слишком уж болит палец. Значит, рана расползается, как и щека Шилова.

Евгеша торопливо оглядывал оставшееся оружие. Секиру взял Шилов, пернач достался Чимоданову, а копье засело так глубоко, что не вытащить. Мошкин наклонился и поднял флейту Лебера с клювовидным мундштуком. Она была тяжелой, из красного дерева, поставленная на пол, доставала Евгеше до уха. Если грамотно работать, мало чем уступит шесту. В то, что сможет играть на ней, Мошкин не особенно верил.

Мефодий так и не сумел выдернуть глубоко вонзившееся в пол копье. Пришлось обратиться за помощью к молодому поколению.

– Ну-ка, сынок! Покажи папе: даром ты кашу ел?

Зигя выдернул пилум одной рукой, разово окупив многолетнее поедание каш.

– Я похож на валькирию? – спросил Буслаев, принимая у сыночка копье.

– Как две капли водки! Особенно если сзади смотреть! – брякнула Улита.

Удар пришелся в цель. Из-за волос его изредка принимали в транспорте за женщину, а один раз даже сказали: «Тетка, подвинься!» И это при том, что фигура была весьма далека от женских форм.

Оставив Добряка и великана Зигю под присмотром Улиты, они помчались к метро. По полупустой платформе прохаживался усиленный наряд полиции. Копье в руках у Мефа, которое он не успел спрятать, привлекло внимание. Один из полицейских остановился и всем корпусом стал поворачиваться. Он уже кинулся к ребятам, когда Эссиорх быстро провел по воздуху ладонью. Подбежавший полицейский моргнул, потряс головой и сдал немного назад.

– Блин… Да это спиннинг! А мне померещилось… Поймал что-нибудь? Где ловил?

– В водохранилище, – сказал Меф.

– Хороший лещ! Килограмма на полтора тянет! – уважительно кивнул полицейский, разглядывая пернач в руках у Чимоданова. Длинная флейта, которую нес Мошкин, вообще не заинтересовала представителя закона.

– А жаль! – сказала Варвара, которой нравилось задирать тихого Евгешу. – На его месте я бы попросила тебя чего-нибудь сыграть!

Тот посмотрел на дочь Арея и поднес к губам клювовидный мундштук. Дафна не успела его остановить. Наудачу зажав одно из отверстий, он выдохнул в инструмент со всей силой своих могучих легких. Звука никто не услышал. Озадаченный Евгеша оторвал губы от мундштука и стал вертеть головой.

Дафна толкнула Мефа локтем, а, когда он повернулся, глазами на что-то показала. С толстого благополучного офисника, комфортно расположившегося прямо перед ними, исчезли ботинки, немедленно обнаружившиеся на дрыхнувшем в углу вагона бомже. Однако благополучный кекс этого пока не понял. Он пытался осознать, почему в руках вместо любимого айфона оказалась жуткая старая «Нокиа», которую можно было использовать как оружие в драках в подворотне.

– Но ка-а-ак? – ошарашенно прошептал Буслаев. – Евгеша же не страж! Он ничего не…

– Изголодавшийся инструмент! – пояснила Дафна. – На нем не играли уже несколько столетий! Представляешь, как соскучился? Еще немного, и от сквозняка сработал бы.

Мефа заинтересовало другое.

– А «Нокиа» чья? Бомжа?

– Сам ты бомж! Моя, – заявила Варвара, незаметно показывая айфон.

– Оставь! Раз уж флейта так распорядилась.

– Не могу! – отказалась она.

– Почему? Совесть?

– И совесть тоже. А еще у меня там контакты.

– Восстановишь.

– Не все. Например, Ктототама я наизусть не помню, – сказала Варвара.

– Кого-кого?

– Ктототама. Однажды я ошиблась номером, разбудила какого-то мужика, и он стал меня материть. Прям едва не оглохла. Я сохранила его как «Ктототама» и звоню ему где-то раз в месяц.

– И он ругается?

– Вначале ругался, но постепенно приручился.

– И как ты собираешься возвращать айфон? Попросишь Мошкина еще раз сыграть? – заинтересовался Меф.

– Очень надо! – Варвара решительно подошла к кексу и, сунув ему айфон, забрала свою древнюю трубку.

– Чужое брать низя! Это не ваша штамповка! Таких больше не выпускают! – сказала она строго.

Кекс открыл рот и снова его закрыл. Когда они вышли из вагона, он все так же сидел босиком, глядел на свой айфон и шевелил пальцами на ногах.

В следующем после пересадки поезде тоже не обошлось без приключений. Какая-то женщина не удержалась и, умиленно воскликнув: «Котик! Котик!» – погладила высунувшуюся из рюкзака усатую морду. В следующую секунду собственный муж показался женщине помесью тряпки и чудовища, дети – эгоистичными уродами, родители – нытиками, а начальница – змеей подколодной. Все стало так горько и безысходно, что она разрыдалась, вытирая слезы участливой кошачьей мордой. Дафна с трудом оторвала ее руку от кота и успокаивала, подкармливая кусочками шоколада. К моменту выхода на кольцевой женщина вновь готова была жить и дышать.

Депресняк ржаво мяукнул и, довольный, сытый, спрятался в рюкзак.

* * *

До «Тимирязевской» они добрались впритык и к сгоревшему флигелю мчались бегом. Полосатая запретная ленточка еще болталась на кустах, но охрану уже сняли. Сохранился слабый запах гари. Все залили недавние дожди.

У знакомой башенки из красного кирпича Меф остановился. Эссиорх решительно толкнул плечом ржавую дверь. Она пропела что-то и приоткрылась.

– Интересно, Прасковья уже здесь? – начала Варвара.

Луч фонаря скользнул по слизанным ступеням, пошарил по покрытой грибком стене. Затем поочередно начал заглядывать в каждую из многочисленных дверей. Буслаев примерно помнил место, где у него выбили катар. Опустившись на четвереньки, он долго шарил, но так ничего и не нашел. Неожиданно оттуда, где мелькал луч фонаря Варвары, Меф услышал два крика. Первый хриплый, коротко-вопросительный, на вдохе – похоже, дочь Арея сама не осмыслила еще, что увидела, и другой – уже действительно крик, без оговорок.

Эссиорх и Мошкин кинулись к ней, мешая друг другу в тесном проходе. За ними метнулся Корнелий с флейтой у губ. На месте хранителя Меф не держал бы связного света за своей спиной. Шарахнет еще сдуру сдвоенной боевой маголодией – своих же первыми сметет.

Прасковья лежала на деревянном настиле одной из каморок. В положении тела было что-то ватное, неправильное. Подвернутая рука с зажатой флейтой, далеко и неудобно закинутое колено, слетевшая с ноги обувь. После короткого колебания Эссиорх перевернул ее и коснулся пальцами шеи.

– Жива? – Меф заглянул в пустые, широко распахнутые глаза несостоявшейся повелительницы мрака. Луч фонаря бил ей в лицо, зрачки не реагировали на свет. Рука хранителя все еще была на шее у Прасковьи.

– Сердце бьется, но очень медленно.

– А светлую дудку не выпустила! – заявил Чимоданов.

Он наклонился и хотел выдернуть ее из руки. Что-то полыхнуло, заискрило. Мгновение спустя отброшенный к стене, Петруччо спиной сломал напитавшиеся влагой деревянные полки, тяжело сел, потряс головой.

– Это чо было, я не понял?

– Тебя предупредили. В этой битве – это не твое оружие. – Дафна присела на корточки, разглядывая руку Прасковьи. Обкусанные ногти со следами маникюра. На ногте безымянного пальца цветным лаком набросан портрет Мефа, во лбу которого кто-то забыл кинжал.

Рука была пуста – больше она ничего не сжимала.

– Флейта исчезла. Интересно, куда? – спросила Дафна.

Буслаев забрал у нее фонарь. Луч обшарил пол и уткнулся во что-то темное, растрепанное, плоское, лежавшее в полуметре от руки Прасковьи. Решив, что это напитавшаяся влагой дохлая кошка, Меф обогнул предмет лучом и заблудился в провалах многочисленных дверей.

Эссиорх схватил Мефа за плечо.

– Ну-ка! Снова покажи мне это!

– Это кошка!

– Освети!

Луч неохотно вернулся на то раскисшее, непонятное. Меф попытался отыскать череп с оскаленными зубами, который сразу доказал бы хранителю, что перед ними кошка. Вместо этого из мрака выплывали то крутой изгиб переплета, то распахнутые потемневшие страницы, расчерченные рядами знаков. Буслаев понимал, что это совсем не кошка, но все равно упорно искал череп, не желая признавать очевидное.

– Книга! – сипло произнес Меф. – Прасковья коснулась ее и…

– В прошлый раз ты ее видел?

– Нет. Или да. Не помню. Может, тоже принял за кошку? Вообще не знаю, заходил ли сюда.

– Осторожно! – внезапно Чимоданов предупреждающе вскрикнул и, вырвав у Мефа фонарь, направил луч назад. Все увидели, что Прасковья поднялась и, заметавшись, ткнулась в стену. Откачнулась и вновь врезалась, только на сей раз уже не ладонями, а щекой и подбородком. Боли она явно не ощущала. Повернулась и попыталась пройти сквозь Мошкина.

Перепуганный Евгеша обхватил ее и оторвал от земли. Та, ничего не замечая, продолжала шевелить ногами, пытаясь идти по воздуху. Лицо улыбалось, а руки протягивались к кому-то невидимому.

– Что с ней? Она же меня не видит, да? – крикнул Мошкин.

– Она там, в книге! Где-то ходит, что-то делает, кого-то видит. Но тело здесь. Повинуется сознанию, – сказал Эссиорх.

Буслаев ощутил, как раненый палец нитью боли тянет его в книгу. На миг захотелось отмахнуть себе палец мечом.

– И что нам теперь делать? Идти туда? – вертясь на месте от боли, заскулил Евгеша.

– А ну, не зуди! – прикрикнул на него Чимоданов.

Прасковью Мошкин уже отпустил. Она сидела на корточках и руками водила по доскам. Сорвала что-то невидимое, понюхала, вставила в волосы. Меф озадаченно наблюдал за ее движениями, пока не понял, что она собирает цветы, существующие в ее воображении.

Дафна смотрела в темноту, где шевелилась серыми тенями страшная раскисшая книга. Не верилось, что она пролежала на виду долгие годы. Видимо, ее скрывал морок, исчезнувший от прикосновения Прасковьи.

Повисла тягостная пауза. Мешая друг другу, все столпились в крошечном закутке и в коридоре возле. Не хватало только Шилова, непонятно куда запропастившегося. Раны воспалялись. Меф слышал, как Варвара выдыхает со звуком «с-с-с».

Буслаеву казалось: подойти к книге после того, что случилось с Прасковьей, все равно что ухнуть в колодец. Он вздрогнул, когда кто-то задел его рукавом. Это была Дафна, шагнувшая вдруг к книге. Меф схватил ее и с силой вытянул на улицу. Пилум Шоша мешал, застревая в тесном проходе. Все же он почему-то его не бросал.

– Чего ты хотела? Коснуться ее? С ума сошла!

– Отпусти!

Меф выпустил ее, перегораживая спиной проход так, чтобы любимая не смогла пройти. Он смотрел на куцую курточку, на ее смешную бело-черную шапку с провисшими кроличьими ушками, натянутую до бровей, на шевелящийся кончик косы, заменившей прежние хвосты.

– Оставайся! У тебя раны нет! Книга не имеет над тобой власти.

Кроличьи ушки качнулись – она была против.

– Книге нужны семеро. Шестеро там погибнут.

– У тебя что, есть план?

Кроличьи ушки энергично заметались, признаваясь в отсутствии плана.

– Вот видишь: оставайся! Зачем умирать вдвоем?

– Я не хочу больше без тебя… Хочу быть с тобой. Там или здесь! – упрямо сказала Дафна.

– Я тоже не хочу без тебя, но…

– Тогда идем!

– Нет!

Дафна взяла его за руку. Буслаев вскрикнул от острой боли в костяшке, но она подула на руку, прямо через бинты, и боль уменьшилась.

– Так лучше?

– Лучше. Но ты все равно никуда не пойдешь!

– Ты и я – одно целое.

– Нет!

– Как «нет»?

– Целое, да, целое, – поправился Меф. – Но туда я с тобой не пойду!

Он уже знал, что сейчас сделает. Остановит ее, или где-нибудь закроет, отобрав флейту, или… Конкретной схемы действий пока не было – лишь центральная мысль: ни в коем случае не позволить ей погибнуть. Он уже мысленно приготовился, но…

Все так же улыбаясь, Дафна протянула к нему руку. Буслаев решил, что она коснется его лица, но ошибся. Ошибка была простой и страшной – девушка положила ладонь на острие копья и, сжав пальцы, вскрикнула. Меф попытался отдернуть копье, но вовремя осознал, что будет только хуже. Дафна разжала пальцы – на двух был глубокий порез. Побледнев, она поспешно зажала руку.

– Зачем? – крикнул Меф. – Ты хоть понимаешь, что теперь… Зачем???

– Идем! Теперь мы точно будем вместе!

Буслаев взорвался. Он схватил ее за голову и крепко, до боли, прижал к своему лбу ее лоб. Ему казалось: мысли любимой теперь совсем рядом. Какие-то две кости, разделяющие их, а дальше уже она, Дафна, бесконечное упрямство в ангельском обличье.

– Зачем? Зачем? Зачем? – повторял он, несильно встряхивая ее. – Разве я смогу помочь, если на тебя набросятся сразу пятеро? С оружием? Даже не пятеро! Пусть двое или трое!

Как же она не поймет? Как? Как?

– Я тебя люблю! – сказала Дафна. – А ты?

– Что «я»?

– Любишь или нет?

– Ничего себе допрос! Ну, допустим!

– Вот видишь: раз любишь меня, а я тебя – все будет хорошо.

Остывая, Меф выдохнул через нос.

– Мне бы твою логику! Просто потому что любим?

– А ну подвиньтесь! Встали тут!

Кто-то прошел мимо Мефа, бесцеремонно отодвинув его. Это был Шилов. Секиру он держал под мышкой, крайне небрежно. Любой египетский полководец с колесницы рухнул бы от негодования, увидев, как тот обращается с оружием.

– Ты где был? – спросил Меф.

– Не та пересадка… – буркнул Виктор, скрываясь на темной лестнице. – Уехал не пойми куда! А ну, не смей улыбаться! Один уже доулыбался…

Прошла минута. Мефодий и Дафна напряженно ждали.

– Вы сюда вообще спускались? – донесся хладнокровный голос Шилова.

– А чего такое?

– Живые-то есть? Мошкин, Чимоданов, Варвара – все валяются. Эссиорх с Корнелием бегают за Прасковьей. Перерезала она их, что ли?

Мефодий и Дафна бросились вниз, чтобы убедиться, что все сказанное правда. Евгеша с Петруччо вповалку лежали на пороге шагах в полутора от книги. Варвара сидела, спиной прислонившись к стене. В первую секунду Меф решил, что она отдыхает. Но потом увидел, что подошва ее правой ноги, далеко вытянутая вперед, почти касается раскисшего переплета.

Так вот как все произошло! Варвара коснулась книги, Мошкин пытался ее удержать, а Чимоданов случайно коснулся Мошкина. Значит, магия срабатывает и через опосредованный контакт.

Мефодий поймал в темноте руку Дафны и ободряюще сжал ее – пальцы были холодные. Он кожей ощутил липкую влагу. Кровь! Она коротко вскрикнула. Буслаев вспомнил о ране и осознал, что причинил ей боль.

– Идем! – сказал он. – Чего уж теперь? Идем!

– Мне страшно, – прошептала Дафна.

Меф поднял ее руку, открыл ладонь и поцеловал порез. Теперь оба смотрели в темноту. Во влажной серости подвала, слегка подсвеченной выбеленными когда-то стенами, книга казалась непроницаемым сгустком мрака.

Фонарь мелькал в конце коридора. Прасковья, хохоча, кричала что-то бессвязное, уткнувшись лбом в стену. Эссиорх и Корнелий топтались рядом, не определившись еще, что им делать. Мефу неприятно было думать, что вскоре и его тело начнет носиться, во все врезаясь, словно детская машинка на пульте, которой управляют вслепую, через дверь.

– Не разлюби меня! Не разлюби меня никогда! – быстро шепнула Дафна, и прежде чем значение слов дошло до него, вырвав свою руку из его, шагнула в книгу.

Буслаев понял, что она ускорила свой страх, сократив тем самым время боязни.

Мефодий поймал ее падающее тело. Отволок в сторону и бережно усадил у стены рядом с Варварой. Потом подобрал упавший пилум и рывком, точно прыгал с крыши, грудью бросился в книгу…

От темного проема двери отделилась тень. Это был Шилов, давно выжидавший, чем все закончится. Некоторое время тартарианец стоял рядом с их телами, соображая, не проще ли перебить их прямо здесь и сейчас, пока никто не сопротивляется. Странно, что Буслаев не просчитал такой возможности. Ну да его сложности!

Виктор потянулся к гибкому мечу, соображая, кого прикончить первым и не убить ли потом и Эссиорха с Корнелием, чтобы не оставлять свидетелей, но неожиданно для себя отдернул руку и, компенсируя светлый порыв души, с гневом толкнул ногой отставленную ступню Чимоданова.

– Разлегся тут, обезьяна! Ходули убери!

Точно услышав его, Петруччо слабо пошевелился. Видимо, еще немного – и с его телом произойдет то же, что с телом Прасковьи. Натыкаясь на стены, оно начнет дублировать далекие движения затянутой книгой души.

– Ладно… Успеется! Прикончу всех там! – успокоил себя Шилов.

Он постоял еще с полминуты, затем ладонью втолкнул гибкий меч до упора в ножны, чтобы тот случайно не вывалился, и, взяв секиру, деловито шагнул в книгу.

Глава 20

Пять правил

Спартанцу предложили в подарок боевых петухов: «Они дерутся до смерти». Спартанец ответил: «Подари мне тех, которые дерутся до победы».

М. Гаспаров «Занимательная Греция»

Мефодий лежал на спине и смотрел в небо. Оно было неестественно-голубым, каким бывает в игре, когда художник, ленясь прорисовывать, бросает только базовую однотонную заливку. Он закрыл глаза и вновь открыл их. Небо никуда не исчезло. Только теперь в поле зрения появилось несколько травинок. Обнаружились же они после того, как Меф мельком подумал, что лежит, скорее всего, в поле.

«Я не знаю, где я. Не знаю, как попал сюда. Одно мне известно: я – это я», – сформулировал Мефодий то, что чувствовал, и от осознания того, что он существует и может мыслить, стало легче.

Он хотел встать, но небо почему-то не отпускало его взгляд. В нем была какая-то неправильность.

– Стоп! Что-то не то! Должно быть солнце! – вслух сказал Меф.

И появилось солнце. Прямо над головой. Он озадаченно моргнул. Странно, что не замечал его прежде.

– И туч нет. Ни одной, хотя бы крошечной.

И тотчас на небе появилась тучка, похожая на прилипшую упаковочную вату.

Буслаев поднялся. Он и правда лежал на лугу. В метре от него из земли торчал пилум. Мефодий выдернул его, потрогал тяжелый шар, размахнулся, притворяясь, что метает, и внезапно осознал, что умеет обращаться с оружием. И даже, видимо, неплохо.

Он стоял на холме. Вокруг – насколько зачерпывал глаз – было бесконечное поле.

«Неужели леса нет?» – удивился Меф и почти сразу увидел лес, который был далеко и казался не больше щетины на зубной щетке. Там, где линия леса прерывалась, он различил громоздкую каменную башню. Буслаев зашагал к ней и через некоторое время различил впереди крохотную человеческую фигуру. Кто-то шел в ту же сторону.

«Вот он мне и подскажет, где я!» – решил Меф и побежал. Поскольку двигались они в одном направлении, нагнать незнакомца оказалось непросто. Все же, поскольку Меф несся сломя голову, фигура становилась крупнее, и каждая следующая минута приносила открытия. Вначале он определил, что это девушка. Потом, что у нее светлые волосы. Наконец, уже порядком уставший, выскочил на пригорок.

– Эй, погоди! – крикнул он, размахивая копьем. – Да стой, тебе говорят!

Услышав окрик, девушка резко обернулась и что-то поднесла к губам. В следующий миг из-под ног у Мефа вышибло землю. Буслаев попытался подняться, но не сумел. Его грудь что-то прижимало. Он только и мог, что барахтаться как перевернутая на спину черепаха.

Над ним склонились. Длинные светлые волосы свесились к нему, но не настолько близко, чтобы можно было схватиться за них и притянуть к себе. Буслаев смотрел. Когда видишь лицо снизу, трудно оценить его из-за непривычного угла зрения. Но одно он видел уже сейчас: незнакомка очень красива. В руках держала неизвестный Мефу музыкальный инструмент из тростинок разной длины.

– Ты на меня напал! – сказала девушка с укором.

– Я? Это ты на меня напала!

– Ты замахнулся копьем!

– Ты точно уверена, что замахнулся?

Девушка разглядывала его. Между бровей залегла озабоченная морщинка.

– Странно, мне кажется, что я… да нет… бред какой-то… – пробормотала она.

Меф приподнялся на локтях, но вновь опрокинулся. Дышать было сложно – точно слоновья нога впечатывала его в землю.

– Что ты со мной сделала?

– С тобой ничего… – рассеянно отозвалась девушка.

– А с кем тогда?

– Просто пуговица. Утяжелила ее в десять тысяч раз. Думала, ты сообразишь, но ты оказался… – она немного смутилась.

Мефодий ожидал слова «глупым», но незнакомка предпочла смягченный вариант и произнесла «наивным». Так вот откуда ощущение, что на грудь ему навалили каменную плиту! Он выругал себя. Оказывается, всего только и надо было, что избавиться от пуговицы. Решившись, девушка поднесла к губам тростниковый инструмент, и пуговица мгновенно перестала давить. Меф наконец сумел встать. Копье, которое он, падая, выпустил из рук, валялось неподалеку. Девушка и Мефодий увидели его одновременно. Она сделала быстрый шаг назад и вновь схватилась за свои тростниковые трубочки. Буслаев, наклонившийся было к копью, выпрямился, показывая, что не собирается хватать пилум. Девушка немного расслабилась, но инструмент держала наготове.

– Куда ты идешь? – требовательно спросила она.

Меф посмотрел на башню.

– Туда!

– А там что?

Мефодий удивленно вскинул голову.

– Как? Хочешь сказать: ты не знаешь? – с недоверием спросил он.

– Нет.

– А зачем тогда идешь?

Узкие плечи девушки дрогнули.

– Не знаю. Возможно, там мне расскажут, как я сюда попала. А теперь мой вопрос: зачем ты бежал за мной?

– Хотел спросить.

– О чем?

– Уже, получается, не о чем.

Девушка подошла к нему. Теперь Меф, пожалуй, сумел бы ее коснуться, но не делал этого, чтобы не напугать. Он смотрел на ее тонкую руку, на запястье и пытался представить, какое оно на ощупь. Теплое или прохладное. Пальцы, наверное, чуть прохладные, а вот запястье теплое. Она заметила направление взгляда и, смутившись, спрятала руку под мышку.

– Как тебя зовут? – спросил Мефодий.

Она не сразу решилась ответить.

– Э… А тебя?

– Мефодий, – он обнаружил, что помнит свое имя.

– А я Дафна!

Имя девушки восторга не вызвало. Что-то пышно-цветочное. Она тоже была не в восторге от его семибуквенного нагромождения.

– Ну идем… – сказал он, поворачиваясь.

– К башне?

– Здесь больше некуда.

Она тронулась было, но остановилась.

– Иди первым.

– Почему?

Замешкалась с ответом, и Меф понял, в чем дело. Он только что поднял пилум, и Дафна это заметила.

– Хорошо, – сказал он и зашагал, не оглядываясь.

Меф шел и чувствовал, что старается держать осанку. И то, что он это делает, вызывало злость. Получается, ему важно, как он выглядит в ее глазах. Он стал нарочито сутулиться и вызывающе раскачиваться при ходьбе, как драчливый охранник дешевой дискотеки. И снова его стало злить, что он так поступает. Сердясь на себя и заодно на девушку, потому что именно она была поводом этого павианьего поведения, Мефодий ускорил шаги. Теперь он получал удовольствие от того, что она вынуждена почти бежать, чтобы успеть за ним.

От Дафны все эти игры со спиной и походкой, конечно, не могли укрыться. Равно как и выражение крутого мачо, изредка снисходившее на лицо ее нового знакомого. Все же ей было приятно, потому что она чувствовала, что все эти павлиньи проявления связаны с ней. Но вообще-то если парень считает, что в него прямо сейчас кто-то обязан влюбиться, он страдает буйной формой помешательства.

Наконец Мефодий остановился, и Даф нагнала его.

– Ты всегда так ходишь? – поинтересовалась она, переводя дыхание.

– Ну да. А что, какие-то сложности? – уточнил он, ловя себя на том, что не помнит, как ходит всегда.

– Я устала.

– Давай отдохнем!

Дафна была не против, но все же сомневалась.

– Не хочу сидеть на земле. Если бы хоть какое-нибудь бревно…

Буслаев оглянулся. Шагах в двадцати в высокой траве что-то темнело. Это было первое бревно, которое они встретили на лугу. Как оно здесь оказалось, вдали от леса – загадка. Мефодий и Дафна сели. Копье лежало между ними, как третий лишний.

– Странное место! – сказал Буслаев.

Дафна не отозвалась. Все же временами он ощущал быстрый осторожный взгляд, перепархивающий на него, точно птица. Мефодий вскочил на бревно. Посмотрел на восток. Потом на запад. И снова на восток. Нахмурился. Спрыгнул и коснулся руки Даф, чуть задержав ладонь, чтобы понять, прохладная она или нет. Она вздрогнула.

– А… Что?

– Посмотри туда!

Она послушалась.

– А теперь туда… и туда… Что ты видишь?

– Точки, – ответила Даф.

– Не точки. И куда они идут?

– Туда же, куда и мы?

– Да. Еще пять человек двигаются к башне. И с каждым шагом все ближе.

– И друг к другу.

Меф удивленно оглянулся на нее. Ему это не пришло в голову.

– А вон та точка ушла вперед… Похоже, будет на месте первой. Может, рванем и опередим ее? Хотя нет, слишком большой отрыв.

Больше они не отдыхали. Чем ближе подходили, тем больше становилась башня. Это было титаническое сооружение.

– Как насчет того, чтобы держаться вместе? – внезапно предложил Меф. – Ты неплохо владеешь своей штукой с трубочками, я – примерно представляю, что делают с копьем. И оба мы понятия не имеем, что нас ждет.

– Идет, – согласилась Дафна.

* * *

Как они ни спешили, им не удалось добраться до башни раньше других. Первая, далеко опередившая всех точка сидела на корточках у рва, бросая в него мелкие камни. К удивлению Мефа, это тоже оказалась девушка – скуластая, бледная, с темными волосами и алыми губами. В руках она держала флейту. После недавней неудачи Буслаев относился к музыкальным инструментам с опаской и соваться к ней не стал.

Другие четверо, прибывшие одновременно с ними, предпочитали держаться каждый сам по себе. Это были три парня и девушка, в руке у которой поблескивал казавшийся безобидным нож. Один из парней был похож на воинственного гнома, другой – плечистый силач с лицом сиротки и длинным шестом, который тоже оказался флейтой. Третий вызвал у Мефа неосознанную тревогу. Худой, быстрый в движениях, со сломанным, неправильно сросшимся носом. На плече, заранее готовая к замаху, лежала секира.

Дафне этот парень тоже не слишком понравился. Злой какой-то, напряженный, не ожидающий ни от кого добра. Когда человек чувствует себя нелюбимым, он и ведет себя мерзко. Ждете от меня дурного – нате вам. Довольны? А окружающим еще сложнее любить того, кто ведет себя так. Вот механизм, превращающий в изгоя. Кто-то должен остановиться первым. Или один человек, или весь мир.

– Привет! – сказала Даф, робко поднимая руку и слегка шевеля пальцами. – Хорошая погода, правда?

Девушка с ножом усмехнулась. Остальные не отозвались, не считая воинственного гнома.

– Ща дождь пойдет! – брякнул он.

На лоб ему упала тяжелая капля и побежала по щеке к подбородку. Потом еще одна. Тот удивленно вскинул голову. Небо оставалось голубым. Тучка, похожая на прилипшую ватку, висела там же, где Меф видел ее в прошлый раз.

– Не, не будет! – сказал Буслаев.

– А я говорю будет!

Стоявшего рядом с ним «гнома» продолжало заливать. На других дождь не капал.

Мало-помалу, держа оружие наготове, они подходили друг к другу. Присматривались. Обменивались короткими репликами. Отмалчивалась только девушка у рва, хотя несколько раз Мефу казалось, что она силится что-то произнести.

Немой она не была, но звуки проглатывались, сливались. Выходило что-то мучительное, что невозможно было разобрать. Наконец незнакомка бросила попытки говорить и размашисто написала что-то на влажной земле у рва.

Звали ее Прасковья. Вроде бы имя как имя, но Мефу отчего-то вспомнилось, что Прасковья – это «Праша», а «Праша» похоже на «прах». Свяжешься с ней – станешь прахом. Фамилия у парня с секирой была Шилов. Своего имени он не помнил, но мало беспокоился об этом.

Послышался лязг цепи. Подъемный мост рывком опустился до половины, замедлился и грузно оперся о каменное основание. Ворота башни открылись. К ним вышли трое.

Центр занимал сильный нестарый человек с гривой длинных, с сединой, волос. Одет он был как воин и опирался на тяжелый топор. С ним рядом улыбался легкий, изящный старец в сером плаще лесных магов. У него была красивая белая борода. С ним рядом переминался и пыхтел некто тучный, бритый, с красными губами, похожий на римского сенатора эпохи крушения империи. Тройной подбородок переходил в жирную грудь, вследствие чего шея оказалась ненужной.

При всей разности было в них нечто неуловимо общее. Самодостаточное величие. Уверенность в своих силах. Они ничего не искали. Они уже все нашли.

– Я Рекзак Монеест! – звучно произнес воин с поседевшей гривой. – Со мной Уст Дункен и Тавлеус Талорн! Мы трое – хозяева этого мира. Вы здесь, потому что мы вас позвали. А теперь запоминайте правила!

Он повернулся к тучному, и тот одним движением развернул огромный, повисший в пространстве свиток.

1. Вы в Книге Семи Дорог. В нашем мире возможно все. Даже то, что невозможно.

2. Все сказанное – сотворено. Все сотворенное – сказано. Ничего из сказанного нельзя перечеркнуть.

3. Ваши тела – временные. В этом мире реальны только мы. Назад вернется только тот, кто соберет артефактное оружие всей семерки.

4. Собрать его можно, либо убив владельца, либо получив добровольно. Но в этом случае отказавшийся от оружия навеки становится рабом нашего мира.

5. Бессмертны здесь только мы трое. Причинить нам вред нельзя.

Шилов подошел к мосту. Остановился. Прочитал.

– Значит, мы должны убить друг друга? – спокойно уточнил он.

– Да. Либо он отдаст оружие добровольно, – откликнулся «сенатор». Голос звучал высоко, как у евнуха.

– И тогда к нам вернется память?

– К одному из семи. Рабам и мертвым она не нужна, – любезно поправил белобородый.

– А если просто отобрать? У спящего или оглушенного?

– Нет. Связь оружия и его владельца не разрушится. Только отречение или смерть.

– А пятый пункт в силе? Ну про ваше бессмертие? – Шилов неприметно повернулся левым боком и выставил вперед ногу.

Ответить ему никто не успел. Секира запела женским голосом, потом взвизгнула. Воин с седой гривой вскинул лицо. Она перестала визжать и вильнула, наткнувшись на что-то невидимое. Не коснувшись лба, заскулила и, метнувшись к ноге Шилова, едва не раздробив ему ступню. Шилов моргнул и, вовремя убрав ногу, атаковал повторно. Секирой он работал блестяще. Не вкладывался, атакуя одной тяжестью оружия. Предугадать атаки было сложно – все шли под неожиданными углами. Первая в шею, вторая в подмышку, хотя атаковал как будто руку, третья – по ноге. Казалось, владелец дает оружию полную волю, но вместе с тем ни на миг не теряет контроля над ним.

Рекзак Монеест, Уст Дункен и Тавлеус Талорн наблюдали за попытками Шилова причинить им вред с вежливой скукой. Первым надоело Уст Дункену. Белобородый старец отмахнулся, как от комара, и Шилов покатился по земле.

– Можешь попытаться еще раз. Уже не его, а меня! – предложил Дункен.

– Да нет! – откликнулся Шилов, вставая с земли. – Зачем? И так все ясно.

Он повернулся, точно сдаваясь, равнодушно потянул с земли секиру, а уже через мгновение она, описав полукруг, попыталась сбрить голову стоявшему в стороне «сенатору». И снова отлетела, чудом не оставив без головы самого нападающего. Шилов улыбнулся, принося извинения. Его гибкое лицо приняло сожалеющее выражение человека, случайно сделавшего небольшую глупость.

– Должен же я был убедиться? Значит, других убивать можно, а вас нельзя! Здорово! Я все понял! – сказал он.

– Сколько времени у нас в запасе? – спросил задиристый гном, представившийся недавно как Петруччо.

Тавлеус Талорн оглянулся на спутников.

– Сколько угодно! – пискляво ответил он. – Мы вышвырнули души ваших предшественников – стражей мрака и света, чтобы взять сюда вас! Это они передали вам артефакты! Больше их нет! Не подведите нас, чтобы мы не пожалели! Подарите нам зрелище, а хлеб мы подарим себе сами!

Дафна вышагнула вперед и снова заметила, что ее рука словно сама собой потянулась вверх. Блин-блин-блин! Опять этот жест отличницы! Где она его подцепила? Покусали ее, что ли?

– Вопрос можно? Зачем вам это все? – выпалила она.

Тавлеус Талорн покосился на седогривого воина.

– А правда? Зачем нам это все?

– Нам это весело, – ухмыляясь, ответил Рекзак Монеест.

– Весело? – недоверчиво переспросила Дафна. – Что тут может быть веселого? Мир, где все должны убивать друг друга?

Уст Дункен провел по бороде расставленными пальцами.

– Ну… э-э… у нас маленький мир… Хоть и огромный, но маленький! Мы боремся с перенаселением! – сообщил он голосом доброго людоеда, который объясняет будущему обеду, зачем засовывает его в духовку.

– Мир? Какой же это мир? Здесь все какое-то… ненастоящее! – выпалила Дафна.

Пальцы Дункена сжались, запутавшись в бороде. Дафна поняла, что случайно нашарила их больное место.

– А что такое «реальность»? Зачем нам мир, где мы, некромаги, никто? Забиваемся в щели? Прячемся в леса? Да, мы сотворили свой мир, где все существует по нашим законам! Здесь мы – боги!

– Все равно фальшивка! – упрямо повторила она.

Во второй раз укол не сработал. Уст Дункен уже взял себя в руки.

– Правда? – вежливо переспросил он. – Так или иначе, кое-что у нас делают на самом деле – умирают! И рабы в каменоломне, можешь не сомневаться, работают без выходных!

Тавлеус расхохотался. Складки тройного подбородка поочередно задрожали от верхней к нижней. Верхняя дрожала часто, а нижняя – медленно и весомо, точно волны качали дохлую медузу.

– Сюда, к этой башне, победитель принесет оружие. Все семь артефактов, включая свой собственный! Удачи победителю, горе остальным! – Рекзак Монеест повернулся и, качнув львиной гривой, скрылся за воротами. За ним последовали Уст Дункен и запыхавшийся, сильно потевший, Тавлеус Талорн.

Цепь подъемного моста лязгнула, и правый его конец тяжело оторвался от опоры, немного опередив левый.

Глава 21

Этих слов не перечеркнуть никогда!

Однажды я проявила мелкую жадность, стала сложно комбинировать, хитрить, мудрить, шастать по Инету, и судьба столкнула меня с жадным и нервным таксистом, который устроил бабью истерику и содрал полторы цены за перепутанные при вызове номера соседних корпусов. И мне подумалось, что если есть на свете жмот (в данном случае Я), то судьба будет вечно сталкивать его исключительно с подобными ему жмотами и вся жизнь будет устлана только жмотами, пока он не осознает тупиковости выбранного пути. Хорошим людям попадаются исключительно хорошие люди, гадам – исключительно гады, а сволочам – сволочи.

Иркин дневник

Они лежали на песчаном, залитом солнцем склоне. Все семеро. Голова к голове. Сверху походили на сложной формы снежинку. С оружием, правда, никто не расставался.

– Я не буду никого убивать! Не буду же, да? – жалобно спросил Мошкин.

– Не будешь. Давай сюда флейту и иди гнить в каменоломне, – лениво отозвался Шилов.

Мошкин флейты не отдал.

– А ты? Ты будешь? – спросил он.

Шилов промолчал. Он грыз соломинку, и дальний ее край описывал в воздухе широкие круги.

– А с другой стороны, – сказал Меф. – Зачем нам вырываться? Здесь не так уж и плохо! Тепло. Солнце.

– Что-то здесь не так, – отозвалась молчаливая девушка по имени Варвара.

Она перевернулась на живот и, приподнявшись на руках, посмотрела на лежащую Дафну. Ее разметавшиеся светлые волосы были теперь абсолютно везде, равномерно окружая голову со всех сторон. Если все вместе они были снежинкой, то она в отдельности – одуванчиком.

– Зачем было дразнить некромагов, что тут все ненастоящее? Вот я засадила занозу – и едва вытащила. Разве что-то не так?

– Не знаю, – отозвалась Дафна. – Мне не нравится, что я ничего не помню. И никто из нас ничего не помнит. Даже какое сейчас время года… А кстати, какое?

– Лето, – сказал Меф.

– Да, лето, – согласился Чимоданов. – Тепло же!

Прасковья рывком села и пальцем написала на песке «Весна!».

– А не осень, нет? – робко спросил Мошкин. – Я только что видел желтый лист.

– Где? – мрачно спросил Петруччо. – Покажи! Да-да, ты! Показывай давай!

Богатырский юноша торопливо зашарил по песку.

– Ой, исчез! Он же тут лежал, нет?

– Отвечаю, что ничего тут не лежало! Врешь ты все! – отрезал всклокоченный гном.

– Нет, был… ведь я же его трогал… ой, я уже ничего не знаю! Отстань от меня, а? – взмолился Евгеша.

Желтый лист, мелькнувший было у него перед глазами, исчез… потом снова появился и снова исчез… Мошкин потряс головой, не решаясь окликнуть Чимоданова, который снова стал бы орать. На миг богатырский юноша втянул ноздрями слабый запах горелой бумаги, какой бывает, когда слишком близко поднесешь к книге настольную лампу.

– Тело! – сказала Варвара. – В тех правилах, что нам показывали, упоминалось, что эти тела временные, а настоящее получит только один.

– Для временного выглядит неплохо! Вполне работоспособно. – Буслаев разглядывал свои пальцы. Они были более чем реальными. На среднем – небольшой заусенец. Под ногтем указательного – грязевой ободок.

Ему никто не ответил, однако Меф ощутил на себе быстрый цепкий взгляд. Опять тот худой дерганый парень со слишком гибким лицом. Как-то нехорошо смотрит, украдкой, хотя и не сказать, чтобы агрессивно. Но ведь на боксерскую грушу тоже не скрежещут зубами.

– Не знаю. Но если допустить, что наше настоящее тело где-то в другом месте, то оно одно. Вдруг ему сейчас собаки нос отгрызают? – неосторожно брякнула Варвара.

– Вот и я о том же! Они говорят, что у нас навалом времени, а потом оказывается, что тело-то тю-тю. Темнят… – согласился Чимоданов.

Шилов неторопливо поднялся, разминая колени.

– Разговоры – это хорошо. Но как ни крути, а шестеро тут лишние, – пробормотал он.

– Вроде того, – угрюмо буркнул Чимоданов, снимая с пернача прилипшую соломинку.

– Вот и я о том же. Шестеро по-любому лишние. А начать лучше с самого крепкого! – глядя в сторону, сказал Шилов.

А еще мгновение спустя Буслаеву пришлось стремительно перекатываться. Секира вонзилась в то место, где только что находилась его голова. Виктор легко выдернул ее из земли и атаковал повторно.

Копье Меф поневоле выпустил, с ним он бы не увернулся и был бы уже мертв. Воин работал секирой сосредоточенно, зло. Для всех его нападение на Мефа стало полной неожиданностью. Дафна только начинала подниматься. Варвара, сидя на корточках, озадаченно трясла головой. Меф разрывал дистанцию, надеясь описать круг и добраться до места, где лежал его пилум.

Внезапно в глазах у противника мелькнуло торжество.

«Чего это он радуется? А вдруг где-то здесь было дерево?» – подумал Меф. И сразу его лопатки врезались в корявый ствол. Он ударился затылком. В глазах зарябило. Губы Шилова перекосила ухмылка. Понимая, что это означает, Буслаев рванул вниз, счесывая кожу о кору дерева. Уже после первого, чудом миновавшего его удара, Меф понял, что обречен. Шилов не оставил ему ни единого шанса. Сейчас секира скользнет сверху вниз, потом, разгоняясь, опишет круг, после чего вонзится в лоб или в ключицу.

Почему ему никто не помогает, а все только стоят и глазеют? Глупцы! Ведь сразу после него… Всхлипывая от нетерпения, секира понеслась к его лбу. Мефу было уже не уклониться. Толстая ветка упиралась ему в подмышку. Буслаев не хотел закрывать глаза, но все равно невольно зажмурился. Его слух мазнул короткий возглас Дафны.

– Мимо! – крикнула она.

«Ага, как же!» – убито подумал Меф.

Секира вонзилась в кору дерева на полпальца от головы Буслаева, обрубив ему прядь закровоточивших волос и глубоко втиснув в ствол собранный резинкой хвост Мефа. Буслаев открыл глаза. На лице у Шилова он прочитал крайнее изумление.

Двумя руками тот схватился за секиру, стараясь раскачать ее и вытащить. Мефодий не мог никуда деться из-за волос, которые оружием пригвоздило к дереву. Каждое движение причиняло дикую боль. По лбу сбегала струйка крови. Несколько капель попало в глаза.

Шилов яростно раскачивал секиру.

– Глубоко застряла! Не вытащить! – крикнула Дафна.

Секира, начавшая было освобождаться, вновь застряла. Виктор почти висел на ней, дергая изо всех сил. От гнева он не помнил себя.

– Мефодий, иди сюда! Волосы освободились, – спокойно продолжала Дафна.

Меф начал послушно приседать, собираясь метнуться к копью, но боль обручем сдавила виски – нет, волосы по-прежнему были зажаты. Секира удерживала их.

– Почему нет, когда?.. Ах, да… Произошедшего не перечеркнуть, – пробормотала Дафна. – Тогда так: дерево трухлявое, но уже сгнило!

В следующую секунду Шилов с ревом вырвал секиру из ствола. Во все стороны полетела труха. Не рассчитав рывка, он грузно сел на землю. Меф метнулся к копью, схватил его, замахнулся для броска и… понял, что его пилум первым убьет Дафну. Она стояла рядом с его противником, закрывая того грудью.

– Уйди! – крикнул Меф. – Ты что, не понимаешь! Уйди!

– Ты передумал! – твердо сказала Дафна, однако желание проткнуть соперника у Буслаева не исчезло. Дафна поняла, что характер – слишком глобальная вещь для замены. Душа человека тверже алмаза, хотя и кажется мягче посудной губки. Чтобы море выкипело или в небе рванула звезда – это запросто, а об остальном и не мечтай.

Меф неохотно опустил пилум.

– Ладно. Потом прибью, – сказал он сквозь зубы.

– Я, кажется, понял! Тут все исполняется и отменить ничего нельзя, да? – громко спросил Евгеша.

– Похоже, что так, – кивнула Дафна.

Мошкин облизал губы. Он спешно соображал что-то.

– Тогда я всех победил! Не убил, а как-нибудь так!.. Что бы кто ни сделал – короче, знайте: я победил всех!.. – выпалил он.

Земля под ними задрожала. Вниз по склону потекли ручейки песка. «Победитель» с торжеством обвел всех взглядом.

– …победил всех майских жуков! – быстро договорила Варвара.

На плечо Мошкину упал майский жук. Потом посыпались еще. Много, очень много. От неожиданности тот подскочил на полметра. Жук лежал, скрючив лапки, и не шевелился. Он был дохлый, как и все жуки, побежденные отважным Евгешей.

– Весело, – сказал Чимоданов и, вытянув руку, показал на Шилова перначом:

– Ты упал в пропасть! Подчеркиваю: грохнулся!

Почва треснула наискось. Песочные реки, изменив направление, потекли вниз. Один из краев трещины неожиданно вильнул к Виктору – тот попытался отпрыгнуть, но трещина расползлась, почва провалилась, и пальцы царапнули уже осыпающуюся землю.

С хриплым воплем Шилов полетел прямо на чернеющие скалы, а еще минуту спустя выбрался из трещины и, вытирая лоб рукой, сел на краю.

– Я сказал, что ухватился за дерево! – с трудом выговорил он, с ненавистью глядя на Петруччо. – А за тобой, гадина, погнались волки-людоеды!

Из леса, которого недавно не было и в помине, донеслось яростное дыхание приближающихся зверей. Чимоданов выругался и, часто оглядываясь, побежал в противоположную сторону.

– Вокруг нас частокол! – быстро произнесла Дафна, зная, что волков уже не отменить. Как и пропасти. Мгновенно выросшая ограда обогнула их с трех концов, с четвертого же их прикрывала пропасть, которая продолжала разрастаться. То одно, то другое бревно частокола с треском падало вниз и, ударяясь о края, катилось на скалы.

Слышно было, как волки, огрызаясь друг на друга, бегут вдоль ограды, преследуя Петруччо.

– Надо же! Еще не поймали, а уже делят! – заметил Шилов.

– Как-нибудь выкрутится, – отозвался Меф.

– Угу. Только ужасно сложно придумать что-то на бегу, – вздохнула Варвара.

К ее ноге уже скользила узкая, в цвет песка, змея, нашептанная кем-то в ладошку. Мефодий заметил это первым.

– Хищные птицы обожают змей, – выпалил он первое, что пришло в голову.

Что-то темное, быстрое, пронеслось сверху и, чирканув Буслаева крылом по лицу, взлетело вместе с извивающейся змеей.

– Ничего себе обожание! Я бы предпочла, чтобы меня обожали как-нибудь по-другому, – сказала дочь Арея, провожая взглядом удаляющуюся птицу.

Теперь все зорко наблюдали друг за другом. Никто никому не доверял.

Прасковья разулась. Обувь ее тяготила. Она сидела, шевелила босыми пальцами и что-то чертила на песке палочкой. Что именно, Дафна не видела, но интуиция подсказывала, что едва ли цветочки. В лучшем случае, модель гильотины, которая вот-вот станет реальностью.

– В ближайшую минуту ничего действовать не будет! – быстро сказала Дафна.

– Жаль, – вздохнула Варвара. – А я как раз хотела сказать, что…

– …на нас упал грузовик кирпича? Эдак с километровой высоты! – пошутил Меф.

– Нет, что мальчик-невидимка полюбил девочку-невидимку, но не знал, существует ли она. И вообще они никогда не встретились, хотя проискали друг друга всю жизнь, – смущенно улыбаясь, сказала Варвара.

– Как-как? Кто кого полюбил? – Мефодий так озадачился, что вместо смеха у него вышло какое-то чихание.

– Не доводи меня, – мирно посоветовала Варвара. – И будешь жить долго и счастливо, с целым носом и неотбитыми почками!

Но Буслаев уже развеселился. И как всякого весельчака, его потянуло говорить глупости.

– Нет, это вы жили долго и счастливо! Вот с ним! И у вас были дети! Тринадцать штук! – ляпнул он, показывая на Варвару и Мошкина.

Евгеша стал медленно выпрямляться, созревая до того, чтобы треснуть Мефа длинной флейтой.

– Очень смешно! Запиши, чтобы не забыть! – кисло парировала Варвара. – Дети выросли! И пришли разбираться с тобой!

Неожиданно Прасковья, сидевшая тихо и продолжавшая что-то чертить, тревожно вскинула голову. Ее примеру последовала и Дафна. В небе над ними повисли какие-то темные, быстро приближающиеся точки.

– Минута уже почти… Сюда! Ко мне! – заорала Дафна, прижимаясь спиной к частоколу.

– Зачем?

– Скорее!

Едва все последовали ее примеру, как в песок врезался первый кирпич. Он падал с такой немыслимой высоты, что раскололся от удара. Последний ударился уже о груду других и отскочил к ногам Мефа.

– Можно поинтересоваться? Ты сказал: «грузовик кирпича» или «грузовик с кирпичом»? – вежливо уточнила Дафна.

– А что? – удивился Меф.

– Да в общем ничего. Просто думаю: ждать самого грузовика или дело обойдется одними кирпичами?

– Но я… Не думал, что подействует! Ты же все заморозила! Ну, исполнение желаний! – оправдываясь, произнес Буслаев.

– Только на минуту! А сейчас все отмерзло! Ну, вспоминайте, кто еще чего нажелал? – спросила Дафна.

Застенчиво кашлянув, Мошкин посмотрел на Варвару.

– Ведь это же «да»? Или «нет»? – спросил он с робостью.

– Да, – сказала она кисло. – Вон идут! Штаны подтяни, папаша!

Дети, невесть когда успевшие вырасти, странным образом походили не на Мошкина, а на Арея: крепенькие, собранные, цепкие. Их действительно было тринадцать. Когда они взяли Мефа в полукольцо, он понял, что шансов нет.

– А-а-а! Детям понравился Меф! Они похлопали его… меня по плечу и ушли куда-нибудь в тундру! – торопливо завопил он.

Один из «детей», уже занесший руку для удара, остановил кулак в сантиметре от его подбородка. Гоготнул, показав здоровые, квадратные зубы, и хлопнул Буслаева по плечу так, что тот отлетел к частоколу. Потом деловито повернулся и куда-то затопал. Подошел второй и тоже хлопнул. Меф понял, что с него хватит.

– У мальчиков есть папа, которого они давно не видели! – выпалил он.

Оставшиеся одиннадцать Арей Евгеньичей остановились и стали искать глазами Мошкина.

– Нет, мама! Мама же тоже есть, да? – испугался Евгеша, барахтаясь в объятиях особо крупного сыночка.

Избавиться от потомства удалось только через четверть часа. В тундру учапал только первый, другие то и дело возвращались, чтобы кого-нибудь обнять или похлопать.

– Хорошие ребята уродились, дружелюбные, – сказала Дафна, когда последний из Арей Евгеньичей ушел.

– В меня же? – с надеждой спросил Мошкин, хотя Мефу показалось, что уродились они в Варвару. От папы у них если что и было, то какой-нибудь незначительный нос.

– О чем думаешь? – спросила Дафна у дочери Арея, заметив, что у нее невеселое лицо.

– О мальчике-невидимке, который ищет девочку-невидимку и будет искать ее вечно… – печально ответила та.

– Может, все же устроим им встречу?

– Нет, нет и еще раз нет! – с внезапным гневом выкрикнула Варвара. Дафна даже немного испугалась.

– Но почему?

– Они будут ссориться из-за ерунды и доставать друг друга. Всегда так бывает. Лучше уж пусть ищут.

С частокола свесились чьи-то дрыгающиеся ноги. Это вернулся Чимоданов, злой, как людоед. Слова, что в ближайшую минуту ничего действовать не будет, помешали ему разнести волков из крупнокалиберного пулемета. Пришлось спасаться бегством. Левая штанина была оборвана почти по колено. На ноге – глубокие следы зубов.

– Ножницы! Перекись! Шовный материал! Иглу! Тампоны кровь собирать! – кратко приказала Варвара и, когда все появилось, решительно направилась к Петруччо.

– Э! Стой! У меня уже все прошло! Укус затянулся! – заорал он, но все, что сумел – это восстановить штанину. Кровь как натекала в ботинок, так и продолжала натекать.

– Не работает! Мы можем менять мир, но не себя, – сказала Дафна.

Пострадавший угрюмо смирился.

– Ты раньше штопала кого-нибудь? – мрачно спросил он и, держа ногу согнутой, лег на спину.

Держался мужественно, хотя Варвара накладывала шов без анестезии. Единственное, что Петруччо себе позволял – это ругаться, но только до момента, пока дочь Арея не сказала, что разрешает ему ругаться.

– Мне так привычнее… Вроде с тобой разговаривает что-то такое мужское, дружелюбное, не умеющее выразить свою мысль другим способом! – сказала она, и Чимоданов заглох.

– Вечно со мной так. Я нормально общаюсь со всеми людьми, кроме нормальных, – осторожно работая иглой, пробормотала Варвара и слегка удивилась тому, откуда она это знает.

Прасковья сидела у частокола и что-то тихо чертила на песке палочкой. Закончив писать, таинственно улыбнулась сама себе уголком рта и, взяв соломинку, стала чистить ногти. Закончив с ними, коснулась рукой плеча Мефа.

– А? Чего? – отозвался тот.

Прасковья показала ему палочкой на песок.

– По… дальше буква неразборчивая… у?

Девушка замотала головой.

– Значит, «ц». По… це… луй меня! – прочитал Буслаев. – Это ты о чем? Передать кому-то?

Ее губы алели, точно забрызганные соком граната. Мефодий ощутил головокружение, барахтаясь в омуте чужой воли. Глаза жгли его. Он шагнул назад, потом снова вперед, и снова назад, и не понимал, что с ним происходит. Это была не страсть, а непонятно что. Должно быть, именно так выглядит брачный танец пауков до того момента, как паучиха сжирает своего бедного суженого. И главное никто из стоявших вокруг, кроме самой Прасковьи, не понимал, что творится с Мефом. Это было милое, деловитое, очень цивилизованное убийство.

Буслаев вскинул ладонь, пытаясь закрыть глаза и порвать притяжение ее взгляда. Рука, не дотянувшись до глаз, случайно задела волосы Дафны. Прасковья вскрикнула и отвернулась. Меф тяжело сел на песок, прямо на древко своего валяющегося пилума.

Несколько секунд Прасковья сердито жгла его взглядом разочарованной паучихи, а потом, не желая отступать, показала пальцем на Мошкина, переадресовывая надпись ему. Евгеша долго отнекивался, но запутался в паутине взгляда и поцеловал ее.

Она вытерла губы, взяла палочку и написала:

– У меня поцелуй отравленный!

Тот схватился за горло и стал корчиться. Потом упал и, синея, выгнулся.

– Неплохо! Кажется, один готов! – одобрил Шилов.

Варвара перекусила нитку и с удовольствием оглядела готовый шов на ноге у Чимоданова.

– Не катит! Ты и сама бы умерла с отравленным поцелуем. Язык бы себе прикусила. Придумай что-нибудь еще, пока я не сказала, что в ухо тебе залетела заминированная муха. Ой, блин! Кажется, я это брякнула!

Прасковья разорвала с Евгешей зрительный контакт и стала отмахиваться от зеленой мухи, которая тяжело, как бомбардировщик, летела к ней со стороны частокола. Мошкин перестал корчиться, осторожно встал и стал искать флейту. Его шатало.

Прасковья, изловчившись, отбила муху какой-то тряпкой. Муха ударилась об ограду. Взрыв был не особенно сильный, но все же в дыру в частоколе легко прошел бы кулак.

– Спасибо, Варя! – написала она палочкой.

– Я же сказала: прости, – буркнула та.

Прошло полчаса. Они сидели и молча чего-то ждали. Солнце висело на прежнем месте, пока дочь арея не вспомнила, что оно должно двигаться.

– Ну так что? Будем убивать друг друга? – спросил Чимоданов.

– Начинай с меня, – предложил Мефодий.

– Не, я так не могу. Обидь меня как-нибудь!

Буслаеву лень было думать, как обидеть Петруччо.

– Ты сам себя обидь, а я повторю!

– Скажи мне, что я урод!

– А что, так не видно?

– Моральный!

– Так ты про это!

Чимоданов запыхтел, начиная краснеть с ушей.

– А ты про какое уродство говорил?

– Да ни про какое! Я вообще молчал. Только повторял.

– Не, ты на что-то намекал!

– То есть моральным уродом ты быть согласен, а физическим нет? – Меф начинал испытывать тревогу, потому что собеседник заводился не на шутку.

– Так, значит, я урод, да? Ну, все!

Петруччо сорвался с места, но внезапно опустил пернач и сел на песок.

– Не, все равно не могу… – сказал он. – Ну убью я тебя… А дальше что, девчонок? Но завел ты меня неплохо!

– Ты сам себя завел, – сказал Меф.

Ему захотелось сказать Чимоданову, что на того наступил динозавр, но он передумал. Петруччо как-нибудь отмажется, например, скажет, что он под силовым полем, а динозавр все тут разнесет.

Шилов поднялся. Он стоял, сутулясь, и ни на кого не смотрел.

– Я ухожу! – сказал Виктор и пошел к тому месту частокола, где бревна обрушились.

– Куда? – спросила Варвара.

– Не имеет значения. И держитесь от меня подальше! Тот, кто увидит меня первым, увидит меня в последний раз.

– То есть ты…

– Да: это война, – по-прежнему избегая смотреть на кого-то, сказал он.

– Но это глупо! Понимаешь: глупо! – крикнула Дафна.

Тот, не отвечая, перешел на бег. Секиру держал в опущенной руке. Она негромко напевала что-то женским голосом, который прерывался волчьим воем.

– Это не глупо! Обратный билет получит только один. Понятно, что мы тут прикидываемся друзьями, но факт есть факт. Если ты такой добренький, сдохни сам. А все остальное демагогия, – негромко сказал Чимоданов.

Он встал и исчез в той же щели частокола, что и Шилов.

– Пока!

– Я тоже с ними, да? – зачем-то спросил Мошкин. Он встал и опять сел. Потом снова встал. Мефу это надоело.

– Иди уж, раз собрался!

Евгеша обрадовался, что ему это сказали, и ушел. Потом пришел. Потом снова собрался уходить. Он, как всегда, колебался и ждал пинка судьбы, который помог бы определить, чего именно он хочет.

Палочка Прасковьи продолжала тихо скользить по песку.

– Ну и чего ты пишешь? Дашь посмотреть? – спросил Буслаев, направляясь к ней.

Дафна увидела лицо девушки, когда он задал этот вопрос.

– Не надо! – крикнула она, но Прасковья уже отняла ладонь, позволяя увидеть то, что она нарисовала. Волнистая линия – это, скорее всего, море. На нем – плот. На плоту – сама Прасковья. Все остальные фигурки барахтаются в воде. Со стороны же плота на них накатывает…

– Что это?! Осторожно! – крикнула дочь Арея.

Меф успел обернуться. Над частоколом неспешно поднималась огромная волна, неторопливая, сознающая свою несокрушимую силу. Вода была повсюду. И Мефодий, и Дафна, и Варвара, и Мошкин, сбитые с ног, закувыркались по тому, что когда-то было сушей, а теперь стало морским дном.

Прасковья, покачиваясь на плотике, меланхолично болтала босыми ногами в воде. Ее глаза были печальны. На коленях лежала флейта.

Глава 22

Семидорожье

Я думаю, многие дети вырастают в отвращении к добродетели потому, что ее безустанно внушают, перекармливая хорошими словами. Пусть ребенок сам открывает необходимость, красоту и сладость альтруизма.

Януш Корчак

Задыхающийся, наглотавшийся воды, Мефодий вынырнул на поверхность. Рядом всплыло копье. Плот с Прасковьей был метрах в десяти. Буслаев хотел крикнуть, чтобы плот загорелся или на него упал метеорит, но только судорожно закашлялся: легкие были полны воды.

Прасковья ласково смотрела на него. На коленях лежали блокнот и маркер.

– Целовать не хотел? Тони! – крупно написала она. Вода вокруг Мефа завертелась. Открылся омут. Он ухнул без крика, без вдоха, не успев шевельнуть ни рукой, ни ногой. Все, что удалось сделать – схватился за пилум. Пословица про соломинку и утопающего перестала быть пословицей и стала явью.

Меф барахтался, рвался, не зная уже, где дно, а где поверхность. В какой-то момент он понял, что дышит водой, разрывающей легкие. Чернота сгустилась, захлестнула его…

Очнулся он на песке. Рядом сидели Мошкин и Варвара. Дафна стояла на коленях и отжимала свои волосы. От воды они потемнели, но все равно пытались взлететь.

Буслаев попытался что-то сказать, но не смог и перевернулся на живот. Его рвало водой. Евгеша наблюдал за ним с брезгливым участием. Два или три раза протягивал руку, чтобы похлопать его по спине, но отдергивал ладошку, хотя тошнило Мефа совсем не из спины. Девушки вели себя гораздо спокойнее. Мужчины обычно брезгливее в восемь раз.

– Как… мы… здесь… ока…? – Меф снова затрясся от кашля.

Варвара показала на Дафну.

– Ну да! – согласилась та. – Пока Прасковья тебя топила, я успела пожелать, чтобы всех нас выбросило на берег. Правда, ты все равно нахлебался воды, потому что отменить ее слов я не могла.

У берега что-то плеснуло. Дафна увидела десять линий. Зубчатые хвосты буравили кипящую воду.

– Ящеры?

– Малыши ищут Прасковью, – ласково сказала Варвара. В самом мелком из ее «малышей» было метра три.

– Ну они же не найдут, нет? Море же большое! – спросил Мошкин.

– Тьфу! Ну теперь точно не найдут! Думай, что говоришь! – Варвара бросила в него песком и сердито встала.

Они пошли по берегу. Теперь их было четверо. Шилов, Чимоданов и Прасковья исчезли. Где-то через час небо потемнело. Двигаясь против ветра, страшная сизая туча наползла со стороны моря и остановилась четко над их головами.

– О нас кто-то вспомнил! Очень мило! – сказала Дафна и, отказавшись от большого зонта, который нажелал ей заботливый Евгеша, потребовала прозрачный бронеколпак.

Едва он возник, как с неба что-то хлынуло. Они сидели под защитой на парковой скамейке, которую заказала Варвара. Снаружи по колпаку текло что-то едкое, местами дымившееся. Мефодий принюхался. Пару вентиляционных отверстий Дафна все же оставила.

– Серная кислота, – сказал он.

Мошкин, бледнея, смотрел на остатки забытого снаружи зонта. Выглядел тот неважно. Рот у Евгеши распахивался, как у рыбы.

– Как ты догадалась, что это будет такой дождь?

– Она знает женщин, – сказал Меф.

Дождь прекратился. Туча рассеялась. Пока Дафна избавлялась от бронеколпака, Буслаев заказал старомодный паровоз с одним вагоном, на крыше которого был установлен четырехствольный зенитный пулемет. Рельсы уходили вдаль.

– Неплохо, да? Ну поехали! – он запрыгнул в вагон и протянул Дафне руку.

– А мне? – спросила Варвара.

Мефодий, спохватившись, протянул руку и ей, но та уже запрыгнула сама.

– Да не нужна мне твоя хваталка! Интересен принцип, по которому парень определяет, какая девушка нуждается в руке, а какая нет… Ну там светлые волосы, глаза как две тарелки… Да шевели тазом, елки зеленые, надоело на поручнях висеть!

Буслаев торопливо подвинулся. Зенитный пулемет, казавшийся поначалу совершенно лишним, потребовался очень скоро. Меф разнес крылатого ящера размером с небольшое дачное строение. Ящер согласился издохнуть после пятой очереди, успев сильно поджарить паровоз огнем сверху. Крыша вагона была усыпана горячими гильзами.

– Лучше сойти! – крикнула Дафна, когда оглушенный пальбой Буслаев спустился к ним через люк.

– Почему?

– Рядом с ящером вертелась какая-то мелкая птица. Она улетела, когда ты стал стрелять.

Они спрыгнули на подъеме, когда поезд замедлился. Паровоз с вагоном проехал с полкилометра и обрушился в реку вместе со взорванным мостом. Варвара присела, поочередно затягивая шнурки.

– Скоро они разберутся, что проще подослать что-нибудь маленькое и незаметное. Эффект будет сильнее! – заявила она.

– Девочку-невидимку с цепной пилой, – брякнула Дафна.

Варвара недовольно посмотрела на нее, и та пожалела, что не удержалась.

– Молчу! Наша девочка добрая! – поспешно сказала она.

– Надо расходиться! Вместе нас накроют, – озабоченно сказал Мошкин и, скомканно попрощавшись, уплыл в байдарке по прямой как стрела реке.

Кто-то жарко дохнул Мефу в ухо, защекотал его и фыркнул. Буслаев шарахнулся, от неожиданности хватаясь за копье. Раздувая ноздри, к нему тянул шею вороной жеребец.

– Откуда? Это ты его пожелала? – спросил он у Дафны.

– Я! – Варвара забралась в седло. Жеребец отнесся к этому спокойно. Его больше интересовало содержание буслаевских карманов.

– Ну топай давай, дедушка современного коневодства! Всем пока! – Варвара толкнула жеребца шенкелями, чуть ослабила повод и почти сразу перешла на рысь.

Дафна с Мефодием остались одни. Они стояли в вековом лесу, которого совсем недавно не существовало. Стволы деревьев покрывал мох.

– Решительная девушка, – сказала Дафна.

Меф кивнул. Воздух рассекла длинная стрела и впилась в камень метрах в десяти от них. За ней просвистела еще одна, и снова мимо.

– Пошли отсюда! А то еще пристреляются. – Меф наудачу отправил кузнечную наковальню в сторону, откуда прилетела стрела. Он не попал, потому что не прошло и пяти секунд, как третья стрела расщепила молодое дерево рядом.

– Еще довольно гуманно! – сказала Дафна. – Можно было заказать и двести стрел, не считая горшков с греческим огнем. Ой, ты чего?

Меф дико оглянулся на нее и схватил за запястье. Она ощутила рывок, а в следующую секунду осознала, что ее волокут. Вокруг что-то громко лопалось, выбрасывая огонь. Плескала горящая нефть. Трещали деревья. Небо было черно от стрел.

Обнаружив под выступавшими корнями дуба темную щель, Мефодий затолкал туда Дафну. Сам же остался снаружи: места в убежище больше не оставалось. Три стрелы врезались в землю совсем близко, четвертая в дуб. Расколовшейся стрелой Мефу оцарапало щеку. Из-под корней высунулось лицо Дафны. В таком ракурсе она напоминала суслика.

– Теперь ты понимаешь, почему молчание золото? – спросил Буслаев.

– Конечно, – она выплюнула на ладонь небольшой золотой слиток. – Вот смотри! А ведь молчала всего секунд десять!

Откуда-то прилетела еще стрела, отбившаяся от основной стаи. Меф немного озадачился, а потом сообразил, что последнюю тучу стрел они выпустили в себя сами. По одной же в них явно пускает кто-то другой, в меру застенчивый и скромный, не исключено, что уплывший на байдарке. Мефодий представил большой улей с пчелами и, материализовав его, отправил по обратному адресу.

Лес вокруг пылал. Пора было выбираться. Он взял Дафну под локоть и решительно потащил ее по едва заметной тропинке. Даф запуталась волосами в кустах шиповника.

– А волочь зачем? Я и сама ходить умею! – сказала она недовольно.

Меф остановился.

– Прости. Как-то не подумал, что умеешь!

Услышав слово «прости», Дафна убедилась, что перед ней и правда виноваты, и испытала большое воодушевление.

– Ты мог бы хотя бы спросить: хочу ли я идти с тобой? – продолжала она.

– Хочу ли ты идти со мной? – послушно повторил Мефодий.

– Ха! Не смешно! – фыркнула Дафна и, независимо сунув руки в карманы, пошла с ним. Глаза щипало от дыма. Буслаев представил и озвучил ветер, относящий дым в сторону.

– Все равно не понимаю, почему иду с тобой, – сказала Дафна почти беспомощно. Видимо, она продолжала думать об этом.

– Потому что мы договорились держаться вместе!

– С кем держаться вместе? С тобой? Какой кошмар! Да, точно. И где были мои глаза? – повторила она и успокоилась, удовлетворенная объяснением.

* * *

Шли дни. Семидорожье бурлило, как вода в чайнике. С каждым днем события становились все глобальнее. Особенно когда новоприбывшая семерка обнаружила, что выдумывать можно не только леса и поля, но и целые народы. Правда, существовало небольшое «но». Выдуманные люди вели себя как боты в компьютерной игре, делая лишь то, что им велено.

Шилов отправился навестить Мошкина, прихватив с собой двести тысяч гуннов и германцев. Евгеша скромно отгородился великой китайской стеной. Виктор обиделся и взял стену приступом, опустошив плодородный край, который Евгеша целых два дня застраивал деревнями и засаживал живописными зарослями бамбука. Мошкин, застигнутый ночью в собственной постели, бежал на спешно вызванном драконе. Плохо придуманный спросонья дракон во время полета чихал и имел на брюхе лишние, раздражавшие его лапы.

Впрочем, и второму не позавидуешь. Варвара, которую он успел достать, натравила на него свой десертный нож, и тот упорно преследовал Шилова день за днем, отвлекаясь лишь на согнувшиеся под тяжестью плодов яблони, которые Виктор во множестве насажал по всему пути следования.

Прасковья со свойственной ей скромностью сделала себя царицей Египта. Вплетала в волосы живых змей, передвигалась в носилках. Окружила себя стражей – абсолютно бесполезной, потому что все телохранители были влюблены в хозяйку и защищали ее в основном друг от друга. Ночами они толпились у ее двери, оружие теряли. То и дело между ними вспыхивали драки за право помыть после обеда тарелку Прасковьи или прижать к груди ее комнатные тапки.

Дочь Арея, обосновавшаяся в Скифии, где она была чем-то вроде повелительницы диких лошадей, послала к сопернице свежевыдуманного гонца с осторожной запиской, что египетские царицы не носили тапки, но Прасковья его обезглавила, и тема на этом была закрыта.

Чимоданов стал атаманом разбойников и грабил караваны. Больше всего его раздражало, что караванщики сразу сдаются, жмутся как бараны и бросаются отдавать ему тюки с товарами. Однажды Петруччо стал требовать сопротивления, и послушные боты ринулись на него всей толпой. Спасся чудом. В другой раз среди караванщиков оказался Мефодий, без дела слонявшийся по всему Семидорожью, и банда Чимоданова понесла большие потери. Личной стычки между противниками не состоялось, потому что в последний момент у Буслаева не поднялась рука метнуть в Петруччо пилум, и тот с гиканьем исчез в пустыне вместе со своими бедуинами.

После неудачи с великой китайской стеной Мошкин пожелал стать царем. Потом Великим шаманом. Затем первым визирем. Потом поэтом на необитаемом острове, где он сидел на ящике со сгущенкой и ел падавшие ему на голову бананы. После поэтом на обитаемом острове, потому что бананы надоели. Затем поэтом, женатым на главбухе. Она была как все главбухи: любила котят, бижутерию и шоколад. На третий день, не выдержав салатов и тортиков, Мошкин с рыданиями скормил ее акулам, а сам захотел стать белым осликом с золотой гривой. В осликах Евгеша едва не застрял навеки, потому что они не умеют разговаривать, и был спасен доброй Варварой, которой животное кого-то туманно напомнило. На четвертый или пятый день Мошкин объелся недозрелых груш, и у него заболел живот. Но он не был уверен, что живот и что из-за груш, а только сидел под цветущей сливой и плакал басом, не в силах разобраться в своей противоречивой натуре. Рядом свивался кольцами и неотрывно смотрел на него лишнелапый дракон, ставший его неразлучным спутником.

Мефодий и Дафна вели странную, странствующую жизнь. У них был принцип не проводить двух ночей в одном месте после того, как однажды под утро их стоянку обстреляли из реактивной установки. Все вокруг превратилось в испепеляющее пламя. Уцелели они лишь потому, что Даф успела шепнуть: «А все равно не попал!» всего лишь за мгновение до того, как их палатка превратилась даже не в пепел, а в абсолютное ничто.

– Чокнуться можно! – сказала она, обозревая выжженное пространство. – Зачем он это делает?

– Проще убить того, кого не видишь. Нажал на кнопку, и вроде как ни при чем. А вот ножом не каждый сможет.

– Шилов сможет. И ножом, и зубами. Чем угодно.

– Да. Сможет, – угрюмо согласился Меф.

Он все больше склонялся к мысли, что надо плотно заняться Виктором, но его останавливало, что именно этого и ожидают три некромага. С тех пор они предпочитали проводить дни в дороге, затрудняя задачу всем, кто их искал. Со временем они научились разбираться, кто именно на них покушается.

Прасковья обычно делала какую-нибудь истинно женскую гадость, некрупную такую, но досадную. То Меф обнаруживал в ботинке неприметную иглу, то у самой тропинки росло дерево с отравленными вишнями. Однажды маленькая девочка попросила Дафну подержать свою куколку и убежала. А игрушку эту Меф потом двадцать минут не мог прикончить из огнемета.

У Чимоданова почерк был другой. Он или устраивал ночные вылазки, или подсылал великана ростом с трехэтажный дом, размахивающего вырванной с корнем сосной.

От Евгеши прилетал полосатый мух с метровым жалом. Он почти застал их врасплох, поскольку был абсолютно бесшумен, но перед укусом стал витиевато извиняться, шуршать крылышками и уточнять: «А вы точно они, да?» – «Нет, мы не те они. Мы другие они. А ты не уверен, да?» – спросил Меф. Мух очень смутился, еще раз попросил прощения и улетел уточнять задачу.

– Мошкин – просто прелесть! – сказал Буслаев.

На лбу у Дафны возникла и сразу пропала морщинка. Почему-то она не любила слово «прелесть», но причину, по которой не любила, не помнила. Сохранилось только это ощущение.

В тот вечер они сидели на лесной опушке, откуда открывался великолепный вид на равнину.

– Ужинать хочешь? – спросила Дафна.

Готовить здесь было просто, и она активно этим пользовалась, набирая очки хорошей хозяйки.

– Нет.

Даф прислушалась к своим внутренним ощущениям.

– Кажется, у меня острая шоколадная недостаточность! – поделилась она с Мефом. – А ты как?

– Ну давай.

Буслаев едва успел перекатиться, спасаясь от падавшей коробки. Ударившись о землю, она подскочила и открылась.

– Прости! Я не хотела! Я пожелала много шоколада, но не подумала, что он упадет вместе с ящиком! – охнула Дафна.

– Да ничего. Но в другой раз уточняй количество! – миролюбиво сказал Меф, выуживая пару плиток из разорвавшейся при падении коробки.

– Может, еще сгущенки? Ты же ее любишь? – великодушно предложила Дафна. Ей нравилось делать подарки.

Мефодий прикинул, сколько может весить коробка со сгущенкой, и предусмотрительно отказался. Потом он долго сидел и размышлял, откуда девушка знает про любовь к сгущенке. И она сама не могла понять, откуда она это знает?

Послышался топот копыт. К ним подбежала взмыленная кобылица и остановилась в двух шагах. Мефодий и Дафна сорвались с места.

– Осторожно, – предупредила она. – Мало ли…

– Сам знаю!

Гостья повернулась к ним боком и застыла неподвижно. Она была абсолютно белой, кроме правого бока, шерсть на котором местами была черной, складываясь в буквы:

«Подслушала разговор некромагов. Наши настоящие тела вскоре будут затянуты книгой. Надо встретиться! Завтра в полдень на острове Круглого озера. На время встречи объявляется перемирие. Если придете – скажите об этом лошади! Варвара».

Круглое озеро было, пожалуй, единственным непридуманным в этом мире. Во всяком случае, никто из семерки не помогал ему возникнуть.

– Разве лошади понимают речь? – усомнился Меф.

Дафна хмыкнула.

– Помнишь полосатого муха, который извинялся? Так что, идем?

Буслаев понимал, что идти нужно, но все равно сомневался.

– А если это ловушка?

– Варвара не стала бы… Я ей верю!

– А кто тебе сказал, что лошадь от нее? Прасковья тоже умеет думать, и Шилов… И написать можно что угодно.

Кобылица сердито всхрапнула, поджала уши и стала решительно поворачиваться к Мефу задом. Тот вспомнил, что животное понимает речь.

– Хорошо-хорошо! Теперь я верю, что ты от Варвары… В полдень у Круглого озера! Она!

Кобылица хлестнула хвостом, отгоняя оводов, и ускакала.

– Совсем вымоталась. На месте Вари я послала бы птицу! – жалостливо сказала Дафна.

Меф подумал, что на ее месте послал бы вообще всех, но озвучивать этого не стал. Лучшая мысль – всегда та, которую человек оставил при себе.

* * *

К Круглому озеру они вышли, когда полдень уже наступил. Буслаев озирался, держа пилум готовым к броску. Дафна не расставалась со свирелью. На берегу они остановились.

– Смотри, к острову ведет пять мостов! И все рядом. Зачем? – удивилась Дафна.

– Никто никому не верит. Каждый построил свой, – проворчал Меф и, на всякий случай потрогав пилумом чей-то мост, пошел по нему.

– Это мост Мошкина. Он какой-то шаткий. На канатах висит, как на сопельках, – сказала Дафна.

– А мост Чимоданова вон тот огромный на мраморных львах?

– Нет, тот, скорее всего, Прасковьи. Мост Чимоданова бетонный, который прикрывают зенитки.

Они перебежали через мост. Небольшой остров порос деревьями и кустарником. Ближе к берегу, на поляне, горел костер. Мефодий и Дафна видели, как огонь алой запятой отблескивает в кустарнике. Погода была пасмурной, сырой. Туман жался к земле. Меф попытался рассеять тучи, но у него не получилось. Видимо, остальным хотелось, чтобы погода была именно такой.

Первым он увидел Чимоданова. Петруччо прохаживался по поляне и, собирая сухие ветки, бросал в костер. Прасковья грела руки. На коленях у нее лежала коробка с конфетами. Увидев Дафну и Мефа, она достала блокнот.

«Хочешь конфетку?» – написала и посмотрела на Буслаева грустными глазами. Меф покачал головой.

«Никто мне не верит. Может, все-таки хочешь?»

– Нет. Меня и Дафна неплохо кормит.

Девушка вздохнула и бросила конфету через плечо. Там, где она упала, в земле образовалась метровая дыра, которая со свистом начала втягивать в себя воздух и предметы. Потревоженная сквозняком, Прасковья неохотно повернулась и заштопала дыру взглядом.

«Шутка-мишутка!» — записала в блокноте.

Кустарник затрещал. Мефодий напрягся, готовый метнуть копье. Перед ним возник Шилов. До этого момента тартарианец скрывался в зарослях, никому не доверяя и дожидаясь, пока все соберутся.

Грозный Виктор был в самых дурацких доспехах, которые только можно было придумать. Доспех был трехслойный. Нижний составляли разрезанные тыквы, средний – яблоки, и внешний – вишни. Голову венчал шлем из арбуза с вынутой из него мякотью. Дафна, никогда не предполагавшая, что у воина есть чувство юмора, хотела засмеяться, но случайно заглянула в его глаза, и смех замерз в горле.

– Это все она со своим треклятым ножом! Не отцепляется от меня ни днем, ни ночью! Стальные доспехи режет как бумагу – я проверял, и отвлекается только на это! – Шилов повернулся. В спине у него, залитый вишневым соком, торчал нож Элдера и с наслаждением пилил яблоки.

– Не надо было убивать моих лошадей! – с ненавистью глядя на него, сказала Варвара.

– Я не убивал.

– Прямо уж. А тот степной пожар ночью? Или скажешь, это Прасковья?

Виктор схватился за рукоять секиры. Накручивая хозяина, орудие истерично залаяло и завизжало.

– Не надо, – мягко сказал Меф и, загородив дочь Арея, качнул пилумом. – Ты не успеешь! Это артефакт. Он не промажет, если я специально этого не захочу.

Шилов понимал это и сам. Рука на секире немного расслабилась.

– Договаривались никого не трогать! – процедил он.

– Трогаешь-то ты, – возразил Меф.

– Но я-то не договаривался…

Секира продолжала возбужденно визжать. Ей хотелось убивать. Звук был непереносимым.

– Вели ей заглохнуть! Я сейчас сдохну! – завопил Чимоданов.

– Не послушает. Ее успокаивает только сырое мясо, – с ухмылкой отозвался Шилов, и у Мефа возникло скверное предчувствие, что встреча закончится резней.

Петруччо вскочил на пень.

– Объявляю себя повелителем времени! – крикнул он, с торжеством глядя на Шилова. – И, как повелитель времени, говорю: «Время, стоп!» Пусть секунда растянется в час для всех, кроме меня!

Все замерло, включая ветер. Даже капля, падавшая с листа, повисла в воздухе. Нет, она приближалась к земле, но неестественно медленно. Чимоданов самодовольно ухмыльнулся. Поигрывая перначом, пошел по поляне, заглядывая каждому в лицо. Спешить было некуда. Убивать безоружных он не собирался. Да и вообще не имел особых планов. Применить домашнюю заготовку с замороженным временем его вынудил истеричный визг секиры. Может, он даже не будет никого убивать, только возьмет оружие.

Вот Прасковья, одетая, как королева Египта. В волосы вплетена живая змея с красными глазами. Мефодий, с правой ногой, которая так и не коснулась земли, застыв в воздухе. Вот Шилов, вот стоящий с разинутым ртом Мошкин. А вот и Варвара! Сидит на корточках, положив правую ладонь на колено, а левой опирается о землю. Петруччо не выдержал. Эта девушка с ее независимыми смеющимися глазами и привычкой насвистывать ужасно его раздражала. Пускай она заштопала ему ногу, но… он все-таки это сделает!

Петруччо протянул руку и попытался схватить дочь Арея двумя пальцами за нос. Ему давно хотелось это сделать.

– А-аа! Аа-а-а! – отрывисто заорал Чимоданов.

Рука его куда-то исчезла. До локтя она существовала, а вот ниже он ее почему-то не видел, хотя и ощущал, что она где-то есть. Продолжая слепо шарить в пространстве, Чимоданов ощутил, что все же коснулся чьего-то большого вислого носа. Страшная боль обожгла запястье – кто-то вцепился в него зубами.

– А-а-а-а!

Петруччо рванулся и сел на землю, тупо разглядывая свою окровавленную руку.

– Хватит! Отбой! – заорал он.

Время ускорилось и начало постепенно, с легкими толчками, набирать ход, как тронувшийся поезд. Первым шевельнулся Мефодий: как ни в чем не бывало поставил ногу на землю и, наклонившись, стал собирать хворост для костра. Потом шевельнулась и Варвара.

– Как ты это сделала? – зашипел на нее Петруччо.

– Чего? – не поняла она.

– Хотел взять тебя за нос, а рука пропала, и кто-то вырвал у меня зубами клок кожи!

И он стал совать ей в глаза окровавленную руку. Девушка поморщилась.

– Сочувствую! Когда ты хотел взять меня за нос, ты промахнулся на несколько сотен километров, – пояснила она.

– Что ты несешь?

– Носят грузчики. А про нос – сочувствую. Я подстраховалась на случай нападения. Сделала себя королевой пространства! Ну, что-то в этом роде…

Чимоданов засопел, буравя ее взглядом.

– И кого я взял за нос?

– Понятия не имею. Вопрос не ко мне. Думаю, это был Рекзак Монеест. Или Уст Дункен. Или Тавлеус Талорн. Бороды не было? Или тройного подбородка? Или длинных волос?

Петруччо внезапно захохотал и бросил пернач в траву.

– Ну ладно! Карты на стол! Колитесь, какая у кого была защита!

Все настороженно разглядывали друг друга. Потом Дафна сказала голосом Евгеши:

– Меня все принимают за кого-то другого! Хитро я придумал, да?

Чимоданов изумленно уставился на Дафну.

– Чего ты сказала?

– Не сказала, а сказал! Кого бы ни грохнули – это буду не я! – откликнулся Мефодий, и опять-таки голосом Мошкина. Чимоданов стал искать глазами Евгешу и обнаружил его греющим руки у костра. Бросился к нему, схватил за плечи, потряс.

– А это кто, Тартар меня побери? Разве не ты? – прорычал он.

Евгеша провалился назад и толчком ноги перебросил соперника через себя. Петруччо перелетел на другую сторону костра, едва не сломав шею.

– Еще раз меня коснешься – найдешь свою голову в тумбочке! – предупредил «Мошкин» голосом Шилова.

Чимоданов приподнялся, тряся головой.

– Ну, с этим ясно… А ты как подстраховался? – спросил, показывая на Мефодия без уверенности, что это действительно окажется Меф. Но поскольку он не искал Мошкина, это и правда оказался Буслаев.

– А-а, ничего особенного! – отмахнулся Меф. – Не было у меня творческого порыва. Огненная стена толщиной в миллиметр! Расплавит все на свете.

– А ты? – Петруччо повернулся к Дафне. Она не сразу решилась ответить, но поскольку и другие были откровенны…

– Меня защищает бешеная козявка! – девушка вытащила что-то из волос и посадила на ладонь. Чимоданов разглядел зеленую козявку чуть побольше тли. Презрительно хмыкнув, он потянулся к ней, но, спохватившись, спрятал ладонь за спину.

– Отравленная, что ли?

– Нет. Просто действительно совсем без тормозов! И очень ко мне привязана! В общем, связываться не советую.

Шилов с Прасковьей своих тайн раскрывать не стали, но и без того ясно было, что и у них не обошлось без домашних заготовок. Продолжая с легкой опаской коситься друг на друга, все сели к костру.

– Хлеб! – сказала Варвара и, вытащив его из воздуха, стала жарить на палочке.

– Так вот как ты подслушала некромагов, – Чимоданов вспомнил свою провалившуюся в пространство руку.

– Угу. Так все и было, – согласилась Варвара. – Мое ухо сместилось немного не туда, куда я рассчитывала. Удача, что они его не заметили.

– Ты писала на лошади: наши тела будут затянуты книгой? – спросил Виктор, недоверчиво глядя на нее через костер.

– Вроде того. Книге тоже надо чем-то питаться, чтобы дописывать новые страницы и простраивать все эти декорации.

– Весело, – сказал Меф. – Значит, убьем мы друг друга или нет, соберем оружие в одних руках или нет – шансов нам заранее не оставили?

– Может быть, кому-то одному? – предположил Шилов, однако в голосе у него не было уверенности.

Прасковья сидела тихо, как мышка. Грызла поджаренный хлеб и что-то писала в блокноте. Мефодий знал, чем это обычно заканчивается. Он до сих пор еще откашливал воду, которой наглотался в прошлую их встречу. Буслаев бросился к ней и выхватил блокнот. Она не сопротивлялась, лишь, щурясь, как кошка, наблюдала за ним.

«Надо встретиться с некромагами!» — прочитал Меф и, разобравшись, что ошибся, смущенно вернул блокнот. Варвара положила руки Прасковье на плечи и, откачнув ее в сторону, тоже заглянула в блокнот.

– Отбрысьни! Не видно!

Несостоявшаяся повелительница мрака вспыльчиво вскинула голову. Земля затряслась.

– Тшшш! Без фокусов, пожалуйста! – дочь Арея дала Прасковье легкий подзатыльник и поцеловала ее в макушку. – Не такая уж ты и злая! Не шуми на кухне!

Меф был уверен, что Прасковья вспылит, но она неожиданно усмехнулась. Земля перестала дрожать.

– Жаль, что не прикончила, – с сожалением сказал Шилов.

– А ты тоже помолчи, две пиццы! – одернула его Варвара.

Тартарианец недоуменно моргнул, не понимая, при чем тут еда. Он даже пробормотал себе под нос «пицца, пицца», но ключа так и не нашел. Дафна оказалась сообразительнее. Она помнила, что «две» по-английски «ту», но Виктора просвещать не стала.

– В общем, все просто. Они бессмертны. Это их книга. Их тела стали первыми, что она сожрала. Причем они отдали их добровольно. Так что будем делать? – спросила Варвара.

Меф взял палку и стал выгребать из углей упавший хлеб.

– А что тут сделаешь? Да, они сильнее нас, но все же, пока мы в книге, это и наша книга, – сказала Дафна.

Все молчали, недоверчиво изучая друг друга. Поняв, что наступил решающий момент, Мефодий отбросил палку. Он шагнул вперед и протянул руку ладонью вверх.

– Не знаю, как там что сложится, но обещаю, что никого из вас не убью. Даже если книга очень этого захочет! – сказал он.

Некоторое время его ладонь пребывала в одиночестве. Добрый дядя Чимоданов попытался положить на нее шкурку от картошки, но получил пинок в голень и оставил ее у себя. К Мефу подошла Дафна и молча положила ладонь на его руку. Мефодий ощутил теплое пожатие.

Следующей легла рука Мошкина.

– И я, да? Тоже не убью, нет? Мне же все это противно? – робко спросил он.

– С вами! – коротко сказала Варвара, и на руку Евгеши легла еще одна рука.

Петруччо некоторое время разглядывал их, ковыряя в носу. Добыл пару козявок и, убедившись, что они прилипли к ногтю, хлопнул ручищей по ладони Варвары. Он обожал, когда на него орут – бабуинов всегда возбуждает отрицательное внимание.

Однако ее реакция оказалась непредсказуемой.

– У тебя зеленые. А у меня обычно светлые. Странно, да? – сказала она, дружелюбно посмотрев на его палец.

Петруччо изумленно хрюкнул. Он ожидал чего угодно, но не такой реакции. Засопев, вытер палец о штаны, после чего вернул руку на место в относительно чистом состоянии. Теперь в стороне остались только Прасковья и Шилов. Некоторое время они созерцали пять сомкнутых рук.

Прасковья неспешно подошла к ним, держа руки в карманах. У Буслаева сложилось впечатление, что она что-то прячет. На всякий случай он приготовился к защите. Прасковья неспешно извлекла руку, и Меф ощутил холодное прикосновение к своим пальцам и увидел что-то черное. Маркер! Он понял, что она что-то размашисто пишет прямо на руках. Надеюсь, не пожелание умереть от разрыва сердца.

«Я с вами!» — прочитал он.

«Уже шестеро!» – подумал Меф, вопросительно посмотрев на Шилова. Теперь в стороне остался только он.

Шилов подкинул секиру и, позволив ей провернуться, поймал ее. Снова подбросил и снова поймал.

– Ну потопали, что ли? Достали уже за ручки держаться! – сказал он ворчливо.

Рядом вспорхнула и улетела куда-то невзрачная серая птичка.

Глава 23

Бессмертные, всесильные, неуязвимые…

Выбивалка ненавидит ковер и колотит его. Ей кажется, она делает ему больно, а на самом деле вытрясает из него пыль. Если ковер потом попадет в царский дворец, кому он будет благодарен, как не выбивалке?

Из дневника Ирки

Оказалось, что к башне телепортировать нельзя. Мефодий проложил железную дорогу, но рельсы замкнулись в огромное кольцо, и поезд катал их по кругу, пока Шилов, оставлявший секирой зарубки на столбах, не обнаружил подмены.

Вскоре выяснилось, что башня недосягаема и на драконах, и на лодке по реке, и даже на велосипеде. Ценой всех хитростей и лавирований приблизиться удалось километров на шестьдесят. Дальше – пешком по выжженной солнцем степи.

– Может, бегом? Быстренько, по солнышку? – предложил Мефодий. – Одна нога здесь, другая…

– …на том свете! Я не побегу! – мрачно закончила Варвара.

У прочих конноспортивная инициатива Буслаева энтузиазма тоже не вызвала. Долго бежать способен был только Шилов, который, как и Меф, не ведал, что такое усталость.

Солнце припекало. Мошкин затребовал дождь, но вышло только хуже – почва размокла. Пришлось снова загорать на солнце. И опять стало жарко. Голову припекало, ботинки чавкали, залипая в грязи.

К концу восьмого часа пути все окончательно вымотались. Даже у Мефодия, главного электровеника компании, пропало желание нестись лосем. Дико хотелось пить. Варвара сотворила несколько колодцев, но вода в них была горькой и соленой, третий же оказался забит разлагающимися тушами овец.

– Это не я! – сказала дочь Арея.

– Ясно, что не ты, – успокоил ее Евгеша.

Кто-то упорно издевался над ними. Буслаев покачнулся, поддерживая Дафну, и, чтобы не упасть, вонзил в землю пилум. На копье он теперь опирался как на обычную палку. Утяжеляющее яблоко оказалось очень кстати.

Наконец на горизонте показалась башня. Время шло, а она дразнила их, приближаясь безумно медленно. Порой казалось, что она удаляется. Когда компания поднималась на последний, голый, как пятка, холм, башня вообще ушла из вида. Лишь с вершины холма вдруг вся открылась – плоская, безликая. Снаружи ее окружало горящее на солнце кольцо рва.

– Отсюда уже близко! Все! Отдых! Я готова! – сказала Варвара, лицом падая в траву.

Остальные свалились рядом, скинув артефактное оружие в кучу. Меф сидел на траве, смотрел на измазанный грязью пилум и понимал, что едва помнит, зачем копье вообще нужно. Кажется, его надо метать. Все это казалось бессмысленным, как среди ночи кажутся бессмысленными самые нужные днем вещи. Смотришь на одежду, на компьютер, на синий прямоугольник окна и понимаешь, что все это такая ерунда, что и описать невозможно.

– Что, мы прямо так на них набросимся? Это же глупо! У кого-то есть план? – жалобно спросил Мошкин.

– Есть. – Шилов эгоистично сотворил над собой крышу сарая, которая закрывала от солнца его одного, и закрыл глаза.

Буслаев не знал, какое это было время суток, когда он проснулся, – может, вечер? Во всяком случае, когда он подумал об этом, солнце на миг скользнуло к горизонту, но потом вернулось на прежнее место. Видимо, остальные вечера не пожелали.

Уже никто не спал. Шилов нянчил на коленях секиру, гладил ее по древку, поддразнивая, щелкал по лезвию ногтем, а потом нежно успокаивал, точно в волосы любимой, выдыхая на ее раскаленный гневом багровый бок.

– Чи-чи-чи-чи! – говорил он.

– Ты похож на психа! – сказал Мефодий.

Виктор перестал напевать колыбельную. Тяжелый взгляд нашарил переносицу Мефа.

– …позитивного такого, очень милого! – поспешно закончил Буслаев.

Варвара сидела у костра, палочкой вырывая из углей картошку. Достала одну и, перебрасывая с ладони на ладонь, протянула Прасковье. Ты недоверчиво взяла и, размашисто написав что-то в блокноте, поднесла его к носу Варвары.

«Я тебе гадила! И дальше буду!» — успел прочитать Меф.

– Ну и прекрасно! Для этого тоже нужны силы, – спокойно отозвалась дочь Арея и откинула сгоревшую доску, под которой оказались еще картофелины.

Прасковья начала есть. Ее алые губы почернели от угля и стали еще живописнее.

– Ну садитесь, что ли, лопать! Десятое приглашение кому-то нужно? – пригласила Варвара.

Дафна наблюдала за Мошкиным, который, робко улыбаясь и блея: «Это все мне, да? Как-то неловко, я же тебе совсем не помогал! А ты не почистишь, нет?» выманивал у Варвары порцию за порцией, мешая есть ей самой. Дафна разглядывала Евгешу и деловито прикидывала, можно ли вылечить эту профессиональную сиротку хоть лопатой по лбу или сиротка уже неизлечима.

– Напрасно развели костер на вершине холма! Мы выдаем себя дымом, – сказал Меф.

Шилов ухмыльнулся.

– Да что ты? Выдаем? И кому же? Случайно, не ему?

Между башней и вершиной холма, в долине, висело что-то мутное, грязное, похожее на плотный сгусток тумана. Оно напоминало огромного, на корточках сидящего человека.

– Мы назвали его Привратником, – сказала Дафна. – Он не приближается. Сидит и ждет.

– И чего он хочет? – спросил Мефодий.

– Сложный вопрос. Проще предположить, чего он не хочет. Пропустить нас к башне.

– Кто-то уже пытался?

– Нет. Ты будешь первым, – предложил Виктор.

Меф поднял с травы пилум и стал спускаться с холма. Другие, вытянувшись цепью, следовали за ним. Привратник не двигался. Даже не изменил положения. Лица у него не было – лишь черный овал головы с провалами глаз. Буслаев приблизился к нему метров на сто. Чем ближе подходил, тем меньше ему все это нравилось. Привратник был колоссален. Даже сидящий на корточках, он казался выше сосен.

– Эй! Уйди! Мы хотим пройти! – крикнул Меф, занося пилум.

Тот даже не попытался сдвинуться. В его глубинах что-то медлительно задрожало. Туман стал сгущаться, темнеть. Воронки глаз ускорили вращение. Глухой, невнятный, страшный звук, похожий на вздох, заполнил пространство.

Мефодий метнул пилум. Оторвавшись от его руки, копье прочертило в воздухе дугу, прошло сквозь туман и безвредно вонзилось в землю. Оставленная им борозда в теле гиганта быстро затянулась.

– Пуф! Надеюсь, за копьем ты побежишь сам, – прокомментировал Чимоданов.

Гигант стал медленно подниматься. Внутри его громадного тела что-то задрожало и стало складываться в вихрь. Послышался тихий свист, который, набирая силу, переходил в рев.

– Кажется, Привратник рассердился, – дрожащим голосом сказал Евгеша.

Дафна поднесла к губам свирель. В свисте вихря маголодия вышла неразличимой. Из семи тростинок вырвалось семь струй огня, в разных местах вонзившихся в чудовище.

Вихрь ослаб. Монстр стал расширяться, терять очертания. Но в этот момент маголодия оборвалась, исчерпав длительность. Струи огня погасли. Монстр мгновенно сгустился. Внутри полыхали грозовые вспышки. Варвара упала от ветра, потом снова вскочила и снова упала.

– Одной маголодии мало! – Дафна перекрикивала ураган. – Нужны еще две! Огонь расширяет. Лед заставляет сузиться. Земля притягивает.

Прасковья, которая уже лежала на животе, вцепившись в траву, чтобы ее не сносило, кивнула и стала искать, куда откатилась ее флейта. Нашла и поползла к ней. Сложнее оказалось с запаниковавшим Мошкиным, который, не слыша слов Дафны, удирал вниз по склону. Мефодий догнал его и поволок за собой. Когда они вновь оказались на холме, все уже ревело и дрожало. Привратник тянул клубящуюся вихрем руку. Дафна сдерживала его одиночными маголодиями. К ней присоединилась Прасковья и последним Мошкин, длинную флейту которого забило песком.

Там, где маголодии огня и льда встречались, в воздухе что-то трещало. Огонь замерзал, оставаясь огнем, и разбрызгивался краткими всполохами и искрами. Протянутые руки чудовища походили на столбы льда, чудом держащиеся в воздухе. Привратник шатался: у него внутри пылал лед, один глаз тоже горел. Снизу его затягивала разверзающаяся земля.

Он покачнулся, упал на колени. Что-то в нем обломилось, пошло трещинами, и пылающая, охваченная огнем громада обрушилась на вершину холма.

– Привратник тихо скончался, – прокомментировал Шилов.

– А тебе хотелось, чтобы громко? – ляпнул Чимоданов.

В тот же миг отделившаяся от туловища огромная голова взорвалась и лопнула, скатившись на них. Прасковья не удержала его ледяной маголодией. Их разметало. Меф понял только, что его поднимает над землей, а затем с огромной силой ударяет о нее. На краткое мгновение он увидел спину Чимоданова. Тот пытался скатиться с холма, но не успел. Ледяной взрыв настиг и его.

Буслаев ощутил, как загорается и замерзает в одно и то же время. Шилов успел выкрикнуть что-то лихорадочно, показывая в сторону башни. К чему он привлекал внимание, Меф узнал позже. Пока же утратил все чувства, мысли, желания и провалился куда-то. Когда несколько минут, или часов, или веков спустя он сумел открыть глаза и перевернуться на живот, вокруг все было покрыто коркой пылавшего льда. Маг привстал на локтях, стать искать глазами копье и снова опрокинулся на живот – руки не держали, голова кружилась. Казалось, что и она пылает, как все вокруг.

Потом Мефодий увидел ноги. К ним кто-то неспешно поднимался. Рекзак Монеест шагал первым. Широко, уверенно, на полную стопу. В руке у него был тяжелый топор. За ним, придерживая длинную мантию и наступая на те участки, где не было огня, брезгливо пробирался длиннобородый Уст Дункен. Жирный Тавлеус Талорн пыхтел последним, часто вытирая лоб. Подъем очень его утомлял.

– Они идут по песку, по болоту, по лесу… Ко мне или не ко мне! С ними ползут крокодилы… или змеи… Хотят разрубить, задушить, разорвать, утопить, – точно в бреду, бормотал Мошкин.

Топор в руке у Рекзака превратился сначала в веревку с петлей, затем в мясорубку и, наконец, в привязанный к веревке камень. Покачнувшись, он задел некромага по колену. Тот поморщился от боли, сердито дернул длинным подбородком, и веревка вновь стала топором.

– Они хотят нас распилить, зарядить в катапульту! К нам тянутся ядовитые лианы, по ним ползут скорпионы, – бубнил Евгеша.

Что-то погладило Тавлеуса по спине. Толстяк, отдуваясь, повернулся. Ядовитая лиана. Он трусливо отскочил и упал, споткнувшись о катапульту, рядом с которой завывала циркулярная пила.

– Уберите этого идиота! Он ни в чем не уверен!.. Наш мир не знает, какой облик ему принимать! – Уст щелкнул пальцами. Мошкин ощутил, что язык во рту стал огромным и раздувшимся, как те синие мертвые коровьи, которые видишь на рынке в мясном павильоне.

Покачивая топором, львиногривый переводил взгляд с Мефодия на Дафну, прикидывая, с кого начать. Буслаев попытался приподняться. Он знал, что до копья не добраться, но надо хотя бы отвлечь их от Дафны. Рекзак шагнул к нему. Ленивый толчок сапогом в лицо, разбивший губы, и Меф упал на спину. Он лежал, зная, что никогда уже не поднимется, и смотрел не на медленно поднимающийся топор некромага, а на небо.

– Лови! – заорал кто-то.

Шилов, закопченный, с пылающим на груди льдом, привстав, бросил Мефу пилум и тотчас упал от удара посохом. Похожий на доброго волшебника Уст Дункен обладал отличной реакцией. Но пилум уже летел. Буслаев перехватил его двумя руками чуть позади яблока и, не выпуская, вонзил в живот львиногривому. Тот покачнулся, прижимая ладони к животу.

– Ты убил меня! – прохрипел он, шатаясь. – Будь ты проклят! За меня отомстят! О! О! Как же я мучаюсь! Я принял смерть от какого-то юнца, такого же лохматого, как я сам!

Буслаев упрямо не выпускал пилума, хотя слишком долгие корчи и продолжительная болтовня некромага нравились ему все меньше. Да и другие почему-то не спешили мстить за товарища. Уст Дункен позволял себе зевать. Тавлеус Талорн вытирал ладонью лоб – потел он просто ужасно, – пот стекал по щекам и трем подбородкам, хотя погода, в общем, была совсем не жаркой.

Буслаев был готов к чему-то подобному, когда Рекзак Монеест перестал корчиться, пинком вышиб у него пилум и преспокойно выпрямился. Между тяжелым наконечником копья и телом некромага Буслаев различил серебристую, плотную кольчугу, на миг сверкнувшую на солнце и сразу исчезнувшую.

– Я же говорила! Они бессмертны и неуязвимы, – безнадежно сказала Варвара.

– Так и есть, – подтвердил львиногривый. – Но все! Поиграли и хватит! Мне надоели неожиданности.

Он обвел пленников взглядом, махнул рукой и что-то негромко произнес. Меф ощутил себя дохлым раздувшимся слоном. Язык во рту так распух, что даже челюсти перестали смыкаться. Таким не выговоришь ни единого слова. Все, что Меф мог, это ворочать глазами и шевелить кистью правой руки.

Прасковья, находившаяся в том же незавидном положении, видела свою руку с поблескивающим на ней перстнем. Тот был фигурный, с длинным острым когтем, который выступал, если согнуть пальцы.

Тавлеус Талорн снова вытер пот.

– Сними защиту, Рекзак! Я с ней всегда ужасно мокну! – взмолился он.

Львиногривый отрицательно мотнул головой и наклонился, поднимая упавший топор.

– Нет. Рано.

Слова некромагов едва доносились до слуха Буслаева. Точно он слушал их, находясь под водой. Звуки растягивались, безнадежно ускользали.

– Да сними! Мне она тоже надоела! Нам и без защиты нечего опасаться, – присоединился к толстяку Уст Дункен.

– Ничего, созданного в этом мире!.. Артефакты, попавшие в книгу после ее создания, не живут по законам книги, отчего и способны ее покидать, – поправил львиногривый.

– Они далеко. Им не дотянуться, – осторожным толчком ноги Уст откатил от Буслаева его пилум. Затем краем посоха откинул секиру Шилова, пернач Чимоданова и три флейты.

– Вот и все. А нож не опасен. Он, как всегда, кромсает яблоки!

– Ну хорошо, – неохотно уступил Рекзак Монеест. Меф не понял, что именно он сделал, но отливавшая серебром завеса исчезла, на мгновение вновь став видимой.

Тяжелый топор стал медленно подниматься. Похоже, на этот раз некромаг решил начать с лежащего крайним Чимоданова. Тот попытался плюнуть в знак презрения, но из-за распухшего языка доплюнул только до своего подбородка.

– Впечатляет! – одобрил львиногривый. – А теперь прощайте! Вы нас разочаровали! Я, признаться, ожидал хорошего представления, яркой игры воображения и впечатляющей резни в финале. Но нет так нет! Вместо шестерых умрут семеро – что ж, разница невелика! Мы изгоняем вас из нашей книги! Нам не нужны такие герои.

Он резко опустил топор, метя в упрямый лоб Петруччо. Тот зажмурился, так и не сумев вскрикнуть. Что-то холодом обожгло ему щеку. Выждав еще секунду, воин открыл глаза – в земле рядом с его виском торчал топор.

Некромаги исчезли. Чимоданов с усилием приподнялся, хотя секунду назад мог пошевелить только рукой.

– Это что за… – начал он и внезапно замолк, поняв, что способен говорить.

Рядом что-то двинулось. К нему подполз Мефодий, после чего неуверенно встал на колени.

– Что ты с ними сделал? – спросил он.

– Ничего! – ответил тот.

– Да? – Буслаев недоверчиво огляделся. – И куда они делись? Телепортировали?

– Навряд ли. Разве только голышом! – Шилов разглядывал сенаторское одеяние Тавлеуса Талорна, валявшееся на земле недалеко от посоха Уст Дункена.

– Так в чем же дело?

Все озирались в недоумении. Мошкин поднял флейту и сидел с ней на коленях.

– Оиуут! – с усилием выговорила Прасковья.

– Чего?

– Иуууаиааппа!

– А, иуууаиааппа! Я на нее и подумал! – издевательски сказал Чимоданов и сел на землю от толчка в грудь. Прасковья в гневе становилась очень сильной.

Расправившись с Петруччо, неудавшаяся повелительница мрака молча ткнула пальцем, показывая на раскисшую от растаявшего льда землю, на которой было что-то нацарапано. Буквы мелкие, наползающие друг на друга, но все же различимые.

«У кого поднимется рука… убить трех бессмертных, всесильных, неуязвимых червяков! Навсегда!» – разобрала Дафна.

– Так это… ты?

Прасковья удовлетворенно кивнула, поднимая руку. На согнутых пальцах поблескивал перстень. Его драгоценный коготь был выпачкан в земле.

– А где же?.. То есть ты хочешь сказать, что… – жалобно спросил Мошкин.

Виктор, соображавший, как и все тартарианцы, очень быстро, уже сидел на корточках и ногтем мизинца тыкал трех тонких белых червяков, которые корчились, свиваясь в кольца.

Варвара не переносила, когда при ней обижают что-то живое.

– Не трогай их, садюга! Стоп!!! Хотя можешь трогать, они все равно всесильны, бессмертны и неуязвимы!

– На глистов похожи! – задумчиво сказал Меф. – Хотя нет. Глисты все же добры, интеллектуальны и романтичны. Ну в сравнении с этими!

Дафна провела рукой по лицу.

– Как-то жарко! – сказала она.

– С чего бы? – удивился Буслаев и сразу почувствовал, что жарко и ему.

Дафна повернулась. Горизонт был ал. При полном безветрии видно было, как отовсюду к ним ползут дымные языки, усиленные снизу черной полосой пламени, изредка дававшей алые сполохи.

– Дождь! – крикнул Чимоданов. – Скорее!

Буслаев посмотрел на ясное небо. Дождем и не пахло.

– Уже не работает. Похоже, балаганчик прикрыли, – сказал он.

Дафна присела, потрогала землю – та была пористой, горячей и какой-то ненастоящей, словно они стояли на картоне. То там, то здесь возникали темные пятна, будто бумагу держали над огнем, который вот-вот должен был проступить.

– Мир сворачивается! – сказала она.

– Почему?

– Не знаю. Хотя нет, знаю… Книга умирает!

– И что делать?

Меф лихорадочно соображал – недавно некромаг произнес что-то важное, на что он поначалу не обратил внимания. Что-то вроде того, что этот мир может покинуть только один из… нет, не так… что-то другое, с похожим смыслом, но другое.

Шилов куда-то помчался. Худой, ловкий как гепард, он бежал, точно стелился по земле. Внезапно остановился, во что-то всмотрелся, сделал резкий скачок назад и опять вернулся на холм.

– Все. Мы отрезаны. Этого мира больше нет, – довольно спокойно сказал он.

– Так быстро? А огонь? – пугливо спросил Мошкин.

– Ты умрешь не от огня, – Виктор ухмыльнулся и дернул головой в сторону, откуда пришел на холм. Перед ними разверзалась пропасть. Мир таял как льдина, горел, растворялся. Земля трескалась, черные пятна на ней были уже сплошными. Самое страшное, что отдельные пятна вспыхивали уже и на коже. Боли не причиняли, но и под ними оказывалась та же чернота, то же сосущее ничто!

Бумага… Горящая бумага исчезающей в пламени книги.

И тут память Буслаева нашарила последний упущенный осколок.

– Берите артефакты! Быстро! – крикнул он, хватая с земли пилум.

– С какой радости? – спросил Чимоданов.

Меф дал ему пинка. Петруччо относился к тому типу людей, что язык жестов понимают лучше слов.

– Шевелись!

Евгеша показал флейту, которую держал в руках. Варвара, догоняя Шилова, спешившего за секирой, пыталась выдернуть из его доспехов захлебывающийся от яблочного сока нож. Чимоданов подхватил свой откатившийся пернач почти на самом краю съеживающегося мира. Пропасть уже подбиралась к нему. Осторожно попятился и поднялся на холм.

– Некромаг оговорился, что артефакты могут покидать этот мир! Значит, и мы вместе с ними! – сказал Меф.

– Ты уверен? – Дафна заглянула в пропасть.

Пожалуй, это была единственная в мироздании бездонная пропасть, потому что другие дно все же имели, пусть и очень отдаленное.

– Да! – сказал Меф. – Бывают ситуации, когда у меня очень-очень много веры. На ней все и повисает. Вперед! Дай мне руку!

Он стиснул Дафне ладонь, занес пилум, метнул его, не выпуская из руки, и следом за ним прыгнул в пропасть. Он падал в пустоту, не выпуская руки Даф – только бы не потерять ее, а все остальное можно пережить.

* * *

Мефодий лежал не на спине, но и не совсем на боку, а как-то довольно неудобно, на каких-то жестких досках или обуви, и смотрел в потолок с яркими пятнами масла и гуаши. Они остались со времен, когда Улита привлекала внимание Эссиорха к своей персоне простым вредительством, учиняемым над его красками. Так продолжалось до момента, пока хранитель ради педагогической профилактики не запер ее в шкафу. Улита сидела внутри, ругалась, но шкаф не разносила, потому что это был ее любимый новенький шкафчик.

Меф знал об этом, однако сейчас пятна не вызывали у него никаких ассоциаций. Он просто смотрел. Где-то неподалеку хлопал холодильник, но опять же Буслаев не понимал, что это холодильник.

Следующим, что увидел Мефодий, был желтый глобус, катившийся по воздуху в его сторону. Эта был живот Улиты под пушистым свитером. Глобус остановился над ним, кто-то склонился, и Меф увидел хозяйку этого географического великолепия.

– Вставай! Что-то ты заспался! Все уже на кухне! Дафна, между прочим, тоже!

Некоторое время он вспоминал, что такое кухня. Потом – кто такая Дафна. Вспомнил, и его захлестнуло неуемной радостью и желанием жить.

– И долго мы тут?..

– Нашу квартирку захломляете? Трое суток! – сказала Улита. – Ну и работку вы нам задали! Полдня потеряли, пока вас сюда приволокли. Одного притащишь, за другим бежишь. А первый бегает, все крушит. Потом на диванчике сидит и сам себе смеется! Убила б! Еще и соседи, ешечкин котик! Интересно им, кто в час ночи мебель в окно выкидывает! Нет чтобы своими делами заниматься!

– А книга?

– Сгорела, – без сожаления сказала Улита. – Ах да! Был еще один пожар. Непонятно с какого бодуна и чему там было гореть! Подвал, все сырое, вода чавкает! В общем, там сейчас Корнелий. Дает пожарникам советы, как им пользоваться шлангами. Надеюсь, они его пристукнут. Хотя вряд ли, он живучий.

Буслаев слушал невнимательно. Счастье, наполнявшее его, не пропускало слов, желая в одиночку безраздельно обитать в нем. Оно было огромное, делало его гигантским шаром, отрывавшимся от земли. Меф смеялся глупо, как пьяный. Он уже понял, что его ждет Дафна, потому что услышал ее голос! А кто она такая и что значит для него, больше не нужно было объяснять.

– Вставай! Нечего воображать себя тяжелораненым! Подумаешь, нос расквасил! Прошло все давно! Ты, между прочим, лежишь на игрушках лялечки!

– Какой лялечки? – неосторожно спросил Меф.

Улита начала не то чтобы багроветь, но помидор в сравнении с ней показался бы тусклым.

– Вот этой! Которая пока не разговаривает, но обязательно запомнит гада, который расплющил ее погремушк-у-у-у-у!

Примечания

1

Главное здание МГУ им. М. В. Ломоносова.

Content

Дмитрий Емец
Мефодий Буслаев. Книга Семи Дорог

Глава 1 Плачущий пакет

Глава 2 Семь глиняных фигурок

Глава 3 «Свободное жулье»

Глава 4 Пиковый валет и червонный валет

Глава 5 «Колошмякай его!»

Глава 6 Мост у «Киевской»

Глава 7 Жертва утопшего водолаза

Глава 8 Брунгильда

Глава 9 Специфика магического производства

Глава 10 Бронзовый шестопер

Глава 11 Фруктовый овощ огородного разлива

Глава 12 Один вечер из жизни Пети-Чемодана

Глава 13 Срочный вызов

Глава 14 Шестирукий суккуб

Глава 15 Щенок с царапиной на животе

Глава 16 Покоренная Троя папы Игоря

Глава 17 Гора Волошина

Глава 18 Семеро

Глава 19 Прасковья

Глава 20 Пять правил

Глава 21 Этих слов не перечеркнуть никогда!

Глава 22 Семидорожье

Глава 23 Бессмертные, всесильные, неуязвимые…

Примечания