Перельман Максим Григорьевич

Переход

Максим Перельман

Переход

То что должно нас сделать сильнее, однажды нас убьёт.

«И в первый день Он сотворил всех духов, которые Ему служат, и Ангелов лица, и Ангелов прославления… И тогда мы увидели Его произведения, и прославили Его, и восхвалили Его…»

Ветхозаветные апокрифы

«И после всего этого Он сотворил человека… и Адаму Он сказал: Так как ты ел от того дерева, от которого Я запретил тебе есть, то земля будет проклята из-за тебя.

И Он сделал им кожаные одежды и одел их ими, и изгнал их из сада Едем».

Ветхий завет

Телесная оболочка для души есть величайшее несчастье; она есть ужасная темница, из которой душа жаждет освобождения. Тело облекает душу, как мёртвый труп, душа находится в нём, как в гробу или могиле.

Филон

При смерти тела душа снимает его как одежду.

Плотин

Туман. Казалось, вот-вот запахнет весной, но нет. Эта ночь была тёмной и холодной, а пронизывающий ветер с дождем словно проникали даже через закрытые двери и стекла в уютный салон автомобиля, который мчался по ночному городу. Улицы в ту пору выглядели мрачно, прохожих не было вовсе, даже случайных. Только патрули со съежившимися от холода и моросящего дождя солдатами и офицерами, время от времени мелькали перед глазами в свете фар. Во всём чувствовалась какая-то безысходность и тревога, будто сам город был охвачен ожиданием чего-то страшного, тяжёлого и неизбежного. Через некоторое время автомобиль остановился около особняка в пригороде Берлина. Отпустив водителя, из машины вышел мужчина средних лет и направился к дверям. Зайдя в дом, он быстро прошёл по коридору в кабинет, подошёл к столу, налил себе полный бокал коньяка, выпил почти залпом и небрежно поставил бокал на стол. Затем достал сигарету, закурил и развалился в кресле. Потом он встал, подошёл с столу, достал из ящика пистолет и вернулся в кресло. С минуту он смотрел куда-то, будто о чём-то очень глубоко задумался. Вдруг усмехнулся чему-то странной озорной и безумной ухмылкой, затем снял парабеллум с предохранителя, вставил дуло себе в рот и нажал на курок.

Глава первая

Какие-то люди в серых одеждах карабкались по высокой шатающейся от плохо пригнанных досок лестнице. Добравшись до верхней площадки, они в ужасе пятились назад, а потом с отчаянным криком прыгали вниз. Раздавались негромкие хлопки выстрелов, и уже мёртвые люди с глухим звуком падали на землю.

Это была глупая но, в общем-то весёлая затея — стрелять их, как куропаток на лету. Мы все хохотали, когда кто-нибудь из нас мазал и попадал не в лоб или глаз, а в руку или ногу. Подранок долго корчился на земле, пока самый жалостливый из нас не добивал его.

— Попадите ему в ухо, коллега, — сказал кто-то по-немецки.

— Нет проблем, — ответил я на том же языке. Я уже готов был спустить курок, когда лестница с лязгом и скрежетом обрушилась вниз.

«Ничего себе сон мне приснился, — подумал я, проснувшись от звука падающего тяжёлого предмета, — я ведь не знаю немецкого».

Я открыл глаза. Ранний рассвет летнего утра осветил лежащий на полу велосипед. «Но он ведь не мог упасть, — думал я, в растерянности глядя на него, — он не мог упасть сам. Чтобы он упал, надо было, чтобы кто-то толкнул его…»

Поставив велосипед, я пошёл в кухню, напился воды и вернулся в постель. Хотелось спать, но странное падение велосипеда, а главное приснившийся перед этим сон, не давали мне заснуть. «И сны, и мысли у меня сумасшедшие», — думал я, зажигая на прикроватной тумбочке лампу и внимательно оглядывая комнату. Мой взгляд остановился на пыльной полке с книгами. Между ними торчал клеёнчатый корешок тетрадки. Встав с постели, я вытянул её. Это был мой старый дневник, к которому я не прикасался уже несколько лет.

Я читал его и понимал, что ничего в моей жизни с тех пор не изменилось. Ничего интересного за последние шесть лет со мной не произошло. Было несколько коротких несерьёзных романов и несколько более длительных и серьёзных, я поменял несколько мест работы, несколько моделей машин, но в целом всё осталось так же, как и было. К тридцати шести годам я подошёл в одиночестве, депрессии, усталости от потерь, без денег, без какой-либо более или менее стабильной работы, с чувством сожаления и стыда за те ошибки, что я успел совершить, и с ощущением того, что вот я как раз и есть тот самый настоящий неудачник.

Но события, которые стали разворачиваться в это утро, поменяли моё отношение и к миру, и к своему прошлому, и к себе самому до такой степени, что всё, что происходило со мной до этого, стало казаться не только не случайным, но и необходимым, как школа для ребёнка.

До этого я с грустью думал, что все мои трудности и переживания, если для чего-то и нужны, то уж точно не для этой, не для земной жизни, а для другой — жизни после смерти.

То есть, я уже начал верить в то, что страдания действительно укрепляют человека, и только благодаря им возможно попасть в лучший мир. А этот — земной мир материи — настолько твёрд и неудобен, что в нём невозможно достичь счастья и найти покой. Я уже начинал верить в то, что если и будет какое-то вознаграждение за все годы моих метаний, то оно, если оно вообще предусмотрено, будет не здесь, а после жизни.

Я верил в Бога, пытался быть иудеем, потом стал христианином. Но моя вера опиралась только на веру, а не на знание Торы или Евангелия. Моё сознание полнилось верой, смутными догадками и пугающим сомнением.

Я и сегодня после всего, что со мной случилось, не уверен, что знаю, зачем и для чего я здесь?

Я всегда много думал о смерти. Боялся ли я её? К началу всех тех событий, о которых я пишу, уже нет. Я не хотел умирать, но и веры в то, что жизнь может меня обрадовать, уже почти не было. И всё-таки во мне всё ещё теплилась надежда на лучшие перемены.

Я думал, что, может быть, наша жизнь это только иллюзия, сон? Что, возможно, мы не замечаем собственной смерти, а, исчезая из этого мира, оказываемся в другом, почти таком же, как этот? Как говорится «на том Свете». И сколько их этих светлых или тёмных миров, в которых мы уже побывали и которые нас ещё ждут? Потом приходили мысли о том, что, возможно, никакой Вселенной и меня в ней не существует. А есть только непонятная Сила — добрая и милосердная, создавшая свою Вселенную в своём воображении и заселившая её людьми для их радости и счастья. А если радости и счастья не так уж много, то в этом виноваты мы сами — жестоковыйные, заражённые злом в тот самый момент, когда откусили от Древа познания добра и зла.

Но, во что бы я ни верил, это не имело никакого отношения к тому, что произошло в то утро.

Итак, когда, выпив кофе, я уже собирался пойти покататься на велосипеде, раздался телефонный звонок. Было ещё довольно рано, и никто из моих друзей или знакомых, знающих, что до двух часов дня лучше меня не будить, звонить не мог. Поэтому я с опаской снял телефонную трубку. Собственно, бояться мне было нечего, мне просто казалось, что в десять утра от неожиданного телефонного звонка можно было ждать неприятностей.

— Господин Максим?.. — спросил приятный мужской голос и прибавил мою фамилию.

— Да, — ответил я, думая, что моё предчувствие оправдывается — давно уже меня не называли так официально.

— Прошу прощения за беспокойство. С вами говорит управляющий московским филиалом Сатурн-Вест банка.

«Этого мне ещё не хватало, — подумал я, — со всеми банками, в которых я брал кредит, я уже расплатился, паспорта я не терял…»

— Но с вашим банком у меня не было никаких дел, я ничего вам не должен, я даже ничего о вас не слышал, — проговорил я, чувствуя, как дрожит мой голос.

— Не волнуйтесь так, господин… Дело, которое заставляет нас беспокоить вас, совершенно обратного свойства. Вы являетесь наследником некоторой суммы денег, которая находится в нашем управлении, и кое-какой недвижимости, документы на которую находятся также у нас.

— Да? — не веря своим ушам, спросил я.

Но, поняв, что кто-то из моих знакомых разыгрывает меня, довольно зло продолжил:

— И сколько миллионов мне оставил неизвестный благодетель? — я засмеялся. — Кстати, в долларах или евро? А бунгало с пальмовой крышей, на каком затерянном острове, и в каком океане? Неужто я граф Монте-Кристо?

Я вспомнил о том, что денег у меня только на пачку сигарет, и захохотал ещё громче.

— Прошу вас, Максим, успокойтесь. В вашем почтовом ящике лежит конверт, в котором вы найдёте наш адрес. Мы хотели бы, чтобы вы подъехали к нам сегодня, желательно до обеда. Впрочем, мы можем выслать за вами машину, но в Москве такие пробки… Так вы приедете?

«Ладно, — подумал я, — вместо сигарет куплю талон на метро, ещё и на обратную дорогу останется».

— Приеду, — буркнул я, совершенно не убеждённый, что это не розыгрыш.

— Паспорт, паспорт не забудьте, пожалуйста.

— Какой страны? — зло спросил я.

— А у вас их несколько? — голос в трубке прозвучал удивлённо.

«Нет, не розыгрыш», — вдруг уверился я.

И от этой уверенности у меня перехватило дыхание, ведь все мои знакомые знают, что у меня ещё и израильское гражданство.

— Да, — тихо проговорил я, — у меня ещё паспорт Израиля.

— Так захватите оба, обязательно оба. До встречи, мы…

Я не дослушал его, нажал на кнопку телефона и вышел из квартиры. Сбегая по лестнице, чтобы не дожидаться лифта, я очень надеялся на то, что в почтовом ящике окажется конверт из этого их Сатурн — чёрт его знает как дальше банка, и я увижу шестизначное число оставленного мне неизвестно кем наследства.

Конверт выглядел впечатляюще. Гладкий и блестящий, с красочно отпечатанным логотипом банка, он сулил мне безбедное существование на неопределённый срок. С трудом вскрыв его, я испытал разочарование, вынув визитную карточку банка с его адресом. И больше ничего.

Я поехал в банк. В метро я думал о том, что судьба любит менять нашу жизнь иногда стремительно и необратимо в лучшую сторону.

Мы все о чём-то мечтаем, а я в то время, находясь действительно в положении отчаянном, конечно, мечтал о том, что стану когда-нибудь богатым, счастливым, влиятельным, желанным, успешным и так далее. Но в моей жизни до этого момента никогда не было такого, чтобы мечты не только превратились в реальность, но и превзошли мои желания и ожидания. Кроме того, дожив до тридцати шести лет, я хоть и мечтал, но вряд ли, имея опыт потерь и разочарований, мог бы поверить в такие чудеса.

Внешний вид банка не произвёл на меня особого впечатления. Двухэтажный дом, выкрашенный в цвет не очень свежей лососины, находился в одном из переулков, примыкавших к Сретенке. На стене рядом с входом висела блестящая табличка, извещавшая редких пешеходов о том, что здесь кроме банка существует ещё и фирма, занимающаяся вопросами наследства, авторскими правами, помощью в покупке недвижимости за границей и прочим.

Я подумал о том, что этот никому неизвестный банк и эта фирма выглядят настолько скромно, что вряд ли кто-то через них оставил мне большую сумму. Но мне бы хватило и пары тысяч долларов и какой-нибудь комнаты в коммуналке, чтобы продать её ещё за несколько тысяч.

Отворив тяжёлую дверь, я изменил своё мнение.

В стильно и дорого обставленной приёмной за массивным письменным столом, на золочёных львиных лапах, расположился не то секретарь, не то охранник, который, каким-то образом оценив меня, пренебрежительно спросил, что мне угодно. Я назвал себя, и на его лице появилась улыбка. Он наклонился к столу и тихо произнёс: «Пришёл господин…»

Через секунду открылась боковая дверь, и ещё более улыбчивый молодой человек пригласил меня войти. Я оказался в большом довольно сумрачном кабинете. Из глубоких кресел поднялись мне навстречу двое пожилых мужчин. Представившись сотрудниками банка, они предложили мне сесть и показать им мои паспорта. Я не сразу сделал это, потому что мой взгляд приковал к себе стоящий на столе натуральный человеческий череп, на голове которого была немецкая, времён Второй мировой войны, каска.

Полистав мои паспорта, один из сотрудников, довольно улыбнувшись, что-то сказал по-английски. Потом обратился ко мне:

— Вы говорите по-английски, Макс? Вы разрешите нам называть вас так?

— Называйте… По-английски? Немного, — ответил я, думая о том, что, может быть, наследство мне оставила не бедная забытая всеми старушка из Москвы, а какой-нибудь неведомый дальний родственник из Америки.

— Тогда я переведу вам то, что будет говорить этот господин, являющийся, как говорили в старину, душеприказчиком вашего наследодателя.

Разложив на столе документы с многочисленными печатями, седовласый душеприказчик начал очень делово говорить, иногда указывая мне то на один, то на другой листок с текстом на английском или немецком языке. Второй переводил. А я ошеломлённо слушал их.

Выяснилось, что мой хороший знакомый, почти друг, намного старше меня, с которым я познакомился, когда учился в московской школе, и которого очень давно не видел, внезапно умер, оставив всё своё имущество мне.

Всё это было крайне странно. Последняя наша встреча с ним была где-то в году девяносто шестом, когда я неожиданно встретил его в Иерусалиме. Он сообщил мне, что решил пожить в Израиле, а я ему рассказал о том, что уже пару лет живу в Москве, а в Израиль приехал погостить к папе. Мы много гуляли, разговаривая о всякой всячине. Однажды он пригласил меня в свою квартиру в немецкой шхуне, то есть квартале, в Иерусалиме. Я удивлённо сказал, что не знал о существовании такого квартала. Тогда он рассказал о том, что многие семьи нацистских преступников после войны переехали в Иерусалим, чтобы загладить свою вину перед евреями и поселились в этом месте. Собственно, он не был моим другом в общепринятом смысле этого слова, скорее хорошим знакомым, к которому я чувствовал всегда большую симпатию, потому что он никогда не унывал и был всегда весел, легко выводя меня из моей обычной депрессии. Потом я уехал в Москву, он остался в Израиле, и больше я его не видел. Кто-то сказал мне, что он стал заниматься каким-то бизнесом и живёт в Германии. Я часто вспоминал его и испытывал чувство сожаления и потери. Мои попытки найти его через Интернет ни к чему не привели. И вот он умер и почему-то своим наследником сделал меня.

— Все последние годы ваш друг проживал в Австрии, — переводил работник банка, — но убили его в Москве полгода назад. Согласно его завещанию вы стали обладателем нескольких миллиардов долларов, владельцем прекрасных особняков в Аргентине и Бразилии. Вот взгляните на документы. Кроме того, у вас есть квартира в Москве и дом в Вене.

Я тупо смотрел на документы, мысли в голове мешались, и только одна из них чётко проступила на первый план: «Этого не может быть. Я всё ещё сплю».

— Этого не может быть, — прошептал я, подписывая какие-то документы.

— Поздравляю вас, Макс, — проговорил англоязычный, с трудом выговаривая русские слова, — вы один из самых богатых людей мира, — и продолжил по-английски, — ваши деньги вложены в бумаги, в предприятия, вы ведь знаете, что деньги должны работать.

Я с недоумением посмотрел на переводчика и спросил:

— А наличные? Он оставил мне наличные!?

Они переглянулись, и англоязычный сказал, что я могу получить некоторую сумму, кроме того, я смогу пользоваться банковской карточкой, Виза или Мастер-кард.

— Не надо карточек, — ответил я, а то хакеры уведут у меня все деньги, дайте мне тысяч пятьсот…

— Простите, в какой валюте? — уточнил переводчик.

Назвав сумму в пятьсот тысяч, я думал о рублях, ещё не осознавая огромного богатства, которое на меня свалилось. Но, когда он спросил, в какой валюте, я подумал, что, может быть, дадут в долларах, и сказал:

— В долларах.

Потом, взглянув на их лица и не увидев на них никакого удивления моей просьбой, добавил:

— И пятьсот тысяч в евро.

Англоязычный почти незаметно усмехнулся и пробормотал то, что я смог понять: «Боже, да он совсем ребёнок, большой ребёнок».

Работник банка подошёл к стене, на которой висела картина, изображавшая парившую в воздухе пирамиду Хеопса. Картина отъехала в сторону, и за ней оказался сейф. Всё было, как в кино. На столе появились аккуратные пачки денег. Зачарованно глядя на них, я спросил:

— Здесь точно миллион?

— Хотите пересчитать? — улыбнулся переводчик, — не так много, правда? Просто купюры крупные. Может быть, немножко хотите в рублях?

Я облизнул вдруг пересохшие губы:

— Да… пожалуйста… сто тысяч и три пластиковых пакета.

— Зачем же пакеты? — без акцента по-русски спросил англоязычный.

Я испуганно посмотрел на него, подумав о том, что это действительно розыгрыш, который зачем-то затеяли какие-то мне неизвестные люди, и что эти двое сейчас захохочут, убирая обратно в сейф новенькие денежки, и скажут, что только такой кретин, как я, может верить в чудо.

— А в чём, по-вашему, я повезу бабло? — разозлился я, почти уверенный в том, что нет ни квартир, ни особняков, ни миллиардных счетов…

Переводчик прошёл в глубину кабинета, открыл незамеченную мной раньше дверь и скрылся за ней.

Проводив его взглядом, я разглядел рядом с дверью, прислонённые к стене, длинные древки, увенчанные эмблемами, похожими на эмблемы римских легионеров, или ещё… на фашистские. Я видел в документальном кино, как на параде на Красной площади, кажется, году в сорок четвёртом, к подножию Мавзолея, на котором стояли советское правительство и сам товарищ Сталин, бросают солдаты красной армии фашистские знамёна и древки — с такими вот эмблемами.

Как они назывались, я не знал. В голову приходили слова «червлёный стяг, боевая хоругвь, на серебряном древке червлёный бунчук». Но эти слова были какие-то очень древнерусские, а эти эмблемы казались мне не то древнеримскими, не то фашистскими. Дверь отворилась, и переводчик вернулся с тремя пластиковыми пакетами и кожаным чемоданчиком.

Я начал складывать деньги в пакеты, приговаривая, что в них безопаснее. Когда я закончил, переводчик протянул мне чемодан и сказал:

— Здесь документы, адреса и ключи от вашей недвижимости, — потом как-то неподобающе хихикнул и добавил, — и движимости, то есть, автомобилей в разных странах. А теперь наша машина с охраной довезёт вас до дома.

«И в этой машине водитель с охранником меня пристрелят и отберут мои денежки», — подумал я, засовывая в карман скомканные мной тысячные купюры рублей, и сказал, что как-нибудь доеду сам.

Глава вторая

Выйдя на улицу, я как в фильмах пропустил первые два такси, остановившиеся передо мной, и сел только в третье.

Дома я высыпал деньги на пол и долго глядел на них. Ощущение было потрясающим. Ещё вчера я не знал, смогу ли я когда-нибудь опять купить себе новую машину, а теперь я понимал, что могу в корне изменить свою жизнь.

Следующие дни были самыми удивительными и прекрасными днями моей жизни. По крайней мере, так мне казалось тогда. Порывшись в чемоданчике, я нашёл документы и ключи от квартиры на Кутузовском, от новенького БМВ, стоящего в подземном гараже. Они были на моё имя.

На БМВ я подъехал к моей старой квартире, в которой я рос с самого моего рождения, поставил машину на стоянку, пришёл домой, лёг на диван и стал думать.

После размышлений я понял, что я богат и свободен и что больше всего мне хочется тратить деньги, одаривать ими своих родных и друзей и заниматься благотворительностью. И ещё я понял, что миллиона мне для этого не хватит.

Я съездил ещё раз в Сатурн-Вест банк, подписал множество бумаг, после чего мои родные и друзья были обеспечены новыми квартирами и машинами, а московские бездомные дети тёплым домом и сытной едой. Всё-таки иудаизм научил меня отделять десятую часть своих доходов для помощи другим, не афишируя это и не называя своего имени.

Какое это было приятное ощущение! Я никому ничего не рассказал о своём богатстве, только маме и брату, и то очень осторожно.

В течение следующих двух недель я слетал в Австрию, Бразилию и Аргентину и везде находил ухоженные, окружённые благоухающими садами принадлежащие мне особняки и коттеджи.

Когда я вернулся в Москву, весна уже почти стала летом. Я позвал к себе в квартиру дизайнеров, решив сделать большой ремонт, а сам переехал на Кутузовский. Я перевёл в подарок несколько миллионов долларов на банковский счёт моего папы в Израиле. Как приятно это было! Я сказал своей маме о том, что теперь у неё неограниченное количество денег и теперь она может брать у меня любую сумму, какая ей понадобится, на любые расходы и любые покупки. Я начал подумывать о том, чтобы переехать пожить куда-то в другое место, в другую страну, может быть, ближе к морю или в горы.

Жизнь была прекрасна. Каждое утро я катался на велосипеде по тропинкам и дорожкам ближайшего лесопарка.

В один из таких летних дней, я свернул с одной из широких дорожек и решил проехаться по узкой тропинке, ведущей в глубину леса. Надо заметить, что в это время дня, в будние дни, людей в лесу и на главных дорожках было немного, иногда проезжали велосипедисты, иногда встречались мамы с колясками, но в целом было пусто. Мне нравилось кататься в такие дни, казалось, что я где-то далеко от города, от машин, людей и суеты, хотя на самом деле парк находился внутри города. Я ехал всё глубже и глубже в лес. В какой-то момент ощущение единения с природой и того, что я один в этом мире, и мир этот прекрасен — стало настолько ясным и успокаивающим, что я остановился, наслаждаясь щебетаньем птиц и своими неспешными мыслями. Я думал о том, как всё-таки хорошо, когда нет суеты и людей вокруг. И, пожалуй, можно было бы назвать мир совершенным, или по крайне мере гармоничным и сбалансированным, если бы в нём не существовало человека.

В какую-то секунду я вдруг почувствовал чье-то присутствие. Первая мысль была о том, что я, уйдя в размышления о гармонии мира, подсознательно помнил, что мир вовсе не так хорош, и невольно напугал себя мыслью о том, что я не один в чаще леса и что кто-то наблюдает за мной, находясь рядом.

«На самом деле я тут совершенно один, — успокаивал я себя, — я просто разучился или никогда и не умел расслабляться, подобно любому жителю Москвы, постоянно ожидающему внешней угрозы и опасности».

Но странное, очень необычное и никогда ранее не испытываемое мной ощущение чьего-то очень близкого присутствия не оставляло меня. Я чувствовал, что кто-то находится рядом. Я испугался, огляделся по сторонам и хотел вскочить на велосипед и немедленно уехать отсюда, к широким дорожкам, к мамам с колясками, другим велосипедистам, а ещё лучше домой и чем быстрее — тем лучше.

Но я не смог пошевелиться. Неимоверная тяжесть сковала моё тело. Единственное, что я мог, это повернуть голову.

Ужас, охвативший меня, был неописуем. Хотя, надо признаться, что, помимо страха, что-то внутри меня проявляло огромное любопытство к происходящему. Несмотря на испуг, я чувствовал, что ситуация настолько необычна, — это не банальная опасность и возможная встреча с грабителями или маньяками, а нечто совсем другое. Ведь заставить человека не шевелиться, не применяя никакого физического воздействия, может только что-то особенное.

Потом всё происходило так быстро, что я не успел впасть в истерику или шоковое состояние. Поворачивая голову, я пытался что-то увидеть, разглядеть возможное движение, приближение чего-то, но не видел ничего кроме деревьев.

Однако через несколько мгновений произошло самое невероятное из всего, что я только мог представить, включая даже то, что показывают в фантастических фильмах.

Стоя на одном и том же месте, не имея возможности пошевелиться, я увидел, что передо мной, буквально в шаге от меня, возник объект, представляющий собой чёткую пирамиду. Окружающие её деревья в то же время находились внутри неё. Представьте себе голограмму или что-то прозрачное, когда материальные предметы не мешают ему занимать пространство, как бы сквозя через него. Примерно так это и выглядело, только в данном случае это не было похоже на голограмму В данном случае не деревья просвечивали в пирамиде, а она сквозила через них. Одновременно с тем, как деревья становились частью объекта, при этом, оставаясь деревьями в лесу, она тоже становилась ими, оставаясь пирамидой.

Мне сложно это описать, но выглядело это именно так, как я рассказываю. Как такое возможно, я не знаю и до сих пор. Видимо, технологии существ, с которыми я через несколько минут встретился, настолько высоки и непостижимы для человека, что людям на данном этапе развития не дано ни понять это, ни объяснить.

Передо мной находилось нечто невообразимое. Эта пирамида была метра четыре в высоту и приблизительно пять в длину. Цвет — серый, близкий к цвету металла, но сказать, что она была металлическая, я не могу.

Мой страх исчез, сменившись невыразимым чувством покоя и неизведанным мной раньше всепоглощающим любопытством.

В пирамиде открылась широкая дверь. Так, примерно, как показывают в фильмах об инопланетянах. И бледно-голубой свет наполнил вход, причем свет шёл, как мне показалось, не из пирамиды, а, наоборот, как бы втекая в неё.

Я почувствовал, как что-то подключилось ко мне — где-то внутри меня. Я стоял на траве, держа рукой велосипед, попробовал пошевелиться и понял, что больше не скован. Некая сила звала меня войти в пирамиду. Я совершенно спокойно, очень ровными и размеренными движениями прислонил велосипед к дереву и медленно пошёл к входу. Ни страха, ни желания не идти туда, ничего подобного не было, только невероятное чувство любопытства и некоей гордости от ощущения своей причастности к чему-то единичному, к чему-то, что бывает раз в миллион лет, и то у одного из миллиарда, владело мной полностью.

Я зашел внутрь. Внутри пирамида была совершенно пустой. Я не увидел никого и ничего, я не увидел ни приборов управления, ни живых существ, ни лестниц, ни дверей. Меня поразило огромное пространство, в котором я оказался. Размеры пирамиды внутри, как это не покажется странным и противоестественным, были неизмеримо больше, чем снаружи. Но у этого почти безразмерного пространства были прозрачные, слегка переливающиеся всеми цветами радуги стены. Я видел через них лес и около дерева свой велосипед, который находился на том же расстоянии от пирамиды, на котором я его оставил. Несмотря на то, что пирамида была больше внутри, чем снаружи, всё, что я видел сквозь стены, находилось там же, где и было. Я не мог себе этого объяснить.

Но самое интересное было дальше. Стоя вот так внутри пирамиды, я вдруг ощутил то, чего никогда до этого не ощущал. Вряд ли кто-то из живущих на Земле переживал такое.

Я вдруг отделился, именно отделился, другого слова, описывающего то, что произошло, я подобрать не смогу. Я отделился от своего тела, то есть буквально я увидел своё стоящее тело, себя со стороны, но при этом, понимая что это я. И тот, кто на меня смотрит, это тоже я. Я — материальный и не материальный.

Мое тело продолжало стоять. Надо сказать, что это потрясающее зрелище — увидеть себя со стороны. Когда мы видим себя в зеркале или на фотографиях, это не одно и то же с тем, как мы выглядим на самом деле. Не совсем одно и то же. А тут, глядя на своё тело, неподвижно стоящее и устремившее застывший взгляд куда-то вдаль, я с удивлением понял, что внешне я совсем другой, чем себя представлял. Сам же я был — бесплотным, не то — сознание, не то — душа.

И моё сознание или душа испытывали новое прекрасное чувство свободы. Я летал внутри пирамиды, огибая своё неподвижное тело и проходя сквозь него, не ощущая по отношению к нему никаких эмоций. Я смотрел на него, как на мою оболочку, в которой я живу на планете. И понимая, что вот стоит моя земная оболочка, в которой, наверное, мне предстоит прожить ещё какое-то время, как в скафандре — костюме для путешествия — я не испытывал желания в него вернуться.

Попав внутрь пирамиды, внутрь чего-то явно не земного, скафандр перестал быть мне нужен. Никакого страха не было. Я чётко ощущал, как прекрасно себя чувствую, или, вернее, я перестал что-либо чувствовать, что испытывает человек. Я вдруг осознал себя частью чего-то безмерного и в то же время самим собой. Состояние мое было беспредельно спокойным, в нём не было места для страхов и волнений, оно было — совершенно, самодостаточно и абсолютно защищено.

Повторяю, что в тот момент мне было так хорошо, что если бы меня спросили, хочу ли я снова вернуться в тело, я бы, скорее всего, ответил — нет.

И это, несмотря на то, что меня ждало всё то, что нравилось, всё то, чего хотелось, всё то, к чему стремился и о чём мечтал. Но всё это было связано с материальным миром — деньги, машины, дома, одежда, всё это перестало иметь какое-либо значение в тот самый момент, когда тело оказалось вне меня. И никаких сожалений это не вызывало.

Более того, не было даже чувства ответственности перед кем-то и чем-то, не было заботы о завершении каких-то дел. Не было беспокойства и о своём теле — такого, какое бывает, когда оставляешь где-то машину и тревожишься, как бы её не угнали. Моё состояние казалось настолько естественным и комфортным, настолько единственно правильным, до такой степени, до какой всё, что было до этого, всё материальное, показалось бессмысленным, твёрдым, трудным и ненужным.

В какое-то мгновение вдруг стало очень тихо, так тихо — как в жизни не бывает. Я осознал в тот момент, что еще секунду назад не было такой тишины. Хотя никаких звуков внутри пирамиды я и до этого не слышал, но все мы живём в непрерывном шуме. Безмолвие, которое наступило, было до такой степени полным, как будто все звуки Вселенной исчезли, как будто никогда и не было их в природе, как будто никто никогда их не придумывал и не создавал.

Вы можете подумать, как вообще я мог что-то слышать, находясь вне тела и не имея ушей? Но я видел и слышал гораздо лучше, чем с помощью глаз и ушей.

В полной, абсолютной тишине я почувствовал, как ко мне приближается кто-то. Именно почувствовал — я не видел ничего, кроме того, что видел до этого. Ко мне приблизилось нечто или некто, и я понял, что оно такое же, каким теперь стал я.

Я, находясь тогда вне тела и ощущая себя подлинным самим собой, понял, что ко мне приблизилось существо одной со мной природы. Мне вдруг открылось, что населяющие Вселенную существа, находящиеся в разных по форме телах, когда они вне своих тел, — все одной природы.

Я понял тогда, что мы все — уникальные и единичные — составляем одно целое.

Невидимое, неосязаемое существо приблизилось ко мне очень близко, не вызвав у меня никаких чувств. Что такое страх, я к тому времени уже успел забыть. Не воспроизводя никаких звуков, оно, возможно телепатически, заговорило со мной. Я не сразу понял, как это происходит, но, спустя несколько мгновений, мы могли общаться спокойно, легко и просто.

Оказалось, что тело не только не помогает общаться, а скорее наоборот. Наше нахождение внутри оболочки — это плен. Мы вынуждены говорить языком, слушать ушами, видеть глазами, не сознавая, какие огромные усилия мы для этого делаем. И только вне своей клетки, сбросив тяжёлый скафандр тела, я понял, каким лёгким и объёмным может быть настоящее общение.

Существо обратилось ко мне. Потом, вспоминая наш разговор, если это можно назвать разговором в человеческом понимании, я с удивлением понял, что запомнил его дословно.

— Тебе сейчас хорошо?

— Да. Я хотел бы остаться таким.

— Но это невозможно.

Надо отметить, что я не испытывал потребности задавать какие-либо вопросы, настолько весомо и бесспорно я понимал, обращённые ко мне слова.

— Ты не можешь остаться нематериальным. Ты ещё не прошёл по всему ведущему к этому пути. Свобода в зоне действия поля пирамиды, но твой мир — на Земле.

И всё-таки я не удержался от вопросов:

— Почему мы вынуждены находиться в телах, почему не можем освободиться?

— Время для ответов еще не пришло. Время для вашей свободы от материи тоже. Вы вынуждены пройти путь. Не так уж и долго длится ваша жизнь.

— Недолго. Но мы все хотим быть счастливыми, хотим жить как можно дольше, хотим чего-то достичь, а после смерти выяснится, что всё это не имело смысла.

— Смысл есть. Или тебе он неизвестен?

— Не знаю. Мне кажется, что со смыслом жизни у людей не очень получается. Счастье так кратковременно. Страх сопровождает всю жизнь каждого человека. Я только теперь вижу, как может быть, как может быть всё по-другому. Если бы все люди знали, как хорошо без тела, то, наверное, все бы покончили с собой.

Я говорил с ним, как с высшим существом, как с Ангелом, или даже Богом, и он почувствовал это.

— Ты разговариваешь со мной, как с тем, кто должен нести ответственность за людей. Это неправильно. Я не несу ответственности, я не создавал ваш мир, я не создавал тебя и не создавал других — я сам создание. И ты чувствуешь, что мы с тобой одной природы, когда находимся вне тела. Однако, будучи в оболочках, мы — разные. Что же касается самоубийства, то ты, уничтожив оболочку, снова попадёшь в неё, и всё начнется сначала. Ты говоришь, что люди стремятся жить как можно дольше и стараются сделать свою жизнь как можно более счастливой? Что мешает тебе быть счастливым?

«Значит, это не Ангел и тем более не Бог, — разочарованно подумал я, — невидимый инопланетянин, как их ещё называют — гуманоид? Но он должен много знать, возможно, обо всём».

Боясь, что его присутствие может исчезнуть, я быстро сказал:

— Счастье — это то состояние, в котором я нахожусь сейчас. Люди не испытывали того, что испытываю я в эти минуты. Люди не знают, как глупы и бессмысленны их желания, и как смешно выглядит всё это отсюда, когда понимаешь, как может быть хорошо, просто и легко вне тела.

Я взглянул на своё тело, стоящее неподвижно, как в детской игре «замри», — и подумал, что надо бы сбросить килограммов десять.

— Смысл есть во всём, — прозвучал его медленный голос.

— Но если вы говорите, что тоже созданы кем-то, и можете выходить из своей оболочки, означает ли это, что вы этому научились?

— Да, мы научились этому. Но то что ты испытываешь, находясь вне тела, это временное состояние для тебя. Но и для нас — оно тоже временное. Пока существуют наши тела, нам легко и комфортно находиться вне их. Пока живо твоё тело, оно принадлежит тебе точно так же, как твоя истинная сущность принадлежит ему. Мы тоже не можем находиться вне тела постоянно. В противном случае тело погибнет, и наша истинная сущность, по-вашему, — душа, или перейдёт в новое тело, или будет вечно скитаться без оболочки. И тогда у нас не будет возможности проникать в другие миры и их тайны. Тогда наше истинное «Я» будет вечно существовать в том комфорте и спокойствии, что нравятся тебе сейчас. Но понравится ли тебе такой покой спустя пятьсот лет? Ты всего лишь отделился от тела и понял, как оно тяжело и как оно сковывает. Ты сравнил его в своих мыслях со скафандром, но теперь представь, что ты сбросил скафандр и он исчез, а другого скафандра нет. Без него ты свободен, тебе легко, но материальный мир, в котором ты пребываешь, для тебя — бесплотного — лишён смысла. Ты не можешь участвовать в его жизни, потому что без тела ты всего лишь невидимое привидение. Наша раса поняла, что для того, чтобы слиться с Изначальной Реальностью, нужно прожить множество жизней в течение многих тысячелетий, или уйти с этого пути, избавив свою расу и души тел иных рас от бесконечного воплощения. Но только тогда душа не будет испытывать тоски по материальному миру, когда он исчезнет.

Воздух передо мной засветился и, сгустившись, превратился в видимое Существо, чем-то похожее на колеблющуюся тень человека.

Существо пытливо посмотрело на меня и спросило:

— Тебе понятно, о чём я говорю?

Я пытался разглядеть его, но он то появлялся передо мной, то исчезал. Он не вызывал у меня страха, и я ответил:

— Ну, в общем, понятно, вы хотите уничтожить свои тела и тела людей, чтобы души соединились с какой-то реальностью?

— Ты правильно понял — с Изначальной Реальностью. Но сейчас не будем об этом…

«Уж не хочет ли он начать уничтожение тел на Земле с моего тела»? — подумал я и, взглянув на свою застывшую фигуру понял, что мне её нисколько не жалко, потому что вне её я был свободен.

Потом он продолжил отвечать на мои вопросы о создании мира, и я понял, что он не знает определённо, кто создал нашу Вселенную, их мир и нас, и какова цель Творения.

Но почему-то я не поверил ему. Я подумал, что он просто не хочет говорить со мной об этом. Мне не казалась наша встреча случайной, и я задал самый главный вопрос:

— Зачем вы встретились со мной?

— Мы не встречались с тобой, это ты встретил нас.

Но я чувствовал, что он, как сейчас принято говорить, лукавит. «Ладно, подумал я, — буду задавать свои вопросы, может быть, то, что он хочет скрыть от меня, как-нибудь проявится в его ответах».

И он опять терпеливо отвечал, что он не знает, зачем мы живём, что цель их прилёта сюда подобна той, что была у меня, когда я повернул на узкую тропинку. Что я должен пытаться прожить эту жизнь как можно более полно и счастливо, не боясь смерти, потому что страх смерти — это свойство оболочки, материи, и что я об этом теперь знаю, и мне будет легче жить.

— Но как мне жить, если я тоже хочу попасть в ту изначальную реальность?

— Не надо торопиться, проживи в своём мире, быть может, твоё присутствие в нём необходимо.

Он снова говорил о том, что наш мир в чём-то похож на их мир, а в чём-то нет, но в главном похож — он тоже материален. Что мы сейчас общаемся с помощью не совсем телепатии, но принцип тот же. Что моя возможность находиться вне тела, это влияние свойств пирамиды. Что эта пирамида имеет прямое отношение к пирамидам в Египте, которые построили их предки.

— Можно ли переходить из тела в тело? Можно ли, выйдя из одного тела, войти в другое?

— В теории — да, на практике — нет. Именно поэтому мы пришли к выводу, что каждое «Я» связано только с одним телом до того момента, когда тело умирает.

— Что происходит после этого?

— Новое рождение. Это для нас бесспорно.

— То есть, вы научились на время выходить из тела. Но то, что я сейчас ощущаю — это не то, что ощущают люди после смерти?

— Отчасти. То, что происходит с нами после смерти тел, это предмет нашего изучения. Я уже говорил, что мы не так уж далеко ушли от вас.

— Но, тем не менее, вы перемещаетесь в Пирамидах. Это космический корабль?

Он ответил, что в некотором роде это космический корабль, но принцип его работы не столь примитивен, как у земных кораблей. Что они во многом помогали нам раньше в создании межгалактических кораблей, способных летать на Луну и обратно, и преуспели в этом ещё семьдесят лет назад.

Услышав это, я воскликнул:

— Вы хотите сказать, что люди стали летать в космос ещё в сороковых годах двадцатого века? Но я об этом ничего не слышал!

— Об этом мало кто слышал, — ответил он и продолжил, — мало кто слышал и о том, что люди появились на Земле не в результате эволюции, а были сконструированы, как живые механизмы, в лаборатории другой планеты, а потом перенесены на Землю для того, чтобы ухаживать за ней. Но технологии промышленности нового времени приносят планете вред, и она страдает, потому что существует, как живой разумный организм, гораздо более сильный, чем люди. И она готовит человечеству ответный удар. И поэтому не стоит думать о том, как спасти Землю, стоит подумать, как спастись от Земли.

Слушая его, я подумал, что пришелец противоречит самому себе.

— А зачем нам спасаться? — спросил я. — Ведь если Земля сбросит нас с себя, то мы погибнем, и нам станет хорошо без тел. К тому же, природа человека такова, что её не изменить. Человек всё равно обречён, погибнет ли он от возмущения Земли или от собственной глупости.

Наступило очень долгое молчание, во всё время которого инопланетянин то появлялся, то исчезал, как изображение на экране телевизора с плохой антенной. Я боялся, что он совсем исчезнет. Но он произнёс как-то очень медленно и весомо:

— Ты прав, без тел хорошо. Но изменить можно всё. Суть природы человека и есть непрерывное изменение. Так уж он создан.

Когда я услышал это, мне вдруг показалось, что за этими словами и скрывается цель его встречи со мной. Но в чём она заключалась? Возможно, ему известно о полученном мной наследстве и о том, как это изменило меня? Но в том то и дело, что я сам не изменился, поменялись условия моего существования. И я, как следователь в плохом кино, продолжал его допрашивать:

— Я после встречи с вами изменюсь? После этой бестелесной лёгкости мне будет тяжело жить? Мы встретимся когда-нибудь ещё? Вы передаёте свои технологии людям?

Он ответил, что я буду себя чувствовать более свободным, что он не знает, встретимся ли мы ещё, что с людьми они делятся своими технологиями, но в меру и когда приходит время.

— То есть вы контактируете с людьми?

— Ты не единственный.

— Мы вам кажемся примитивными?

— Нет, но вы находитесь на другой ступени развития.

— Есть ли что-то у нас, чего нет у вас?

— Что ты имеешь в виду?

— Что-то, чем вы у нас восхищаетесь? Что-то наше, чему вы завидуете?

— Зависть нам не свойственна. Восхищение — тоже. Это эмоции человека.

— Но хоть что-то есть в нас хорошее?

— В вас много хорошего. Хотя это тоже ваше понятие — хорошо и плохо. В вас много потенциала. Но ты же понял сейчас, находясь рядом со мной, что мы одной природы. «В вас и в нас» — это относится к телам и месту их обитания, не более. В главном мы — одинаковы. А ещё нам нравится ваша музыка. Хотя и она тоже — не ваша и не наша — она общая.

Когда он заговорил про музыку, мне так захотелось послушать их не земные, а инопланетные мелодии, и я спросил:

— А у вас есть музыка?

— Да.

— Она похожа на нашу?

— Она другая.

— Можно послушать?

— Можно, чуть позже.

— Почему?

— Для людей музыка не существует вне тела. У вас она воспринимается ушами. Но во Вселенной — всё музыка. Но если тебе так хочется, попробуй услышать её… но душой, — он с любопытством глядел на меня тёмными, без зрачков, чуть вытянутыми в стороны глазами.

Я оглянулся на своё безучастно стоящее тело и подумал, что, может быть, оно что-то слышит сейчас? Потому что я, бестелесный, видел всё, что видел бы и в теле, но слышал только голос пришельца.

— Но я ничего не слышу.

— Потому что не хочешь слышать. Я не должен был предлагать тебе это. Не пытайся слушать музыку Космоса, которую умеем слышать мы, тебе не время ещё. Хватит с тебя на сегодня и так. Но музыку нашего мира ты услышишь, если захочешь, когда вернёшься в тело. Наш разговор подходит к концу, поэтому если есть ещё вопросы, может быть, просьбы, то скажи.

Мне казалось, что я обо всём спросил, хотя, спустя всего несколько часов после моего возвращения домой, вопросов возникло множество. И на те вопросы мне пришлось отвечать всей моей дальнейшей жизнью. Но сейчас я чувствовал, что он чего-то ждёт от меня.

— Когда я вернусь в тело?

— Очень скоро, как только мы расстанемся.

Мне вдруг стало грустно, что он исчезнет вместе со своей Пирамидой, а я останусь один со своей жизнью и своими вопросами, на которые мне никто не ответит.

— Вы в Пирамиде один?

— Нет.

После его короткого «нет» мне почему-то сделалось не по себе, я подумал о том, что моё тело, возможно именно сейчас, подвергается какому-то инопланетному воздействию, после которого оно начнёт болеть или ещё чего хуже…

— Сколько я ещё проживу после встречи с вами? — спросил я, — или вернее, сколько проживёт моё тело?

— Не знаю.

Мне отчего-то переставала нравиться эта встреча с инопланетным разумом, и я довольно агрессивно спросил:

— А кто-нибудь знает?

— Возможно, — прозвучал его равнодушный ответ.

«Конечно, — думал я, — всё только видимость. В то время, когда я вижу своё неподвижно стоящее тело, они, наверное, исследуют его в недрах Пирамиды, а потом сделают так, что я даже не буду помнить об этой встрече? А, может быть, я сплю, и мне всё только снится»?

— Я буду помнить наш разговор и всё, что происходило здесь, после того, как мы расстанемся?

— Да.

— Мне это снится? Это сон?

— Нет, ты не спишь.

«Итак, я не сплю… он что-то сказал о том, что человек не результат эволюции, а создание каких-то неизвестных конструкторов, или конструктора… он имел в виду Бога»? — все эти мысли проносились в моей голове, и я понимал, что, когда я с ним расстанусь, мне никто на них не ответит.

— Бог есть?

— Да. Это истина.

— Вы его видели?

По тому, как быстро замелькало передо мной его изображение, мне показалось, что он рассмеялся.

— Примитивный вопрос. На него есть такой же ответ: если бы Бога можно было бы увидеть, Он не был бы Богом. Но Бог — во всём. Ты тоже часть Бога. Поэтому в какой-то степени ты видишь его непрерывно.

— А как же то, что Он создал человека по образу и подобию Своему?

— А… ты об этом? Прости, у меня больше нет времени…

— Ещё один вопрос, а дьявол есть?

— Тьма невозможна без света, свет без тьмы, минус без плюса, ты сам это понимаешь. Дьявол — есть, Бог — есть, но Они — одно целое, это и есть Бог.

— Поговорив с вами, я хочу в ваш мир, или остаться в вашей Пирамиде, я не хочу возвращаться в тело. Вы улетите, я стану собой, и моя жизнь пойдёт дальше, полная моих прежних желаний… Я бы хотел вас попросить…

Я не успел договорить, как в туже секунду, не испытав дискомфорта, толчка или боли, я был переведён некоей силой в другое состояние. То есть, буквально перенесён с места, на котором я находился, туда, где стояло моё тело. На мгновение мне показалось, что погас свет, и я оказался в темноте. В следующее мгновение я начал снова видеть, но видеть уже через глаза.

Глава третья

Я стоял в Пирамиде, сквозь прозрачные стены которой проникал бледно-голубой свет.

Навстречу мне двигалось то же самое Существо, оно отличалось от людей тем, что было более высокого роста. Я понял, что в лесу я общался с голограммой, а здесь инопланетянин был, как говорится, во плоти. Теперь я мог рассмотреть его как следует. Ростом он был около двух с половиной метров, череп его лысой головы вытянут назад, как у древних египтян, с очень узкого лица смотрели на меня такие же узкие, без век, пугающие своей бездонной темнотой глаза. Это Существо не было похоже ни на тех инопланетян, корабль которых якобы сбила американская авиация, ни на их видео и фотографии, которые можно найти в интернете или где-то ещё.

Оно было одето в чёрный костюм, плотно прилегающий к телу и полностью закрывающий его, на руках — перчатки, и только голова была открыта. Лицо было светло-серого цвета. Оно подошло ко мне:

— О чём ты хотел меня попросить?

— Я бы хотел… может быть, вы меня осмотрите? Ну, моё тело? Ваши технологии, наверное, помогают выявить какие-то скрытые заболевания, или, может быть, предсказать то, что угрожает моему здоровью в будущем? Раз уж жить мне в теле и на Земле, то хотелось бы быть здоровым, или хотя бы знать, чего мне опасаться.

Я смущённо улыбнулся.

Существо, к моему удивлению, улыбнулось в ответ. Это было так приятно увидеть, что и у них тоже есть чувство юмора.

«Вообще, что такое юмор, неизвестно. Наверное, это, как и музыка, — что-то особенное», — подумал я.

Кстати, я забыл вам сказать, что общение уже происходило не телепатически, а обычным образом. Вернее, не совсем обычным. Это я произносил слова, но не Оно. Его речь просто звучала внутри меня.

Существо, снова улыбнувшись, движением руки пригласило меня следовать за ним. Ступая по полу пирамиды, сквозь который было видно тропинку, дерево и мой велосипед, и дойдя до такой же прозрачной стены, мы повернули направо. До этого я не видел всего пространства пирамиды, и, повернув, мы оказались в очень длинном коридоре, конец которого терялся вдали. Свет, которым был освещён коридор, перемещался вместе с нами, он как бы сопровождал нас.

Там, где находились мы, — свет был, а чуть впереди, или чуть сзади нас — его не было. Потом мы вошли в очень большое помещение, и там я увидел других существ — таких же, как тот, с кем я пришёл. Там были и приборы, и лестницы, и двери, всё, как в фантастических фильмах, но всё равно совсем не так.

Гуманоидов, я вспомнил, что так их называют, было трое или пятеро — точнее я почему-то не запомнил. Один из них разглядывал на большом экране листик на дереве, то приближением разлагая его до молекулярного уровня, то удаляя его настолько далеко, что становилось видно Землю из космоса, и при этом лист был тоже виден, но как бы отдельно от Земли. Другой таким же образом рассматривал мой велосипед, практически раскладывая каждую его деталь на атомы.

Когда мы вошли в эту лабораторию, никто из них даже не повернулся и не посмотрел на меня, хотя я, честно говоря, ожидал, что они начнут меня рассматривать — как-никак, я живой землянин.

Гуманоид, с которым я до этого общался, опять поманил меня за собой. Мы поднялись по небольшой лестнице, открылась дверь, и мы оказались в комнате, где никого не было. Там стояли два обычных, но очень больших кресла. И я подумал, что это логично — ведь пришельцы крупнее нас. Гуманоид попросил меня сесть в кресло, и я сел. Мой провожатый вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась. Я вдруг чего-то испугался. Через несколько минут он вернулся и протянул мне банку. Обычную, прозрачную банку, вероятнее всего стеклянную, закрытую пластиковой крышкой. Она была очень маленькой — раза в три меньше банки из-под кока-колы, и производила впечатление вполне земной банки. Внутри неё лежали капсулы. Обычные красновато-коричневые капсулы, в какие на фармацевтических фабриках расфасовывают лекарства. На вид ничего инопланетного в них не было.

— Нет необходимости тебя осматривать, — ласково произнес он, — ты молод, и тебе пока не о чем беспокоиться.

Мне показалось, что он говорит со мной, как с ребёнком.

— Эти капсулы помогут тебе справиться с любой болезнью. Каждая из них продлевает жизнь человека на двадцать земных лет. Кроме того, если человек чем-то болен, то, приняв капсулу, он избавится от этой болезни. За следующие двадцать лет после принятия таблетки тебе не будет страшна ни одна болезнь. Ни одна болезнь не сможет проникнуть в твой организм.

Я с изумлением смотрел на баночку с капсулами, постепенно осознавая, что я держу в своих руках почти своё бессмертие.

— То есть, каждая капсула — это двадцать лет абсолютного здоровья? — шёпотом спросил я.

— Да и молодости. Ты не только не будешь стареть, но всегда будешь выглядеть тридцатилетним.

— Но сейчас мне больше.

— Ты помолодеешь.

— А если, к примеру, я порежусь?

— Рана затянется в течение нескольких секунд.

— А если в меня будут стрелять? Если будет пулевое ранение?

— Организм вытолкнет пулю, а от раны и следа не останется.

— А если меня будут вешать? Вы знаете, что такое вешать? Казнь такая.

— С этим сложнее. Но, даже если кислород перестанет поступать на какое-то время в лёгкие, и даже если все артерии будут перетянуты верёвкой, после того, как верёвка будет ослаблена, ты оживёшь.

— То есть я становлюсь бессмертным на двадцать лет после принятия капсулы?

— Почти.

— Что значит почти?

— Кровь. Нельзя терять много крови.

— Значит, если кто-то перережет мне вены, я истеку кровью и умру?

— Да нет же — рана сразу затянется.

— А если отрубят голову?

— А вот тогда, да. Но если голову немедленно поднесут после этого к шее, то всё очень быстро срастётся. Однако при большой потере крови к этому моменту капсула тебя уже не оживит.

— А если я утону?

— Ты не утонешь, — он погладил меня по голове очень холодной рукой. — Запомни, то вещество, которое в этих капсулах, делает тебя здоровым и неуязвимым к любым неожиданностям, кроме одной — большой и длительной потери крови.

«Да, да, — ликовал я, восторженно глядя на капсулы, — теперь я получил всё, всё, что можно просить у Бога и ждать от жизни. Я свободен, и надо мной не висит больше угроза болезней и смерти».

— Сколько тут капсул?

— Четырнадцать.

— Почему именно четырнадцать? — разочарованно спросил я, — почему не сто четырнадцать?

— Потому что их именно столько.

— Всего на двести восемьдесят лет?

— Да. Тебе мало?

— Конечно. Я хочу жить, пусть не вечно, но тысячи лет.

— Ты проживи без болезней и старения первые двадцать лет…

Я перебил его: — А после того, как пройдут двадцать лет, мне следует проглотить ещё одну, и я проживу ещё двадцать лет, и так — каждый раз?

— Да, если захочешь, конечно.

— Что вы имеете в виду?

— Я ничего не имею в виду, — мне показалось, что он начал сердиться, — ты проживешь двести восемьдесят лет, начиная с сегодняшнего дня, если захочешь жить так долго, если не потеряешь капсулы, не раздашь их, не продашь, не выкинешь или как-то ещё не утратишь их.

Слушая его, я вдруг очень чётко увидел себя через двести лет без родных, без друзей юности и молодости, обременённого воспоминаниями, которые никому, кроме меня, не нужны, и спросил:

— Я могу их давать кому-то ещё?

— Делай с ними всё, что захочешь.

— Если кто-то узнает, что у меня есть такие капсулы, на меня начнётся охота. Их захотят отнять, потому что это то, о чём мечтало человечество с начала своего существования — вечная жизнь. Химики разложат их на элементы и сделают такие же для всех, для всех, и люди станут бессмертны.

Говоря это, я представил, как бессмертное, юное человечество заселило каждый метр планеты Земля, и мне сделалось страшно. Но следующие слова гуманоида успокоили меня.

— Если кто-либо захочет изучить, из чего состоит это вещество, он увидит лишь желатиновую капсулу, точно такую же, что делают для лекарств на Земле. Внутри её — он не найдет ничего — там пустота. И ни один прибор на земле еще много-много лет не сможет распознать того, что в ней. Ну а твоя безопасность… Что ж, хоть ты почти неуязвим, не говори об этом никому.

— Значит, на самом деле внутри капсулы что-то есть?

— Я же сказал.

— А капсула наша? Земная?

— Да, и банка тоже.

— Вы что производите это вещество на Земле?

Тут инопланетянин снова улыбнулся:

— Это имеет для тебя значение? Нет, мы не производим его на Земле, а банка и капсулы — это для твоего удобства.

«Для моего удобства? Для моего? Снабжение меня капсулами и есть цель их встречи со мной? Но зачем?» — эти мысли проносились в моей голове, когда мои губы спокойно произнесли:

— Но вы же не знали, что встретите меня. Зачем тогда вам банка с капсулами на вашей пирамиде? Вы даете их ещё кому-то? Ещё кто-то из людей получал их от вас?

Он посмотрел на меня, потом прищурился, отчего его глаза превратились в длинные щели, и неохотно ответил:

— Да, я уже говорил, ты не единственный. Но твои вопросы неисчерпаемы. Ты знаешь всё, что необходимо для того, чтобы почти ничего не бояться и не относиться к жизни слишком серьёзно. И подумай ещё об одном — чтобы освободиться от смерти, надо освободиться от жизни. А теперь следуй за мной.

Мы прошли к выходу, дверь открылась, и я оказался в лесу около своего велосипеда.

Я смотрел, как пирамида, мерцая, становилась то прозрачной, то непроницаемой, то чётко видимой, то растворяясь в воздухе. Потом очень медленно она поднялась чуть выше деревьев, ярко засияла синим цветом, обернулась несколько раз вокруг своей оси и исчезла. Улетела ли она, или переместилась в другое измерение, а, может быть, просто стала невидимой?

Положив банку в карман, я вскочил на велосипед и через пятнадцать минут был дома. Закурив сигарету, я вышел на балкон и стал думать.

Такие потрясения, так фантастически развивающиеся события и такие невероятные встречи — вряд ли происходили в чьей-либо жизни. Я чувствовал себя избранным и не знал, как к этому относиться. Я вообще не понимал, что произошло, как жить дальше, зачем всё это и почему? Случайно это случилось именно со мной или нет? И не умру ли я сразу, проглотив капсулу? А если инопланетяне ставят на мне какие-то опыты?

Вот так я стоял на балконе, думал и решил, что Существо, с которым я общался, вселяло доверие. Да и потом, что я потеряю, съев капсулу? Ничего. И я поверил в то, что бояться нечего. Ведь его последние слова были «ничего не бойся и не относись к жизни слишком серьёзно».

Знаете, что я сделал? Я открыл банку, налил стакан воды и проглотил капсулу. Вот и всё.

Потом я несколько часов ждал, когда она начнет действовать. Я и сам не знал, чего именно жду, но предполагал, что я, по крайней мере, почувствую какой то результат. Но ничего особенного я не чувствовал, точнее сказать, в те первые часы после принятия капсулы.

Мне очень хотелось кому-нибудь позвонить и рассказать о том, что произошло. Я прекрасно понимал, что мне не поверят и подумают, что я потихонечку всё-таки сошёл с ума. Я не стал никому звонить.

В какой-то момент мелькнула мысль, что всё это мне привиделось, что это была галлюцинация. Но я сразу это отверг, потому что никаких капсул дома до моей поездки в лес не было, а теперь они были. Кто-то должен был мне их дать, а в аптеку я не заходил. Никаких надписей ни на банке, ни на самих капсулах не было. Значит, даже если бы я был в неадекватном состоянии, если такое предположить, и, к примеру, под гипнозом зашёл в аптеку и купил таблетки, то на упаковке должно было быть хоть что-то написано.

Наступил вечер, я понимал, что пережил большой стресс, и решил пока никому ничего не рассказывать, пусть пройдёт этот день, а завтра видно будет. Я подумал, что нужно выпить. Налил себе немного рома, а потом ещё немного и ещё. В итоге я напился. Вечер и половина ночи прошли в распитии рома и просмотре каких-то музыкальных каналов. Моё главное желание тогда было просто оторваться в мыслях от происшедшего, и благодаря рому мне это удалось. Я заснул, когда была уже глубокая ночь.

Глава четвёртая

Проснулся я на следующий день поздно, взглянув на часы, обнаружил, что уже четыре часа дня. Проспать так долго было странно даже при том, что я вчера поздно лёг и много выпил. Удивило и испугало меня другое — моя подушка, одеяло и постельное белье были мокрыми. Встав с кровати, я обнаружил, что даже на полу — лужа. «Видимо, я очень сильно потел во сне», — подумал я. Но это было настолько неестественно. Одеяло, простыня и подушки были не просто влажными — их можно было выжимать.

Также я поймал себя на мысли о том, что я прекрасно себя чувствую, несмотря на количество выпитого вчера. Я был бодр, и не просто бодр, как если бы я не пил, а как-то по-новому бодр, так — будто я стал какой-то обновлённый.

Я отправился в ванную, почистил зубы, выпил кофе, закинул мокрое белье в стиральную машину и пошёл одеваться. Каково же было моё удивление, когда джинсы, которые еще вчера были мне маловаты, оказались велики размера на два, как минимум. Дело в том, что я всегда пытался справиться с лишним весом. Иногда мне это удавалось, иногда нет. Но никогда не было так, чтобы я похудел до того, каким был в восемнадцать лет. А до произошедших событий я вообще очень сильно поправился из-за всех своих депрессий и переживаний — я много ел, заедая стресс и тем самым увеличивая вес. Каждый день я давал себе слово сесть на диету и каждый вечер нарушал это слово. И вдруг за ночь похудел на два размера. Это было чудо, настоящее чудо. Все люди, которые знакомы с проблемой лишнего веса, поймут меня. Встав на весы, я обнаружил, что за ночь потерял около семнадцати килограммов. Я надел старые джинсы, в которые не мог влезть уже полтора года, и они пришлись в самый раз.

Выйдя на улицу, я — курящий человек, а надо заметить, что курил я довольно много, вдруг ощутил запахи, которые, как оказалось, перестал чувствовать и не чувствовал много лет. Я вдруг почувствовал, как пахнет листва, трава, земля. До меня доносились запахи с чьей-то кухни, и я мог безошибочно сказать, что они готовят. Но главное — мне было так легко дышать. Не могу сказать, что испытывал какие-то трудности с дыханием до этого, но то, как я задышал, и как легко мне вдруг стало, невозможно даже описать. Мне было легко дышать и легко идти, настроение было великолепное. А если вас интересует, закурил ли я в тот день, то да закурил, но скорее по привычке, а не от потребности. Но курить я стал с того дня значительно меньше, хотя, как вы понимаете, учитывая действие капсул, я мог бы курить в десять раз больше, чем раньше, и при этом не нанёс бы себе никакого вреда. Я просто шёл по улице и наслаждался всем — запахами, птичьими голосами, воздухом, своим самочувствием — всем.

Так я шёл и шёл, пройдя километров десять или пятнадцать, совершенно не устав, и захотел есть. Первая мысль была о том, что надо зайти и купить что-то диетическое, ведь мне, как всегда, нужно худеть и тут… Тут я понял, что худеть больше не надо и думать о том, что ешь тоже — можно есть всё и когда захочется. Я посмотрел по сторонам и пошел… в Макдональдс, который всегда старался обходить стороной, хотя очень любил всё, что там готовят. Наевшись до отвала, я пешком отправился домой. Я съел много нездоровой пищи, ни о каком раздельном питании тут и не могло идти речи, однако я не ощущал никакой тяжести в животе, доставляющей дискомфорт.

Как фантастически великолепно понимать, что молодость твоя не проходит, а на всю твою жизнь остаётся с тобой, и как волшебно видеть, что эта молоденькая девочка лет двадцати, которой ты сейчас старше лет на пятнадцать, уже не кажется тебе более успешной, чем ты, только потому, что она моложе тебя.

Ах, как это здорово, что теперь у меня гораздо больше времени, чем у неё.

Кстати, о молодости… к тридцати шести годам я не выглядел на свой возраст, и многие мне говорили, что я ещё очень молод. Но, спустя два дня после принятия капсулы, я с удивлением и удовольствием смотрел на себя в зеркало. Моя кожа сияла здоровьем, морщинки, которые уже успели появиться вокруг глаз, разгладились. Я не стал выглядеть на двадцать лет и, честно говоря, был рад этому, иначе мне пришлось бы отвечать на вопросы знакомых и родственников о том, что со мной произошло. А что касается до быстрой потери веса, то я вёл такой затворнический образ жизни все предыдущие годы, что мало кто видел меня чаще, чем раз в месяц. Так что единственное, что я услышал от них, когда мы встретились, это «ах какой молодец, как быстро и хорошо похудел», или «ну ты даёшь. Молодец. Расскажи, что за диета».

Через неделю после описанных мною событий я вспомнил слова, сказанные мне в пирамиде о том, что капсул хватит мне на двести восемьдесят лет, если я их не раздам.

Глава пятая

Весь следующий год пролетел, как один день. Он был полон поездок и покупок, веселья, размышлений, новых знакомств, и нового — совершенно нового взгляда на мир и на себя самого.

Стоит ли описывать всю эту жизнь? Всю эту поистине сказочную жизнь, когда ты можешь почти всё. Неограниченно есть, пить, тратить деньги и жить без опасения, что когда-нибудь это кончится.

Да и впоследствии, как вы увидите, моя жизнь проходила в лёгкости, роскоши и беззаботности. Если я и беспокоился о чём-то, так это о том, куда ещё полететь, какие еще страны посмотреть, в какой ресторан сходить, какой спектакль посетить и какую очередную машину купить.

Я полностью обновил гардероб, я развлекался и получал удовольствие от всего, что может дать жизнь. Короче, у меня было всё, о чем мечтают люди на Земле. Так мне тогда казалось.

За следующий год я истратил несколько десятков миллионов долларов на путешествия, подарки каким-то малознакомым и знакомым женщинам. Я накупил себе каких-то сумасшедших побрякушек, несколько десятков разных часов, солнцезащитных очков, кучу костюмов, джинсов, ботинок, несколько машин, несколько квартир в разных странах мира. Я приобрёл два дома на берегу моря — во Франции и Израиле, четыре водных мотоцикла и одну небольшую яхту, на которой я побывал всего один раз, после чего потерял к ней всякий интерес.

Так продолжалось ещё какое-то время, пока я не встретил её.

Я ехал в поезде из Австрии в Венецию, и вдруг в моё купе вошла девушка. Это было купе для курящих, сам я ехал в другом, но приходил сюда, чтобы покурить. Она вошла и, сев напротив меня, закурила. Кроме нас в купе никого не было.

На вид ей было лет двадцать пять, двадцать восемь, не больше. Волосы тёмно-каштановые, глаза голубые, рост выше среднего, примерно метр семьдесят шесть, семьдесят восемь. Мне трудно было с уверенностью определить её национальность, но я предположил, что она — итальянка.

На ней были джинсы, чёрная кофта с откинутым назад капюшоном и чёрные замшевые мокасины. Я обратил внимание на роскошные часы, марки которых я не разглядел, но было видно, что они очень дорогие. На пальце было кольцо, которое тоже выглядело весьма дорого, но при этом очень скромно и стильно. Несмотря на то, что она была одета очень просто — все вещи были фирменные и дорогие.

Что в ней так привлекло моё внимание? Не только то, что она была очень привлекательная девушка, с прекрасной фигурой и красивым лицом.

Таких женщин много, и если она зашла покурить к вам в купе и сидит напротив вас, вряд ли это вызовет такой пристальный интерес к ней.

Да и за прошедший год, я, если можно так выразиться, не только нагулялся, но и пресытился и женщинами, и новыми знакомствами, и всем, что с этим связано: одни и те же и об одном и том же разговоры, одни и те же вопросы — всё безнадёжно повторяющееся. Ну, разве что, с небольшими нюансами в развитие ситуации, но всегда — всё тот же финал. Даже в постели всё уже казалось одним и тем же, впрочем, оно так и было, а утром хотелось поскорее распрощаться и снова принадлежать лишь самому себе.

Ни одна из женщин за прошлый год не вызвала у меня желания встречаться с ней более недели. Да, я мог прекрасно провести с ней несколько дней, мог полететь с ней на Мальдивы, мог поиграть в романтику и даже любовь. Но, в конце концов, понимал, что даже тогда, когда я сам хотел убедить себя в том, что это она — та единственная и что, может быть, это и есть настоящая любовь и пора задуматься всерьёз о семье и детях, тем более что вопрос денег, который так пугал меня раньше, больше не стоял, даже тогда убедить себя мне не удавалось.

Я чувствовал, что в мои тридцать семь лет, притом, что я не был ни разу женат, все труднее впустить в свою жизнь кого-то нового. Мне всё труднее было приспосабливаться и идти на компромиссы, а совместная жизнь, хочешь не хочешь, компромисс. В какой-то момент я решил больше не заморачиваться на эту тему, тем более что мне, в отличие от всех… или почти всех остальных, некуда было спешить. У меня впереди совсем не маячила ни только старость, но даже зрелость. Я решил не придавать большого значения отношениям с женщинами, не торопиться найти себе жену или спутницу и наслаждаться одиночеством, перемежая его с романами тогда, когда захочется.

Итак, она сидела напротив, курила и не выказывала ни малейшего интереса ко мне. Она просто зашла покурить, а в соседнем купе её, возможно, ждал муж или любовник, или двое детей. Но даже если она ехала одна, то она просто зашла покурить. И села напротив меня, потому что… да потому что не рядом со мной, вот и всё.

Но когда она только вошла, она бросила на меня беглый взгляд, и в нём было что-то такое, что заставило меня посмотреть на неё пристальнее.

Я искоса разглядывал её. Что-то неуловимое в её лице вызвало у меня какой-то чуть ли не болезненный интерес. И мне стало казаться, что эта молодая девушка ведёт себя так, как будто она намного старше меня.

Её первый взгляд привлёк моё внимание потому, что был проникающим взглядом человека, умудрённого опытом. Я впервые видел молодую женщину с таким взглядом.

Вам приходилось когда-нибудь смотреть один и тот же фильм спустя лет двадцать?

К примеру, вы его смотрели, будучи совсем юным, а спустя двадцать лет увидели снова. Герои этого фильма, казавшиеся вам в первый просмотр такими взрослыми и даже старыми, вдруг оказались вашими ровесниками, а может быть, и младше вас. И вы поняли, что уже совсем не юны, в тот миг, когда герои старых фильмов, казавшиеся когда-то пожилыми людьми, вдруг стали младше вас. Может быть, каждый сталкивался с этим.

Но меня поразил один нюанс, когда в очередной раз я смотрел такой фильм.

Я заметил, что, несмотря на то, что Николь Кидман в фильме «Дни грома», в первый мой просмотр казалась мне взрослой женщиной намного старше меня, ведь мне было пятнадцать, шестнадцать, а ей — больше двадцати лет, во второй раз, спустя много лет, я всё равно, зная, что разница в возрасте у нас та же, воспринимал её в фильме по-прежнему — старше себя.

Как и Том Круз, который казался взрослым мужчиной в первый просмотр, вдруг оказался на экране моложе меня через какое-то время, но, глядя на него, я всё равно думал о нём, как о более зрелом, чем я в данный момент.

Я говорю о чём-то еле уловимом. Не знаю как, каким образом и почему я, понимая и видя, что их тела, лица, руки, даже мимика — более молодые, чем у меня теперь — я всё равно видел, что они старше меня. Представляете?

Я понимал, что в этом фильме они уже моложе меня сегодняшнего, что я уже стал старше их, тех, когда они снимались в этом кино, но, тем не менее, по непонятной причине я воспринимал их как старших.

Логично предположить, что, если в пятьдесят лет я увижу трехсотлетнего старца, чудом сохранившего молодость и выглядящего на двадцать пять лет, я, будучи явно старше его и сознавая, что передо мной молодой человек, всё-таки непонятным образом, подсознательно пойму, что он старик.

Что-то подобное я испытал, когда она вошла в купе. На вид ей нельзя было дать больше тридцати. Но мне, тридцатисемилетнему, она показалась намного старше меня.

Кроме того, какая-то чудная прелесть в её лице притягивала меня к ней.

Всё это было так необычно, что заставило меня заговорить с ней.

Не зная итальянского языка, я улыбнулся и обратился к ней по-английски:

— Едете в Венецию?

Она тоже улыбнулась:

— Да, в Венецию. Вы тоже? В первый раз? — спросила она доброжелательно и чуть заинтересованно, приятным голосом.

Отчего-то мне стало очень легко на душе.

— Нет, уже во второй. Был в Венеции года четыре назад, но всего два дня… к тому же — лето, август, толпы народа… вот и решил поехать зимой. Может быть, поживу там недельку — другую, если не надоест. А вы?

Она опять улыбнулась, и мне захотелось улыбнуться ей в ответ, что я и сделал.

— Я тоже не в первый раз, — проговорила она, как бы думая о чём-то другом, — и даже не во второй. Люблю иногда прокатиться в Венецию именно на поезде, пройтись по её улочкам, просто погулять. Но я никогда не была там больше трёх дней. Мне кажется, вполне достаточно пары дней. Хотя… это кому как.

Она помолчала и как-то странно посмотрела на меня, потом продолжила:

— Кто-то влюбляется в Венецию так, что хочет остаться в ней навсегда, а кому-то хватает нескольких дней. Кто-то едет для того, чтобы поставить галочку, что побывал там, посетить очередной музей, и ему достаточно. Я — не первый и не второй вариант, я что-то среднее.

Говоря это, она как-то слишком пристально глядела на меня. Так, что я, даже слегка смутившись, чуть отвернулся к окну и ответил:

— Да, я тоже люблю поезда, люблю их с детства. Вы тоже едете одна?

— Да, предпочитаю путешествовать в одиночестве, — ответила она, и в её голосе мне почудилась грусть и некоторое превосходство, — если нужна компания, — продолжила она, — то её не трудно найти, уже прибыв на место… но мне уже давно хватает самой себя для того, чтобы не чувствовать себя одинокой.

«О, как же тебе плохо одной, и как давно ты одна», — подумал я и, желая её утешить, проговорил:

— Да, вы, конечно, правы. Я тоже стал понимать, что одиночество это вовсе не так уж и плохо… но, когда вы вошли в купе, я обрадовался. И значит, одиночество — это не то, к чему я стремлюсь. Да, я обладаю чувством одиночества, если можно так выразиться, но вряд ли это когда-нибудь было целью моей жизни.

— Обладать чувством одиночества, — это не самое плохое, чем можно обладать, — с иронией сказала она, — быть одиноким и свободным в своём выборе… это, наверное, и есть истинная свобода.

— Вероятно, вы правы, — ответил я, сам не понимая, что это такое — «обладать чувством одиночества».

Наступила пауза. Я терпеть не могу такие паузы.

Я хотел говорить с ней, хотел, чтобы, закончив курить, она не уходила, но я не мог найти тему для разговора.

Я напряжённо решал, о чём мне с ней заговорить, чтобы ей стало интересно, и глядел в окно на проносящийся мимо пейзаж северной Италии, который вызывал в памяти полотна великих художников, когда она спросила:

— Хочется инс грюне? И, увидев, что я не понял, перевела «в зелень природы».

— Это — по-немецки?

Она не ответила, только посмотрела на меня, как бы сожалея о чём-то. Загасив сигарету, она встала и подошла к двери, потом, как бы что-то решив для себя, снова села напротив меня и спросила:

— Что вам нравится в жизни? Есть ли что-то, что доставляет вам наибольшее удовольствие?

Вопрос прозвучал так, будто она была экзаменатором, а я экзаменуемым.

— Да многое… музыка, кино, интересная книга, путешествия, иногда хорошие спиртные напитки, вкусная еда, вождение автомобиля, езда на велосипеде… И ещё… — я посмотрел ей в глаза, — вот такие случайные знакомства. В которых самое интересное то, что непонятно, как будут развиваться отношения, и будут ли? — я отвёл от неё взгляд и продолжил:

— Само начало — вот то, что мне нравится. То есть — неизвестность и случайность. Но в остальном я не оригинален. Мне нравится то, что нравится всем, мне хочется того же, чего хочется большинству людей на Земле. Только в отличие от них у меня всё это есть.

Сказав последнюю фразу, я поймал себя на мысли о том, что у меня возникло желание рассказать этой незнакомой женщине о наследстве и капсулах. «Не говори ей о них, Макс, даже не думай о них», — приказал я себе.

И вдруг я вспомнил какой-то свой сон, в котором я уже мысленно приказывал себе это, глядя на неё, именно на неё.

— Хм-м, вы верите в случайности? — спросила она.

Но я, потрясённый воспоминанием, почти её не слышал, а только ошеломлённо глядел на неё.

— Честно говоря, то верю, то не верю, — отвечал я, думая о том, что если я действительно видел её и эту сцену когда-то во сне, то уж точно — наша встреча не случайность.

— У меня нет доказательств того, что всё, что с нами происходит, — не случайно, — я вслух озвучил ту мысль, что мелькала в моей голове, — но нет доказательств и обратного.

Она кивнула, как бы соглашаясь со мной, и достала сигарету.

Я щёлкнул зажигалкой, чуть наклонившись к ней, и почувствовал слабый аромат её духов — такой чувственный и откуда-то знакомый.

— Правда иногда бывают такие события, когда понимаешь, что ничего не может произойти раньше, чем должно, но и если что-то и должно случиться, то оно обязательно случится.

Я говорил, а думал о том, что многие женщины пользуются тем парфюмом, что продаётся в магазинах, и от того и пахнут одинаковыми духами. Но запах её парфюма был несколько старомоден, и его узнаваемость была для меня какой-то дымкой наваждения из того же сна.

— И веришь в то, что всё вокруг кем-то для нас запрограммировано, — продолжал я. — А иногда кажется, что нет никакой судьбы или чьей-то воли, которая управляет человеком, а всё вокруг только случай… и именно хаос правит миром. На эти темы можно бесконечно рассуждать, они ведь бездоказательны. Это — как вера в Бога… нельзя доказать, что Он есть, и нельзя доказать, что Его нет. Это просто вопрос веры.

— А вы верите в Бога?

— Да, верю, верю. Я не придерживаюсь ни одной религии, но верю, что Бог есть, что кто-то всё это создал, — я посмотрел в окно. — Знаете, теория большого взрыва меня как-то не вдохновляет. Я не сомневаюсь в том, что кто-то создавал этот мир, проектировал его, как и нас с вами. Я считаю человечество собранием роботов, способных к самовоспроизведению. И разница между человечеством и автомобилями лишь в том, что тому, кто нас создал, не надо нас создавать каждый раз снова и снова. Он придумал нас так, чтобы мы сами воспроизводили всё новых и новых людей. А вот зачем мы ему нужны? Это вопрос.

— Вы и себя считаете роботом? — она засмеялась.

— Себя? Нет, наверное. Но чтобы ответил на этот вопрос наш примитивный созданный людьми робот, если бы мог ответить? Вероятно, роботы считают себя созданиями Божьими. И я себя тоже. Но я считаю, что человек — существо, чуждое планете, привнесённое на неё извне. Человек не вписывается в общую картину земной природы. В некотором роде человек — паразит на Земле, и я думаю, что ему осталось не так уж и долго тут оставаться. И ещё мне очень интересно, что же находится внутри тела? Ведь тело — это тело, а внутри и есть истинное Я.

— Вы так думаете? Интересная теория, — она зевнула, прикрыв ладонью рот, — с чего такие мысли? Вот вы сидите передо мной, вы это вы, и я не знаю, кто там притаился внутри вас, — она усмехнулась, — я вижу то, что вижу, то есть вас.

— Я вас утомил, простите, — сказал я с сожалением, видя, как она загасила свою сигарету.

— Нет — нет, продолжайте, пожалуйста, мне интересно.

Я ни с кем за всё это время, что прошло после встречи с инопланетянами, не говорил о том, как я находился вне тела. И сейчас мне показалось, что я могу, хотя бы намёками, об этом ей рассказать.

— Я знаю, что тело — это только оболочка, а внутри него находится то самое, что и является настоящим нашим Я. Но тело и это Я связаны друг с другом только при жизни тела.

— Знаете? Откуда? — в её голосе появился неподдельный интерес, — вы что, умирали? Или видели себя вне тела? Или вам кто-то рассказывал?

Она как будто ждала от меня утвердительного ответа.

Я подумал о том, хочется ли мне рассказать ей о моей встрече с инопланетянами? И понял, что не хочется. Что-то насторожило меня в её вопросах. Но и расставаться с ней у меня не было желания.

— Нет, я не умирал, — я усмехнулся, — просто уверен в том, что тело — это только хорошо пригнанная одежда для меня, чтобы я мог выжить в условиях Земли. И, как я уже говорил, это тоже только вопрос веры, и не более того.

— А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Путешествую, живу, гуляю, встречаюсь с людьми, наблюдаю, ищу себе занятие, но пока не нашёл, к сожалению, а может, и к счастью. Наблюдать — это тоже некоторая деятельность. Так что я — созерцатель.

— Понятно. Я тоже люблю поговорить о переселении душ. Так что теперь в вашем теле поселился созерцатель, — она засмеялась, — интересно, кем вы были в прошлой жизни?

Она пытливо посмотрела на меня, и мне стало не по себе от её взгляда. В нём было что-то такое, отчего казалось, что она знает то, чего не знаю я.

— Кем я был в той жизни? Не знаю. Может быть, эта жизнь единственная, а существование прежних жизней только измышления мистиков. А может быть, я был звездочётом в древнем Вавилоне. Знаете, когда много свободного времени и нет никаких забот, приятно думать об отвлечённых материях.

— Но постоянная праздность может и надоесть. Через какое-то время возникнет желание действовать, совершать какую-то работу.

— Возможно, время покажет.

— Как я поняла, вы богаты? Ведь далеко не каждый может позволить себе быть только наблюдателем.

Она улыбнулась, и я подумал, что все странности в моём ощущении её связаны с её намерением казаться мне странной. Обычная дамская игра в загадочность.

— Да, я богат, получил наследство. А чем вы занимаетесь? — спросил я, думая о том, как пригласить её на ужин по прибытии в Венецию.

— Практически тем же, чем и вы, — ответила она с вызовом, — только, в отличие от вас, я уже прошла тот период, когда мне нравилось просто наблюдать.

— То есть у вас есть какая-то деятельность? Работаете? Бизнес? Или что-то ещё?

— Или что-то ещё.

Она как будто задумалась о том, стоит ли мне так много рассказывать о себе и, что-то решив, медленно произнесла:

— Пожалуй, это можно назвать работой, но это не имеет большого значения в моей жизни. Так — занятие для того, чтобы убить время и не скучать.

Она помолчала, потом, резко повернув голову, посмотрела мне в глаза долгим пристальным взглядом и очень серьёзно спросила:

— Я могу вам задать вопрос?

Я погрузился в этот завораживающий взгляд её голубых глаз, как в прохладную озёрную воду. Но, почувствовав какой-то действительный холодок в груди, улыбнулся и молча кивнул.

— Простите, сколько вам лет?

— Уже тридцать семь с половиной.

— Вы выглядите моложе своих лет, я бы дала вам лет тридцать.

И тут я вспомнил, что инопланетянин говорил мне о том, что не я один получил на Земле капсулу, продляющую молодость и жизнь. Так может быть, и она её получила? Мне вдруг показалось, что наш разговор — это уже не просто разговор, что она вовсе не случайно вошла в это купе, что мне пора уже раскрыть свои карты. Даже если мне только кажется, что за её цветущей молодостью скрывается умудрённая летами древность, и я ошибаюсь, то, в крайнем случае, я просто буду выглядеть глупо, но не больше. И я решил её спровоцировать.

— Да, такое бывает, вам это известно.

Она быстро опустила глаза, потом, медленно подняв их, очень пристально посмотрела на меня.

— Что вы имеете в виду?

— Простите, сколько вам лет?

— А как вам кажется?

Мне вдруг сделалось безумно стыдно. В наш век пластической хирургии, силикона, стволовых клеток и чего-то ещё сказать женщине, что мне кажется, будто она намного старше меня, было откровенным хамством. Почувствовав, как я краснею, я пробормотал:

— Вы выглядите лет на двадцать семь, двадцать восемь… но видите ли… вы прекрасно выглядите, но для такого возраста вы как-то… не могу объяснить… но ваш взгляд, ваше поведение, даже движения и вообще всё… простите меня, но у меня такое ощущение, что вы старше. Понимаете?

— И намного старше? — холодно спросила она.

— Да, намного.

Она рассмеялась:

— Не знаю, как и реагировать. Это комплимент или как?

— Да, конечно, комплимент, — облегчённо засмеялся и я, — вы очень молоды, но при этом далеко не каждая женщина способна быть при такой молодости такой мудрой.

— Не каждая? — она опять засмеялась.

— Далеко не каждая, а если честно, так вы первая из всех, кого я встречал.

— Первая? — она продолжала смеяться, — возможно, и не последняя?

— Возможно, — я вдруг почувствовал, насколько я сам глуп. Настолько, что теперь о предложении поужинать вечером не могло быть и речи. Но вместо того, чтобы рассыпаться перед ней в извинениях, я тупо спросил:

— Так сколько вам всё-таки лет?

Она резко перестала смеяться и снова очень пристально посмотрела на меня. И в этом взгляде я вдруг прочитал такую пустоту, такую бездну, что-то невыразимое словами, что-то не просто не женское, а что-то даже не человеческое. То, что хотел я того или нет, повергло меня в страх, который бывает во сне, такой, знаете, неописуемый и непонятно чем мотивированный ужас. Не тот ужас, когда за вами кто-то гонится с топором. А, понимаете, такой ужас, какой бывает только в снах. То есть ужас, которому нет объяснения и который при этом овладевает тобой полностью.

— Мне двадцать девять лет. Вам паспорт показать? — произнеся это, она улыбнулась совсем юной улыбкой. — Что с вами? Вы так побледнели. Вам дурно? Я позвоню, чтобы проводник принёс вам воды…

Её голос звучал так участливо, заботливо и молодо, что я, мгновенно придя в себя, понял, что передо мной сидит обыкновенная девушка, что я ей наскучил своими дурацкими разговорами о человеке, о теле, о душе и вдобавок обидел предположением, что она гораздо старше тех лет, на какие выглядит. Это случилось из-за моего навязчивого желания увидеть в ней что-то особенное. А она обычная женщина, которая едет в Венецию. Мне стало не по себе. «Я, наверное, начинаю сходить с ума, — подумал я, — ищу себе подобных, начинаю высматривать их в совершенно случайных людях, надеясь, что я такой не один. Ну а даже если и не один, что с того? К чему все эти подсознательные поиски, переходящие в навязчивые идеи?»

— Нет, нет, воды не надо, спасибо, всё в порядке. Слишком много курю, вот и побледнел. Извините меня, простите, что я вас обидел. Просто мне показалось. Извините.

Я достал сигарету и снова закурил.

— Не переживайте, вы меня ничем не обидели, наоборот. Мне интересно слушать вас, интересно узнать ваши мысли о жизни и смерти, и мне было приятно узнать от вас, что я выгляжу умной или, как вы сказали, мудрой женщиной. Но мне, в самом деле, двадцать девять лет, и я готова показать вам свой паспорт.

Она помолчала и чётко произнесла:

— Да. Двадцать девять. По паспорту.

Тут она снова посмотрела на меня с какой-то озорной, детской и при этом очень странной улыбкой.

— По паспорту? То есть? Ане по паспорту? — спросил я, чувствуя, что снова бледнею.

Улыбка исчезла с ее лица, мгновенно сменившись на то самое выражение, которое повергло меня в невыразимый страх.

— Больше, друг мой, больше.

Теперь она улыбалась с кривой гримасой отвращения и презрения ко всему — к пейзажу за окном, этому вагону, купе, себе и мне.

Поражённый переменой в её лице, я испуганно молчал.

— Вы и теперь верите в случайности? — холодно спросила она.

— Пожалуй, перестаю верить, — ответил я, чувствуя, как у меня бешено заколотилось сердце.

— Напрасно, напрасно, — она вдруг захохотала, — случайности всё же происходят в мире. Но просто для кого-то они случайны, а для кого-то нет. В этом весь фокус того, что вы называете хаосом. Помнишь поговорку «ду глаубст цу шибен: унд ду вирст гешобен»?

— Я вас не понимаю, — произнёс я севшим от волнения голосом, — кто вы? Почему зашли сюда?

— Значит, не помнишь, — на её лице отразилось разочарование, — это из «Фауста» Гёте — «ты думаешь, что ты движешь, а тебя самого движут». Давайте прекратим все эти глупые разговоры и поговорим откровенно. Я увидела вас в аэропорту в Вене четыре дня назад. И так же, как вам здесь, я показалась не совсем обычной, так и вы мне тогда. Но только, в отличие от вас, у меня уже гораздо более опытный глаз, потому что живу я дольше и вижу чуть больше. Однако это не значит, что я не могу ошибаться. Кстати, вы знаете, что такое любовь с первого взгляда? Это как раз то, что у нас вами, — она засмеялась.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что человек всегда догадывается о том, что этот неизвестный кто-то, кого он только что встретил, чем-то ему близок, хотя видит его впервые. Но мы то с вами понимаем, чем мы близки друг другу, а вот другие не всегда. Но желание влюбиться, желание узнать, познать и обладать единственно близким у них тоже есть.

Я подумал, что в случае со мной она ошиблась. Мой интерес к ней был иного рода, хотя догадка, что мы в чём-то однородны, вызывала во мне почти неуловимое чувство влюблённости в неё и в то же время отторжения от неё же. Посмотрев в окно, я спросил:

— А бывает ненависть с первого взгляда?

— Она улыбнулась.

Ещё как бывает. И дай вам Бог этого никогда не испытать.

— Так значит, у нас с вами именно любовь? — я старался придать своему голосу ироничность.

— Конечно, поверь мне. Да улыбнись ты, наконец, расслабься, сейчас всё расскажу.

Она неожиданно стала называть меня на «ты», даже не узнав моего имени.

— Вы сказали, что мы с вами знаем, чем близки друг другу.

И чем же?

— Ну, хватит тебе уже претворяться. Ты же, как только меня увидел, заподозрил, что я старше тех лет, на какие выгляжу. Я действительно намного старше. И правда то, что я увидела тебя в Вене и поехала за тобой, потому что поняла, что ты один из нас. А нас не так много на Земле, чтобы не захотеть познакомиться. И вот мы разговариваем.

— Такие, как мы, все знакомы между собой?

Я спрашивал, а сам думал о том, во что и в какую авантюру меня втянули инопланетяне, снабдив меня капсулами.

— Не думаю. Не всегда, встречая одного из нас, я испытывала к нему любовь. Иногда бывало, что чувствовала ненависть.

И всё-таки я не решался признать в ней ту, которая тоже встречалась с пришельцами и получила от них капсулы.

— Вы сказали, нас не так много? Кого — нас? — спросил я, боясь и в то же время надеясь услышать от неё признание в том, что она принимала инопланетные капсулы.

— Ты всё-таки хочешь, чтобы я задала вопрос первой? Молодец… ну что ж… Ты прав, мне много лет. Но позволь мне не называть свой возраст. Несмотря на то, что я молодо выгляжу, тебе, узнав, сколько мне, возможно, будет некомфортно со мной общаться. Так что пусть пока это будет моей тайной.

Она была очень серьёзна, когда спросила:

— Ты встречался с кем-нибудь, кто дал тебе капсулу?

— Продлевающую молодость? — обречённо выдохнул я, — да.

Я вдруг почувствовал себя беспомощным перед ней. Что если она спросила о какой-то другой капсуле? Но она, положив ладонь мне на руку, успокаивающе сказала:

— Ну вот, и я тоже встречалась. Эй! Улыбнись наконец-то! Ты теперь не один. Ведь ты знал, что существуют и другие, такие же почти бессмертные, как и ты. Наверняка тот, кто дал тебе капсулы, сказал тебе об этом.

Она обняла меня за плечи, прижалась щекой к моей щеке и прошептала:

— Вот я и встретила тебя. Ты, наверное, хочешь спросить, как я тебя узнала? Да просто увидела что-то своё в твоём лице — отражение эмоций, подобных тем, что испытала сама, приняв капсулу в первый раз. Ведь это твоя первая капсула, да?

— Да, верно. А ты? Ты сколько их приняла?

— Стоп, стоп, мы договорились, что не будем о возрасте. Пока не будем, ладно?

Поезд тем временем уже подъезжал к вокзалу Санта Лючия.

— Ты уже зарезервировала отель? — незаметно для себя я тоже стал говорить ей «ты».

— Нет, пока. Но от вокзала можно доплыть на катере до площади Сан-Марко, а там уже найти отель. Думаю, нам теперь по пути. Ты ведь тоже не стеснён в средствах и можешь выбирать любой отель. Так зачем тогда забираться далеко от Сан-Марко? Там и поселимся. Сейчас туристов в Венеции немного, и свободные номера найдутся.

— Поселимся? То есть мы поселимся вместе? — растерянно спросил я, понимая, что она предлагает мне нечто большее, чем совместный ужин.

— Ты что — против этого? Неужели неинтересно пообщаться… с такой же, как ты?

— Очень интересно, очень, но я…

Я не знал, как отнестись к её предложению. Мы были знакомы всего полчаса, я даже не знал её имени, и в мои планы не входило семейное проживание с кем-то, даже и с ней.

Она рассмеялась и погладила меня по руке:

— Не волнуйся так. Мы оба любим своё одиночество… будем жить в разных номерах… ну а когда одиночество надоест, будем гулять, заходить в ресторанчики, ходить на экскурсии и разговаривать. У меня есть много ответов на вопросы, которые ты хотел бы мне задать.

Она была права, мне хотелось спрашивать её и спрашивать. Я улыбнулся:

— Ты классная! Здорово, что мы встретились.

— Ещё бы, ну и мне тоже повезло, с тобой интересно, Ральф, — она выжидающе посмотрела на меня.

Я удивлённо взглянул на неё:

— Почему ты назвала меня Ральфом?

— Разве ты не сказал мне, что тебя зовут Ральф? Прости, я ослышалась. Так как тебя зовут сейчас?

Но я не называл ей своего имени. «Ослышалась? Сейчас?» Всё опять стало казаться мне подозрительным.

— Я тоже не спросил, как тебя зовут.

— Ну, что ты испугался? Поверь, у тебя впереди ещё столько имён… если захочешь жить бесконечно, — она засмеялась. — Меня зовут Эрнеста, что означает «борющаяся со смертью».

— А меня Макс, но значения своего имени я не знаю.

— Максимус — значит великий. Имя латинское — Максимус, Максим, Макс… звучит замечательно. Ты идёшь?

Мне вдруг стало необычайно легко от её присутствия и оттого, что я приехал в Венецию, и с ощущением счастья я вышел из вагона.

Глава шестая

Через сорок минут я уже принимал душ в отеле Gritti Palace.

Номер был великолепный, настроение тоже. Было уже за полдень, я проголодался, и мне захотелось пообедать в городе и ощутить, что я снова в Венеции.

Всё-таки деньги и чудо капсулы дают чувство комфорта и ощущение своей избранности. Сегодня я в Венеции, а завтра, глядишь, уже в Париже или в Нью-Йорке. И везде меня ждут новые красоты, самые лучшие отели, прекрасные рестораны, интересные знакомства, шикарные магазины… Словом, все прелести этого мира.

Материальный мир, о вредных воздействиях которого так много говорят человечеству, наверное, лишь затем, чтобы испортить ему жизнь, этот же материальный мир, когда у вас есть неистребимое здоровье и неограниченное богатство, никакого вреда не приносит. Можно наслаждаться его прелестями, впитывать их всем своим существом. Это ещё приятнее и легче, когда ваш разум не отягощён мыслями о дурацкой работе, о том, что вам нельзя есть вот того или другого, или просто о том, что мир — дерьмо. Он и впрямь был полным дерьмом, пока у меня не появилось всё.

Я позвонил Эрнесте — она поселилась в соседнем номере, и предложил пойти прогуляться.

Вас, наверное, интересует, где я прятал оставшиеся девять капсул? И возил ли я их с собой? Да, возил три штуки, а остальные шесть рассовал по надёжным местам. По одной в банковских ячейках Вены и Израиля, две в парижской квартире и одну в московской. Но три я возил всегда с собой. На тот случай, если вдруг мне захочется кому-то помочь или подарить капсулу. К тому же, когда шесть штук были разбросаны по миру, мне было как-то спокойнее иметь три при себе.

Итак, наступал венецианский вечер. Мы сидели в уютном кафе, глядя на огромный корабль, который проплывал мимо, и казалось, что этот корабль плывёт прямо по площади Сан-Марко.

В этот приезд Венеция показалась мне волшебным городом, то ли от того, что рядом была красивая и необычная женщина, то ли от того, что была зима, а она мне всегда почему-то казалась более романтичной, чем лето, то ли потому, что я стал совсем другим, а скорее всего всё это вместе взятое.

— Хорошо тут, да? — спросил я.

— Да, Макс, я люблю Венецию, люблю её потрясающую театральную декоративность, такие зимние итальянские вечера.

— Я тоже, Эрнеста. Многим больше нравится лето, а мне европейская зима и московская осень. Люблю московскую осень, в ней столько романтики.

— Так ты москвич, Макс? — в её глазах вспыхнуло любопытство, — никогда бы не подумала. Очень занятно. Так ты русский?

— Мама русская, отец еврей…

— Что?! Ты наполовину еврей?! — она даже привстала со стула.

— Потрясающе! — она глядела так, будто только что меня увидела.

— А что тут удивительного? — спросил я, думая о том, не встретилась ли мне антисемитка.

— Дело в том, что сначала я решила, что ты немец, но ты не знаешь немецкого. Потом, что ты швед или норвежец, — она засмеялась, — у тебя очень нордическая внешность. Мне совершенно всё равно, какая у тебя национальность, мне нравятся все, самое главное для меня, что ты это ты. И довольно об этом. Скажи мне лучше, мой милый Макс, тебе нравится жить? Нравится, когда всё доступно? — она ласково улыбнулась.

— Да, Эрнеста, очень нравится, сбылись вдруг все мои мечты, — отвечая, я думал о том, почему мне так легко с ней, как будто я очень давно её знаю.

— Все ли? Неужели прямо-таки и все? Всё то, что ты сейчас имеешь, это и есть то, о чём ты мечтал? — очень серьёзно спросила она.

— Ну да, ты знаешь, вот много денег, совершенно здоров, прекрасно выгляжу, могу делать, что хочу Но, правда, иногда мне бывает одиноко. Думаю, может быть, начать писать книгу, чтобы себя занять? Ну, или дневник?

Она усмехнулась:

— Неплохая идея, дневник длиной в тысячу лет. Он будет пользоваться спросом у будущих поколений, — она смотрела на меня и улыбалась.

— В тысячу лет? — удивился я, — Ну столько я не проживу, капсул не хватит, — я засмеялся. — А ты? Твои мечты сбылись? Ты счастлива?

— Я? Наверное… Но без конца путешествовать, тратить деньги и пытаться всё время чем-то занять себя, надоедает. Ты это скоро или не очень скоро тоже поймёшь. Мне уже скучно просто жить, я пытаюсь хоть немного сделать этот мир лучше.

— Ну и как, удаётся? — я с интересом взглянул на неё.

— Честно говоря, не очень.

Эрнеста засмеялась, потом продолжила: «Я, как могла, помогала людям, занимаясь благотворительностью, потом бездомным собакам и кошкам, да… конечно, давала деньги детским приютам, просто сиротам, ну и отдельным человеческим экземплярам… но этим нельзя изменить мир, он не стал лучше.

— Говорят, что тот, кто спас одну жизнь, тот спас целый мир.

— Это слова, — она покачала головой, — может быть, и спас, но не изменил. Человеческая природа такова, что ее нельзя изменить. Кстати, ты говорил, что человек на земле паразит, ты, действительно так считаешь?

— Да, но он не виноват в этом, такова его природа, ведь он не отсюда. Может быть, где-то на другой планете его природа была другой. И там он не был так жесток, алчен и ненасытен. И только попав на землю, он стал таким…

— Ну, и какой же выход?

— Выход? — я засмеялся, — пойдём гулять.

Мы вышли из кафе.

В воздухе разливалась какая-то сверхчувственность. Я с наслаждением вдохнул обволакивающий аромат венецианской ночи.

— Какой удивительный запах! — воскликнул я.

Эрнеста засмеялась:

— О да! Посмотри на все эти мосты и каналы, от их почерневших и позеленевших за столетия цоколей так и несёт болотом и тиной. Но продолжим наш разговор. Ты говоришь, что человек не виноват в своей порочности?

Немного обиженный на неё за то, что она двумя словами почти уничтожила мой романтический настрой, я ответил:

— Конечно, не виноват. И нет никакого выхода. Ты права, когда говоришь, что человека не изменить, а я прав, когда говорю, что ему на Земле осталось пребывать недолго. Потому что за последнюю сотню лет он настолько обнаглел, что заявил себя хозяином планеты. «Царь природы», — я усмехнулся, — стал природе в тягость, и она его уничтожит.

— Наводнения? Извержения, да? Или люди сами себя уничтожат, начав большую войну, да?

— Ну да, именно так.

— А тебе их не жалко, Макс? Ты сам сказал, что они-то не виноваты, что находятся тут? Может быть, пора найти того, кто виноват, и люди станут другими или снова станут свободными?

— Что значит — станут свободными? Ты имеешь в виду, если они все умрут, то станут свободными и от планеты, и от своих тел?

— Нет, я имела в виду, что если есть Кто-то, кто управляет всем этим миром, то винить нужно только Его, а не Его создания? Так?

Я засмеялся:

— Ну да, но вряд ли мы можем себе это позволить. Мы даже не можем узнать о Его планах, мы даже не можем постичь Его. И вообще…

— Да-да, ты прав, куда-то мы далеко зашли… слишком. В общем, вывод таков, люди на земле чужие или нет, мы все равно не можем ничего изменить, не можем им помочь ни всем, ни по одиночке. Природу человека, и нашу с тобой тоже, мы не можем исправить. И всё, что в наших силах, это помогать кому-то, так?

— Ну да, в общих чертах, — ответил я, несколько обескураженный её наставническим тоном.

— А ты уже помог кому-нибудь?

— Нет, ну разве что дал по капсуле ближайшим родственникам.

Я задумался, вдруг почувствовав себя виноватым:

— Не знаю… нет, больше никому не помог пока. Но ты навела меня на мысли об этом, наверное, нужно этим заняться…

— Успеешь ещё, — засмеялась она, — у тебя впереди очень много времени.

— Знаешь, Эрнеста, под гипнозом старины этого города не хочется думать о современном мире. Но ответь мне, Эрнеста, длинная жизнь не может надоесть? Спрашиваю у тебя потому, что ты сказала, что живёшь дольше меня. Скажи мне, у тебя никогда не было чувства, что уже хватит, что пора уже перейти в другой мир. Пусть тело и не стареет, но уже всё познано, всё перепробовано, и уже не хочется куда-то лететь, ехать, плыть… Земля оказалась небольшой планетой, и все места уже изведаны, а люди везде одинаковы, понимаешь?

Мы шли по узким улочкам, всё дальше уходя от площади Сан-Марко. Людей становилось всё меньше и меньше, и в какие-то минуты казалось, что мы одни в этом городе и что он поистине волшебен и существует только для нас. Этот вечный город, непрерывно уходящий в небытие, и мы — два странника в нём, которые тоже, с точки зрения всего обыденного и привычного, вечные, но тоже непрерывно спешащие навстречу неизбежному, даже если оно ждёт их через тысячу лет.

— Не знаю, я люблю жизнь, — тихо произнесла она, — и чем дольше живу, тем больше привыкаю ко всему в ней — к улочкам городов, запаху кофе, сигарете, бокалу вина, закатам, морям и так далее. Я люблю эту планету и люблю многое из того, что создали люди, и с каждым годом начинаю любить это всё больше, или знаешь… уж точно не меньше.

— Слушай, а время? Летит сейчас быстрее для тебя, или как?

Я спрашивал её, желая понять, что ждёт меня в моей будущей очень долгой жизни.

— Время? Но ты же замечал, наверное, что субъективное время ускоряется с каждым годом. Чем старше ты становишься, тем быстрее летит время.

— Да, но, знаешь, после принятия капсулы мне показалось, что оно стало немного замедлять ход, — ответил я.

— Это иллюзия, Макс, просто в какой-то момент ты перестал спешить и нервничать, что чего-то не успеешь. Но скорость времени увеличивается всё равно. Кстати сказать, оно набирает скорость не только от возраста человека, оно в принципе набирает скорость с каждым годом, часом, минутой. Так мне кажется, по крайней мере. Время вещь такая неизученная… так что…

— Да-да, ты права, наверное, это просто качество времени, всё время идти вперёд… а всё-таки интересно, есть такие же, как мы, только живущие так долго, что устали от жизни и не хотят больше принимать капсулу? Эрнеста, а ты встречала когда-нибудь таких, как мы?

— Всего два раза, но… давай сейчас не будем об этом, давай поиграем в обычных людей, согласен, а? Посмотри, как здесь прекрасно!

Мы стояли на Мосту Вздохов и смотрели на залитую бледным светом луны Лагуну.

— Невероятно красивый и мистический город, — произнесла она тихим голосом, — разве можно отказаться по собственной воле от этой дурманящей красоты? Разве что-то на Земле может наскучить? Знаешь, Макс, когда я вижу подобное, я хочу жить вечно.

Она говорила именно то, что я и сам чувствовал в тот момент. Я понимал, что ради вот таких мгновений, таких коротких, стремительно проносящихся, в непрерывно ускоряющемся времени, секунд стоит жить. И ради того, что иногда вдруг возникает в воздухе, что трудно назвать чем-то, кроме волшебства.

Мои мысли уносились куда-то далеко от Земли, и кружились где-то в других мирах, потом снова возвращались в город, который, казалось, впервые раскрылся передо мной, и показал всю свою подлинную дурманящую красоту, окутывающую меня колдовством.

И вдруг с внезапно вспыхнувшим никогда не испытанным раньше чувством мои губы прикоснулись к ее губам. И с каждым мгновением я ощущал, что именно сейчас впервые в жизни мне открывается смысл того, что люди называют словом — любовь.

Потом мы шли по узким улочкам так быстро, как будто сам город нёс нас навстречу чему-то. Невероятная, неестественная роскошь Венеции опьяняла нас друг другом. Эрнеста сказала «поиграем в обычных людей», и мне показалось, что мы действительно играем на сцене мира в потрясающих театральных декорациях.

Оказавшись в моём номере, мы бросились друг другу в объятья. И эта ночь была так необычайно волшебна, что я вдруг заплакал от понимания того, что никогда не испытывал ничего подобного.

Всё, что раньше я называл любовью, не имело никакого отношения к ней и выглядело теперь, как дешёвая подделка или чья-то злая насмешка. Я не могу назвать сексом то, чем мы занимались той ночью, это было что-то другое.

Моё состояние той ночью было похоже на сны, когда паришь над землёй, соединяясь в одно целое с женщиной, которая в этот момент является самой Вселенной, и вместе вы переноситесь туда, где всё то, что было до этого, просто меркнет и теряет всякий смысл. Я благодарил судьбу и весь мир за то, что смог испытать такое. Я любил. И понимал, что больше не хочу жить, как прежде. Я понимал, что в мою жизнь вошло новое, и это новое — прекрасно.

Утром пока Эрнеста ещё спала, я, пытаясь осознать, что же произошло, понял, что впервые в жизни счастлив.

Это было настолько всеобъемлющее чувство, что мне хотелось рассказать об этом всему миру. Рассказать о том, что жизнь бывает прекрасна. Хотелось, чтобы все узнали, как мир глубок и величественен, что Вселенная и Космос, и Бог это всё — здесь, что чудеса возможны, ведь происходят же они со мной. Мне хотелось летать и петь от восторга. Я действительно был счастлив в то утро.

— Доброе утро, — произнесла, проснувшись, Эрнеста.

Она улыбалась и была такой близкой, как будто мы всегда были вместе. И не только всю жизнь, а всегда, ещё до создания Вселенной. И теперь уж, без сомнения, будем вместе вечно. Мы нашли друг друга, и теперь ничто не сможет нас разъединить.

— Привет. Я закажу завтрак? Ты чудо, — я поцеловал её в щёку — ты знаешь, что ты настоящее чудо.

— Я — чудо? Нет, чудо всё, что произошло вчера. Ты помнишь, как мы оказались в отеле? Я — нет. Не стоит заказывать завтрак в номер, лучше пойдем куда-нибудь. А ещё лучше — иди ко мне.

Жёлтое солнце сквозь тонкий занавес окна золотило своими лучами рассыпавшиеся по моей груди густые пряди её волос.

Я говорил ей о том, как люблю её, что только сегодня понял то, что все мои слова о любви, сказанные в моём прошлом другим женщинам, были невольным обманом и их, и себя.

— Я люблю тебя, Эрнеста. Люблю.

Она прильнула ко мне так, будто боялась, что я сейчас исчезну, и только крепко обняв, ей удастся удержать меня.

Я же чувствовал себя так, будто вышел из своего тела, как год назад, когда встретился с гуманоидом.

— Знаешь, — прошептал я, — тогда… в Пирамиде, когда я был вне тела, мне было так хорошо, что я думал, что никогда нельзя испытать что-то подобное, когда ты в теле.

— В Пирамиде? — она удивлённо посмотрела на меня, и что-то в её взгляде обеспокоило меня.

Но это беспокойство мелькнуло во мне, как тень чего-то, и тут же исчезло.

— Но вчера и сегодня мне так прекрасно, что я изменил свое мнение… в теле, оказывается, может быть даже лучше, — я улыбнулся, — а ты как думаешь?

— Да, конечно, мне с тобой так хорошо, Макс, — ответила она, — пойдем завтракать?

Посидев немного в кафе, мы, держась за руки, пошли гулять. День выдался солнечный и почти весенний. На душе было так легко, что я ещё раз понял, как я счастлив. Эрнеста улыбалась, мы говорили о каких-то пустяках, разглядывали здания, прохожих, смеялись.

Мне хотелось больше узнать о ней, о её жизни до встречи со мной, и я спросил, была ли она когда-нибудь замужем?

Она перестала смеяться и ответила не сразу:

— Да была… очень давно… очень-очень давно.

И такую печаль я услышал в её голосе, что пожалел о своём вопросе. Но она улыбнулась и добавила:

— И второе моё замужество было тоже не в этом веке.

Я так её любил в этот момент, что готов был в эту минуту просить её выйти замуж и за меня. Но решился только на намёк:

— Знаешь, говорят, то, что случилось один раз, может больше и не повториться, а то, что случилось дважды, обязательно произойдет в третий.

Как бы поняв, она погладила меня по щеке:

— Всё может быть.

— А у тебя есть дети?

— Дети? — переспросила она и усмехнулась. — Послушай, Макс, ты уверен в том, что мы должны говорить о нашем прошлом? Разве тебе не достаточно, что у нас есть настоящее?

— А будущее у нас есть?

— А это зависит от нас. Смотри, Макс, вон там палаццо Дукале. В нём есть каземат, где Байрон провёл ночь. Хочешь заглянуть?

Мы зашли в этот мрачный превратившийся в музей дворец. Я смотрел на дыру в стене, через которую когда-то в канал стекала кровь казнимых. И думал — не от этой ли крови так тёмно-красен бархат на картинах Тициана?

Потом мы оказались на Мосту Вздохов, соединяющий суд с тюрьмой.

— Знаешь, почему он называется «вздохов»? — спросила Эрнеста и тут же ответила, — потому что отсюда преступник в последний раз видел Венецию перед казнью.

Вчера вечером мне этот Мост казался таким поэтичным, но сейчас мне захотелось скорее уйти отсюда.

Я огляделся. Толпы туристов беспорядочно передвигались от одного здания к другому. Их карманы были полны свободных денег, которые непременно надо истратить. По каналу плыли красочно украшенные гондолы, и гондольеры в широкополых шляпах нависали над пассажирами, как оперные певцы, исполняющие арию Мефистофеля о людях, которые гибнут из-за денег.

И я подумал о том, что весь мир похож на гондолу, в которой расположился древний город с его роскошью, прошлыми и настоящими преступлениями, омытыми кровью, и людьми ищущими, на что бы истратить свои праведно и неправедно нажитые деньги. А над миром навис правящий им Гондольер в чёрной траурной шляпе.

— Это какое-то наваждение, — сказал я, обводя рукой неестественную непостижимую красоту города, — от которого хочется опомниться. Я хочу оказаться сейчас в каком-нибудь русском лесу.

— А я… — она помолчала и произнесла, — в спокойном немецком городе.

— Ну нет, только не в городе, — возразил я, — именно в лесу и рядом с Пирамидой.

— С пирамидой? — переспросила она.

— Ну да. Тебе понравилось в Пирамиде? Как думаешь, она имеет отношение к египетским пирамидам?

Эрнеста посмотрела на меня так, будто не понимала, о чём я спрашиваю. Потом улыбнулась какой-то деланной улыбкой и ответила:

— Ну… это сложный вопрос… не знаю, пирамида пирамиде — рознь, как говорится.

— А где ты встретилась с ними? — спросил я.

И не дожидаясь её ответа, ведь мне так хотелось поговорить с ней об инопланетянах, узнать, что она думает о них, начал рассказывать:

— Я в лесу. Вернее, в лесопарке. Представляешь, катался на велосипеде, вдруг смотрю, стоит эта штука, ну ты помнишь, да, такая странная… Интересно, их цивилизация возникла раньше, чем наша? Я думаю, что если у них такие технологии, то, конечно, раньше, как думаешь?

— Вероятно, раньше, — ответила она нехотя, как бы думая о чём-то другом.

— О чём ты думаешь? Тебе скучно? Тебе не хочется говорить на эту тему?

— Нет, почему, мне интересно, всё нормально, правда.

— Скажи, Эрнеста, а тебе понравилось быть без тела?

— Скажи, Макс, тебе не напоминают пейзажи этого города картины Джорджоне?

Но мне было уже не до города и не до его великих художников, потому что меня насторожило её нежелание отвечать на мои вопросы.

«Да была ли она в Пирамиде, а если нет, то где она встречалась с инопланетянами, которые дали ей капсулы?» — подумал я.

— Так тебе понравилось быть без тела? — повторил я.

— Ой, на это так трудно ответить, но скорее да, чем нет, — улыбнулась она и взяла меня за руку.

— А как ты думаешь, — продолжал, я, — это были случайные встречи именно с нами? Может быть, он тебе сказал, зачем ты ему нужна? Зачем им нужно, чтобы мы долго жили? А с теми, с которыми ты встретилась до меня, с теми, кто тоже получил капсулы, с ними ты об этом говорила? Мне кажется, что случайностей всё-таки не бывает.

Эрнеста ответила, что она не думает, что встреча была случайной, что, вероятно, они проводят какой-то эксперимент и наблюдают, что с нами будет. Потом добавила, что не с кем, кроме меня, она на эту тему не говорила.

— Да, ты права. Наверное, это эксперимент, но какова его цель? А они тебе сразу капсулы дали?

— Я уже не помню, может быть и сразу. Макс, давай покатаемся на гондоле, — попросила она.

— Да-да, конечно. Тоже четырнадцать?

— Что четырнадцать? — не поняла она.

— Тебе дали тоже четырнадцать капсул?

— Нет, меньше.

— Сколько?

— Я же говорю, не помню, — она резко выдернула свою руку из моей и быстрыми шагами пошла впереди меня.

Я догнал её и снова взял за руку.

Но я не понимал, как можно забыть, на сколько лет жизни ты имеешь капсул. Я знал точно, что моих девяти капсул хватит мне ещё на двести лет, вместе с той, что я принял год назад. Как можно об этом не помнить?

Впрочем, я молод, а у неё, возможно, уже возрастной склероз. Подумав это, я невольно стал разглядывать её лицо. Но и при солнечном свете она была молода и красива. Да и какой склероз? Капсулы не дают состариться. Или она не принимала капсул? Или она молодая женщина, которая каким-то образом узнала о моих капсулах и познакомилась со мной только затем, чтобы их от меня получить? От этих мыслей мне стало так плохо на душе, как никогда ещё не было в жизни.

Она, будто почувствовав, какие сомнения одолевают меня, остановилась и, посмотрев на меня прекрасными голубыми глазами, с нежной заботливостью спросила:

— Ты устал, милый?

В этот момент я готов был разделить с ней все мои капсулы, чтобы вместе прожить долгую счастливую жизнь. Но мне хотелось знать правду, и поэтому я спросил:

— Когда ты вошла в Пирамиду, он сразу тебе дал капсулы?

— Да, почти сразу, — ответила она, обнимая меня.

— И ты не просила его об этом?

— Нет, а ты просил?

— Я попросил его сделать мне медицинский осмотр, а после этого он и дал мне капсулы. И у меня было ощущение, что он не дал бы их, если бы я не показал, что беспокоюсь о своём здоровье.

— Ну, знаешь, может быть, он бы всё равно дал.

— Может быть… скажи, а Пирамида тебя ничем не удивила?

— Ну, конечно, удивила, не каждый же день входишь в такую пирамиду, — неохотно ответила она.

Знаете, я был влюблен, я обожал её, но перемена в её настроении при разговоре на эту тему была так заметна, что я почти был уверен в том, что она лжёт. И я решил в этом окончательно увериться. Я заставил себя улыбнуться и спросил:

— Эрнеста, а тебе понравились их красные костюмы? Они такие красивые. Но больше всего меня удивило, что их череп меньше нашего раза в четыре, да и сами они такие крохотные, а технологии у них, как у великанов, да? — я засмеялся.

Она тоже засмеялась: — Да, уж это точно, маленькие такие, но умные. А их красные костюмы, я согласна с тобой, производят впечатление.

— И Пирамида такая большая снаружи и почему-то такая тесная внутри, да? — сказал я, чувствуя, как улетучивается моё прекрасное настроение, — странно, неужели это из-за того, что такие толстые стены?

— Да, мне это тоже сразу бросилось в глаза. Нам этого не понять. Ну, Макс, покатаемся в гондоле, а?

— Да, конечно.

Мы прокатились на гондоле по Лагуне, потом где-то обедали. Мы почти не разговаривали друг с другом. Эрнеста, казалось, не обращала внимания ни на красоты, ни на еду, сосредоточенно думая о чём-то.

Я смотрел на неё и чувствовал, как на меня наваливается депрессия от сознания того, что рядом со мной любимая женщина, которая мне лжёт.

Она никогда не была в Пирамиде, не встречалась с инопланетянами. И самое, пожалуй, главное даже не это, а то, что ей никто не рассказывал о том, как устроена пирамида, как выглядят инопланетяне и что значит — находиться вне тела. Если даже предположить, что кто-то просто поделился с ней капсулой или подарил ей её, то почему он не рассказал, как проходила встреча в Пирамиде? Почему она не спросила у него об этом? И ещё, если она говорит, что ей очень много лет, и произнесла фразу «приняла капсулу в первый раз», то логично предположить, что она приняла не одну капсулу? Значит, ей подарили их сразу несколько? Допустим, что это так, — думал я, — но зачем скрывать это? Я должен был всё выяснить, и поэтому я спросил:

— Эрнеста, пожалуйста, не сердись на меня, но вспомни, сколько тебе дали капсул? Ты говоришь, что меньше, чем мне. То есть, меньше четырнадцати? А сколько всё-таки? Десять? Восемь?

— Ты опять хочешь выяснить, сколько мне лет? — резко спросила она.

— Нет, почему? При чем тут, сколько лет? Ты же, наверное, тоже делилась с кем-то капсулами? Я поэтому спрашиваю, а ты — «сколько лет»…

— Нет, — холодно ответила она, — не делилась.

— Почему?

— Потому что считаю, что мы не в праве давать их кому-то ещё. Да и некому мне давать.

— А как же дети — сироты, которым ты помогала? Разве дать кому-то капсулу, дать ее, к примеру, смертельно больному человеку, разве это не помощь?

— Может, и помощь, но этим ты изменяешь их судьбу. Имеешь ли ты на это право? И потом, это ещё большой вопрос, делаешь ли ты их тем, что даёшь им капсулу, счастливее? — как-то по-стариковски она отчитала меня.

Я продолжал выспрашивать её, потому что очень хотел знать, что же она за человек, она — женщина, которую я люблю:

— Ну, знаешь, если так рассуждать, то и мы тоже не могли ее принимать, так как изменили этим свою судьбу. Ты же изменила свою жизнь, проглотив капсулу?

— Да, но я знала, на что иду, или, по крайней мере, сама брала ответственность за это на себя.

— Ну да, конечно, я тоже сам. Но разве помочь умирающему, дав ему капсулу, не есть благо?

— Неизвестно. Может быть, да, а возможно — и нет. Может быть, его после смерти ждёт рай, а ты, дав ему этот препарат, продлеваешь его жизнь, которая хуже того, что ему уготовано там?

— Но мы не знаем, что там, зато знаем, что здесь. Ты удивляешь меня. Ты никому не дала ни одной капсулы? И много у тебя ещё осталось?

— Ну, знаешь… — она недобро посмотрела на меня, — далеко не все достойны получить такую капсулу. Есть те, кому лучше не жить на Земле, настолько они вредят и планете, и людям, и всему вокруг.

— Сколько у тебя осталось капсул? — спросил я, остановив её и взяв за плечи.

— Не говори со мной таким тоном, — резко произнесла она, потом спросила, пытаясь предать своему голосу прежнюю нежность:

— А у тебя?

— У меня — девять.

Она облегчённо рассмеялась, — вот и у меня, наверное, столько же. Я уже устала считать.

Я растерялся. Если она и лгала, то не в том, что у неё есть капсулы, а в чём-то другом. Да и лгала ли? Инопланетяне могут быть разного облика и летать на разных летательных аппаратах, которые могут иметь форму шара, яйца, сигаро — подобного цилиндра, ромба, треугольника. Я читал об этом. И может быть, её инопланетяне были маленького роста и в красных костюмах?

Она обняла меня, прижавшись головой к моему плечу, и почти на ухо спросила:

— Макс, а ты все капсулы возишь с собой?

Мне захотелось поцеловать её и сказать «да-да все, и ты можешь их взять себе», потому что я внезапно понял, что у неё их больше не осталось. Но вместо этого я ответил:

— Нет, конечно. Я никогда не вожу их с собой.

Она растеряно взглянула на меня и даже огорчённо всплеснула руками:

— Ты что? Разве так можно? Ну, разве так можно? Мало ли что? Надо хоть одну возить с собой. А если их украдут или что-то с ними случится?!

— Да, может быть, ты и права, но все они хранятся в моей парижской квартире. Что с ними может случиться? Лежат себе в сейфе и лежат.

— Ну, как же так, Макс? Мало ли что. Чтобы не иметь ни одной при себе? Так нельзя.

Мне стало её нестерпимо жалко. Я поцеловал её в щёку и спросил:

— У тебя больше нет капсул, да? Тебе нужно? Я дам, Эрнеста. Но зачем ты мне врёшь?

— Какой ты глупенький! Мне не нужны твои капсулы. И почему ты говоришь, что я вру, я… — она обиженно замолчала.

— Но ты не была в Пирамиде, это значит…

— Это ничего не значит, кроме того, что я там действительно не была. Не думай, я с тобой не из-за капсул… я с тобой… потому что я люблю тебя.

— Тогда расскажи мне, откуда у тебя они, и вообще расскажи мне всё, если ты можешь.

Она долго молчала, как бы обдумывая что-то. Потом, вздохнув, грустно сказала:

— Ты уверен, что хочешь всё узнать? Ты хочешь услышать то, что знает и чувствует женщина моего возраста? Подумай, перед тем как ответить. И ещё… тебе не может понравиться то, что я расскажу.

— Зачем мне думать? Я люблю тебя и хочу знать правду.

— Будь по-твоему, но это очень длинная история. Давай найдем тихое и безлюдное место, устроимся там поудобнее, закажем вина, и я тебе расскажу всё.

Мы, петляя, шли по тесным улочкам, отдаляясь от людей, и, наконец, увидели то самое место, которое нам понравилось.

Это было маленькое кафе — тихое и уютное. Я не большой знаток вин, поэтому просто заказал самое дорогое из тех, что были в меню. Мы удобно расположились напротив друг друга, и Эрнеста начала свой рассказ.

Глава седьмая

— Я родилась так давно, что уже не существенно, в каком именно году конца девятнадцатого века.

— Тебе больше ста лет?! — воскликнул я в ужасе.

— Не пугайся так, Макс, это только гипноз числа. Через сто лет ты будешь так же молод, как и теперь, хотя тебе будет уже почти сто сорок. Мне рассказывать дальше, или не стоит? И не смотри на меня, как на привидение, ещё рано. Так рассказывать?

Не отрывая глаз от её прелестного и, как вам не покажется странным, по-прежнему любимого лица, я залпом выпил бокал вина, даже не чувствуя его вкуса, и прошептал: — Рассказывай.

— Мир тогда был совсем не такой, как сейчас, всё было другим. Ни телевидения, ни самолётов, ни телефона, ни автомобилей, только недавно появилось электричество, и люди жили почти такой же жизнью, как и за триста или пятьсот лет до этого. У нас были совсем другие сведения о мире, чем теперь, так же не такими, как сегодня, были одежды, взгляды, даже характеры. Но, по большому счёту, люди, как мы с тобой уже говорили, всегда хотели одного и того же, они хотели счастья. И я была не исключением.

Моё детство прошло в провинции Германии, я немка. При рождении мне дали имя Аннет. Эрнестой — я назвала себя сама, когда уже стала взрослой. Мои родители были небогатые фермеры, моё детство проходило среди полей и коров, и… это было прекрасное детство. Ещё у меня было две сестры.

Несмотря на то, что это было давно, я почти ничего не забыла. Но я не буду слишком подробно останавливаться на чём-то, что не имеет отношения к нам с тобой.

— К нам с тобой? — переспросил я. — Но какое я могу иметь отношение к тебе той? Я то ведь родился в конце двадцатого века. Или ты меня разыгрываешь, да?

Она очень пристально посмотрела на меня, как бы что-то решая, а потом сказала: — Может быть, я ошибаюсь, только… но позволь мне продолжить.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, закончилась Первая мировая война, и мир изменился. Начала зарождаться та цивилизация, которую мы имеем сейчас.

Мы жили не очень далеко от Берлина, я часто ездила туда по делам отца. Если бы ты знал, как я любила тогда Берлин… В тот раз, выполнив поручение отца, я зашла в знакомое кафе перекусить перед обратной дорогой. Мой столик обслуживал официант, которого я прежде там не видела. Мы разговорились. Он рассказал мне, что заканчивает курс в университете в Вене, кроме того, учится банковскому делу, а здесь работает редко, только когда его попросит дядя, владелец этого кафе. Рассказал, что его отец — один из главных акционеров большого банка здесь — в Берлине. В этом юноше было что-то такое особенное, что-то неотразимое и притягательное, отчего я сразу влюбилась в него. И он, как он мне потом рассказывал, почувствовал любовь ко мне, как только меня увидел. Это было чувство, которое вспыхнуло в первое мгновение нашей встречи и не гасло долгие годы. Любовь с первого взгляда…

— У тебя всегда возникает любовь с первого взгляда? — спросил я насмешливо, чувствуя ревность к встретившемуся ей столетие назад мужчине. — Ты же говорила мне, что у нас — любовь с первого взгляда? — я засмеялся.

Она ничего не ответила, провела рукой по лбу, как бы стараясь отогнать возникшее перед ней видение. Потом посмотрела на меня с нежным укором.

— Я продолжу. Так я познакомилась с моим мужем, уехала от родителей, стала жить в Берлине. Мой возлюбленный закончил учёбу в Вене. Мы поженились. И, несмотря на войну, мы были счастливы. Он начал работать в банке своего отца.

— А дети у вас были?

— Да, у нас родилась дочь Марта. К тому времени и у моих сестёр появились дети. Мы часто приезжали в гости к моим родителям, и за их стол садилась большая весёлая семья. Это было замечательное время. У меня было всё, о чём может мечтать женщина.

Ну а потом… — она помолчала, — потом начался другой период моей жизни.

Она достала сигарету, сделала глоток вина, закурила.

— Положение Германии, — продолжила она, — в то время было ужасным. Истощённая первой мировой войной экономика страны, была практически разрушена. В Берлине происходили мятежи, восстания… К власти, как ты, наверное, помнишь из истории, рвались две партии, коммунисты и национал-социалисты. Мой муж — Ральф — к тому времени стал членом национал-социалистической партии.

— Ральф?! — воскликнул я, — ты ведь случайно назвала недавно Ральфом меня?!

— Не спеши, ты скоро всё поймёшь, — она нервно загасила сигарету. — Так вот… Я не знаю, вернее тогда не знала, какое место он занимал в партии. Но, когда в тридцать третьем Адольф Гитлер стал канцлером, наша жизнь изменилась. Мы и до этого жили не бедно, но тут мы переехали в большой дом в центре города, который казался мне замком, даже по сравнению с домом отца Ральфа, в котором мы жили до этого.

— Потрясающе! — я даже подпрыгнул от изумления на стуле, — ничего себе история у тебя! Меня всегда интересовал этот исторический период, — я засмеялся, — ты заметила, Эрнеста, что я от удивления стал говорить словами из школьного учебника?

— Не заметила, — без улыбки ответила она, — я не училась в советской школе. А почему тебя интересует этот, как ты говоришь, исторический период, Макс?

— Ну, не знаю… столько загадок с тем временем связано, столько нераскрытых тайн. Ведь, насколько я знаю, до сих пор ничего неизвестно точно… я имею в виду… ну вот, к примеру — Гиммлер со своей «анонербе»… А эти две буквы — SS, это же две руны. Эта руна у древних народов северной Европы называлась ЯРА и обозначала лёд и огонь, а, кроме того, возвышение к духовному. А сама организация СС — это какой-то оккультный орден чёрных магических сил. Я читал где-то… все эти странные приветствия, факельные шествия, отрицание традиционных религиозных культов, всё это связано с магией. А сейчас ещё вот много всякой ерунды про фашистские летающие тарелки… очень интересно. А в то время ты о них что-нибудь знала?

— Летающие тарелки… — как-то машинально повторила она, словно не вникала в мои слова.

Она долго молчала, о чём-то думая. Потом посмотрела на меня, как бы что-то для себя решая. Затем огляделась вокруг, как будто желая убедиться в том, что нас никто не подслушивает. Но мы были одни в кафе, только бармен за стойкой смотрел на экран маленького телевизора. Я с тревогой следил за ней, и вдруг мне почудилось, что она кого-то боится. Но она, улыбнувшись, продолжила свой рассказ.

— Я не вникала в партийные дела мужа. Меня не интересовала политика. Но когда я о ней думала и сопоставляла увиденное и услышанное, мне казалось тогда, что Ральф занимает в партии одно из первых мест. К тому времени его отец уже отошёл от дел, и Ральф стал акционером Рейхсбанка. Он был равнодушен к роскоши, но чем стремительнее развивались события в Германии, тем наша семья становилась всё богаче. Я выросла в деревне, привыкла к скромной жизни, и для меня, как и для любой немецкой женщины, главным была семья. Знаешь немецкую поговорку — «дети, церковь, кухня»? В церковь я почти не ходила, для кухни была кухарка и не одна, так что мне оставалось заниматься воспитанием дочери, что я делала с большим удовольствием.

Эрнеста прикрыла глаза, и я увидел, как по её щекам ползут слёзы.

— Бедная Марта, бедная моя девочка, — прошептала она, — ах, Макс, если бы ты знал, в какой нищете она умирала… старой, больной… в Восточном Берлине…

Я ошеломлённо глядел на неё, потом с трудом произнёс:

— А почему же ты не дала ей капсулы?

Эрнеста ничего не ответила, вытерла слёзы, изобразила на лице улыбку и продолжила свой рассказ.

— Муж много работал. Иногда мы ходили в оперу, иногда на светские приёмы, иногда гости приходили к нам. Вместе с его товарищами по партии мы уезжали из Берлина иногда в Мюнхен, иногда в Альпы. Но я больше всего любила те вечера, когда мы были дома втроём — я, Ральф и взрослеющая дочка. Нам было так хорошо вместе.

После Второй мировой войны принято говорить о Германии того времени, как о стране, которой правил злодей — диктатор, окружённый палачами и маньяками, и в которой творились бесчеловечные преступления. Но поверь мне, Макс, для меня Берлин тех лет был чудесен, и я была счастлива. Да и сейчас, спустя многие десятилетия, несмотря на всё, что я узнала о том времени, вспоминая те годы, я отчётливо сознаю, что в то время в Берлине мне было так хорошо, как никогда после. И я нигде больше не чувствовала себя так комфортно и безопасно.

Она опять огляделась вокруг и остановила свой взгляд на бармене, как будто тот вызывал у неё подозрение.

— Ты чего-то боишься, Эрнеста? — спросил я почему-то шёпотом.

— Нет, нет, всё нормально, — ответила она тоже вполголоса, — на чём я остановилась?

— На том, как хорошо тебе было в Германии при Гитлере, — усмехнулся я, — но ты тогда знала, что там творилось? Тебе было известно, что делали нацисты с евреями? Ты слышала про концлагеря?

— Нет, конечно. Я ничего об этом не знала, а счастье, как говорится, в неведении.

— Да этого не может быть! Как ты могла не знать? А «хрустальная ночь»?! Это же в Берлине было…

— Об этой ночи я, конечно, знала. Сгорели более ста синагог, более двухсот домов, принадлежащих евреям. Я видела разбитые витрины разграбленных магазинов, принадлежащих им же. Все улицы были засыпаны стёклами. Скорее ту ночь надо было бы назвать «ночь битых стёкол». Но «хрустальная», конечно, красивее. Но ты не забывай, если учил историю, что то событие многие в моей стране тогда осудили. И я в том числе. Я поделилась своим возмущением с мужем. Он мне ответил, что евреи сами спровоцировали эти события тем, что убили немецкого дипломата в посольстве в Париже. Он умел успокоить меня. Но ты же знаешь, что в газетах во все времена печатают только то, что нужно власти. Интернета тогда не было, и обычные люди не могли знать всего. Но я точно помню, как Шахт — тогдашний министр финансов и друг Ральфа, публично осудил эту акцию.

И потом, я не собираюсь перевирать для тебя историю моей жизни. Ты хочешь от меня услышать, как мне было плохо жить при Гитлере? Зачем же я буду это говорить, если это было не так? Мне жилось очень хорошо. И каяться в этом перед тобой я не собираюсь.

А про концлагеря, зверства фашистов низшего звена и безумные замыслы высшего я узнала позже. И это ещё раз изменило мою жизнь. Пойдём на воздух, Макс, здесь душно.

Эрнеста достала из сумочки пудреницу, начала пудрить нос. Я не чувствовал никакой духоты, но, заметив, как пристально она разглядывает бармена в зеркальце пудреницы, подошёл к стойке и расплатился. У двери, пропуская Эрнесту вперёд, я оглянулся и увидел, как бармен приложил мобильный телефон к уху.

Мне тоже стало не по себе.

Мы молча шли по узким ночным улочкам Венеции, вдыхая влажный насыщенный водными испарениями воздух.

— Эрнеста, а что было дальше, и каким образом твоя жизнь в то время относится к нам с тобой? — не выдержав молчания, спросил я, — ведь ты это сказала?

— Да-да, я как раз думаю, как рассказать тебе о том, что касается прежде всего тебя.

— Меня? Фантастика! — я с испугом смотрел на неё.

Освещённая бледным светом луны и тускло мерцавшим уличным фонарём, она казалась героиней какого-то триллера, а уходящая под воду Венеция только усиливала это впечатление.

— Ты помнишь, я сказала, что к мужу часто приезжали гости — его товарищи по партии и деловые партнёры по бизнесу, связанному с банковскими операциями. Тогда уже шла война, и почти все они были в военной форме. Но иногда к нам приходил человек, одетый очень странно. Мне казался он немного сумасшедшим. Муж называл его магистром и относился к нему с большим почтением. Потом я узнала, что у него было много имён — граф Владимир Свареф, князь Чио Хан, лорд Боулскин. Он принимал новое имя, как только надоедало старое. На самом деле его звали Алистер Кроули — магистр Ордена Золотого Рассвета.

— Да, я читал что-то о том, что расистские убеждения Гитлера, были убеждениями адептов какой-то «Чёрной ложи».

— Слушай дальше, я помню, как однажды, когда Кроули уже покинул наш дом, я случайно проходила мимо неплотно закрытой двери в кабинет и услышала, как Ада, и сказал Ральфу: «Ну, вот мы и создали Орден, — и добавил, — а я великий маг этого Ордена». На что муж ответил: «Мой фюрер, ты не маг, ты Человеко-бог».

— Фюрер?! — воскликнул я, — ты говоришь про Гитлера? Он бывал в твоём доме?! И ты называешь его Адди?

— Потише, Макс, не так громко, — она огляделась по сторонам, всматриваясь в тёмные тени, падающие от зданий. И, убедившись, что мы одни, почти прошептала:

— Адольф часто приезжал к нам. Ральф познакомился с ним ещё в Вене, когда тот зарабатывал себе на жизнь рисованием открыток и миниатюр для мебельных мастерских. Они познакомились в библиотеке, в которой Гитлер проводил большую часть своего времени. Позже мы с Ральфом ездили в Оберзальцверг, это в Баварских Альпах, где Адди в конце двадцатых годов снимал роскошную виллу. Это был рай для отдыха и развлечений. Бывали мы и в Мюнхене на Принцрегенштрассе на квартире Адольфа, там я познакомилась с его обворожительной белокурой племянницей Гелей. Говорили, что у Адди и Гели был роман, не знаю, я не вникала в это. Геля училась пению в Вене, хотела быть оперной певицей. Где-то в тридцать первом или тридцать втором году Геля Раубал застрелилась. Слухов было много, говорили, что её убил Гитлер из-за ревности, а кто-то, что Гиммлер, который хотел прекратить слухи о рамане Адди с племянницей. Хайни очень дорожил авторитетом партии.

— Ничего себе!!! Ты была знакома с Гитлером?! Вы с ним дружили?! Кто же тогда был твой муж? И ты назвала какого-то Хайни, а это кто?

— Хайни… Генрих… Генрих Гиммлер.

— Рейхсфюррер СС?

— Да, именно он, — серьёзно ответила она.

И от этой её серьёзности уже я почувствовал себя актёром, играющим роль в какой-то многослойной пьесе абсурда.

— Интересно, — пробормотал я.

Она посмотрела на меня так пристально, как тогда, когда вошла в купе поезда и сказала:

— Да, сейчас тебе станет еще интереснее. Тебя ведь интересует, кто мне дал капсулы? Откуда они у меня?

Она достала сигарету, закурила и продолжила:

— Шёл тысяча девятьсот сорок четвёртый год. Я уже понимала, что войну мы проиграли. Это понимали все. Но не совсем так. Логика говорила, что мы проиграли. Но мы — немцы — верили в то, что существует какое-то новое оружие — «оружие возмездия». Верили, что Германию спасёт чудо, и мы победим весь мир. Эта вера была и во мне и в Ральфе. Муж никогда не терял веры в свою правоту. Кроме того, мне казалось, что он знает много больше того, что знают другие. Но на все мои расспросы, связана ли его вера в победу немецкого оружия с тайной Чёрной Ложи, он сначала отшучивался, а потом сказал, что ему не позволено об этом говорить. На мой вопрос, кем не позволено, он не ответил и с силой захлопнул передо мной дверь своего кабинета. Больше я его никогда ни о чём не спрашивала.

Как я уже тебе сказала, я не знала ничего ни про концлагеря, ни про «окончательное решение». Да, не смотри на меня так удивлённо. Представь себе, Макс, не знала. Даже несмотря на то, что у нас в гостях часто бывали и Гитлер, и Гиммлер, не знала, при мне они не говорили о делах. Хайни отпускал частенько шуточки про евреев, но не более того.

Но однажды до моей комнаты долетели обрывки разговора Ральфа с Гиммлером. Они громко спорили, иногда срываясь на крик, о том, как скрыть от мира существование лагерей смерти и геноцида евреев.

Только тогда я с ужасом поняла, что мой муж имеет прямое отношение к планомерному уничтожению людей. Они говорили то очень тихо, то, казалось, забыв о том, что я нахожусь в соседней комнате и могу их слышать, почти кричали.

Потом наступила тишина. Я уже подумала, что их разговор закончен, и на всякий случай притворилась заснувшей в кресле с вязанием в руках. У них не должно было возникнуть подозрения, что я их слышала.

Но вдруг до меня долетели слова «капсулы… ампулы… двойник». Я сняла обувь, вышла из своей комнаты, тихо подкралась к двери кабинета и приложила к ней ухо.

Я никогда не подслушивала, поверь мне, Макс, но тут на меня повеяло такими мрачными тайнами, что я не утерпела.

— Но, если бы они тебя застали, Эрнеста, они могли бы тебя убить! — воскликнуля, чувствуя себя ребёнком, которому рассказывают страшную сказку.

— Убить? Вряд ли. Ральф очень любил меня, хотя…

Итак, я приложила ухо к двери и услышала, как Ральф сказал: «Все необходимые операции с деньгами я закончил так, как мы решили». Гиммлер засмеялся: «Ты финансовый гений, Ральф, а благодаря капсулам ты ещё и бессмертный гений». «Ну, это не совсем так, капсул каждому из нас хватит только на двести лет, кроме того, существуют ещё и ампулы отмены», — возразил муж. «Для завершения миссии нам этих лет хватит, главное, чтобы ты остался жить, друг. И я надеюсь, что ни ты, ни я никогда не воспользуемся ампулами отмены». «Я всё-таки так и не могу понять, Хайни, почему инопланетяне выбрали для этой миссии именно меня»? «Неисповедимы пути Господни», — засмеялся Гиммлер.

Потом я услышала приближающиеся к двери шаги и поспешно убежала в своё кресло. Несмотря на то, что я была шокирована всем услышанным, незаметно для себя я уснула. Проснулась я оттого, что хлопнула входная дверь, это ушёл Гиммлер. Я притворилась спящей. Потом я почувствовала, как Ральф тихонько гладит меня по голове. «Аннет, милая моя девочка, — нежно сказал он, — иди спать в кроватку».

На следующий день я проснулась поздно, Ральф уже уехал в банк, а я начала думать о подслушанном ночью. Меня охватило смятение. В моей голове не укладывалось то, что по замыслу моего любимого мужа уничтожались десятки тысяч людей. Я начала сомневаться, правильно ли я всё поняла.

Я старалась восстановить в памяти весь разговор и будто услышала голос Ральфа: «Капсул нам хватит только на двести лет, но я не понимаю, почему инопланетяне выбрали для этой миссии меня».

— Какие инопланетяне? — думала я. — Пойми, Макс, в то время об инопланетянах писали только писатели-фантасты. Для всех остальных разговоры об инопланетянах, если они когда-либо возникали, были бредом. Бредом мне казалась и мысль о том, что Ральф может прожить двести лет, благодаря каким-то капсулам. И если это и так, то как же я? Я умру, а он всё ещё будет жить очень долго? Мне стало жалко и его, и себя. Но обо мне у них и речи не было! Что будет со мной, если мы проиграем войну?

Я решила обыскать его кабинет и, если повезёт, найти разгадку этого ребуса. Но дверь была заперта. Это меня удивило — у нас в доме не запирали дверей. Ключа у меня не было.

Макс, я была домашней женщиной, но выросла я на ферме, где мне часто приходилось иметь дело с запертыми замками, от которых кто-то из нас потерял ключ. При помощи отвёртки и ножа я отперла замок.

Меня трясло от страха, что я найду что-то ужасное, когда я открывала ящики письменного стола. Но они были пусты. И это поразило меня ещё больше. Я видела раньше эти ящики до верху набитые документами. Теперь они были пусты. Я не нашла в них ничего, кроме одной вещи.

Прости, Макс, но мне придётся рассказать тебе ещё кое о чём, чтобы ты что-то понял.

Глава восьмая

Где-то году в тридцать седьмом Ральф с друзьями уехал на охоту, он иногда позволял себе такое развлечение. Обратно его привезли уже в клинику. Ральф неплохо стрелял, как я знала, но тут он промахнулся, и огромный кабан всадил в него свои клыки. Когда я увидела его рану, мне стало плохо.

Однажды в детстве я видела человека, которого бык поднял на рога, после чего этот человек вскоре умер. Рана Ральфа была ужаснее.

Я была в панике и почти не отходила от него. Состояние его ухудшалось с каждым часом. Я не спала ни одной ночи и, сидя около его постели, молила Бога о его выздоровлении.

Однажды вечером я решилась оставить его, чтобы помолиться в костёле, думая, что, может быть, там моя молитва быстрее дойдёт до Бога. Я молилась почти до утра.

А когда вернулась в клинику, я с изумлением увидела Ральфа, сидящего в постели и с удовольствием пьющего кофе. Он был не просто здоров, мне показалось, что он помолодел на несколько лет. «Господь услышал мою молитву», — воскликнула я, бросившись к мужу.

Доктора, стоящие рядом с постелью, расступились передо мной, глядя на него с восторженным испугом.

Обняв меня, Ральф сказал, что рана затянулась и не болит и что он чувствует себя великолепно. «Знаешь, Аннет, ночью приходил один из моих друзей, который недавно вернулся из Африки, он привёз оттуда чудесную мазь, которой африканские дикари лечат свои раны. И вот, посмотри», — он поднял на груди рубашку, и на том месте, где ещё вчера зияла страшная рана, была розовая гладкая кожа, на которой не было даже царапины.

Потом мы начали собираться домой. Когда мы шли по больничному коридору, весь медицинский персонал клиники собрался посмотреть на Ральфа. Я помню бледные лица врачей, помню, как они перешёптывались между собой и смотрели на мужа со страхом и благоговением. Я слышала их шёпот — «такого не может быть… немыслимо… вот тебе и Африка…»

Когда в машине по дороге домой я сказала Ральфу, что надо пригласить его африканского друга к нам в гости, муж, кивнув на спину шофёра, приложил палец к губам.

А дома сказал мне, что никакого африканского друга не было и нет, что он его придумал для врачей. А есть секретное удивительное лекарство, которое спасает от любых болезней и продлевает жизнь. Я спросила, откуда такое лекарство? «Оно не отсюда, Аннет, не отсюда. Но поможет нам всё довести до конца». «Что довести?» — спросила я, ничего не понимая. Он помолчал, потом ответил, что он и так мне сказал лишнее, это может быть опасным для меня, и будет лучше, если я обо всём забуду. Я была счастлива видеть его здоровым. Кроме того, я слышала о том, что немецкие учёные работают над изобретением новых медицинских препаратов, и решила, что лекарство, вылечившее Ральфа, было одним из них. И больше об этом не думала.

И вот, открыв очередной ящик письменного стола, я обнаружила в нём металлическую коробочку, в которой лежали красно-коричневые капсулы.

Сначала я подумала, что Ральф скрывает от меня какую-то болезнь и втайне от меня принимает лекарство. Но я тут же отбросила эту мысль, потому что муж выглядел здоровым и даже помолодевшим за последние годы. Воспоминание о давнем его ранении и чудесном выздоровлении, которое принесло секретное, как сказал он мне, лекарство, заставило меня сесть в кресло.

Я поняла, что держу в своих руках капсулы, которые продлевают жизнь и молодость на столетия. У меня перехватило дыхание от мысли, что сейчас я тоже могу проглотить капсулу и перестану стареть.

В это время мне послышалось, что хлопнула входная дверь. Поспешно положив капсулы в ящик, я стала его задвигать, но он плохо входил. Я с силой надавила на него, и от моего толчка из глубины его выкатились несколько ампул с прозрачной жидкостью. Я взяла одну из них в руки, «ампулы отмены» вспомнила я. «Аннет, ты где?» — услышала я голос Ральфа, и через секунду он вошёл в кабинет…

— «Ампулы отмены» чего? — перебил её я.

— Я думала, что отмены действия капсул, — сказала Эрнеста, — но три дня назад, когда я увидела тебя в Вене, я поняла, что ошиблась.

— Но при чём тут я!? Какое я могу иметь отношение к тому, что там происходило в твоей Германии и с твоим мужем семьдесят лет назад? Я не понимаю…

— Не понимаешь? И впрямь не понимаешь? — она заглянула мне в глаза, и из глубины её взгляда на меня повеяло такой старостью, что я в ужасе попятился от неё.

— Видишь ли, тогда в Вене, когда я случайно увидела тебя на вокзале, я узнала в тебе Ральфа. Я не собиралась ехать в Венецию, но я должна была знать: ты — это мой муж или посторонний человек, — голос её задрожал, — который, как две капли воды, похож на Ральфа. Я проследила за тобой и села в тот же поезд, в который сел ты.

Я смотрел на неё от испуга не в силах издать и звука.

— Ты, Макс, очень на него похож. Но в течение последних лет я предполагала, что он уже умер. А если бы и был жив, то выглядел бы теперь восьмидесятилетним стариком.

— Но у него же были капсулы! — прошептал я.

— Были, Макс, были… — она ответила тоже шёпотом, — но на следующее утро после нашего разговора, о котором я тебе ещё не рассказала, капсул у него уже не было.

Когда я зашла в купе, ты на меня так посмотрел, что мне показалось, что ты узнал меня, но не хочешь показывать этого. Я не знала, что у тебя есть капсулы. Я ни в чём не была уверена. Я действовала по наитию, наводя тебя на разговор о капсулах, чтобы ты признался мне, что ты Ральф. Я ждала, что ты засмеёшься и скажешь «здравствуй Аннет». Ах, как я этого ждала, но этого не случилось. И на протяжении этих дней я то убеждалась, что ты действительно тот, кто родился в Советском Союзе тридцать с лишним лет назад, то, что ты мой муж, у которого я украла капсулы в конце Второй мировой войны, и который их снова получил от инопланетян.

— Но я не Ральф, не Ральф, — неожиданно для себя я заплакал.

— Ах, я уже ничего не понимаю, — вздохнула она, достала платок и начала вытирать мои слёзы, приговаривая: «Ну, не плачь, не плачь… если ты Ральф, то почему ничего не помнишь и не узнаёшь меня? А если Макс, то почему тебе дали такие же капсулы, что были у него, а главное, почему ты так на него похож»?

Она целовала моё лицо, мои глаза, и я чувствовал, как любит она меня, и как её люблю я.

Мы долго молчали, даже не замечая, как долгая венецианская ночь начала переходить в утро. Погасли фонари, и безлюдный город показался мне таким же нереальным, как всё, что происходило в последнее время в моей жизни.

То о чём говорила Эрнеста, казалось мне невероятным, но события моей жизни сделали меня верящим в невероятное. Но уверен я был только в том, что я не нацистский преступник, родившийся в девятнадцатом веке и сохранивший свой молодой облик. И ещё в том, что стоящая рядом со мной женщина не сумасшедшая.

Я прижал к своим щекам её холодные руки. Я глядел в её казавшиеся чёрными при неясном утреннем свете глаза и понимал, что она заглянула в такую глубину времени, куда мне не было хода. Мне стало её нестерпимо жалко, и я так ласково, насколько возможно, тихо сказал:

— Мы должны во всём разобраться, Эрнеста. Иначе мы совсем запутаемся. Пойдём, попробуем найти наш отель, а то мы за ночь зашли неизвестно куда.

Мы пошли куда-то наугад, тесно прижавшись друг к другу, и я начал задавать вопросы.

— Ты сказала, что твой муж был банкиром? А кем он был на самом деле? Расскажи мне о нём всё, что знаешь.

— Он и на самом деле был банкиром, но кроме этого, как я догадывалась, а потом услышала от него, он был один из тех, кто управлял Третьим Рейхом. Ральф, Гиммлер, Гитлер и ещё несколько человек. Они были элитой Германии. Но главным был не Гитлер, хотя он и считал себя единственным правителем мира.

— А кто же был главным? Ральф?

— Возможно, очень возможно…

— А кто были Гиммлер, Геринг, Борман, другие?..

— Соратники, единомышленники, жизнь которых была посвящена великой миссии.

— Минутку, Эрнеста, ты говоришь о каком-то тайном правительстве? И в нём твой муж занимал руководящую должность? То есть, условно говоря, Гитлер был пешкой?

— Именно так, относительно тайного правительства — именно так. Ну а Гитлер не пешка, конечно, но и не ферзь. Гитлер как раз король, если сравнивать с шахматами, но король в шахматах — это фигура слабая и очень зависимая, нуждающаяся в постоянной защите.

— Хорошо, допустим. А кем тогда был Гиммлер? Какие отношения были у твоего мужа и Гиммлера? Кто кому подчинялся?

— Отношения были деловые и дружеские. Ральф часто говорил мне о том, как ценит и любит Хайни, рассказывал о его верности идее и невероятной исполнительности, особенно тогда, когда перед ним была ясная цель. А их совместная деятельность имела чёткую мотивацию. И, как я узнала, чудовищную. А кто кем руководил? Не знаю… Ральф нуждался в СС, которые были подчинены исключительно Гиммлеру, и никому больше. А СС была не просто армией, это было государство в государстве. Но и Хайни не делал ни одного шага, не посоветовавшись с Ральфом. Видишь ли, Макс, об их отношениях я могу судить по немногому из того, что мне было позволено слышать и видеть. Я не вникала в их деятельность, но мне они казались не только лидерами, но и друзьями.

— Ну хорошо, а как у Ральфа оказались капсулы? И какие у него и Гиммлера были отношения с инопланетянами? И чем закончилась та история, когда ты нашла капсулы? Ты остановилась на том, что твой муж вошёл в кабинет, когда ты держала в руке какую-то ампулу…

— Да я зажала в руке ампулу и никак не могла задвинуть ящик стола. Увидев это, Ральф спросил, что меня так заинтересовало в его столе? Я не умела лгать ему и не считала нужным это делать. Я ему полностью доверяла, как и он мне. Я рассказала ему о том, что ночью слышала обрывки его разговора с Гиммлером и зашла в его кабинет, чтобы найти какие-то документы, подтверждающие отношение Ральфа к концлагерям, уничтожению евреев и к инопланетянам. Но нашла только это. Я кивнула на коробочку с капсулами.

«Мне казалось, что я запер дверь кабинета», — сказал он.

Ральф усадил меня в кресло, долго молчал, потом заговорил, И я видела, с каким трудом ему даётся каждое слово. Он сказал, что наша любовь и наша совместная жизнь не позволяют ему больше скрывать от меня самую великую тайну мира.

Он начал рассказывать об инопланетянах и о том, что они с Хайни давно уже контактируют с ними. Целью инопланетян является освобождение человечества.

Впервые контакт с ними произошёл у него восемь лет назад в больничной палате, где он умирал от раны, нанесённой вепрем. Тогда он очнулся от чувства странной восторженной лёгкости, охватившей его душу. Он решил, что уже умер, но, оглядевшись, понял, что он почти прозрачный, излучающий какое-то красноватое сияние, стоит посреди палаты. Перед ним, как сошедшее со стереоэкрана, колебалось трёхмерное изображение странного, похожего на человека существа. Его же собственное тело неподвижно лежало на больничной койке. Существо спросило его, хорошо ли он чувствует себя вне тела? Ральф ответил, что никогда в жизни он не чувствовал такой счастливой лёгкости. Существо сказало, что задачей их внеземной цивилизации является уничтожение всех до одного человеческих тел на Земле, чтобы люди почувствовали себя абсолютно свободными. И что он, Ральф, осуществив эту миссию, должен умереть последним.

— Твой друг, Генрих, — произнёс гуманоид, — введёт тебя в подробности нашего плана. Мы ещё не раз встретимся с вами. А теперь мне пора, — и добавил. — Для того чтобы освободиться от смерти, нужно освободиться от жизни.

— Эрнеста, — я схватил её за плечи, — я помню эту фразу! Её сказал мне на прощание мой инопланетянин из Пирамиды.

Эрнеста усмехнулась: — Ну, может быть, у них это вместо прощального приветствия, — слушай дальше, Макс.

Изображение гуманоида стало бледнеть, — продолжал рассказывать мне Ральф, — а потом оно будто растворилось в воздухе. Ральф увидел, как в палату вошёл Хайни, подошёл к кровати и вложил в рот неподвижного тела Ральфа какую-то капсулу. Муж очнулся в постели совершенно здоровым.

— Я слушала его с ужасом. «Уничтожить человечество»? — спросила я. Ральф ответил, что не уничтожить, а освободить, в этом и состоит цель их организации. Освободить от тел людей одновременно с телами других обитателей всей Вселенной. Гуманоиды считают, что во Вселенной все существа находятся в неразрывной связи друг с другом, потому что Создатель всех тел в мире — единый для всех. Муж сказал мне, что Гиммлер начал встречаться с инопланетянами ещё в двадцатые годы. Он поверил в их идею, познав, какое счастье быть без тела, и зная, как мучительно жить людям на Земле.

Миссия Ральфа была грандиозная — уничтожить всех людей на планете — их физические оболочки, чтобы исчезнуть из материального мира, оставив взамен чистую радость духовной свободы.

Инопланетяне не могли обойтись без помощи землян. По какой-то причине они выбрали Хайни и Ральфа и снабжали их не только идеями, но и всем необходимым для осуществления этих идей.

Однако всё было не просто. Они знали, что существует Тот, Кто создал материю, создал тела. И у Него была своя цель, и Он не позволит уничтожить свое творение.

— Ральф говорил о Боге? — спросил я, — Эрнеста, они имели в виду Бога?

— Назовём Его так, — ответила она, — но понимаешь, если есть Бог, создавший нас, то нужно предположить, что существует более совершенный Бог, создавший Его, и так до бесконечности. А вот именно бесконечность — и есть настоящий совершенный Бог — непостижимый и непонятный для нас. И это только вопрос веры, как правильно ты сказал тогда в поезде.

— Так нас создал Бог или нет? — совершенно запутавшись в её инсинуациях, спросил я.

— Создатель, — ответила она, — Ральф, Хайни и инопланетяне хотели уничтожить абсолютно всё разумное творение Создателя, чтобы все души обрели свободу. Начать нужно было с евреев.

— Почему с евреев?

— Почему они уничтожали евреев? Потому что евреи, как написано в Торе, избранный Богом народ, то есть народ Бога, Его — первенец. А вера Гимлера и моего мужа основывалась на том, что, уничтожив евреев первыми, они как бы с самого начала, выполнят основную и самую тяжёлую работу. И если Создатель не сможет спасти евреев, то, стало быть, с уничтожением остального человечества будет ещё легче.

Они в это верили. Прости, Макс, может быть, я примитивно объясняю. Но сколько я ни читала книг, я так и не поняла, почему Создатель, избрав своим народом евреев, бесконечно мучил их? Может быть, поэтому Ральф и Хайни решили освободить их первыми? Впрочем, причин много можно найти и мотиваций тоже.

Насколько я поняла тогда, сидя на диване рядом с Ральфом и слушая его, его вера, и это самое ужасное, основывалась на стремлении освободить людей путём полного уничтожения их. Он, Гиммлер и другие хотели достичь полной гармонии и слияния с Бесконечностью, разрушив несовершенный, порочный мир, сотворённый Создателем. Убивая людей, они искренне стремились спасти их. В этом весь ужас этой веры.

Эрнеста замолчала. Я был потрясён её рассказом, но мне очень хотелось узнать, что случилось с Ральфом.

— А что было дальше? Ну, с мужем?

— Что было дальше? Ральф достал одну капсулу и сказал, чтобы я её проглотила. «Зачем?» — спросилая. «Война проиграна, — ответил он, — Адольф виноват в этом, он не знал о наших планах с инопланетянами и совсем сошёл с ума от своего величия. Я, Гиммлер и ещё несколько посвящённых будем вынуждены скрыться. Ты будешь со мной, Аннет, ты всегда будешь со мной, по-прежнему красивой и более молодой, чем сейчас, до тех пор, пока мы не осуществим нашу миссию. Ты умрёшь предпоследней на Земле, я последним из людей. И все разумные существа в мире, созданном Им, будут свободны». Я проглотила капсулу. Потом Ральф уложил меня в постель, сказав, что он должен ещё кое-чем заняться. Я долго не могла уснуть, в ужасе думая об их безумном плане. Потом до меня донёсся голос мужа, я встала, вышла из спальни и подошла к приоткрытой двери в его кабинет. «Я рассказал Аннет почти всё, Хайни», — сказал муж. Потом наступила пауза. «Я дал ей капсулу…» Опять пауза. И я поняла, что он говорит по телефону. И вдруг Ральф почти закричал: «Потому что она моя жена, мать моей дочери, потому что я люблю её и хочу, чтобы мы умерли с ней не просто в один день, а в одну минуту!». Потом он долго молчал, а затем еле слышно проговорил: «Хорошо. Я дам ей завтра ампулу отмены, но я не могу убить её. Пусть это сделает кто-то другой. Но это разобьёт мне сердце. Да, конечно, ты прав, зато она будет свободна». Я вернулась в постель, притворилась спящей и действительно заснула, решив, что обо всём подумаю утром. Я проснулась очень рано. Муж спал. Я приготовила кофе. Мысли мои мешались и оттого, что Ральф и Гиммлер готовились уничтожить всех людей на Земле, и оттого, что муж дал согласие на моё убийство. Я вошла в кабинет, открыла ящик стола и достала одну ампулу. Прошла на кухню, взяла любимую чашку мужа, налила в неё кофе и вылила в кофе содержимое ампулы. Потом я быстро оделась. Вернулась в кабинет, достала коробку капсул и положила их в карман своего платья. Идя в спальню, я громко стучала каблуками по паркету. «Не топай так, — проворчал Ральф сквозь сон, — а впрочем пора вставать». Он сел в кровати. «А ты, Аннет, что так рано?» — спросил он. «Пойду в костёл, — ответила я, — после вчерашнего разговора мне нужно помолиться», — я подала ему чашку с кофе. «Отличный кофе, — сказал он, отпивая из чашки, — ты прекрасно выглядишь, Аннет, почти так же молодо, как двадцать с лишним лет назад, когда мы познакомились. Возвращайся быстрее, позавтракаем вместе». Я поцеловала его и вышла из спальни. Проходя через прихожую, я взглянула на себя в зеркало — передо мной стояла я, но только очень молодая и красивая. Так я в последний раз видела Ральфа. Я спряталась у дальних родственников, о которых не знал Ральф, и где он меня не мог найти. Хотя, я надеялась, что и не ищет. Война закончилась, я узнала, что Гиммлер оказался в плену и покончил с собой. Про судьбу мужа я ничего не знала. Пыталась узнать, но не получилось. Я не верила в самоубийство Хайни, ведь у него были капсулы и были двойники. Но если он умер, то должен был бы умереть и мой муж. Если и не сразу после войны, то через пятьдесят или шестьдесят лет после её окончания. Умереть глубоким стариком, если только кто-то не дал ему капсулы снова. Встретив тебя, Макс, я была уверена, что ты — Ральф.

— Я не Ральф, — устало ответил я, — ты сказала — скрылась… в Германии? Ты говоришь, что он не мог тебя найти? Я читал, что эсесовцы могли найти иголку и в стоге сена.

— Может быть, меня и искали, — ответила она, — но не нашли.

Мы подошли к нашему отелю. Солнечное утро заливало своим светом площадь Сан-Марко, отражалось в водах каналов, согревало стайки туристов. Перед входом в отель Эрнеста судорожно сжала мою руку и прошептала:

— Не оглядывайся, Макс.

Конечно, я тут же оглянулся. Недалеко от отеля стояли несколько мужчин, и среди них я узнал бармена из ночного кафе.

Мы быстро вошли в вестибюль. Когда мы поднялись в мой номер, я спросил:

— Ты испугалась того бармена, Эрнеста? Но, возможно, он случайно оказался здесь.

— Возможно, — ответила она, — но я боюсь, что за нами следят. И я не могу понять, за кем? За тобой или мной?

Я стал успокаивать её, говоря, что следить за нами ни у кого нет никаких причин, хотя и мне показалось странным появление бармена недалеко от нас.

Мы заказали завтрак.

Глава девятая

После завтрака Эрнеста спросила, не встречался ли со мной за прошедший год кто-то необычный и странный? Я ответил, что никого такого не заметил.

— Значит, всё только начинается, — задумчиво протянула она, — всё только начинается. Ты сказал в поезде, что твой отец еврей?

Я кивнул.

Эрнеста улыбнулась: — Я всегда догадывалась, что у Него хорошее чувство юмора. Ты родился в России, в стране победителей, наполовину евреем… то есть, в тебе кровь того народа, который ты же и уничтожал.

— У кого хорошее чувство юмора? — не понял я. — И потом я ещё раз повторяю, я никого не уничтожал, я — не Ральф!

— Чувство юмора — у Создателя, а ты, возможно, реинкорнация Ральфа, — она иронично улыбнулась.

Ее настроение явно улучшилось.

— Как шла твоя жизнь, Макс? В ней было что-то интересное, особенное до встречи с пришельцами? В ней было что-то такое, что тебе казалось странным?

— Пожалуй, нет, — я замолчал, думая о своей жизни, потом продолжил:

— Я только недавно понял, как несчастлив был до этого. Но я ведь мог этого никогда и не понять — всё познается в сравнении. Так и жил бы дальше и, возможно, когда-нибудь назвал бы себя счастливым. А странным?.. Пожалуй только сны, о которых я вспомнил, когда ты рассказывала про Германию того времени.

— Какие сны? — резко спросил Эрнеста.

— На протяжении многих лет мне снится один и тот же сон. Я иду по незнакомому мне городу. Иду по какой-то улочке, навстречу идут люди, но их немного. И всё очень спокойно. Мне так хорошо. Я иду и думаю, какой же чудесный город. Мне так нравится всё, нравится этот воздух, нравятся дома, которые я вижу, нравятся лица прохожих — они кажутся такими приветливыми и знакомыми. Я иду и думаю, как же я мог жить раньше где-то ещё? Я вспоминаю города и страны, в которых я жил, и понимаю, как глубоко несчастлив я был, пока не попал сюда.

Навстречу идёт какая-то женщина — не молодая и не старая, я обращаюсь к ней — скажите, что это за город? Она останавливается, смотрит на меня с недоверием, потом улыбается, видимо решив, что это какая-то шутка, и говорит — вы, правда, не знаете, что это за город? И снова смотрит на меня так, будто услышала от меня очень странный вопрос. — Так как называется этот город? — спрашиваю я снова. — Берлин, отвечает она и, не отрывая от меня взгляда, уходит.

Я иду дальше и впереди вижу небольшое кафе. Я узнаю это кафе, я понимаю, что был здесь уже. Я захожу внутрь, там очень уютно, и я сажусь за знакомый мне столик. В кафе немноголюдно, за соседним столиком сидит солидный мужчина, за другим столиком — парочка, пожилые мужчина и женщина. Ко мне подходит официант, молодой парень, он очень приветлив, так, будто знает меня, будто я здесь постоянный посетитель. Я заказываю кофе и стакан воды. Потом дверь в кафе открывается. А дверь эта устроена таким образом, что на ее внутренней стороне зеркала. И когда дверь открывается, то зеркало поворачивается таким образом, что я начинаю видеть в зеркале часть зала, в том числе и ту часть, в которой находится мой столик.

Я смотрю в зеркало и вижу себя, но это не совсем я. То есть, я понимаю, что это я — и даже внешне это я. Только у меня другая причёска, и я как будто немного старше. Я в деловом костюме и выгляжу очень солидно. Мне так странно и непривычно видеть себя в костюме. Я смотрю на себя, и даже как-то рад тому, что вижу. Я нравлюсь себе в зеркале. Я вижу в нём весьма успешного человека, успешного и уверенного. Я изучаю себя в зеркале, но дверь закрывается. И зеркало перестает быть в поле моего зрения, а два офицера СС, вошедшие в кафе, садятся за столик рядом со мной. Вот такой сон.

Я закурил. Эрнеста глядела на меня расширившимися от удивления глазами.

— Н-да, забавная получается история, — задумчиво проговорила она, — ты, дружок, похоже, только начинаешь жить и понимать, кто ты. Думаю, что в самое ближайшее время с тобой случится ещё много интересного.

— То есть, встреча с инопланетянами была не случайна?

— Уверена, что не случайна. А откуда у тебя средства на такую роскошную жизнь? — она обвела рукой мой королевский номер, — ты что-то говорил про наследство?

Я рассказал ей, как я получил наследство от умершего друга, которого не видел больше пятнадцати лет, и что, несмотря на то, что я почему-то считал его своим другом, мы были знакомы не так много времени.

— Почему ты называешь его другом, если был с ним мало знаком?

— Мне кажется, что другом можно назвать человека, даже если знаешь его полчаса. Всё зависит от обстоятельств. Вот, к примеру, мы с тобой… Я знаю тебя всего двое суток, но люблю тебя и считаю своим другом. Мы познакомились с ним, когда мне было лет пятнадцать, ему около двадцати. Я отдыхал с родителями в Юрмале, часто катался вдоль моря на велосипеде, он тоже, так мы и познакомились. Вместе с ним и его девушкой, не помню, как её звали, ездили на экскурсии, гуляли, ходили на концерты. Говорили о кино, музыке, литературе, о жизни. Мне он казался очень умным. Я хотел быть похожим на него. В Москве мы виделись реже, а потом я уехал с родителями в Израиль. Перед отъездом он подарил мне книгу Ницше «О чём говорил Заратустра».

— Ты жил в Израиле? — она взглянула на меня так, будто впервые увидела, — потрясающе! А почему вернулся?

— Долгая история… — ответил я, — но я часто приезжал в Иерусалим к папе, к друзьям, и в один из своих приездов случайно встретил его на улице. Мы поболтали, я уехал в Москву. А через несколько лет после нашей встречи мне позвонили из банка и сказали, что мне оставлено наследство. А в банке я узнал, что он умер и оставил мне всё, чем он владел. Я этого до сих пор не могу понять…

— Действительно странно, тем более что он не был, судя по твоему рассказу, таким уж другом тебе, — она подошла к окну, — а ты не пробовал навести справки, кем он был, где жил, отчего умер?

Слушая её вопросы, я решал, кто передо мной — искательница денег обольщённого ею мужчины, сочиняющая небылицы про Третий Рейх, или — столетняя дама, которой показалось, что она узнала во мне своего мужа, с которым рассталась семьдесят лет назад?

— Нет, не пробовал, — ответил я, — всю необходимую информацию о его счетах и имуществе мне сообщили в банке, когда я вступал в права наследства. А докапываться, почему он оставил всё мне, я не имел желания.

— Ты странный, Макс! — воскликнула она, — Ты получаешь огромное наследство, чудодейственный инопланетный препарат и не пытаешься узнать, почему это случилось именно с тобой? Кроме того, ты видишь сны, возможно из своей прошлой жизни, но не обращаешь на них внимания. Ты очень странный, Макс…

— Сон — это просто сон, и ничего более, — перебил её я, — я долго думал, почему со мной всё это случилось, но не нашёл ответа. А заниматься расследованиями… я не сыщик. А если то, о чём ты мне рассказывала, — я взглянул на часы, — в течение почти суток, правда, то те, от кого я получил деньги и капсулы, позаботились о том, чтобы я не смог узнать то, чего не должен знать.

— Ты не прав. С твоими деньгами ты можешь нанять сотню частных агентов, чтобы всё разузнать…

— Разузнать — что, Эрнеста? — я засмеялся, — про инопланетян? Да я наоборот хочу, чтобы о моей встрече с ними знало как можно меньше людей. Про моего покойного друга? Но зачем? Пусть продолжают те, кто ввёл меня в эту игру. Если я такая важная фигура, они сами свяжутся со мной. А если это только цепочка странных совпадений, то буду жить так же, как и сейчас, — наблюдателем.

— Логично, — согласилась она. — Я пойду в свой номер, немного посплю, встретимся часа через два, я тебе позвоню.

— Оставайся здесь, сказал я, чувствуя, что не хочу расставаться с ней даже на минуту.

— Спасибо, Макс, пойду к себе, мне надо привести себя в порядок.

После её ухода я принял душ, лёг в постель и мгновенно уснул.

Проснулся от того, что вечерние лучи солнца почти били мне в глаза. Я тут же позвонил Эрнесте, и через полчаса мы сидели в ресторане.

В ожидание ужина мы молча смотрели друг на друга. После прошедшей ночи ни о чём не хотелось говорить. Я думал о том, что кем бы ни была Эрнеста, я люблю её и хочу быть с ней рядом всегда. Потом я почувствовал, что молчание слишком затянулось. Я не знал, с какой темы начать разговор, что ей было интересно? Я взглянул на неё. Ресницы её были опущены вниз, казалось, она заснула. Она изменила причёску, и сейчас она напоминала героиню чёрно-белых фильмов тридцатых — сороковых годов.

— Эрнеста, — тихо позвал я.

Она подняла ресницы, её лазоревые глаза посмотрели на меня с нежностью и печалью.

— Что? — спросила она. И мне показалось, что ей хочется поговорить о том времени, когда она жила в нацистской Германии в своём любимом Берлине.

— Я хочу тебя спросить, — начал я, — тебе никогда не приходила в голову мысль, что во время Второй мировой войны битва шла не только на Земле, но и на каком-то другом, не материальном уровне.

Она засмеялась:

— Битва добра со злом? Или, может быть, зла со злом? Не забирайся в эти дебри, Макс, заблудишься. Всё неоднозначно. Зачем тебе это?

— Зачем?! — неожиданно для себя я почти закричал. — А ты поставь себя на моё место. Всю ночь и часть сегодняшнего утра ты пыталась убедить меня, что я твой муж, с которым ты рассталась шестьдесят с лишком лет назад. Или ты не понимаешь, что когда человеку намекают, что он в прошлой жизни нацистский преступник и более того «серый кардинал» Третьего Рейха, то это стресс для его организма?!

— Тише, — прошептала Эрнеста, кивнув на подходящего к нам официанта, — твоему организму стресс не страшен.

Я заставил себя улыбнуться:

— Ну, что же, тогда напьёмся. Проведём остаток этого дня с пользой. А то я почти забыл, что мы в Венеции. Давай пить вино, гулять и заниматься любовью. Тем более что я, несмотря на твой почтенный возраст и на всё, что от тебя услышал, безумно в тебя влюблён. Но всё-таки пока мы ждём, когда нам принесут ужин… к вопросу о добре и зле… что тебе известно о дьяволе?

От неожиданности вопроса она закашлялась и хрипло спросила:

— То есть?

— Мне давно интересна эта тема, — сказал я, отпив вина, — скажи, Эрнеста, ты вчера говорила о каком то Магистре, который приходил к вам домой, кто он был? Я читал, что бывает магия чёрная и белая. А этот Магистр… как его?

— Кроули? — она засмеялась. — Он называл себя «Зверь семиглавый». Я однажды была на его лекции. Это было так давно, но я помню, как он вещал с кафедры: «Будь сильным, о человек! Алкай, пей из всех источников наслаждения, гори в экстазе и не страшись, ибо никакое божество тебя не покарает». А ещё он говорил, что общается с вестником сил, правящих Землёй… а кто был тот вестник, может быть, и дьявол…

— А может быть, — воскликнул я, — с инопланетянами?

Эрнеста с интересом взглянула на меня.

— Всё возможно, Макс, но мне не приходила эта мысль в голову. Я знаю, что Кроули был магистром Великого Белого Братства, орденом которого был Золотой Рассвет. Он призывал сбросить оковы церкви. Ещё… Ральф как-то сказал мне, что на двери в кабинет Кроули была надпись «Делай что хочешь». Может быть, он хотел казаться посланником дьявола… Но мне только сейчас пришла в голову мысль о том, что, возможно, Кроули, как и Ральф, и Гиммлер боролись с Создателем? И, если, Создатель это Бог, то тот, кто с Ним борется — Дьявол. Дьявол стремится к тому, чтобы род человеческий исчез с Земли, а Создатель хочет, чтобы люди плодились и размножались.

— А разве не Дьявол при этом делает жизнь человека на Земле легче, постоянно подбрасывая ему всё новые и новые изобретения? — спросил я.

— Однако именно развитие технических возможностей ведёт человечество к гибели.

— Ты права, я не помню, как точно, но в библии царь Соломон говорит, что тот, кто умножает знания, умножает скорбь.

Она ласково посмотрела на меня: — Так и есть. Во многом знании много печали. Что человеку от всех трудов его?

— А что случилось с Кроули?

— Не знаю, куда-то уехал. Но в Германии его последователи выступали против евангелической церкви. Они предлагали отменить Ветхий завет и пересмотреть Новый завет, чтобы привести учение Христа в полное соответствие с требованиями национал-социализма. А в тысяча девятьсот сорок первом году Борман открыто заявил: «Национал-социализм и христианство несовместимы». А Розенберг был откровенным идеологом язычества и составил программу «национальной церкви Рейха». По этой программе в церквях ничего не должно быть кроме «Майн кампф», а крест должен был снят со всех церквей и заменён свастикой.

Я ошеломлённо слушал Эрнесту, потом сказал:

— Но и в наше время большинство религий испытывают глубочайший кризис.

— Я бы не сказала, что большинство. В основном кризис испытывает христианство, и это настолько серьёзный кризис, что необходимы реформы. Человечеству все труднее верить в то, что написано в Библии. В связи с выходом на новый виток развития цивилизации, получения огромного количества информации человечество нуждается в новом понимании веры, а для нового понимания веры нужна реформа старой или создание новой религии.

— Да-да, совершенно верно, — обрадовался я, — именно это я и чувствовал все прошлые годы. Человеку необходимо верить. Без веры он погибает, но для веры нужна новая религия.

— И новые чудеса, — она улыбнулась. — Очень трудно заставить поверить во что-то новое, если это не будет подкреплено чудесами.

— Само собой, — засмеялся я, — куда же без них? Только ведь получается, раз уж мы заговорили о Создателе и Дьяволе, получается, что Дьявол побеждает? Люди теряют веру и постепенно сами подходят к своему уничтожению, а именно в этом цель Сатаны, так?

Она тоже засмеялась:

— Я не знаю истинных целей Сатаны, но если говорить про христианские страны, то вера действительно терпит поражение. Если же сравнивать крупные города Европы и Америки с древними Содомом и Гоморрой, то Создатель уже давно должен был бы превратить их в Мёртвое море.

— Почему же не превращает?

— Сами превратятся, — очень серьёзно ответила она.

— Вот именно, — подтвердил я. — Но где же выход?

— Не знаю, и никто не знает. Но я думаю, что бороться за жизнь на Земле и сохранять её возможно, только веря и не сомневаясь в вере. Не отходя от нее ни на мгновение. Только тогда можно противостоять искушениям и победить в этой схватке.

— В схватке с кем? С Дьяволом?

— Да.

— А если Дьявол и есть освободитель, который хочет победить Бога, путём уничтожения человечества? Ведь для нас-то он — освободитель.

— И что? — спросила она и зло посмотрела на меня. — Может быть, и так. Вот только методы у него какие-то не очень гуманные. Я бы не сказала, что он нас очень любит, постоянно готовя нам ловушки. Ты же знаешь его тактику?

— А если это не его тактика, а Создателя? Подумай только, что если бы нам с тобой нужно было бы скрыть какую-то страшную ложь, то в первую очередь мы покрыли бы её тайной и страхом, так?

— Ну?

— Так вот подумай, а что если всё перевёрнуто в мире? Всё перевёрнуто. И на самом деле Создатель — это злой дух, а Дьявол — истинный освободитель. И всё, что мы называем кознями Дьявола, на самом деле проделки того, кого мы называем Создателем. А что если, именно Дьявол и есть тот, кто по-настоящему бескорыстно и с огромной любовью заботится о человечестве? Ведь Царство Божие не на Земле, оно, как известно, не от мира сего, а эта планета отдана Создателем Дьяволу. Да и ещё, вспомни книгу Иова.

Насколько же нужно быть не уверенным в себе, чтобы так сильно сомневаться в своем творении? Пришёл Сатана к Создателю и сказал, нет у Тебя на Земле ни одного по-настоящему преданного Тебе человека. И что Создатель? — Нет, говорит, есть, это Иов. А Сатана подначивает, — ну так давай поспорим? И что Создатель? — Поспорим, говорит. Отними у него всё, — посоветовал Он Сатане, — и посмотрим, останется он верен Мне, или нет. Ну я, конечно, своими словами рассказываю, ты понимаешь. И поспорили. У самого любимого Создателем человека отняли всё. Это что — по-Божески? Почему Создатель настолько не уверен в собственных созданиях? Не потому ли, что Он не уверен в самом себе? Почему Он так жесток, что готов ради спора отнять у достойнейшего всё, что Сам ему дал? И самое главное, почему Он является к нему и возвращает всё это. Но возвращает не тогда, когда Иов выдержал все испытания, а тогда, когда он усомнился в справедливости Создателя и настолько был измучен, что попросил смерти. И только тогда явился Создатель и, сказав Иову, что тот ничего не знает и не понимает в Его Творении, что, конечно, правда, возвращает ему всё. Хотя, если я правильно понял эту историю, спор Создатель проиграл. И победа досталась Сатане. Так?

— Я тоже читала книгу Иова, — обиженно сказала Эрнеста, — слишком сложно толковать ее. Единственный вывод, который сделала я, задавшись теми же вопросами, что Бог есть непостижимое, а у нас есть только выбор — верить или нет. Но пытаться понять Его — нам бессмысленно, так как это — невозможно. И кстати, именно это Он и сказал Иову. Бог и дьявол — две стороны одной медали. Как свет и тьма, они составляют одно целое.

— Но ведь борьба явно существует? Если есть борьба, рано или поздно кто-то должен победить в ней? Разве нет? А как может одно целое вести борьбу? С кем? С самим собой?

— Конечно, — ответила она, — мы всю жизнь ведём борьбу сами с собой, разве тебе это не знакомо?

— А если это не мы ведём борьбу, а борьба идет внутри нас. Это чья-то борьба, но не наша? Что если кто-то борется за нас, и поэтому нам кажется, что мы ведём борьбу сами с собой?

— А разве это не одно и то же? — спросила она.

— Но я не верю в то, что Бог и дьявол едины. Есть Создатель, есть Сатана, а над ними непостижимое, вечное, и это Бог, а иначе…

Я посмотрел в окно и онемел от ужаса, на улице стоял мой покойный друг. Я вскочил так быстро, что мой бокал с вином опрокинулся, и красное пятно расплылось по скатерти.

— Что с тобой, Макс? — испуганно спросила Эрнеста.

— Я сейчас, — пробормотал я и выбежал на улицу. Но моего друга нигде не было. Я вглядывался в толпы туристов, стараясь разглядеть его беловолосую голову, но всё было тщетно. Я вернулся в ресторан.

— Что случилось? — взволновано спросила Эрнеста, — выпей вина, ты очень побледнел.

— Наверное, почудилось, — прошептал я, глядя на неё, — почудилось… но я так ясно видел его…

— Кого? — в её голосе послышался страх.

Но и я был напуган. Подошёл официант. Закрыл винное пятно салфеткой, поставил другой бокал.

— Я видел того, кто оставил мне наследство, — проговорил я и сделал глоток вина.

— Но он же умер, — прошептала Эрнеста.

— Умер. Но я его видел, — я осушил бокал до дна.

— Тебе показалось, Макс, — улыбнулась она, вставая, — я на минутку в дамскую комнату.

Я ждал её долго. Потом вышел в вестибюль. Там никого не было. Стыдясь себя, вошёл в дамскую комнату, все кабинки были пусты. Я расплатился в ресторане, поднялся к себе, набрал номер телефона Эрнесты. Она не отозвалась. Я спустился вниз к стойке администрации. «Дама из пятьсот четырнадцатого уехала минут десять назад», — ответил мне служащий отеля.

Эрнеста исчезла из моей жизни так же внезапно, как и вошла в неё, оставив горечь утраты и множество вопросов.

Глава десятая

В течение нескольких месяцев я безуспешно пытался найти ее, колеся на машине по всей Европе. Я не знал ни ее фамилии, ни номера её мобильного телефона, да и был ли он у неё? Я знал про неё только то, что она сама рассказала. Все мои поиски заключались в том, что я останавливался в отеле очередного города, выходил на улицу и вглядывался в прохожих, стараясь увидеть её. В конце концов, я оставил это занятие.

Так прошло несколько месяцев поисков и напряжённого размышления о событиях, происшедших в моей жизни. Достоверно было только то, что я получил в наследство большие деньги, кое-какую недвижимость, и то, что я встретился с инопланетянами.

Вспоминая рассказ Эрнесты о её жизни в Германии во время фашизма, мне иногда он казался выдумкой, её фантазией. Так бы оно и было, если бы она не вплела в свою историю упоминание о капсулах.

И ещё меня беспокоило мимолётное появление моего покойного друга, которого я увидел через окно венецианского ресторана. Я сознавал, что на свете много похожих друг на друга людей и что я наверняка ошибся.

И тем не менее я попытался выяснить, откуда изначально появились деньги, наследником которых я стал. Но в швейцарских и австрийских банках счета были на моё имя, а с каких счетов были переведены на них деньги, там справок не давали. Мои вопросы только вызывали, как мне показалось, у служащих подозрение. В Москве же я ошеломлённо стоял у подъезда того здания, где в офисе Сатурн-Банка полтора года назад я подписал документы, вступая в наследство. Вместо вывески банка криво висела на стене табличка с названием какой-то ремонтной фирмы. Все мои попытки отыскать Банк через Интернет оказались тщетны. Сатурн-Банк исчез. Но так как мои деньги в нём не хранились, я постарался забыть о нём. Да, исчезновение его казалось мне странным, но мало ли странностей случилось в моей жизни?

Я решил, что сделал всё возможное. И продолжил жить так же, как жил до встречи с Эрнестой. Но не было и одного дня, чтобы я не тосковал по ней. Да и рассказ Эрнесты не выходил у меня из головы. И чем больше проходило времени, тем отчётливее я понимал, что всё слишком запутано, всё — не просто. Да какое уж там — не просто! Третий Рейх, инопланетяне, капсулы, доставшиеся мне огромные деньги — всё было невероятно.

Я путешествовал по многим странам и многим городам. Я пытался найти покой, искал место на Земле, где буду, наконец-то, счастлив. И понял только одно, что без Эрнесты счастье для меня невозможно. В какие-то моменты мне казалось, что те два дня и две ночи в Венеции один из моих неправдоподобных снов.

По крайней мере, мне очень хотелось верить в то, что я не перевоплощение нацистского преступника, который, вступив в сговор с инопланетянами, собирался уничтожить всё человечество.

В какие-то моменты мне удавалось не думать об этом и наслаждаться своими возможностями, красотами мира и жизнью.

Я помнил слова Эрнесты о том, что чем дольше она живёт, тем больше любит жизнь. И, кажется, уже понимал, что она имела в виду — я начинал любить свою жизнь.

Однако, когда я спрашивал себя, приму ли я капсулу после истечения действия первой, я не мог ответить ни утвердительно, ни отрицательно.

Мне исполнилось тридцать восемь лет. Впереди было много времени — действие капсулы было рассчитано на двадцать лет. «Целых восемнадцать лет впереди, — говорил себе я, — а там посмотрим».

Прошёл ещё год незаметно и быстро. В конце концов, я поселился в Австрии. Мне нравился купленный мною домик на берегу озера. У меня появилась женщина. Нет, это не была любовь, мы просто скрашивали одиночество друг друга.

Как-то я решил поделиться с кем-нибудь капсулами, но никого не нашёл рядом, кому хотелось бы их подарить. Тогда я дал себе слово, что выделю, как минимум, три капсулы из своих девяти на тот случай, если кому-то они будут необходимы. Правда, я не знал тогда, по каким критериям решать, кому капсулу необходимо дать, а кому нет. Не буду ли я убийцей, не дав её смертельно больному человеку? И не возомнил ли я себя вершителем судеб, когда решаю, кому из людей стоит жить дальше?

Однажды я возвращался самолетом из Нью-Йорка в Вену. Никаких особых дел у меня в Штатах не было. Навестил родственников в Сан-Франциско, повалялся на пляжах Флориды, побродил по Нью-Йорку.

Устроившись в кресле, я чувствовал себя превосходно. Самолёт уже набрал высоту, стюардессы стали разносить ужин — рейс был ночной. После ужина пригасили свет, пассажиры начали готовиться ко сну. Растянувшись в своём кресле, я думал о том, как приятно летать бизнес-классом, а не сидеть всю ночь, скорчившись в кресле эконом-класса.

На соседнем кресле рядом со мной сидел мужчина лет сорока — сорока пяти. На нём был старомодный, но новый костюм, на руке дорогие часы, а на носу очки в черепаховой оправе. «Наверное, бизнесмен, — подумал я, — и, по всему, удачливый». Его старомодность показалась мне продуманной. У него был вкус. Мне всегда были приятны люди, которые чем-то не похожи на других и при этом обладают безупречным вкусом.

Вкус в одежде, по-моему, самое главное в жизни. Ведь если у вас есть вкус в одежде, то он обязательно проявляется во всём.

Мой сосед листал какой-то глянцевый журнал из тех, что были на борту, прихлёбывая из чашки кофе.

Я закрыл глаза и задремал. Сквозь сон я услышал, как мой сосед что-то сказал по-немецки. Открыв глаза, я увидел, что он глядит на меня.

— Простите? — спросил я по-английски.

— В Австрию по делам или домой? — перешёл он на английский.

— Скорее домой, нежели по делам, — ответил я и зевнул.

— Я тоже домой. Вы, конечно, живете в Вене? — улыбнулся он.

И мне показалась что-то очень знакомое в его улыбке. «Может быть, какой-то актёр», — предположил я.

— Нет, мой дом на озере, недалеко от Клагенфурта.

— Возвращаетесь домой и не говорите по-немецки? — усмехнулся он, — необычно, не правда ли?

— Да, — холодно ответил я, — необычно.

Он взглянул на меня, прищурив глаза, и его тонкие губы растянулись в хитроватой улыбке. Моя холодность его нисколько не смутила.

— Неужели совсем не говорите по-немецки? — слишком назойливо спросил он.

— Ни слова, — ответил я, хотя знал уже достаточно немецких слов для того, чтобы зайти в магазин, но не для того, чтобы вести беседу.

Он пожал плечами: — Странно.

Мне показалось, что он обиделся, а мне не хотелось обижать того, с кем придётся лететь рядом всю ночь. Кроме того, я внезапно почувствовал к нему необъяснимую симпатию. Поэтому я постарался придать своему голосу дружелюбный оттенок и сказал:

— Сэр, если человек живет в Австрии, это вовсе не значит, что он знает немецкий. Точно так же, как человек, живущий в Индии, не обязательно говорит на хинди. Я недавно переехал в Австрию, а язык как раз собираюсь начать учить, как только приеду домой.

— Собираетесь начать учить? — переспросил он.

Моя симпатия к нему испарилась. Его вопросы начали меня раздражать. Он таким тоном спросил «собираетесь начать учить», при этом усмехаясь и прищуриваясь, точно он школьный учитель, разговаривающий с невыучившим урок учеником. Но при этом снисходительный учитель, спрашивающий любимого ученика.

— Хотите, помогу вам? — вкрадчиво предложил он.

— Что — помогу? — не понял я.

— Помогу выучить немецкий язык за полчаса.

Он начинал меня не просто раздражать, но злить.

— Каким образом, позвольте спросить?

Он опять улыбнулся: — Есть один способ. Представьте, есть способ.

Мне явно начинал надоедать этот бред.

— Я никуда не тороплюсь. Не вижу необходимости изучать язык за полчаса. Тем более с вашей помощью, — сказав это, я отвернулся от него.

Но он не унимался:

— Ну, то, что вы никуда не торопитесь, это понятно, — он ухмыльнулся, — а вот то, что не хотите воспользоваться моей помощью, так это вы напрасно. Когда-то вы ею регулярно и с удовольствием пользовались, — он рассмеялся и откинулся к спинке кресла, — и в некоторых случаях даже не могли обойтись без моей помощи.

— Послушайте, уважаемый… вы… э… может быть, вы поспите немного и дадите мне отдохнуть? Я понимаю — стрессы, перелёты, бурная фантазия и так далее, но я хочу немного поспать, вы — не против?

— Абсолютно не против. Только вот по прилёте в Австрию, я думаю, нам стоит поговорить. А лучше отправится сразу в Германию, — уже без улыбки проговорил он.

— Обязательно, — отрезал я, — как только прилетим в Вену, так сразу же и отправимся в Германию.

«Да всё-таки много сумасшедших в мире, жаль только, что им продают билеты в самолёт», — подумал я.

— А пока, с вашего позволения, я немного посплю, — сказал я и закрыл глаза.

— Конечно, Ральф, как тебе будет угодно, — произнёс незнакомец почти сквозь зубы, и я, даже не видя его лица, почувствовал, как он ухмыляется.

— Что вы сказали?! Как вы меня назвали?! — воскликнул я, едва не выпрыгнув из кресла.

— Так ты, действительно, не узнаёшь меня, Ральф, — вглядываясь в моё лицо и как бы изучая его, утвердительно проговорил он. И в его голосе слышалось явное сожаление.

Я почувствовал, как громко и часто забилось моё сердце. Я взглянул на него и еле слышно сказал:

— Нет, не узнаю.

— Послушай, я не собираюсь тратить время на игры. Давай я расскажу суть дела, а ты послушай, ладно?

«Кто он? Почему он называет меня Ральфом? Только Эрнеста называла меня так… или он тоже…»

— Я вас слушаю, — стараясь казаться спокойным, проговорил я.

— Ты — Ральф. Знаешь ты об этом или нет, но ты — Ральф, и ты нам нужен. Мы ждали тебя больше пятидесяти лет. Ты ведь встречался кое с кем, получил от них капсулы? И перед этим у тебя появились большие деньги, так?

Я подумал, что, может быть, Эрнеста показала ему меня перед отлётом, но я не видел её в аэропорту, я вообще не видел её больше года, значит, здесь что-то другое. Ждали меня больше пятидесяти лет? Он так сказал? Что это значит?

Мне захотелось исчезнуть, убежать, скрыться, но я находился в самолёте.

— Допустим, продолжайте, — ответил я.

— Твоя жизнь до момента получения денег и капсул была далека от той, которую ты ведёшь теперь. Сейчас ты можешь позволить себе настолько много, что любой человек на Земле позавидовал бы тебе. А тогда ты был несчастлив, жил в мечтах. Это был твой способ уйти от реальности. Ты купался в мечтах и надеждах. В надеждах, что в один чудесный момент всё, наконец, изменится, и ты заживёшь по-настоящему И вот этот момент настал, и ты получил даже больше, чем мог себе представить. Но мир остался таким же, каким и был.

Для большинства этот мир и сейчас такой же, каким был для тебя, до того как ты получил деньги и капсулы. Ты не задумывался за это время о том, что всё происшедшее с тобой мало похоже на случайность? Может быть, то, что ты теперь имеешь, было дано тебе не просто так? Ведь ты уже не ребёнок, и, наверное, за свои тридцать восемь лет понял, что мир вовсе не сказка и совсем не праздник. И если в нём и есть счастье, то оно мгновенно, а всё остальное в мире труд, борьба с превратностями судьбы, болезни, нервные срывы, неисполнившиеся желания и несбывшиеся мечты. Обо всём этом ты уже знал в тридцать шесть лет, да что там — в тридцать шесть, ты знал об этом и в тридцать. Понимаешь это и сейчас.

Ты понимаешь также, что люди на Земле глубоко несчастны, и ты не раз испытывал к ним жалость, не раз хотел им помочь, но не знал, как. Ты даже не знал, как помочь самому себе. Даже тогда, когда ты получил деньги и капсулы, продлевающие жизнь и излечивающие от всех болезней, даже тогда ты понимал, что ты не в силах помочь всем людям, не в силах что-то изменить. Ты увидел, как изменилась твоя жизнь, и как неизменна осталась жизнь других. Уверен, ты даже испытываешь иногда чувство стыда перед ними, видя, как они мучаются, как долго идут к цели, а достигнув её, понимают, что цель не стоила ни времени, ни сил, потраченных на её достижение.

Все стремятся к счастью, но оно всё время ускользает. Ты же помнишь себя, когда тебе было восемнадцать? Какие большие планы ты строил, как велика была вера в то, что всё впереди, что у тебя всё получится. Уверенность в себе была безгранична, планы грандиозны, не так ли? Если бы тебе тогда — в восемнадцать показали тебя тридцатипятилетнего, ты бы просто не поверил в то, что это ты, а если бы поверил, то с большой вероятностью, незамедлительно покончил с собой.

Вот так же и у других людей. Только, в отличие от тебя, никто не дал им ни капсул, ни денег. Они тоже в юности верили в свою исключительность и в то, что все мечты сбываются. А потом жизнь безжалостно ударила их несколько раз головой об стену. Показав таким незамысловатым образом, что стену лбом не прошибёшь, что может быть и хуже. И что не нужно негодовать по поводу того, что жизнь несправедлива и не оправдывает надежд. Тогда они стали радоваться тому, что кофе утром горячий и врачи ещё не запрещают его пить, тому, что солнышко светит и утром в этот день ничего не болит, тому, что есть что-то на обед. И самое ужасное, что многие из них на вопрос, счастливы ли они, ответят утвердительно, несмотря на то, что жизнь не осуществила ни одного из их желаний. А если и осуществила, то не вовремя и не так, как хотелось. Но при этом они уже больше не ругают судьбу и не собираются резать себе вены, они не страдают больше тем, что старики называют юношеским максимализмом и инфантилизмом. То есть, они больше не верят ни в себя, ни в то, что этот мир хорош. Да, они больше в это не верят. Они теперь взрослые, принявшие мир таким, каким он им кажется, и некоторые из них даже счастливы. Они даже не заметили, как жестоко и цинично с ними обошлись.

Я слушал своего соседа и думал о том, что он во многом прав, но я не понимал причины его философствования передо мной и спросил:

— К чему вы это говорите мне?

Он так ухитрился повернуть голову, что заглянул мне в глаза. Я почувствовал, как в груди у меня похолодело.

— К тому, что ты, Ральф, можешь изменить этот мир, можешь помочь людям, — проговорил он, не отводя взгляда от моего лица.

Я постарался отодвинуться от него, насколько это было возможно, сидя в кресле, и ответил:

— Я с недоверием отношусь к словам «изменить мир» и «помочь людям». Кто вы? Почему обратились ко мне? Почему называете меня Ральфом?

Он усмехнулся:

— Потому, что в прошлой твоей жизни тебя звали Ральф. Потому, что тогда мы были друзьями, осуществляющими великую миссию.

— Миссию? — переспросил я, — да кто вы такой?

Он придвинулся ко мне ещё ближе и прошептал мне в ухо:

— Я Генрих.

— А я Макс, — неприветливо сказал я, — вот и познакомились.

— Ты не понял, Ральф, — он искоса оглядел спящих пассажиров и прошептал, — я Генрих Гиммлер, узнаёшь?

Я в растерянности глядел на него, пытаясь найти сходство с Гиммлером, которого неоднократно видел на фотографиях и в кадрах кинохроники. Он, действительно, был похож на Гиммлера, только очки и прическа другие. Мысли мои мешались. Поверить ему, значило поверить в невозможное.

«А что если меня разводят? — думал я. — Ведь то, что я получил большие деньги, узнать не трудно, имея через Интернет доступ к списку банковских проводок по счетам. Про капсулы я рассказывал родственникам, и вполне может быть, что кто-то из них проговорился. Что, если встреча с Эрнестой тоже была подстроена, а этот человек, выдающий себя за Гиммлера, часть их плана? И они только мошенники, взявшиеся за одурачивание меня, чтобы завладеть моими деньгами и капсулами таким образом, чтобы я отдал их добровольно».

— А я — Наполеон, узнаёте? Знаете, уважаемый, — я заставил себя усмехнуться, — мои капсулы и мои деньги хранятся в очень надёжном месте, поэтому если ваша цель — завладеть ими, то не тратьте время.

Я помолчал, стараясь произвести впечатление человека выдержанного, и добавил:

— Ну а если вы действительно рейхсфюррер СС в далёком прошлом, а я некий Ральф, то вам придётся это доказать.

— Обязательно докажу. Но для этого, как только прилетим в Вену, ты должен отправиться со мной в Вовельсбург.

Я презрительно хмыкнул: — Куда, позвольте спросить?

— В замок СС, который когда-то принадлежал нам с тобой. Но теперь это только музей.

— Я не люблю ходить по музеям, — ответил я, желая прекратить разговор, который сводил меня с ума.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака фотографию и протянул мне. С пожелтевшего от времени снимка глядели на меня два человека. Они стояли на фоне двухэтажного, длинного дома, со множеством окон и печных труб на крыше, вдалеке угадывались горы покрытые заснеженным лесом. Один из двоих, в обтягивающей чёрной шинели с красными отворотами, с биноклем, висящим на груди, и в форменной эсесовской фуражке на голове. Я вгляделся в его лицо, оно действительно напоминало лицо человека, сидящего рядом со мной. Другой… но этого не могло быть! Другим был я. В бежевом штатском пальто, с белым шарфом на шее и в чёрной шляпе я улыбался со снимка неизвестному фотографу.

— Нас снимала твоя Аннет, — произнёс сосед и тихо засмеялся.

— Да, — тихо ответил я, всё ещё отказываясь верить в происходящее, — так это и есть Вовельсбург? Хорошо подделали, даже бумагу, — сказал я, отдавая ему фотографию.

Он засмеялся: — Ты знаешь, что это не подделка, Ральф.

Я закрыл лицо руками, потому что я ему поверил. Пусть это звучит нелепо, но я ему поверил.

Со мной рядом сидел один из самых главных нацистских преступников, по приказу которого творились изуверства над людьми на всей территории Европы. Как только прилетим в Вену, — думал я, — я тут же укажу на него полиции. Нет, раньше, я пойду в кабину пилотов и попрошу, чтобы они сообщили службам безопасности о том, что в самолёте находится главарь фашистской банды времён Третьего Рейха. А как же я на фото? Я был таким же, как он? Чушь! Никто не может отвечать за поступки, которые он совершал в прошлых жизнях. Но живой Гиммлер должен предстать перед судом. Да кто мне поверит? Документы у него наверняка в порядке, а если я начну говорить про инопланетные капсулы, меня могут отправить и в психлечебницу. Нет, надо посмотреть, что будет дальше.

— А зачем нам ехать в Вовельсбург, если это просто музей? — спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

— Музей для всех, но под ним есть ещё несколько этажей, которых никто за шестьдесят с лишним лет не обнаружил и о которых знаем ты, я и ещё несколько верных нам людей. Там и находится доказательство того, что ты Ральф.

— И как мы туда попадём?

— Поедем, Ральф, поедем на обычной машине, по обычной дороге. А там нас встретят.

— Поедем, — согласился я, подумав, что до прилёта в Вену ещё много времени, и я смогу кое-что понять и решить, — но пока я бы задал вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

— С удовольствием отвечу на все вопросы, с удовольствием, — он улыбнулся. — Ах, как я рад, что ты мне веришь и что ты, наконец-то вернулся, Ральфи. «Веришь… Ральфи…», — думал я, начиная понимать, что со мной случилось что-то более странное, чем встреча с инопланетянами.

— Зачем вам нужен я? — спросил я, доставая из кармана платок и вытирая вспотевшее лицо.

— Хочешь что-нибудь выпить? — заботливо спросил сосед, которого я в мыслях уже называл Гиммлером.

Он подозвал стюардессу, и через минуту перед нами стояли бокалы с коньяком. Сделав большой глоток, я вопросительно посмотрел на него.

— Зачем ты нужен нам? — он покачал головой, — об этом ты узнаешь, когда мы приедем в Вовельсбург. Пока я могу сказать только то, что без тебя мы не можем завершить начатое. Кстати, называй меня Генрихом, это моё настоящее имя, по паспорту, — он усмехнулся.

Я тоже усмехнулся: — И вы зовите меня Максом, по паспорту. Кстати, Генрих… Генрих, вы воплощение Гиммлера?

Задав этот вопрос, я вдруг понял, как глупо он прозвучал.

— Это ты — воплощение Ральфа, Макс, — устало ответил он, — а я и есть Гиммлер. В отличие от тебя, я не умирал и не рождался вновь. Я живу уже более века.

— Невероятно, — сказал я, — что я говорю сейчас с человеком, виновным в гибели миллионов людей. С преступником, за голову которого, я думаю, готовы заплатить огромные деньги многие государства… и просто частные лица.

— За чью голову? — усмехнулся он. — Подумай, что даже если отбросить официальную версию, по которой я покончил с собой в сорок пятом, то мне по документам было бы почти сто двадцать лет. Обычные люди столько не живут. Меня давно никто не ищет. Да и кто поверит в то, что я жив?

— Но миллионы погубленных за время правления Гитлера жизней… в их смерти виноваты — вы?

Он стал очень серьёзным и ответил:

— Перед Богом — не виноват, потому что я считал и считаю, что не уничтожал людей, а спасал их. Кроме того, лично я никого не убивал, но если бы возникла необходимость, убил бы. А те жестокости и мерзости, которые творились в концлагерях и в еврейских гетто, происходили оттого, что с самого начала приближёнными Гитлера были преступники, наркоманы, гомосексуалисты и извращенцы. Первых штурмовиков в двадцать первом году набрали из так называемой «группы порядка», этих бандитов переодели в коричневую форму и только. Гитлера и меня устраивали эти люди. Такими по воле Создателя они родились. Макс, ты перестанешь меня считать преступником, когда мы приедем в замок.

— Вряд ли, Генрих, — сказал я и, помолчав, спросил, — вы знаете, кто те инопланетяне, что встречались со мной?

— Инопланетяне, Макс, инопланетяне… Они наши союзники из другого мира.

От его уклончивого ответа во мне забрезжила надежда, что никакой он не Гиммлер, а просто жулик из международной банды, начавшей охоту за моими капиталами и капсулами.

— Опишите, как выглядел их корабль, — я пристально взглянул на него.

— Ты проверяешь меня? Это так на тебя похоже, Ральф. Удивительно, что человек, даже в следующем воплощении, по-прежнему остаётся самим собой. Корабль мог выглядеть как пирамида, или как летающая тарелка. На каком именно корабле был ты, я не знаю.

«По крайней мере, он знает про пирамиду, — размышлял я, — хотя ему могла рассказать об этом Эрнеста».

— Зачем инопланетяне мне дали капсулы? — спросил я, надеясь получить исчерпывающий ответ, если он действительно Гиммлер.

Он вздохнул: — Чтобы твоя жизнь была достаточно долгой. Она нужна для завершения нашей миссии.

— Может быть, вы знаете и то, почему человек, которого я называю другом и которого я не видел много лет, завещал все свои деньги мне?

Он усмехнулся: — Он завещал тебе твои собственные деньги, Ральф. Ты скоро всё поймёшь.

— Генрих, вы сказали «для завершения нашей миссии»… в чём она заключается?

— Когда-то ты это знал… — с сожалением произнёс он, — и не просто знал — это была твоя религия. Коротко, если можно сказать об этом коротко — в освобождении планеты от человека и освобождении человека от тела. В борьбе с Тем, Кто заключил истинную природу нашего я в материальную оболочку с целью получения выгоды.

— Для меня это слишком сложно, — я покачал головой, ни словом не обмолвившись о том, что уже слышал немного об этом от Эрнесты.

— Ничего сложного. Наша с тобой религия заключается в борьбе с Создателем за освобождение человечества от тела, от плоти. Человек глубоко несчастлив на Земле, и мы обязаны сделать его счастливым, освободив его от его материального тела. Но пока хоть один из людей будет жив, свобода не наступит.

— Но я то останусь, — улыбнулся я, — да и вы тоже. Ведь если даже предположить, что кто-то уничтожит всех людей на Земле, останемся мы, те, кто проглотил капсулу. Меня нельзя уничтожить как минимум ещё восемнадцать лет, ведь я принял капсулу.

Он снисходительно похлопал меня по колену: — Всё-таки можно, Макс, всё-таки можно. К тому же существуют ампулы, отменяющие действие капсул. Это — как живая и мёртвая вода в сказках.

— Что за ампулы? — спросил я, притворяясь, что ничего не знаю про ампулы отмены. Рядом с Гиммлером я чувствовал свою уязвимость. Я вдруг испугался, что он, если я окажусь не тем, за кого он меня принимает, может влить мне в коньяк или кофе содержимое ампулы отмены. А я даже не буду про это знать.

— У меня они есть, — сказал он, — когда-то они были и у тебя.

— Тоже инопланетного производства?

— Ты что-то поглупел, Ральф. Или ты думаешь, что их сделали на фармацевтических фабриках Третьего Рейха?

— Вы говорите, Генрих, что у вас благая цель, и эта цель — уничтожение всего человечества. Вы утверждаете, что это ваша религия. И, как всякий религиозный фанатик, хотите выглядеть святым в нимбе, праведником. Но звучит это странно. Быть может, ваша религия — это результат аномалии вашего мозга? Вы просто сумасшедший, если вступаете в борьбу с Создателем! Были ли вы в своём уме, когда погубили огромное количество народа? Миллионы замученных по вашему приказу женщин, детей, молодых и старых мужчин… Им не нужны были ваши теории о том, как они будут свободны после смерти. Да, вы точно сумасшедший, — сказав это, я отвернулся от него.

Он долго молчал, потом тронул меня за руку:

— Послушай меня ещё немного, Ральф. Возможно, я — сумасшедший. Но тогда ты был гораздо более безумен, чем я. Потому что все наши идеи — твои. Ты придумал их, а я и другие поверили в них. И инопланетяне назначили на главную роль в спектакле, который называется «Великая миссия», тебя, Ральф, потому что твоя религия совпала с их идеями. Твои мысли о борьбе с Создателем были ими уловлены, и они пришли к нам на помощь, прося помощи у нас. У меня есть рукописи, написанные тобой, в которых ты излагаешь постулаты своей веры ещё в начале тридцатых годов.

Мой разум отказывался верить ему. Я резко отдёрнул руку и сказал:

— И эти рукописи хранятся в том же таинственном замке, в который вы меня пытаетесь заманить. Но я — человек, рождённый в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году двадцатого века, не могу отвечать за мысли и действия человека, окончившего свою жизнь за сорок лет до моего рождения.

Генрих молчал.

— Я современный человек, — продолжил я, — и не надо пугать меня тем, что я имею к вашим нацистским преступлениям какое-либо отношение. Но, если на одну секунду поверить в тот бред, который вы несёте о весьма странном способе спасения человечества, придется признать, что ваша попытка была неудачной. Тех, кого отправили на тот свет, не удалось осчастливить. Их души не явились к вам с благодарностью за избавление их от материальной жизни. Интересно, почему вам не удалось довести вашу так называемую миссию до конца? Да, вероятно потому, что Творец выступил, наконец-то, против затеянных вами убийств и прекратил их. Объясните мне, Генрих, почему вы отрицаете то, что человечество может жить на Земле счастливо? Радоваться любви, рождению ребенка, интересной работе, да вкусной еде, в конце концов, или просто хорошей погоде.

— Ты, пробовал? — прервал он молчание, — ну и как, хорошо получалось?

Сказав эту фразу, он был серьёзен и по-философски грустен. Потом добавил: — Этот мир не способен сделать счастливыми всех. Но ты первым понял, что по большому счёту он не способен сделать счастливым никого.

Его желание убедить меня в моей причастности к тому, что произошло в Европе восемьдесят лет назад, вызывало во мне злобу.

— А не потому ли это, — стараясь говорить так вежливо, как это было для меня возможно в этот момент, спросил я, — что в мире живут такие, мнящие себя сверхчеловеками, как вы? Это вам выгодно, чтобы людям было плохо. Ведь чем хуже человечеству, тем легче убедить такого, как я, в том, что всех людей необходимо уничтожить, чтобы спасти.

— Ты наивно рассуждаешь, и сам это чувствуешь, — по-прежнему грустно проговорил он. — Но прежде чем закончить разговор на эту тему, на время закончить, я процитирую тебе тебя же.

Генрих прикрыл глаза и, будто диктуя, произнёс:

— Что остаётся от отдельного человека? Отдельная личность должна умереть. Человек не должен испытывать страх перед той секундой, когда он может освободиться от земных тягот и получить флюидическую прозрачную видимость. К нему нисходит небесное наслаждение, избавляя от всей грубости материального мира. Оно опьяняет освобождённую душу святой и божественной негою.

Помолчав, Генрих сказал:

— Давай на время закончим наш разговор. Ты не представляешь, как мне трудно и больно говорить с тобой, пока ты это еще не ты. Продолжим, когда приедем в Вовельсбург.

— А там произойдёт моё волшебное перевоплощение? — спросил я, ничего не поняв из той белиберды, что мне процитировал он.

— Да, — твёрдо сказал он, откинулся в кресле и закрыл глаза.

Самолёт начинал идти на посадку, когда стюардесса, разбудив меня, попросила пристегнуть ремень.

Я посмотрел на моего соседа. Он спал. Он ничем не был похож на Генриха Гиммлера. Я подумал, а не приснился ли мне наш странный разговор? Возможно, я заснул после ужина, и мне приснился такой вот сон. Да и что в нём странного, в моём-то положении, усмехнулся я. Ладно, посмотрим… когда он проснётся, тогда и видно будет… если он скажет про замок, значит, это не сон. А если нет? Тогда, блин, вся жизнь у меня — сон.

— Меня встречает водитель, ехать нам часа четыре, от силы пять, — сонно проговорил он.

Глава одиннадцатая

Конечно, я не обратился ни в полицию, ни в спецслужбы, чтобы они задержали Гиммлера. Я представлял, как я буду объяснять молодым полицейским, кто такой Гиммлер, что такое Третий Рейх и холокост, а они будут смотреть на меня, даже не понимая значения сказанных мною слов.

Мы уселись на заднее сиденье автомобиля и в продолжение всей дороги не касались темы, затронутой в самолёте.

Я не знал, можно ли об этом говорить при водителе, а Гиммлер рассказывал анекдоты и говорил общеизвестные вещи о современной политике. О России, Америке, Китае… то, что каждый может прочитать в Интернете, или услышать по телевизору. Однако я убедился, что он человек умный, осведомлённый и с весьма тонким чувством юмора, окрашенным иногда в чёрные цвета. Скажу честно, я не только не видел в нём ничего демонического, но даже проникся к нему симпатией.

Мы приехали на место уже затемно. Но замок, находившийся на горе, был хорошо виден. И мне вдруг померещилось, что я уже видел его когда-то, наверное, на каких-то фотографиях или по телевизору. «Ведь это знаменитый замок, — подумал я, — как-никак достопримечательность».

Мы вышли из машины, когда совсем стемнело. Генрих приказал водителю ждать нас. Мы стали подниматься по узкой заснеженной тропинке. Потом мы сошли с неё и оказались в сосновом лесу. Гиммлер остановился, я тоже. Он огляделся по сторонам, опустился на корточки, нагнулся и начал, как мне показалось, что-то искать в снегу. Приглядевшись, я с трудом разглядел большой обледеневший валун, под который он засунул руку. Потом он встал и подошёл ко мне.

Через несколько минут из-за деревьев показались двое. Они были в странных тёмных очках. Один из них подошёл ко мне и сказал что-то по-немецки. Другой, раскрыв сумку, висящую у него на плече, достал из неё ещё пару необычных очков. Одни он протянул Гиммлеру, другие дал мне.

— Надень очки, Макс, ты будешь в них лучше видеть, — сказал Гиммлер, — а то в этой темноте чёрт ногу сломит. Мы почти на месте.

Я надел очки, и всё вокруг осветилось, как днём.

Генрих поднял руку, указывая вверх и чуть наискось, и что-то удивительно знакомое было в этом движении. Вслед за одним из парней, встретивших нас, мы стали подниматься по хрустящему под ногами снегу. Другой парень шёл за мной. Оглянувшись, я увидел, как он чем-то вроде метлы заметает наши следы на снегу. Вскоре я увидел покрытую изморозью стену, ограждающую замок. Мы остановились перед огромным сугробом, над которым нависали обледеневшие ветки низкорослых елей.

Один из парней подошёл к сугробу. Сугроб, обсыпая снег с елей, раздвинулся, и перед нами оказалась поблёскивающая сталью дверь.

Мы с Гиммлером вошли в маленькую, пустую комнату с белыми стенами. Входная дверь за нами захлопнулась, наши провожатые остались за ней в лесу. Напротив нас была полированная дверь старинного лифта. Мы вошли в него, и лифт поехал вниз. Электрические бра, стилизованные под факелы, горели на его стенах.

— Десять этажей, — улыбнулся мне Гиммлер, — слишком быстро спускается, у тебя не закладывает уши?

— Нет, — ответил я, чувствуя, как от предчувствия чего-то неизвестного у меня больно колотится сердце.

Лифт остановился, и мы оказались в большом зале. Я с изумлением разглядывал его.

На мраморных стенах золотые инкрустации изображали какие-то мистические символы из египетской и индийской мифологии, сияли барельефы пентаграмм и «ключей Соломона» в обрамлении ивритских букв. В центральной части зала возвышалась бронзовая статуя человека в тоге древнеримского цезаря, с поднятой в нацистском приветствии рукой. Над ним слегка колебалась в воздухе небольшая пирамида, подобная той, что я встретил в подмосковном лесу, от неё исходил мерцающий розовый свет, освещающий зал и отражающийся от большой инкрустированной в пол свастики, со множеством расходящихся от неё лучей. Я подошёл к статуе, стараясь разглядеть её лицо, и почувствовал, что я бледнею.

— Узнаёшь себя, Макс? — спросил Гиммлер и засмеялся.

Я был ошеломлён — моё бронзовое лицо, со взглядом победителя, вызвало во мне ужас. Я перевёл взгляд на Гиммлера.

— Твой оккультный зал, Ральф. Здесь ты медитировал и общался с инопланетянами.

Я посмотрел на парящую под потолком пирамиду.

— Это только голограмма, Макс, она иногда появляется здесь.

Я молчал, пытаясь догадаться о том, что случится дальше.

Генрих с любопытством смотрел на меня.

— Что дальше? — спросил я.

— Теперь ты должен вспомнить себя.

— И каким же образом?

— Тут есть кое-какой аппарат… если ты — это ты, Ральф, и мы не ошиблись, то ты вспомнишь всё.

Мне стало очень страшно. Я испугался не только неизвестного аппарата, хотя при упоминании его в моей голове возникли образы гестаповских пыток. Я испугался того, что, когда Генрих убедится, что я не Ральф, он убьёт меня.

— Что за аппарат? — тихо спросил я.

— Инопланетное изобретение. Оно поможет тебе снова стать Ральфом.

— Аппарат, помогающий вспомнить прошлые жизни?

— Он не помогает вспоминать. В нём находится твоя предыдущая жизнь.

— Как это возможно?

— Каждая человеческая жизнь оставляет своё отражение в тонких мирах Вселенной. Мы научились извлекать её оттуда.

Он подошёл к выступающему на гладкой стене чётким барельефом пентаклю и нажал пальцем в середину его.

Рядом со стеной возникло, будто соткалось из воздуха, обычное кресло, а из стены выдвинулась золотая пластина, на которой лежал, похожий на небольшой обруч, предмет.

— Сядь, пожалуйста, — попросил Гиммлер, кивнув на кресло.

Я попятился назад.

— Раньше ты не был таким пугливым, — сказал он, внимательно глядя на меня. — Или ты, действительно, не Ральф? Будет очень жаль. Не бойся, это обычное кресло.

— На вид — обычное… — сказал я, не двигаясь с места.

— Не бойся, — повторил он, — если ты не Ральф, я не буду убивать тебя. Ты просто забудешь про встречу со мной и инопланетянами. Но с большей частью твоего имущества тебе придётся расстаться, потому что оно принадлежит только Ральфу. Что же касается капсул… впрочем, трудно поверить в то, что инопланетяне ошиблись. Садись же, садись.

Я сел в кресло. И теперь я очень хотел быть Ральфом. Потому что я мог обойтись без денег, без машин и яхт, но я не мог обойтись без капсул, делающих меня неуязвимым на сотни лет.

Гиммлер снял обруч с подставки и подал мне. Взяв его, я понял, что держу в руках корону. Это была корона, почти такая же, как бывают в музеях, только без драгоценных камней и отливающая не золотом, а сероватым металлом, на взгляд таким же, как пирамида, которую я видел в лесу.

— Я оставляю тебя одного, — сказал Гиммлер, подходя к двери лифта, — когда я уйду, надень эту корону на голову.

Дверь лифта захлопнулась, и я остался один.

Я повертел корону в руках и не увидел в ней ничего необычного. А вот ситуация, в которой я находился в настоящий момент, была фантастической. Я ещё раз взглянул на медную статую, свастику на полу, египетские иероглифы и ивритские буквы на стенах, на парящую над всем этим пирамиду и надел корону.

У меня возникло ощущение, что зал медленно начал менять свою конфигурацию, заволакиваясь туманом.

Потом я увидел себя маленьким мальчиком, сидящим на коленях белокурой женщины. «Муттер», — произнёс я, погладив её по щеке своей ручкой. Но теперь я уже сидел на высоком стуле за большим столом и водил пальцем по немецким буквам, повторяя их вслух. Буквы исчезли. Я стоял перед юной девушкой. Её голубые глаза вопросительно глядели на меня. «Я — Ральф, — представился я, — а как зовут вас?» «Аннет», — ответила она с очаровательной улыбкой. Я хотел что-то сказать, но увидел себя в группе молодых мужчин. «Смотри, Ральфи, — сказал один из них, протягивая мне корень дерева, напоминающий человеческую фигуру, к которому была прикреплена маленькая капсула, — это Мандрагора, её выкопал Хануссен в саду моего дома, в котором я родился». «Адди, — спросил я его, — а что это за капсула? Мне кажется, я её уже где-то видел… что это за капсула, Хануссен?» — обратился я к стоящему недалеко человеку. «Она поможет Адольфу завоевать мир», — ответил он. Потом я увидел себя на охоте, огромный вепрь мчался мне навстречу. Ещё какие-то сцены моей жизни быстро мелькали передо мной. Но вот мелькание их замедлилось. Я сидел в кабинете, приставив пистолет к своему виску. Я нажал на курок и проснулся.

Я находился в кресле с короной на голове.

Я с удовольствием оглядел зал и остановил взгляд на мраморном пьедестале, светлевшем в углу. На нём стояло ветвистое невысокое растение, вырванное с корнем, ощетинившимся густыми волосками.

— Слушай, Генрих, — обратился я к входящему в зал Гиммлеру, — надо уничтожить эту Мандрагору. Она нужна была только для того, чтобы доставить нам первую капсулу, но не для Гитлера. Что ты молчишь? — продолжал я, думая о том, каким странным путём попала к Гиммлеру первая капсула, — бедный Хануссен, мне было жаль убивать его только потому, что он вообразил себя более могущественным магом, чем Кроули. Он мог бы жить, ведь он не знал о назначении капсулы. Только Кроули знает это…

Генрих молчал, устремив неподвижный взгляд на моё лицо, потом произнёс:

— Ты говоришь «жаль убивать»? Странно от тебя это слышать, Ральф. Убив миллионы людей, то есть, освободив их от плоти, тебе жаль дать свободу ещё одному? Кроме того, этот «партайгеноссе Хануссен», как его называл Гитлер, имел слишком большое влияние на него. Нам это было не нужно. Как и весь оккультизм вместе с Оккультным дворцом. Тогда — в тридцать четвёртом, мы сделали всё, чтобы объявить магию вне закона. Я прикажу снова закопать Мандрагору.

Я засмеялся: — Несмотря на то, что…

Я замолчал, в недоумении глядя на Гиммлера. Что-то было со мной не так. «Корона, сними корону», — пронеслось в моём мозгу.

Я снял корону и протянул её Генриху со словами:

— И всё-таки я не могу понять её действия. Так было, будто я на секунду заснул. Ты думаешь, если, не дай Бог, я когда-нибудь умру, она воскресит в сознании моей следующей жизни полную память о моей жизни теперешней?

Удовлетворённо улыбнувшись, он взял из моих рук корону и сказал:

— Это уже случилось, Ральф.

И вдруг я осознал, что прекрасно понимаю его немецкую речь и сам говорю на этом родном для меня языке. Более того, время отбросило моё сознание на восемьдесят лет назад, и только в эту секунду я вернулся в реальность.

— Я помню всё, Генрих, всё… и это ужасно!

Он недоумённо смотрел на меня.

— Ужасно? — спросил он, — это должно было быть прекрасно…

— Ужасно, Генрих! — повторил я, — я чувствую себя по-прежнему человеком, родившимся в Москве через тридцать лет после окончания Второй мировой войны, и в то же время… и в то же время — Ральфом, готовым осуществлять нашу великую миссию. Но я — Макс — считаю его замыслы и действия преступными. А для меня — Ральфа — ещё не кончилась Вторая Мировая война и я осознаю свою деятельность только, как творимую мною на благо человечества.

Я говорил это, стараясь разобраться в сбое своего сознания. Ведь для меня та война была только страницами в учебнике истории и кадрами кинофильмов.

Представьте себе, что вы просматриваете своё видео и вдруг видите кадры, которых вы никогда не делали, на которых вы запечатлены в таких местах, где никогда не бывали. Вот примерно такое ощущение и было у меня в тот момент. Я чувствовал, будто в мой мозг вмонтировали чью-то прошлую жизнь, которая когда-то была моей. Сознание моё было чётко разграничено — настоящее, прошлое в моей — Ральфа — жизни, и прошлоё моё же — Макса. И я воспринимал эти границы, как те, что разделяют какие-то файлы в моём мозгу, отражающие прошлое в моей нынешней жизни и прошлое в предыдущей.

— Ты всё вспомнил, Ральф? — спросил Генрих.

— Возможно, — ответил я. — Но это крайне неприятно. Моё сознание, как многослойный пирог с разными начинками, — я помню два своих детства, две юности, две молодости, тебя, свою жену…

— Аннет? Это ведь она убила тебя, влив в твой кофе содержимое «ампулы отмены». Я долго разбирался в этом. Тогда, в начале сорок пятого, когда я нашёл тебя в твоём кабинете с прострелянной головой, я вспомнил твои шутки по поводу того, как тебе хочется испытать действие капсулы на себе, застрелившись и не умерев при этом.

— Я помню, что, приложив пистолет к виску и нажав на курок, я был уверен, что не умру, — подтвердил я его слова.

— Аннет предала тебя, и ты умер. Именно из-за неё нам пришлось так долго тебя ждать, а тебе возвращаться. Но теперь ты снова — Ральф, и нам пора действовать. Инопланетяне не ошиблись, вычислив именно Ральфа в тебе в тот миг, когда ты родился.

— Ты знаешь, — сказал я, вставая с кресла, — я помню план нашей миссии по изменению мира. Ты ведь это хотел услышать от меня? Но мы были фанатиками, Генрих. Мне кажется…

— Не торопись с выводами, друг. С тобой за последнее время произошло много такого, от чего любой человек будет в шоке. Поэтому, не торопись. Вспоминай свою прошлую жизнь, привыкни к себе — прежнему, подумай, расслабься. Мы не будем спешить. Никто тебя не торопит. А этот зал, — он обвёл рукой вокруг себя, — это кресло — ты помнишь?

— Я помню всё, что связано с магией и инопланетянами. Я помню даже то, что именно в этом зале ты узнал, что ты воплощение нашего древнего короля Генриха — Птицелова, хотя эту корону ты не надевал.

— Корона только твоя, Ральф, — он почтительно улыбнулся мне.

— Я помню, — продолжал я, — когда мы поняли, что война проиграна, мы с тобой начали строить много секретных объектов, о которых знали только мы и весьма малочисленные избранные. Я помню, как по моим эскизам украшали этот зал, но я не помню, чтобы я ставил свою статую и держал в руках эту корону, — я вопросительно посмотрел на него.

— Статую по приказу наших великих Учителей и Наставников поставил я за несколько лет до твоего сегодняшнего появления здесь. Она должна была тянуть тебя сюда. Разве, когда ты в первый раз попал в Германию, говоря о Германии я имею в виду территорию Великого Третьего Рейха, ты не почувствовал себя дома?

Я кивнул, завороженно слушая его.

— А корона… — он поднял её на вытянутой руке, — это твоя корона, Ральф. И ты великий король этого мира. Так решили те, которые вмонтировали в эту корону каждую секунду твоей жизни, Ральф. И она открыла тебе твоё прошлое, она сохранила все твои мысли и чувства. Но эта корона — единственно истинная корона на Земле со времён сотворения нашей Вселенной. Ею пользовался верховной правитель Лемурии, а после него король Атлантиды. Да, дорогой мой, начиная с первых цивилизаций на Земле корона не была только символом. Она хранила Вечную мысль, отпечатанную на её субстанции. Её устройство позволяет не только вспомнить прошлые жизни, но и связаться с нашими наставниками. Кроме того, она активизируется в начале каждого нового цикла Космической жизни. Теперь настаёт этот новый цикл.

— Получается, что каждый, надев корону…

— О нет, корона не действует на всех одинаково. Если я надену её, то не вспомню ничего. Постороннему человеку, даже если она случайно окажется в его руках, корона будет казаться немного странным металлическим венцом и только.

Генрих с поклоном вложил её в мои руки и торжественно произнёс:

— Корона потому и корона, что она знает, кто король.

— И давно она находится здесь? — спросил я, с опаской разглядывая её.

— Не очень давно. Мне передали её лет сорок назад.

— А, точнее, тридцать восемь? — догадался я.

— А точнее, тридцать восемь, в год твоего нового появления на Земле, — серьёзно подтвердил Генрих.

— Но почему нужно было ждать так долго? Почему не встретились со мной раньше? Мы с тобой решили тогда, в сорок пятом, что если я погибну и рожусь вновь, то вы найдёте меня ещё в детстве. Это было не только наше решение, но и мой приказ. Отчего вы не выполнили его, Гиммлер? Почему ждали тридцать восемь лет?

Я замолчал оттого, что услышал свой повелительный, раздражённый голос. Я говорил с ним, как с подчинённым.

«Макс, Макс, — сказал я себе, — полегче, он же Гиммлер». И вдруг я с изумлением увидел, как виновато он смотрит на меня.

— Поверьте, Ральф, — почтительно произнёс он, — мне тоже эти годы показались вечностью. Но ты должен был повзрослеть, стать мудрым и зрелым.

Я вертел корону в руках, думая о том, что я не хочу быть королём мира, не хочу нести ответственность за людей моей планеты и не хочу возвращаться к плану осуществления миссии, который я начал приводить в действие восемьдесят лет назад. Но от меня ли это зависело?

— Поедем отсюда, Генрих, — почти приказал я, — мне нужно выспаться.

— Недалеко отсюда у меня есть домик, Ральф, — он ласково улыбнулся, — там переночуем. Нам обоим нужно отдохнуть, а завтра…

— Но что делать с этим? — я осторожно поднял корону со своих колен.

— О, прости мою забывчивость! — воскликнул он, — склероз… всё-таки мне почти сто двадцать лет. Взяв корону, он подошёл к стене, осторожно поставил её на золотую пластину и, нажав на пентакль, убрал её в стену.

Глава двенадцатая

Проснувшись на другой день, я не сразу понял, где я. Но через минуту я вспомнил всё, что произошло со мной за последние сутки. Я лежал в постели, смотрел в окно на медленно проплывавшие мимо облака и старался разобраться в том, кто я — тайный правитель Третьего Рейха Ральф или мирно наслаждающийся всеми благами жизни Макс? Моё внутреннее ощущение не было похоже на «раздвоение личности», о котором я что-то читал, но оно было крайне некомфортно.

Я встал, обследовал спальню, отыскал дверь в ванную комнату и через двадцать минут одетый и бодрый ходил по просторному дому Генриха, разыскивая хозяина. Нашёл я его в изящно обставленной светлой столовой. На стенах картины, между окон старинные зеркала, в углах скульптуры.

— Доброе утро, Ральф, — Генрих поднялся мне навстречу из-за накрытого к завтраку стола, — кофе? — он пододвинул мне стул.

После завтрака мы вышли на балкон, с которого открывался вид на реку, сад и парк. Свет, лёгкость далей, чистота воздуха — всё было так прекрасно.

— Никто не догадывается о твоём прошлом, Генрих? — спросил я, когда мы вернулись в дом и расположились в глубоких креслах у горящего камина.

— У меня давно другая фамилия, Ральф. Я уже сменил их несколько из-за того, что мой внешний вид перестаёт со временем соответствовать дате моего рождения в документах. А некоему Гиммлеру было бы уже столько лет, что вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову искать его. Разве только тем сумасшедшим, что мнят себя моими последователями. Сделать новые документы, как ты помнишь, для нас не было проблемой тогда, да и сейчас не составляет труда. Если ты хочешь быть не Максом, а скажем Джоном, только скажи. Или ты думаешь снова стать Ральфом? Ты можешь себе это позволить. Все, кто знал тебя когда-то, приветствуют Фюрера на том свете… да и тогда ты был фигурой тайной, в отличие от меня. А я, по официальной версии, принял яд, сдавшись в плен.

— Скажи, а что стало с Гитлером? Он, действительно, покончил с собой?

— Я не был с ним в Берлине в те дни. В последний раз, когда я видел его, он выглядел отвратительно, был похож на дряхлого старика. Он мне сказал тогда, что если с ним что-нибудь случится, Германия останется без вождя. Он прибавил ещё: «Тебя, Генрих, отвергнет партия, к тому же ты не артистичен». А я подумал, что я действительно не артистичен, хотя и исполняю одну из главных ролей в трагедии, о которой ему неизвестно. Свидетели его последнего дня рассказывали, что он был мужественен, но безумен. У него были двойники, у меня тоже был двойник. Внуки моего двойника весьма богатые люди. Но всё, что связано с Гитлером, было настолько секретно, что было тайной даже для меня. Сказать честно, я не думаю, что он покончил с собой тогда в бункере. Меня ведь там не было… нет, я ни в чём не уверен. Ты знаешь, ходили слухи об Аргентине… возможно, он прожил остаток дней там, но что это меняет? Я не захотел бы с ним общаться, даже если бы узнал после войны, что он жив. Думаю, и он со мной тоже, ведь он считал меня предателем.

— Почему ты не дал ему капсулы? — спросил я.

— А зачем? Он выполнил свою миссию, справился с ней, как мог… зачем было продлевать жизнь такой фигуре? Он — легенда, он стал легендой ещё при жизни, а легенда лучше сохраняется, когда остаётся легендой и не становится реальностью.

— А что ты знаешь о Бормане? Будь ко мне более снисходительным, Генрих, ведь мне хочется получить ответы на все вопросы, возникавшие в мире после войны. Так что с Борманом? Он всё-таки скрылся?

— Ральф, ты помнишь, кем был я? — удивлённо прищурился Генрих, — вспомни, что было зимой сорок пятого. Бесконечные склоки… ты знаешь, как они относились ко мне, как испортились мои отношения с тем же Борманом, когда я начал вести переговоры с американцами. Я в конце войны не знал, где он, и знать не желаю и теперь. Я читал где-то, что есть вероятность, что он вместе с Гитлером после войны оказался в Арктике, на базе «Новый Берлин»… я их там не встретил.

Генрих неожиданно для меня сильно занервничал, я понял это, когда увидел, как он выскочил из кресла и быстро заходил по комнате. Мне было странно видеть это. Но не менее странно было чувствовать, что я интересуюсь той жизнью не как Ральф и не как его современник.

Я решил перевести разговор в настоящее время и спросил:

— Откуда взялось наследство, что я получил? Не смотри на меня так, я прекрасно помню, что это мои деньги, помню, как в конце войны отправил их в Швейцарию, и не только туда. Я помню, что это за деньги. Я помню всё это. Но Генрих, — я посмотрел на него, — как они оказались у моего друга, который мне их завещал?

— Он никогда не был твоим другом, — Генрих усмехнулся, — это был мой человек, который выполнял мои приказы, начиная с тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Верный мне человек. Через каждые двадцать лет он получал от меня капсулу, и на его счёт я сумел положить часть тех денег. Он должен был отдать их тебе, когда тебе исполнится тридцать шесть. Что он и сделал. Для хоть какой-то правдоподобности мы организовали ваше знакомство. Мне очень хотелось знать о тебе хоть что-то и понять, кто ты. Так что в принципе эта ваша так называемая дружба была нужна, чтобы деньги стали снова твои, на законном основании — по завещанию.

— Так он всё-таки умер? Мне показалось, что я видел его мельком в Венеции. И для этого он умер? — задав этот вопрос, я очень боялся услышать положительный ответ.

Но Генрих успокаивающе похлопал меня по плечу: — Есть, кроме смерти, много способов исчезнуть из этой жизни. Но ты не мог его видеть. Обознался.

— Обознался… как всё просто, — сказал я, — всё объяснимо и никаких загадок.

Мы вышли в сад. Генрих махнул рукой в сторону железных ворот:

— Пройдёмся? Раньше мы о многом говорили во время прогулки. Ты любил это.

— Я люблю это и сейчас.

Мы прошли через калитку и вышли на улицу. Это было прекрасное место, в котором хотелось жить, очень долго жить — красивые дома, тихие улочки маленького города. И мне показалась чудовищной идея уничтожить человечество для того, чтобы освободить его от тюрьмы материи. Я взглянул на Генриха. Он шёл лёгким пружинистым шагом, помахивая тонкой тросточкой с витиевато украшенной ручкой. Казалось, он тоже наслаждается жизнью.

— Я не помню, зачем мы тогда всё затеяли? — спросил я. — Я помню всё то, во что мы верили и что мы делали, чтобы осуществить задуманное, но я забыл, зачем? Я помню ту свою жизнь, но я не помню, как появилась во мне та вера, которую, как ты сказал, я превратил в религию. Пойми, Генрих, я помню события того времени и знаю то, что знал тогда, но ни мыслей своих относительно тех событий, ни идеи, по которой мы должны освободить души людей от их тел, я не помню.

— Мысли вообще странная вещь, — сказал он, замедляя шаг, — мысль сиюсекундна. Мы мыслим лишь мгновение. Например — идти или не идти на красный свет. Весь остальной нескончаемый поток мыслей уже не наши мысли. Память не хранится в мозгу, и вчера ты в этом убедился. Возможно, что и мысли о чём-то, кроме рефлексий, формируются не в мозге. Вероятнее всего они уже сформированы на чём-то вроде жёсткого диска, как в компьютере, но диск этот находится вне нашего мозга. Мозг только приёмник, или, как ты когда-то предположил, антенна. У одних мозг работает лучше, и тогда они становятся гениями, у других он, как старый компьютер, который иногда зависает. Порой я думаю, что вся невидимая нами Вселенная — это только один огромный жёсткий диск, на котором всё давным-давно записано до конца времён.

— Я тоже не раз думал об этом. Но если всё записано, то как быть со свободой воли?

— А вот ты сам и ответил на свой вопрос, зачем мы это затеяли? Ведь это ты придумал когда-то, что наш мозг, как антенна в приёмнике. Что мы не только не обладаем свободой воли, но и ещё закованы в тело, из которого можно вырваться, только умерев. Это ты заставил нас поверить в то, что наш Создатель — великий маг и обманщик, иллюзионист, затеявший с нами свою игру, правил которой мы не знаем. Ты догадался, что единственно без чего не может существовать материальный мир, это человек. Создатель создал иллюзию прекрасной Вселенной — Его Царство. Но, как всякому художнику, Ему оказались нужны зрители, чтобы восхищаться и ужасаться, восторгаться и благодарить Его за Его великое произведение. Ни животные, ни птицы, ни рыбы этого не могут — они только украшение сцены. И тогда Он создал человека, рождённого для того, чтобы он сказал «хорошо-то как, Господи» и умер. Но созданный мир, намеренно или нет, был создан несовершенным. Человек мучился, страдал в этой, как говорится «юдоли печали», выдумывал богов и религии только для того, чтобы облегчить земное существование, и всегда верил, что после смерти наступит освобождение. «Отмучился» говорили про кого-то, кто долго страдал и умер. Смерть всегда страшила людей и всегда была символом освобождения. «Наша миссия заключается в том, чтобы освободить себя и остальных от тел, уничтожив, таким образом, несправедливость и зло», — так говорил нам ты. И мы поверили тебе и верим до сих пор в то, что, уничтожая всё человечество, мы освобождаем и свои души. Фактически мы боремся против жестокости Создателя. Ты говорил, что, не уничтожив всех до одного, мы не сможем освободить себя, одиночное самоубийство не освобождает — человек вновь и вновь возвращается на Землю. В этом ты теперь убедился, и этим ты ещё раз убедил меня.

Восторг охватил меня, и я воскликнул:

— Да! Да! Создатель сам не жалеет свои создания! Землетрясения, наводнения, цунами… он сам уничтожает людей, но их становится всё больше. Довольно обмана! Мы уничтожим всех до одного, и только тогда счастливые души соединятся с единой мировой душой великого Абсолюта!

Я замолчал, потрясённый своими словами.

Потом, заставив себя успокоиться, спросил Генриха о том, кто и как узнал, что в прошлой жизни я был Ральфом? Я сказал, что не понимаю, как случилось, что я покончил с собой в сорок пятом? Как случилось, что самоубийство состоялось? Ведь я ни на мгновение не переставал верить в мною же основанную религию.

— Но, прежде всего, скажи мне, Генрих, как вы узнали, когда я снова появлюсь на Земле? Как догадались, что это я?

— О, в вычислении даты твоего нового рождения были задействованы многие — наши Учителя и Наставники, а так же инопланетяне. Хотя, надо признать, что даже они сомневались. Поэтому проводили массу проверок и тестов. Ты уж извини, но твоя жизнь и, правда, была далеко не счастливой, но это было необходимо.

— Генрих, ты дал мне капсулу в тридцать седьмом году. Значит, в сорок пятом она действовала. Когда я нажимал на курок пистолета, я был уверен в том, что не умру. Скорее это был просто жест, крик души, когда я обнаружил исчезновение капсул, а затем исчезновение Аннет. Я связал одно с другим и понял, что это она украла капсулы. Её предательство потрясло меня. Я был в состоянии аффекта. Нажав на курок, я действительно хотел уйти от охватившего меня отчаяния, уйти из жизни… и в то же время я знал, что капсула не позволит мне этого. Почему она не помогла мне выжить?

— Твоя жена нашла тогда не только капсулы продления жизни, но и ампулы отмены. Ты помнишь, что они тоже существуют?

Передо мной возникло печальное лицо Эрнесты, когда она рассказывала мне о том, как, вылив в кофе содержимое ампулы отмены, подала этот кофе Ральфу. Но я не хотел говорить с Генрихом об Эрнесте, у меня возникло желание скрыть от него её существование и мою встречу с ней в Венеции.

— Да, я помню, что они лежали у меня в столе, — ответил я.

— Когда мы тебя нашли с прострелянной головой в твоём кабинете, я не сразу понял, что ты уже мёртв. Это казалось мне невероятным. Я даже на миг усомнился, являются ли капсулы Мандрагоры капсулами жизни? И только обнаружив исчезновение Аннет и капсул, а в мусорном ведре пустую ампулу отмены, я понял, в чём дело. Но до сегодняшнего дня я не мог понять твоего выстрела в собственный висок. И только сейчас, когда ты объяснил, всё стало на свои места. Кстати, у меня есть эти ампулы, первоначально они действуют, как сильное снотворное… я дам их тебе. Встретишь Аннет, отдай должок. Есть вероятность, что она до сих пор жива. Хотя… я искал её после войны, но, несмотря на мои почти неограниченные возможности, не нашёл.

Эта его фраза насторожила меня. Я подумал, как предусмотрительно я не рассказал ему об Эрнесте.

— Зачем ты её искал? — спросил я, стараясь придать своему голосу безразличие.

— Хотел отомстить за тебя и за то, что из-за неё нам пришлось отложить осуществление нашей миссии, ожидая твоего возращения столько лет. И ещё… ты тогда проявил слабость, приоткрыл ей нашу тайну… ты рассказал мне об этом по телефону… тайну, которую не должен был знать никто, кроме посвящённых. Из-за этой твоей несдержанности она должна была быть уничтожена на следующий день. Но Аннет обыграла нас, уничтожив тебя. Если мои люди обнаружат её, они её убьют. Хотя, мы окажем ей услугу — убивая, мы освободим её. Поэтому она умрёт только тогда, когда ей будет очень хотеться жить.

Я подумал о том, что мне нужно как можно скорее отыскать Эрнесту, чтобы предупредить и защитить её. Я хотел, чтобы она жила.

Боясь, что Гиммлер может каким-нибудь образом угадать мои мысли, кто знает, какие способности он приобрёл за последние семьдесят лет, я попытался увести разговор подальше от Эрнесты, которую он называл Аннет.

— Зачем оказался необходим я, Генрих? Или ты ко мне питал такие чувства, что не мог обойтись без меня на Земле и поэтому решил воскресить меня? Насколько я помню, наши отношения были дружескими, доверительными и объединёнными общей верой, но всё-таки… стоили ли они тех усилий, которые были приложены для моего воскрешения?

Он засмеялся:

— Брось. Какое ещё воскрешение! Самоубийца попадает в этот мир снова и довольно быстро.

— Но я не был самоубийцей в полном смысле этого слова. Я ведь был уверен, что не умру, так что если я и самоубийца…

— Какая разница? — перебил он, — факт остаётся фактом. Да и потом в тела на Землю возвращаются не только самоубийцы, а все. Так что, какая разница? Ты что забыл, в чём заключается твоя роль? Ты помнишь, как вчера ты надел корону, и я сказал, что корона знает, кто король? Ты помнишь, что без тебя наша великая миссия обречена на провал? Помнишь?

Я молчал.

— Мир так устроен, — продолжил Генрих, — что мы все беспрерывно участвуем в жуткой и злой игре. Из неё нельзя выйти иным способом, кроме объявления войны Тому, Кто её придумал. Нет никакого рая и ада. Всё это обман. Когда человек умирает, ему там, куда попадает его душа, объявляют, что он прожил жизнь не так, как должен был прожить, и отправляют в следующее рождение. А рай и ад вымышлены многочисленными религиями, они, как пряник и кнут, должны хоть как-то управлять людьми. Послушные, даже если они всю свою жизнь влачат жалкое существование, пойдут в рай, а богачи, правители, власть имущие, которые волей-неволей грешат, отправятся в ад. Таким образом, беднякам даётся вера в высшую справедливость, а для богачей эта вера является уздой. И над всеми царит страх. Всё элементарно.

— Минуточку, — возразил я, — а свет в конце туннеля? Тот, что описывают те, кто пережил клиническую смерть? С этим, как быть? Они даже видят некую границу невозврата и понимают, что, перейдя через неё, вернуться в тело уже нельзя.

— Друг мой, — усмехнулся он, — ты помнишь, что было после того, как ты умер?

— Нет, но это не значит, что ничего не было.

— Верно, и более того, те, что пережили клиническую смерть, действительно видят какой-то свет в конце какого-то туннеля. И всё. Потому что, кроме этого, ничего нет. Ты, конечно, слышал выражение «оттуда никто не возвращался», а знаешь почему? — Гиммлер говорил со мной, как с ребёнком, и улыбался при этом, — потому, что неоткуда возвращаться. Мы всё время находимся на Земле, переходя из мёртвого тела в только что появившееся на свет. Рождаются и гибнут цивилизации, но люди живут вечно. Именно этому мы хотели положить конец.

— Я не помню этого, — сказал я.

— Не помнишь? Совсем не помнишь? — он сокрушённо покачал головой, — а ведь это ты создал «теорию освобождения». Возвёл её в религию и делал всё для её осуществления.

— Прости, Генрих, — я виновато развёл руки, — мне всё это надо осмыслить.

Я замолчал, думая о странностях своей памяти. Я помнил всю свою жизнь, когда я был Ральфом, но не помнил никаких своих планов по уничтожению человечества с целью их спасения. На меня свалилось слишком много информации, которая вызывала у меня уйму вопросов, слишком много вопросов. И на главный он пока не ответил, зачем им нужен был я? Настолько нужен, что они ждали встречи со мной семьдесят лет?

И я его повторил: — Зачем я вам нужен?

— Без тебя невозможно завершение Миссии. Так считаем все мы — союзники и соратники. И это же подтвердила корона. Ты — царь царей. Ты был первым царём первой цивилизации, и ты — последний царь нынешней. Если говорить упрощённо, то ты должен быть на Земле, когда всё закончится.

И тут я вдруг вспомнил, что о чём-то подобном мне рассказывала Эрнеста. Но тогда я не слишком обратил на её слова внимание, потому что не мог решить, кто она — авантюристка, охотящаяся за моими капсулами и деньгами, или действительно долгожительница, узнавшая во мне своего мужа.

— Но почему именно я?

— Потому что это так. Это истина, которая не нуждается в доказательствах, как и то, что ты должен будешь отдать самый последний приказ.

— Какой приказ? Кому отдать? — я совсем перестал понимать, о чём он.

— Самому себе, — холодно ответил Гиммлер, — ты будешь последним, кто умрёт на Земле.

Я был потрясён. Мысль остаться последним из живущих на Земле, увидеть гибель всех рас, всех наций наполнила меня ужасом. Чтобы скрыть его, я попытался иронизировать:

— Д-а-а, — сказал я, — как всё интересно, с каждым мгновением всё интереснее и интереснее. Но если я умру раньше других?

— Все наши усилия пропадут, и всё опять затянется, до того момента, когда ты снова родишься на Земле, и мы сможем закончить.

— Скажи, — спросил я, — где я был с тысяча девятьсот сорок пятого, когда умер, до тысяча девятьсот семьдесят четвертого, когда родился? Если ты говоришь, что мы непрерывно находимся на Земле, то где же я был почти тридцать лет?

— Время относительно. Ты нигде не был, для тебя прошли мгновения. Но на Земле прошло почти тридцать лет.

— А если бы прошло пять тысяч лет? Ты бы так и ждал меня? Все эти тысячелетия?

— Выходит, что так. Но это только фантазия. Дело в том, что столько, сколько тебя не было на Земле, то есть около тридцати лет, именно столько и уходит на то, чтобы человек снова родился. Никто не задерживается в небытии на пять тысяч лет. Время относительно, как я уже сказал. Проще говоря, те секунды для тебя, что ты отсутствовал и был без тела, были равны примерно тридцати земным годам, и так у всех.

— Откуда такая точная информация? И есть ли хоть одно доказательство того, о чём ты говоришь?

— Есть вера. Вера не нуждается в доказательствах. Но скажи мне, разве то, что произошло с тобой, не является доказательством?

— Не знаю, — ответил я. — Мне нужно время, чтобы осознать то, что со мной произошло, и то, что ты мне рассказал. А сейчас я хотел бы уехать. Как мне связаться с тобой в дальнейшем?

— Ты хочешь уехать? Ну что ж, уезжай. А связаться со мной можно с помощью Интернета и мобильного телефона, — он рассмеялся, — пойдем к дому, тебя отвезут в аэропорт.

Когда мы вернулись в дом, Гиммлер провел меня в свой кабинет, открыл сейф и достал оттуда металлическую коробочку, в ней находились три ампулы. Точно такие, как описывала их мне Эрнеста.

— Возьми, — он протянул мне коробочку, — на тот случай, если встретишь Аннет, отдай ей этот долг. Она уже один раз помешала нам, не дай ей сделать это во второй. Хотя… возможно, она уже, как говорится, на том свете, — он засмеялся, — вот видишь, Ральф… «на том свете», а света того и нет… запиши мои ориентиры…

Уже подходя к машине, я спросил:

— Скажи, Генрих, тогда в тридцатые и сороковые нам удалось создать Третий Рейх, и тогда мы имели право верить в то, что наш план может осуществиться, но каким образом ты собираешься завершить дело сейчас? Мы с тобой богаты, осведомлены, у нас, как ты говоришь, есть какие-то наставники и учителя, обитающие где-то… в завершении нашей миссии заинтересованы, чуть ли не больше, чем мы, инопланетные существа, но у нас нет армии, нет власти. Мы можем уничтожить мир разве что в фантазиях.

Он остановился и, глядя мне в глаза, спросил:

— Ты думаешь, я бездействовал все эти годы? У меня есть армия.

У меня есть и власть. Просто в наше время вместо Гитлера у власти другие люди, и место действия сдвинулось. Но поверь, Ральф, наша власть гораздо более велика, чем тогда. Я с удивлением слушаю твои вопросы. Ведь Германией и почти всей махиной мира управлял тогда ты. С моей помощью, конечно. Ты знаешь, что фюрер был только красивой обложкой. Точно так же и сегодня. У власти самых могущественных стран мира можешь стоять ты, а обложка — их собственная — такая, какая есть. И за прошедшие без тебя годы я добился больших успехов в этом.

— Я не очень понимаю.

— Мы тебя ждали, Ральф. Мы проделали огромную работу. Вспомни, что к осени сорок четвёртого мы перевели большинство секретных объектов в другие страны. У нас есть секретные легионы СС в Патагонии, на границах Перу и Бразилии. Мы проводим эксперименты по контролю за сознанием, мы кормим людей генетически изменённой пищей, что должна убить их способность к воспроизведению. Кроме того, вспомни, что я обладал такой властью, которая помогла мне создать автономию СС за пределами Германии. Я не говорю об Антарктике, я говорю о Луне. Ты помнишь это, Ральф?

Я ошеломлённо слушал его, не веря своим ушам. Я понимал, что передо мной циничный, холодный, расчётливый безжалостный фанатик, каким когда-то был в прошлой жизни и я — Ральф. Но теперь я другой, во мне если и пробуждается память предыдущей жизни, то спит фанатизм. Но если Гиммлер окончательно уверится в том, что в душе я остался обыкновенным человеком, любящим жизнь, то он найдёт способ окончательно превратить меня в Ральфа.

— Ты помнишь это, Ральф? — настойчиво повторил он.

— Да, конечно, — улыбнулся я.

— И теперь мы можем приступать к уничтожению… прости, я хотел сказать к освобождению народов целых континентов. От тебя требуется только одно — беречь свою жизнь и быть верным собственной идее. Ты должен уйти с корабля последним. А бегать со свастикой и носить на голове чёрную фуражку с черепом больше не нужно. Хотя знаешь, — он вдруг как-то по-детски улыбнулся и с грустью посмотрел вдаль, — наша форма, пожалуй, была самая красивая за всю историю человечества, а?

— Пожалуй, — подтвердил я, — кстати, череп на фуражке, символ верности фюреру до смерти, или?..

— Или, — твёрдо ответил Генрих и улыбнулся. — Ну, вспомни же, Ральфи. Ведь эту эмблему придумал ты сам.

Перед моими глазами поплыло какое-то зеленоватое марево, и вдруг я вспомнил, вспомнил почти всё. Да-да, я действительно вспомнил, что этот символ придумал я. Он должен был олицетворять нашу веру, веру и борьбу. На наших фуражках был символ смерти, но именно смерть и освобождение через смерть — и были нашей целью. Я был уверен в том, что состояние души, покинувшей тело, есть постоянное, возвышенное чувство, освещаемое беспредельной мыслью. Неизменное счастье, пришедшее через смерть.

— Помню, — радостно сказал я. — Ты знаешь, Генрих, мне и раньше, в моей теперешней жизни, то есть, мне — Максу — всегда казалось слишком наивным объяснение помещения черепа и костей на официальную форму армии Германии, как символа верности фюреру. Это смехотворно. Но я всё-таки не понимаю, каким образом ты хочешь завершить наше общее дело? С использованием ядерного оружия? Допустим, но где гарантия, что я буду единственно выжившим?

— Вот именно над этой стопроцентной гарантией мы сейчас и работаем. И уверяю тебя, наши учёные не зря получают свои деньги, — он похлопал меня по плечу, — счастливого пути и… вспоминай. Если что, звони.

— А об этом можно говорить по телефону? — спросил я.

— Чего бояться? Во-первых, нашу веру исповедуют многие и почти во всех странах мира. Наши единоверцы находятся у власти. Ну, а во-вторых, кто ж поверит в такой бред? Случайные люди, если и прослушают наш разговор, то подумают, что два придурка окончательно свихнулись и говорят о чём-то невероятном. Кстати, если вдруг у тебя где бы то ни было, в какой угодно стране, вдруг возникнут проблемы… с властью, полицией или криминалом, да с кем бы не возникли, сразу звони мне, и всё решится в считанные минуты. Ральфи, моя власть очень велика. Прости, я хотел сказать — наша с тобой власть. И ты вправе пользоваться ей. Но я хочу всё-таки попросить тебя скорее вернуться сюда. Время идёт слишком быстро, и нам пора всё привести к финалу. И помни, что ты мне дорог сейчас не меньше, чем когда-то. Твоя способность к острому аналитическому анализу ситуации всегда восхищала меня. Надеюсь, что она к тебе вернётся. Расставайся со своей наивностью, Макс.

Как только он назвал меня Максом, я сразу перестал ощущать себя Ральфом, будто в моём сознании что-то стёрлось. И я — Макс — был ошеломлён всем тем, что услышал от Гимллера. Но самое главное то, что я почувствовал, как безгранично я люблю этот мир. И понял, что я не могу брать на себя ни какую-то великую миссию, ни быть убийцей миллиардов людей.

— Послушайте, Генрих, — сказал я, ощущая его уже не старым другом, а малоприятным человеком, — у меня есть всё, что мне необходимо, и мне нравится этот мир. Он вовсе не так ужасен. Я не хочу умирать, я хочу долго жить и быть счастливым. И остальные люди, если они родились, пусть живут. В каждой жизни случаются несчастья, но ведь бывают и радости… Вероятно у нашего Создателя были причины создать человека таким, как он есть. И если он никогда не умирает, а всё время возрождается вновь и вновь, то это прекрасно. И традиционные религии говорят о бессмертии души.

— Так кто же возражает? — усмехнулся он, — конечно, душа бессмертна, но что за садизм бесконечно заключать её в тело, а тело помещать в невыносимые условия? Прежде ты не был таким, Ральф, — огорчённо прошептал он и уже громче добавил, — две последних жизни смешались в тебе, Макс, как в миксере. Я не ожидал такого эффекта. Вспомни о том, что капсулы даны тебе с определённой целью. Но если и это тебя не убедит, то подумай о тех деньгах, которые приносят тебе комфорт, возможность жить и получать от жизни то, без чего твоё счастье невозможно. Вспомни, откуда эти деньги? Каждый доллар твоих денег — это кровь и чья-то жизнь. Или ты не хочешь знать, откуда твоё богатство и как ты его получил? Ты хочешь, как ты говоришь, жить долго и счастливо. Ах, ты хочешь просто быть счастливым, забыв о том, что твоё счастье оплачено ужасными страданиями и жизнями миллионов людей. Пойми, Ральф, только осуществив наши намерения и пользуясь этими деньгами для этого и во благо, более того — во имя тех, кто был уничтожен, только так ты сможешь оправдать себя. Ты недавно обвинил меня в том, что я убийца? Не забывай, Ральфи, такой же, каким был и ты, но я, по крайней мере, живу так долго ради твоей идеи. А в кого превратишься ты если решишь, как ты говоришь, просто жить? Или ты не почувствуешь себя бессовестным убийцей, пользуясь этими деньгами, и будешь счастлив? Тебя судьба назначила царём Земли не для того, чтобы ты наслаждался этой помойкой, называемой материальным миром. Подумай над всем этим. Подумай и не торопись. И помни, что после того, как ты последним из всех уничтожишь своё тело, то по нашей вере, религии и убеждению — всё человечество, и не только на нашей планете, ждёт свобода. Сейчас уезжай, да пребудет с тобой твоя вера. Думай и вспоминай. Я надеюсь, что ты вернёшься сюда, и мы освободим всех от этой безысходной необходимости бесконечного рождения на Земле.

Глава тринадцатая

По дороге в аэропорт я думал обо всём, что неожиданно свалилось на меня.

Я был растерян, узнав о том, что деньги, которые якобы я получил в наследство от друга, на самом деле были отняты у других во время Второй мировой войны мной самим. Деньги эти были сделаны на войне, причем на самой грязной и кровавой части самой грязной и кровавой войны.

Вся моя нынешняя жизнь до тридцати шести лет оказалась подготовкой к осуществлению мной миссии, которую я придумал в своей предыдущей жизни.

Я с отчаянием понял, что вся моя жизнь — это фальшивка. Всё было ненастоящим, и я тоже.

А настоящий, реальный — это Ральф, который хотел уничтожить весь мир. «Он хотел или хочет»? — думал я о нём в третьем лице, пока до меня не доходило снова и снова, что Ральф — это я. Хочу ли я этого? И кто я сейчас? Как мне — Максу — относиться ко всему, что я узнал от Гиммлера?

И я понял, что ничего не даётся даром. Даже те деньги и те капсулы, которые я воспринял, как дар судьбы, были даны мне не в награду за что-то и не в подарок, нет — они были даны только для того, чтобы я уничтожил тела всех людей.

Какая ирония, — думал я, — исчезнуть из этого мира тогда, когда он мне только начал нравиться, когда, может быть, впервые в жизни я стал понимать и чувствовать, что такое — любить жизнь.

Да, злая ирония судьбы. Случись это пару лет назад, когда я был в депрессии и отчаянии, встреться мне тогда этот Генрих, я бы с восторгом воспринял его идею, потому что мне в то время казалось, что жизнь ужасна. Почему казалось? — спросил я у самого себя, — она и была ужасной, если сравнивать её с нынешней.

Да, верно, она и была ужасна. А эта моя благополучная жизнь мне так нравилась. Она мне очень нравилась до сегодняшнего дня, когда я понял, что получил своё благополучие для выполнения этой… миссии. И, значит, моей счастливой жизни пришёл конец. Я понял, что судьба, провидение, рок, или кто-то ещё дают человеку счастливые возможности только тогда, когда им это нужно. Только тогда вы всё получаете, когда вы становитесь необходимы. Ни чудес, ни подарков не бывает. А жизнь несправедлива, жестока, коротка и бессмысленна. И только в религии Ральфа и Генриха есть смысл.

И как мне теперь продолжать жить в своё удовольствие? Генрих с уничтожением человечества и без меня справится. Но почему-то именно без меня не случится задуманный финал. Почему-то именно я должен остаться на обезлюдевшей Земле один и уничтожить себя. Я представил эту фантастическую картину, и мне стало страшно.

Теперь, как бы я не пытался жить беззаботно, как в прошедшие два года, у меня это не получится — я узнал так много. А они не хотят медлить, и мир недолго будет таким, каков он сейчас.

— Приехали, аэропорт, — сказал мне водитель, открывая передо мной дверь машины.

Войдя в терминал, я долго не мог решить, куда мне лететь. В Австрию? А что там делать? Жить со своей подругой, с которой я прожил последние полгода? Но я не мог уже продолжать ту спокойную жизнь. Ни к чему мне в Австрию. А куда? В Израиль? А там что? Все страны мира вдруг утратили для меня свою привлекательность.

Я оглядел зал аэропорта, спокойно двигающихся по нему людей, и подумал о том, что не завтра же, не завтра замрёт на Земле жизнь, и не зря мне дали так много капсул, что их хватит на целых двести лет. И, значит, у меня, да и у человечества есть эти двести лет. И я почувствовал радость и лёгкость на душе, которая перешла в грусть.

Я продолжал разглядывать пассажиров и мысленно разговаривать с ними:

— Знаете, вы с трудом поймёте меня, если я вам расскажу, что чувствует человек, которому не нужно умирать. Что чувствует человек, у которого впереди еще много лет жизни и, что самое главное, много лет молодости. Нам всем знакомо чувство радости, когда мы встречаемся со старыми друзьями. Нам всем знакома горечь расставания с любимыми.

Но теперь эти чувства будут для меня ещё острее и ещё болезненнее. Потому что мне, в любом случае, предстоит прожить дольше вас всех, если я, конечно, этого захочу. Потому что все мои девушки состарятся и умрут, а я всё ещё буду жить молодым. И все мои друзья тоже состарятся и умрут, а я всё ещё буду здесь. Я сказал, что расставание будет более болезненным? Нет, это не верно. Потому что мне уже не грустно и не весело — мне никак. Мне не будут казаться теперь более чем приятными мои встречи со старыми друзьями. Во мне больше не вызовут ностальгии старые фотографии. Мне будет не о чем ностальгировать. Это вы ностальгируете об ушедшей молодости, боитесь смерти, вспоминаете с грустью ушедших друзей, но не я.

Я уже не такой, как вы. Мне будет наплевать, куда и кто ушёл, мне безразлично, кто из вас постарел, а кто сделал подтяжки лица. Моя старость гораздо дальше от меня, чем ваша смерть от вас. Меня больше не волнуют и не трогают мысли о смерти, не беспокоят проблемы с деньгами, не интересует цена на медицинскую страховку. У меня больше нет общечеловеческих проблем. Я вообще уже не совсем человек. Понравится это кому-то или нет, но мне наплевать на ваши мечты, на ваши замшелые праздники, на ваше семейное счастье и на вашу заботу об обеспеченной старости. Я не завидую больше никому и ни о чем больше не мечтаю.

Но есть кое-что… и этого вы — обычные люди, конечно, не поймёте. Есть нечто… оно не даёт мне покоя — вы все умираете и так не хотите этого, вы боритесь со смертью, как можете, пытаетесь, как можно дольше задержаться в этом мире, а потом вы всё равно умираете, а я… я не борюсь за жизнь и не стремлюсь к бессмертию — я просто имею это. Не нужно стремиться к тому, что уже имеешь. Но вот что меня мучает — вы умираете, а я остаюсь, и поскольку никто из нас не знает, что ТАМ, после смерти, то я смотрю на вас и думаю, кому из нас больше повезло? Вы покидаете этот мир, а я остаюсь, ваш рейс закончен, а мой всё будет длиться. И кто знает, когда вы прибудете к пункту назначения, быть может, вас ждёт что-то лучшее, чем земная жизнь? А я, как корабль, которому закрыт вход в порт, обречённый смотреть, как другие корабли уже причалили. Да, я не такой, как вы, я давно другой. Но поверьте, завидовать нечему.

— Билет до Москвы, — сказал я, подойдя к стойке Аэрофлота.

Девушка за стойкой с сочувствием сказала, что ближайший рейс как раз через два часа, но билеты остались только в бизнес-класс, а, к сожалению, в экономе свободных мест нет.

— Вот и хорошо, — весело ответил я, — давайте бизнес, я другим не летаю и вряд ли уже когда-нибудь буду.

В самолёте я погрузился в воспоминания о своей прошлой жизни, когда я был только Ральфом.

Моя память вернула меня в тот момент, когда я познакомился с Аннет. Меня будто ударило током, когда я впервые увидел её. Я тогда смотрел на неё — ещё незнакомую и чужую, и с изумлением понимал, что моя жизнь без неё не имеет смысла.

Я вспомнил, как познакомился с членами партии, в которой я состоял. Я мысленно видел Гиммлера, ещё совсем молодым, когда он ещё не был рейхсфюрером. Я вспомнил тридцатилетнего Гитлера, завораживающего толпу звуком своего голоса: «Пусть те, кто хочет жить, вступают в борьбу, а те, кто не хочет бороться в этом мире вечной борьбы, не заслуживают права на жизнь!» Я вспомнил, как впервые на заседании комитета партии в двадцать первом году он провозгласил «принцип вождя» и стал называться «фюрер». Перед этим он полтора месяца жил в Берлине в моём доме и доме моего отца. Это на мои деньги была куплена партией газета «Фёлькишер беобахтер», которая стала рупором нацистских идей.

Я думал о Германе Геринге, которого мы с Гиммлером впоследствии не посвящали в наши истинные планы. И именно потому, что он ничего не знал, он и стал единственно важной фигурой Третьего Рейха, оказавшейся на скамье подсудимых после войны. Все остальные, знающие хотя бы крупицу тайны нашей Миссии, навсегда спрятались, или покончили с собой. Я помнил Германа, как весельчака, героя Первой мировой войны, на которой он был командиром прославленной истребительной эскадрильи «Рихтхофен». Я познакомился с ним в мюнхенском университете, куда случайно зашёл по каким-то своим студенческим делам, и где Герман изучал экономику. Это я представил его Гитлеру. Герман был женат на красивой и богатой шведской баронессе Карин фон Кантцов, поэтому он мог делать щедрые взносы в казну партии. В двадцать первом году он помогал Рему организовать штурмовые отряды и субсидировал их. Он мне всегда нравился, мы с Аннет любили гостить у него в Каринхале. Он был радушный хозяин, я любил с ним охотиться, хотя скорее это было больше похоже на прогулку по близлежащим лесам и обед на природе. Почти всегда в зверей стрелял я один. Ему же их было жалко. Впоследствии он добился принятия законов, направленных не только на сохранение всех видов животных, но и на гуманное отношение к ним. Я вспомнил, как он смешно рассказывал анекдоты, его манеру говорить — полную юмора, иронии и доброты. Он не был мне близким другом. Но, находясь рядом с ним, я всегда ловил себя на мысли о том, что он относится к редкой породе людей, которые никогда не предадут в трудную минуту. Герман был весёлый большой человек, большой и в буквальном, и в переносном смысле, который любил жизнь. Я думал о том, что если бы он тогда — в тридцатых — узнал о нашей Миссии «освобождения человечества», он бы с нами не согласился. Это был земной человек, ему были неинтересны разговоры о потусторонних мирах.

Потом я начал думать о Гиммлере и судьбе евреев в годы Третьего Рейха.

Мы с ним увлекались тогда эзотерической философией, и я пришёл к выводу, что еврейский народ, будучи царствующим народом, заканчивает свой цикл на Земле и, умирая, поднимается в более высокие Системы, нежели наш планетный мир.

Конечно, эта теория вступала в противоречие с теорией Гиммлера, что души людей по воле Создателя вечно возвращаются в тела на Землю.

Но я был уверен в том, что над Создателем есть ещё и Бог, единый и многообразный — причина конечного освобождения.

Я убедил Гиммлера в том, что евреи живут на Земле в своём последнем воплощении. Поэтому необходимо начать с них. То есть освободить в первую очередь тех, кто уже не вернётся на Землю. Логика была проста — во-первых, уничтожаем тела тех, кто уже и так живёт в последний раз. Во-вторых, если они — народ, избранный Создателем, а мы объявляем Ему войну, то, начав с них и уничтожив всех до одного, мы убедимся в слабости Создателя, если Он не сможет нам помешать. И это позволит нам уничтожать другие народы, избавляя их от тел и даруя им вечное блаженство. Гиммлер на это возражал, что не существует ни рая, ни ада, и кем бы ни был человек на Земле, после смерти тела, погрузившись в некий «отстойник», он вновь возвращается на Землю в новое тело.

— Да, — отвечал я, — не существует ни рая, ни ада, не существует и то, что мы называем Реальностью на Земле. Человек потому и попадает в бесконечность рождений, что он не реален. Как и весь материальный мир, который только величайшая иллюзия. Но реален Идеальный Свет и Светоносный Разум, с которым соединятся души, когда мы уничтожим все тела людей одновременно на всём Земном шаре. Но души евреев, живущих в последний раз на Земле, соединятся с Идеальным светом в то же мгновение, как будут уничтожены их тела.

— Евреям, как всегда, везёт, — усмехнулся Гиммлер, — хотя Фюрер просто ненавидит евреев, сначала он начитался Лютера, который четыреста лет назад не очень то хорошо отзывался об «избранном народе»…

— А потом, — прервал его я, — он, ты и я в двадцать третьем году познакомились со Стюартом Чемберленом и начитались его книг. Ты помнишь, что писал Чемберлен о «чистых расах», пока не скатился к антисемитизму? Нет? А я помню. Он писал, что на Земле существуют только две единственно «чистых расы» — евреи и германцы. Я помню, как Гитлер пришёл в бешенство, когда услышал, как на каком-то литературном вечере Чемберлен говорит, что евреи не являются «низшей расой» по отношению к тевтонам, они просто отличаются от них. Для Адольфа существовала только одна «высшая раса» — немцы, а другой быть не должно. Вот с чего началось «окончательное решение еврейского вопроса». Я же был убеждён в том, что если мы выступаем против Создателя, то первым нашим действием должно быть уничтожение тех, кого он больше всех любит. Это сложная задача, но решить её нужно в первую очередь.

— Если нам удастся совершить это с этим народом, то с другими нам не составит особого труда, — сказал тогда Гиммлер.

«Так ведь не удалось, — подумал я, глядя в окно на плывущие под самолётом облака, а почему? На этот вопрос Гиммлер явно не знает ответа даже сейчас. Да и я тоже».

Потом я вспомнил, как я с Аннет, Адольф со своей племянницей Гелей сидим в одном из залов Байрейтских театральных фестивалей и слушаем «Песнь о нибелунгах», одну из самых романтических опер Вагнера.

— Ты знаешь, Ральф, — сказал Гитлер в антракте, — я чувствую такую радость, слушая Вагнера. Эта опера захватывает моё воображение. Языческий мир нибелунгов таинственный, залитый кровью, полный героизма до сих пор живёт в моей душе и душе каждого немца. Посмотри на них, с каким восторгом они смотрят на сцену, — он засмеялся, — этот мир иррациональный, полный коварства и насилия компенсирует их тягу к жестокости.

Гитлер всегда верил в то, что его ведёт некая высшая сила, и у него были все основания так полагать. Я помню, как накануне выборов в тридцать втором году он пообещал избирателям: «Если вы изберёте меня вождём этого народа, я установлю новый мировой порядок, который будет длиться тысячу лет».

Перед тем, как пройти в самолёт, я в баре вместо евро случайно достал несколько долларов. Убирая их обратно в кошелёк, я вдруг обратил внимание на обратную сторону однодолларовой купюры, там были напечатаны латинские слова: «Новый мировой порядок». Я усмехнулся и подумал, что мне после встречи с Гиммлером начали всюду чудиться происки фашизма.

Нас было немного в Рейхе вошедших в контакт с Непознанными силами. Гитлер получал от них внеземные технологии, а мы с Гиммлером поддержку в нашей вере.

Обладал ли Гитлер возможностью черпать свои идеи через информационные каналы с «жёсткого диска» великого компьютера Вселенной? А почему бы нет? Его с самого начала окружали маги и чародеи. Основатель церкви «Телема» и носитель 33-й степени вольных каменщиков шотландского круга Алистер Кроули, основатель мистического общества «Туле» фон Зеботтендорфе, гроссмейстер Ордена Иллюминатов Рудольф Штайнер и другие. Они изучали оккультные традиции, таинства каббалы, египетских жрецов и халдейских магов. И некоторые из них научились проникать в тонкие миры.

Возможно, это умел и Гитлер? Столько покушений, из которых он выходил невредимым, — череда случайностей? Конечно, нет. Некая сила и, правда, берегла его. Берегла настолько, что почти до самого краха, почти до самых последних дней войны он был уверен, что оружие возмездия будет создано и высшая сила спасёт его. А череда поражений всего лишь временное явление. Да, он верил, что его ведёт высшая сила. Но что это была за сила?

Я где-то прочитал о том, что после Нюрнбергского процесса Рудольф Гесс держал в своей камере карту Луны, надеясь на то, что оттуда явятся «призрачные батальоны СС» и спасут его. Был ли он сумасшедшим? И был ли это Гесс, или его двойник? А сам Гесс, не находился ли он в это время на Луне с теми ракетами, которые создали нацисты при поддержке инопланетных существ? С теми ракетами, о которых сообщил американский космонавт, приземлившийся на Луну, криком: — Здесь огромные космические корабли!

Возможно, по некоему закону игры, когда ты сначала выигрываешь и уже начинаешь к этому привыкать, в глубине души ты знаешь, что случайно так долго быть в выигрыше невозможно. Ты чувствуешь, что эти выигрыши уже что-то большее, чем просто выигрыши. Ты подсознательно понимаешь, что теория вероятности даёт сбой на твоих победах. И есть масса примеров в истории Земли, когда победитель, окрылённый своими выигрышными сражениями, уже готовится отпраздновать триумфальную победу, и именно в этот момент всё рушится быстро и бесповоротно. Гитлер, которого одни считали своим победоносным вождём, другие исчадием ада, возродивший немецкую империю и создавший Третий Рейх, правящий третью мира и уверенный в том, что на нём лежит великая миссия, безгранично верящий в то, что Сила, которая его ведёт, никогда не оставит его, вдруг превращается в полную развалину. Возможно, это и есть закон игры? А возможно, полной развалиной был его двойник, а Гитлер с Евой Браун успели улететь на маленьком самолёте, а потом уплыть на подводной лодке в Антарктику на «Базу 211», а оттуда в Южную Америку.

Комедия или трагедия масок. Игра, идущая по правилам, установленным непостижимой Силой..

«Сила была и Сила вела». Мы с Гиммлером тоже верили в эту Высшую Силу. Но чем всё это кончилось?

Может быть, Тот, против которого мы боролись, и был той Силой, которая нас вела? Может быть, наши планы и надежды на спасение всего человечества были нам посланы Им же? Но Его планы шли гораздо далее наших, и, когда мы исполнили задуманное Им, мы стали Ему не нужны. А теперь у Него новые планы, которые опять, как и тогда, не имеют никакого отношения к нашим, и Он опять использует нас для достижения своих целей, которые нам никогда не станут известны.

Глава четырнадцатая

«Давненько я здесь не был», — думал я, пока ехал в такси из аэропорта, с любопытством разглядывая изменившуюся Москву. Этот город, в котором прошло моё детство и который должен быть мне самым родным. Но теперь у меня было два детства, а этот город… кажется, я его никогда по-настоящему не любил.

Я вошёл в квартиру, в которой прожил много лет и в которой был несчастлив. Но тогда мне казалось, что моя жизнь здесь и есть счастье. Я не был тут два с лишним года, но за это время я так изменился, будто прошло несколько десятилетий. И та моя московская жизнь ушла дальше, чем та, в которой я был Ральфом.

«Зачем я сюда прилетел? — думал я, — потому что соскучился по маме и брату? Да ни по кому я не соскучился. Я здесь, чтобы не сойти с ума. Эта квартира — единственная реальность, за которую я могу ухватиться, потому что я здесь жил ещё ребёнком. Как же я устал! Я как во сне, как внутри фильма, где я стал главным действующим лицом. И я не хочу ничего».

Я принял душ, выпил немного рома и лёг спать.

Утром, после кофе, я долго смотрел на свой велосипед, на котором я когда-то так любил кататься. Я быстро оделся, взял велосипед, вышел из подъезда и поехал в лес, конечно туда, где всё это началось.

«Мне нужны ответы, — думал я, — мне нужно снова встретиться с ними. И, хотят они этого или нет, но им придется выйти со мной на связь, ведь я главное звено их цепи, так, по крайней мере, говорил Гиммлер».

Я ехал по улице, до леса было уже недалеко, и вдруг я расхохотался. Я ехал и громко хохотал. Почему? Да потому, что мне вдруг всё показалось таким смешным. Я как бы посмотрел на всё со стороны, глазами того, каким я был три года или пять лет назад.

Я смеялся от абсурдности ситуации, в которой оказался, — я еду в лес, чтобы встретиться с инопланетянами, которые должны, просто обязаны выйти со мной на связь, потому что я последний человек на Земле и на мне замкнётся Вечность. Об этом сообщил мне рейхс-фюррер СС, который по всем подсчётам должен был давно умереть, мой соратник и помощник, с которым я виделся день назад. Я подумал, что сейчас могу встретить одного из своих знакомых, ну, к примеру, одноклассника или одноклассницу, и, если я расскажу ему или ей эту историю, вряд ли у кого-то из них не будет уверенности в том, что я сошёл с ума.

Я ехал и смеялся и, если посмотреть со стороны, в этот момент выглядел сумасшедшим. Но вскоре моё веселье сменилось на грусть и беспокойство. Потому что всё, что со мной произошло, не было ни сном, ни фантазией.

Уже подъезжая к лесу, неожиданно потеряв равновесие, я не удержал руль на выбоинах дороги и упал, ударившись о какую то железку, которая сильно поцарапала мне ногу. Я отбросил велосипед. Коленку саднило, и по ней текла кровь. «Надо найти подорожник», — вспомнил я, как в детстве мне прикладывали подорожник к царапине.

Я оглядел тропинку в поисках подорожника и вдруг почувствовал, что нога больше не болит. Я взглянул на коленку и не увидел ни раны, ни царапины, только след высыхающей крови.

Я поднял велосипед, облокотился на него и понял, что убеждать себя в нереальности того, что со мной происходит — бесполезно.

Я посмотрел в небо и мысленно стал вызывать их. Я глядел вверх и ненавидел этих пришельцев. Я ненавидел весь мир и Вселенную вместе с собой, со всей нелепой историей человечества, со всеми его богами и демонами, со всеми планетами и их спутниками, со всей глупой и смешной гонкой людей за счастьем, которое, как я теперь выяснил, нельзя получить ни при каких обстоятельствах.

Я не мог вспомнить, где та тропинка, по которой два года назад я заехал вглубь леса. Но я был настолько зол в тот момент, что даже не стал её искать, просто повернул на первую приглянувшуюся узкую тропку и поехал по ней. Потом остановился, закурил и сказал:

— Мне нужно встретиться с вами, я жду.

Так я ждал минут двадцать. И когда понял, что моё ожидание бесполезно — они не прилетят, они не всесильны и на это им нужно время. В этом самый момент, когда я уже собрался уезжать, я увидел лёгкое и еле заметное свечение в воздухе.

Потом я не увидел ни пирамиды, ни какого-либо другого объекта, а передо мной висело в воздухе в нескольких сантиметрах от земли похожее на голограмму то самое Существо. «А где же пирамида»? — подумал я.

— Зачем тебе пирамида, если ты хотел увидеть меня? — спросил инопланетянин.

Вопрос прозвучал в моей голове, но звука голоса я не услышал.

— Да, — громко ответил я, — мне не нравится всё, что со мной произошло после нашей встречи. Объясните мне, да поподробнее, в чём смысл моей помощи вам? Вроде бы, мне нужно только ждать, когда погибнут все люди, чтобы умереть последним из них? Так? Но у меня есть ампулы отмены действия капсул. Вам стоит подумать о том, что я могу принять такую ампулу и покончить с собой. И вам снова придётся меня ждать, ждать, пока я снова появлюсь на свет. Снова убеждаться в том, что я тот самый Ральф, который вам так необходим. И мне хотелось бы знать, как вы допустили, чтобы у меня оказались ампулы отмены?

Он улыбнулся:

— Ампулы отмены — это непременное условие твоего участия в нашем общем деле. Ты должен быть свободен в своих действиях, и, если ты решишь умереть, у тебя должна быть эта возможность. Тебя интересует, почему мы не дали тебе их сразу? Мы не были абсолютно уверены в том, что ты Ральф. Только после того, как ты надел корону, мы убедились в том, что ты тот, кого мы ждали. И только после этого ты получил ампулы отмены.

— Ладно, — примирительно сказал я, — это меня волнует меньше всего. Я не для этого вас звал. Ответьте мне, что за хрень мне наплёл Гиммлер про религию освобождения и уничтожение человечества?

— Прилетев в Москву, ты снова стал Максом? — прозвучал у меня в голове чуть поскрипывающий голос пришельца, — ты даже говоришь снова, как Макс.

Он засмеялся так громко, что мне захотелось заткнуть уши, даже понимая бесполезность этого жеста.

— Если ты будешь менее эмоционален, — продолжил он, — и более интеллектуален в вопросах, ты получишь ответы. Сформулируй вопрос точнее.

— Точнее, блин? Это то, что я не понимаю, со мной робот, что ли, разговаривает? Э-э-э ау! — я помахал рукой перед голограммой, — ты что, распознаешь только точные вопросы? А что настоящего инопланетянина прислать не могли? Робота заслали какого-то.

— Какое это для тебя имеет значение? Я отвечу на все твои вопросы, даже если ты будешь их задавать неточно. Но мне будет легче отвечать, если ты перестанешь испытывать раздражительные эмоции, и твои вопросы будут конкретными. Эмоциями изменить что-либо ты всё равно не сможешь.

— Как же всё это меня достало! — воскликнул я. — Ладно, поехали. Интеллектуальные, так интеллектуальные. Итак, первый и главный вопрос. Что это за убеждение, что это за вера, по которой надо уничтожить всё человечество?

— Такая уж вера, — он развёл руками, — она основана на наших расчётах, тысячелетних наблюдениях и на нашей религии.

«Вера не наука, она не требует доказательств, — подумал я, — мало ли религий на Земле, и каждый верующий считает только её истинной, и, возможно, они все ошибаются».

— Нет ни малейшей вероятности в том, что наша вера ошибочна, — проскрипело у меня в голове. — Кстати, ты можешь не озвучивать свои мысли, мы их слышим.

— «Ну, блин, — подумал я, — они мысли, оказывается, слышат».

— Нет уж, я буду их озвучивать, а то о чём я думаю, вас не должно интересовать. Мне не нравится такое вторжение в моё сознание, — зло ответил я.

— Будь по-твоему, — ответил он обыкновенным, уже не дребезжащим в моей голове голосом, — мы отключаемся от твоего мозга. Задавай свои вопросы.

— Почему — я?

— Потому что ты вычислен, и по этим вычислениям ты последний во Вселенной, кто должен умереть.

— Я спросил, почему именно я?

— Мы не знаем, почему именно ты, но мы знаем, что это ты. Возможно — закон чисел, или более иррациональное объяснение… но так показали расчёты, а мы не ошибаемся в них. И доказательством этому — древняя корона, которая узнала в тебе первого и последнего Царя Земли. Если бы она захотела, то ты вспомнил бы не только твоё предыдущее рождение, но и остальные, от самого начала первой цивилизации на Земле.

Он засмеялся: — Если бы это случилось, представляю, как бы ты запутался в историях своих прошлых жизней!

Я на мгновение тоже представил себе это, и меня охватил ужас. Кое-как взяв себя в руки, я сказал:

— Ну, ладно, это, конечно, не объяснение, но пошли дальше. Можно поподробнее рассказать об этой вашей вере? О том, как она возникла? И о том, каким образом вы собираетесь достичь результата?

— Ты знаешь, Макс, будучи Ральфом, ты первым из землян понял, что материальная, то есть видимая нами Вселенная создана разумными и не очень разумными Силами, которые безжалостно ввергают человека в бесконечную череду рождений. Ты первым из землян понял, что избавиться от неизбежного появления человека в материальном мире можно, только уничтожив всех до одного. Не будет новорожденных — не будет, куда воплотиться душе. Таким образом, ты открыл для себя нашу религию. Поэтому мы тогда ещё в двадцатых годах двадцатого века начали оберегать тебя и незримо руководить тобой. Мне странно, что ты задаёшь вопросы о тайной вере, которую ты сам внедрил в умы многих людей. Наша вера не теория и не гипотеза, она, как каждая вера, аксиома, не требующая доказательств. Наша вера — это свод учений о вечной истине. Мы — те, которых вы называете инопланетянами, хотя это не совсем верно, как и вы — разумные существа. Мы, как и вы, не появились в результате эволюции или случайности. Подобно вам мы спроектированы и созданы.

Он говорил то, о чём я давно, очень давно догадывался. Но в моей голове ещё находились какие-то псевдонаучные сведения, почерпнутые из книг, Интернета и телевизионных программ. И я не стал задавать вопрос о теории большого взрыва, потому что понял, что и она ложна. Глядя на колеблющуюся передо мной голограмму неземного существа, похожего на человека, неожиданно для себя я поверил в то, что я Ральф — создатель новой религии на планете Земля.

— Да-да, — обрадовался я, — если об этом думать, то можно увидеть, что мы искусственно и искусно созданы, наше сознание, душа и даже дух подчинены нашим Создателем законам материального мира. Вы правы — нас конструировал в великой иллюзорной Вселенной тот, кто сам был иллюзией Бога. Но кто тогда Бог? В Библии говорится, что нас создал Бог…

— Что такое Бог? Кого ты подразумеваешь, когда о Нём спрашиваешь? Если о Том, Кто создал наши тела, то ты сам ответил, что это не тот Бог, чьей частью мы все являемся, включая и Создателя.

Я знал, что Создатель, или, как его называют в Торе — Элохим, то есть Всесильный, не тот неопределимый Бог-Абсолют, который всегда был, есть и будет, но мне хотелось услышать ответ пришельца.

— Будьте любезны, расскажите поподробнее, — попросил я.

— Тот Создатель, борьбу с которым мы ведём ради своего освобождения, не есть Бог. Создатель создал материю, но Сам Он не материален. Ты помнишь, Макс, как Он говорил Моисею на Синае, что ни один из живых не может увидеть Его. Но в представлении людей он вполне реален, ведь люди созданы по Его образу и подобию, Он, возможно, более реален, чем ты и я. Но это не значит, что Он похож на того дедушку с бородой, которого изображают в куполах ваших церквей. Он реальная иллюзия, создающая другую реальную иллюзию — материальный мир. Страдает ли наш Создатель, так же как его создания? Или он знает только чувство, которое вы называете — Любовь? И, возможно, любовь исключительно к Самому Себе. А разумные существа, созданные Им, нужны Ему только для восхваления Его и восхищения созданным Им миром. В нашем, отличающемся от вашего земного мире, мы, так же как и вы, появляемся перед Его взором на едва уловимый миг. А Он не слышит наших стонов, не видит наших слёз и нашего одиночества. Потому что Создатель способен воспринимать только нашу хвалу Ему. И когда все разумные существа во Вселенной разом покинут свои тела, чтобы воссоединиться с Абсолютной Истиной, действительной и единственной Реальностью, то наш Создатель тоже соединится с Ней, прекратив создавать материальные миры.

Устройство вашей и нашей солнечной системы настолько точно выверено и настолько математически просчитано, что не возникает сомнения в том, что их предварительно проектировали. Тела всех живых существ и прежде всего человека на вашей планете — не исключение, так же как и на нашей. Но если сравнить наши тела, наши анатомии, то можно увидеть, насколько ваша анатомия, по сравнению с нашей, несовершенна. Вы, люди, считаете, что наша цивилизация создана раньше, чем земная. Вы думаете, что именно поэтому мы ушли в своём развитии намного дальше вас. Но вы ошибаетесь. Мы более позднее и потому более универсальное творение Создателя. И никто из его созданий не сможет повторить Его творение.

— Минутку, — возразил я, — а клонирование?

— Клонирование — это калька, копирование отдельно взятого организма, но не создание нового. Но речь не об этом. А о том, что ваши и наши тела хоть и спроектированы на недостижимом для нас уровне, но тоже далеки от совершенства.

— Что значит далеки от совершенства?

— Если бы ты мог создать всё что угодно и из чего угодно, и тебе, к примеру, нужно сделать вещь, на которой можно передвигаться, как на твоём велосипеде, что бы ты создал?

— Если передвигаться, как на велосипеде, то велосипед, — вполне логично ответил я.

— Нет, — голографический инопланетянин даже покачал головой, — велосипед ты бы создал потому, что не смог придумать что-то более универсальное. Представь, что можно взять эту ветку, — он кивнул на лежащую у моих ног сухую корягу, — и заставить её перемещать тебя, наплевав на все законы физики и остальные законы тоже.

Он сделал движение рукой, и коряга поднялась над землёй. Я заворожённо смотрел на её полёт в воздухе. Покружив немного, она упала на землю.

— Но ты не можешь, — засмеялся пришелец, — не можешь заставить её летать и поэтому изобретёшь велосипед. Теперь подумай, если бы ты создавал собственное тело, то вряд ли стал помещать туда так много внутренних органов — сосудов, сердца, лёгких… ты бы вложил в тело одну крошечную батарейку. Ты бы поступил так, если бы знал, как. Но ты не знаешь. И Создатель не знал. Или…

— И что же? — перебил его я, — что из этого следует?

— Из этого следует, что наш Создатель не является совершенством. И таким образом, мы не можем Его называть Богом, потому что Он Им не является. Он только творец — художник, возможно, не гениальный. Ты помнишь, Он благословил седьмой день, в который отдыхал от работы? А разве Совершенный Бог может устать? И почему Он не благословил первый день Своего Творения, а только сказал, что это хорошо? Теперь, смотри, все эти шесть дней Он творил только проект, всё было создано только виртуально, а материальным мир стал лишь после странного грехопадения человека в том виртуальном мире, когда он познал добро и зло. Творец изначально поместил зло в своём Творении. Но зачем? Почему Он не смог избежать зла? И почему Он сказал своим Сподвижникам, строившим мир вместе с Ним: «Вот человек стал как один из нас в познании добра и зла, теперь, может быть, протянет он руку свою и возьмёт от дерева жизни и поест, и будет жить вечно»? И Создатель вверг человека в материальный мир и не выпускает его оттуда, чтобы тот не слился с настоящим Богом — Всеобъемлющим, Вечным и Совершенным, потому что, если это случится, Его материальное, но иллюзорное творение исчезнет, как и Сам Создатель.

— Да, я согласен с вами, — сказал я, — но сказано в Библии, что Он создал человека по своему образу и подобию, не так ли?

— Да, если верить вашей Библии, то — по образу и подобию. Если Он создал вас по своему образу и подобию, а вы вышли несовершенными, значит, и Он тоже не был совершенным. А то, что написано в книгах, это только то, что написано в книгах, не более того.

— Но ведь в Библии речь идет о Боге, — возразил я.

— Речь идет о Всесильном Создателе. В данном случае о Создателе вашей солнечной системы. Не всей Вселенной, а только вашей системы. Пойми, если бы Он был совершенен, зачем бы ему понадобилось что-либо создавать? Совершенство не нуждается в создании чего-либо, так как оно самодостаточно и само по себе является всем сразу и каждым по отдельности.

— Так, стоп-стоп-стоп. Давайте разбираться, — сказал я, — ведь где-то это Совершенство существует? Когда я был Ральфом, я тоже считал, что, освободившись от тел, мы должны слиться с Высшим, и это Высшее и есть истинный Бог. Но я — Макс — думаю немного иначе. Допустим, если Бог это совершенство, то стало быть Он в данный момент является и мной, и вами, и Тем Кто нас создал. Ведь Он, как вы сказали, есть всё. Так?

— Верно, — инопланетянин изобразил на лице что-то вроде улыбки, — но есть нюанс.

Я заметил, что он разговаривает со мной, не как при нашей первой встрече, а почти моими собственными словами, даже интонациями, используя мои же речевые обороты. Видимо, они решили, что так мне будет понятнее. Я решил сменить тон.

— Восемьдесят лет назад, — начал я, стараясь говорить спокойно и безразлично, — живя в Германии, я прекрасно понимал, что Создатель испугался созданного им человека, после того, как тот откусил от плода Древа познания добра и зла. Я понимал, что Райский сад находился не на Земле и вряд ли был материален, так же, как не был материален Адам. Испугавшись, Создатель проклял Землю за то, что она вырастила Древо познания добра и зла с плодами. Ведь Адам отвечает на упрёк Создателя: «Ты сказал не есть от Дерева, но я ел не от дерева, я ел плод». Тогда Создатель и облёк Адама плотью. В Библии говорится «сшил человеку кожаные одежды». Мы же не можем думать, что Создатель ещё немножко и портняжил? — я засмеялся. — После чего воплощённого Адама Создатель отправил на проклятую Землю. Не будем рассуждать о том, откуда Создатель, если верить Библии, взял кожу для одежды, и не убил ли он первое животное Сам? Не будем. Но тогда — в тридцатые годы — я понял, что Создатель зол, несправедлив и несовершенен. И я решил освободить человечество от плоти, этих «кожаных одежд», чем и занимался, и чем хотите вы, чтобы я занимался и в настоящее время. И если я задаю вам вопросы, то не для того, чтобы услышать примитивные ответы. Вы утверждаете, что мы должны стремиться стать частью Абсолюта, но как это может быть? Как такое возможно? Если мы хотим освободиться от гнёта некого Создателя, который, как и мы, является частью единого целого, к слиянию с которым стремятся наши души, то что это за стремление стать частью Того, кем ты уже являешься? И я — Ральф — утверждаю, что Бесконечность готова заполниться радостными, освобождёнными от плоти душами.

— Макс, я привел аналогию с велосипедом, — начал пришелец, — приведу аналогию и с чем-то ещё более земным. Ты спрашиваешь, как можно стремиться к освобождению от гнёта Чего-то, что является частью Того, с Кем твоя душа и души других хотят слиться? Это несложно понять.

Когда-то в стране, в которой ты жил, — в Советском Союзе, и в ещё одной стране, в которой ты тогда тоже жил, — в Германии, были непростые времена. Было время, когда они даже воевали между собой. В обеих странах был диктаторский режим, в них не было демократии, в них строили лагеря, куда сажали невинных людей. Но обе эти страны являлись частью планеты Земля. Планеты, которая движется по своим законам, над которой по ночам светят луна и звезды. И на ней в то же время помимо этих стран существовали и другие, жизнь которых отличалась от этих двух. А все вместе они являлись частью вашей цивилизации, а та в свою очередь была тоже чьей-то частью.

Германией — частью вашей планеты — правил один человек. Но однажды время его правления закончилось, и государственный строй поменялся. Я хочу сказать, что Германия была частью планеты, но планета не была частью Германии. Так и с тем, Кого мы называем Богом — наши души часть Его, но он не часть наших душ. Ты и я — мы против Создателя, Того, Кто заключил наши души в тела.

Я был во всём согласен с пришельцем, но я так много забыл, пока жил в теле Макса, и поэтому спросил:

— Где будут находиться души, если количество тел на земле уменьшится? Где будут те, чьи тела будут уничтожены, но дело еще не будет доведено до конца? Условно говоря, если на Земле останется хотя бы десять человек, то значит — цель не достигнута. Ведь, для её достижения нужно время — нельзя уничтожить всех разом. Так, где будут находиться души без тел пока, грубо говоря, душ много, а тел мало…

Инопланетянин перебил меня:

— Я понял твой вопрос. Действительно, в этом случае будет нехватка тел. Возможно, Создателю придётся вкладывать в одно тело несколько душ. Ведь сейчас Он делит души на части, чтобы они заполнили тела увеличивающегося населения Земли и нашего мира. От этого души стали слишком мелкими. Души, ждущие своей материализации, находятся в специальном отстойнике — то есть, в заключении, в неволе. Там они испытывают ужасные страдания и мечтают о новом воплощении даже те из них, кто не был доволен жизнью. Этот отстойник придуман Создателем, Которого мы и хотим победить. И когда мы закончим свою великую миссию, он перестанет существовать. То, что люди называют адом — и есть этот самый отстойник. И хоть он и не материален, но нам известно его местонахождение. И поверь мне, оно, действительно, похоже на человеческое представление об аде.

Ни я — Ральф, ни я — Макс не верили в существование ада, считая это предрассудком и желанием церковников запугать людей. Я с ужасом слушал его, а потом спросил:

— Означает ли это, что все люди, кто-то на большее, а кто-то на меньшее время, пройдут через этот ад? Ведь пока не умру я, новорожденных тел будет все меньше и меньше, и люди будут попадать в отстойник? Так?

Он ответил утвердительно.

— А я?! Я тоже там был между рождениями и снова окажусь? Да?

— Успокойся, ты уже, видимо, не окажешься.

— Что значит, видимо?!

— Мы не знаем точно. Но, если ты и угодишь туда, то на очень короткое время. И родившись, ты не будешь о нём помнить, останется только страх смерти, внушённый нам Создателем. Но ты должен умереть последним из людей на Земле, тогда отстойник исчезнет. И все души будут свободны.

Я вздохнул с облегчением и спросил: — А как вы собираетесь действовать?

— Мы уже действуем. За последние сто лет мы много сделали для того, чтобы человечество перестало существовать. Но, кроме вас — людей — на Земле, или вернее в глубинах Земли, в недрах Тибета обитает племя сверхлюдей, которые собираются объединить всё разумное население Вселенной в единую галактическую нацию. Они верные воины Создателя, которые с помощью Гитлера хотели установить власть над миром. Они перемещаются по прорытым в Земле туннелям на летательных аппаратах в форме дисков, иногда выходя на поверхность Земли и поднимаясь в небо. Гитлер до последнего дня своего исчезновения поддерживал с ними телепатическую связь через тибетских монахов, живущих в Третьем Рейхе. И если мы им не помешаем, то человечеству никогда не удастся вырваться из темницы плоти и материального мира. Мы бы победили уже тогда в сорок пятом, если бы Ральф, то есть ты, остался жив. Такая нелепая случайность… твоя жена… её, кажется, звали Аннет? Но теперь ты опять с нами. Ты знаешь про наш новый план? Генрих должен был тебе сказать о нём.

Но я думал сейчас не о Генрихе, а о тибетских летающих тарелках, поднимающихся иногда в небо из недр Земли. Нам мало инопланетян на своих пирамидах, так ещё и какие-то сверхлюди на летающих дисках! И все хотят решать нашу человеческую судьбу?

— А откуда взялись эти с Тибета? — спросил я.

Пришелец махнул рукой:

— Забудь о них, это я так, к слову… так ты знаешь про наш новый план?

Странно, но мне вдруг стало совершенно не интересно думать о тибетских тарелках, и я ответил:

— Я знаю только то, что во всех странах мира у власти стоят люди, желающие освободить человечество через его уничтожение. Иногда это мне кажется чудовищным.

— Ещё не во всех. Но самыми развитыми странами управляют те, кто исповедуют ту религию, которую когда-то придумал ты, Ральф, и которая соответствует и нашей вере. Не жалей людей, Макс, мы нашли способ безболезненно уничтожить их тела. А вот если мы этого не сделаем, то планету ждут великие катаклизмы, она будет непригодна для жизни человечества. И оно погибнет в страшных нравственных и физических мучениях, чтобы возродиться на какой-либо другой планете солнечной системы в телах, непохожих на ваши нынешние. Но с тем же осознанием тщеты собственного существования.

— У власти стоят те, кто хочет уничтожить человечество? В каких именно странах? — спросил я, думая о том, как много тайн скрывается за сводками телевизионных информационных выпусков.

— Зачем тебе такая конкретика? Я сказал, в большинстве самых развитых и могущественных.

— Ну а каким способом вы собираетесь умертвить всех людей?

Он помолчал, потом заговорил, а я онемел, слушая их чудовищный план.

Он говорил о том, что на Земле изобретением оружия занимаются лучшие умы человечества и что инопланетяне помогают им. В результате общих усилий уже созданы генераторы-излучатели, которые могут воздействовать на планету волнами очень высокой частоты. Эти излучатели расположены в разных странах мира. В результате их работы уже изменяется ионосфера и магнитосфера Земли, и человечество погибнет. К населению их планеты применяется другое оружие, созданное именно для их планеты.

— Насколько я понимаю, — спросил я, — у вас должна быть уверенность в том, что не останутся выжившие? Значит, то, что вы изобрели, должно быть настолько сильным и всеобъемлющим, чтобы не осталось в живых никого? Так?

— Да, совершенно верно. Кроме того, мы и земляне, с которыми мы неразрывно связаны во Вселенной, должны действовать синхронно. Не буквально, конечно, и не с точностью до секунды, но пока обе расы — ваша и наша — не перестанут существовать, отстойник будет наполняться. Поэтому, когда мы включим все излучатели на Земле и все подобные приборы на нашей планете, погибнет девяносто девять процентов населения. После этого мы отыщем оставшихся в живых в каждом уголке планеты. У нас есть такая возможность. Затем специальная, уже созданная армия отправится в места их нахождения и освободит их.

— Убьёт, в смысле? — уточнил я.

— Убьёт… освободит… в этом случае слова не имеют смысла, — он улыбнулся, — называй это, как угодно. Пока мы в стадии проверок. Возможно, это займёт несколько месяцев, возможно, около трёх лет, но не более. Нельзя начинать, пока не просчитаны все варианты, и все возможные ошибки.

— То есть жизнь на Земле закончится не позднее чем через три года?! — воскликнул я, почувствовав, как у меня от обязательности ближайшего апокалипсиса кружится голова.

В то же время я с удивлением понял, что я уже знаю все ответы на свои вопросы. И это моё знание находилось за пределами моего последнего рождения. Но было что-то, что ускользало из моей мерцающей памяти, и это была история о летающих тарелках, и поэтому я спросил:

— У нацистов были летающие тарелки?

— Ты же знаешь, Ральф, что нет.

— Я не могу вспомнить, потому и спрашиваю, — устало сказал я.

Существо на голограмме внимательно посмотрело на меня, потом, как будто что-то решив, начало говорить:

— В то время их называли летающими блюдцами. И сейчас они всё чаще и чаще появляются на небе Земли. Но эти блюдца теперь, как и тогда, производились не на Земле, а в недрах Земли в глубине Тибета нашими врагами, так называемой Иерархией могучих древних сверхлюдей. Их задачей было и остаётся во что бы то ни стало сохранить на Земле человеческую расу, чтобы потом объединить их в с другими разумными существами Галактики. Они настоящие воины Создателя, и единственно, кто может нам помешать, это они.

Мы передали Гиммлеру чертежи наших военных тарелок, а те с Тибета свои разработки космических ракет Гитлеру. Учёные Третьего Рейха сумели построить и то и другое в Антарктиде на базе «Новый Берлин». Оттуда была запущена ракета с космонавтами на обратную сторону Луны, где продолжилось строительство. Гиммлер думал использовать и тарелки, и ракеты в наших целях. Но тибетцы, видя одержимость Гитлера в уничтожении целых рас, геноциде евреев, перестали ему помогать и вошли в контакт с Иосифом Сталиным. Война закончилась. Ракеты на Луне стоят до сих пор, и они нам могут пригодиться. Но людей несколько тысяч на Луне и сотни тысяч строителей в Антарктике мы уничтожили уже после Второй Мировой войны. И ты об этом не мог знать. А капсулы тебе даны нами для того, чтобы, если вдруг мудрецы с Тибета опять помешают нам, ты бы смог прожить ещё двести лет, а если понадобится и больше. Но про Тибет, Луну, и «базу 211» ты должен помнить, — он с сомнением поглядел на меня.

Мой ответ родился неожиданно для меня:

— Я помню только то, что в 1922 году членам маленького кружка, в котором я состоял, удалось с помощью магистра ложи «Розовой Зари» Кроули установить контакт со сверхлюдьми с Тибета. Тогда я уже дружил с Гитлером и помог ему войти с ними в общение, и знаю, что именно они подзаряжали его энергией. А потом уже появился Хануссен, вырывший из земли для Гитлера мандрагору с прикреплённой к ней капсулой. Но Хануссен не мог объяснить ни происхождение капсулы, ни её назначения. Гитлер хотел её выбросить, но Гиммлер сохранил её у себя, и поэтому вы вышли с ним на связь.

Сказав это, я замолчал, не понимая, как клочки памяти Ральфа, проявляются в моём теперешнем сознании.

Он кивнул:

— Мы тогда допустили ошибку, думая, что война будет короткой. И не предполагали, что Германия потерпит поражение, а главное, что ты, Ральф, сведёшь счёты с жизнью. Именно твоя смерть остановила весь процесс.

Мне не хотелось обсуждать свою смерть, пусть даже произошедшую в предыдущей жизни, и я спросил:

— Как же так — «допустили ошибку»? Или вы, столкнувшись с особенностями человеческой расы и национальных сообществ, только тогда поняли, что наше поведение иногда не подлдётся законам вашей логики и вашим расчётам. А вы уверены, что теперь не допустите?

Он усмехнулся.

— Ну что ж, — сказал я, — давайте подытожим. Итак, вы боретесь не только против нашего Создателя, но и против той Иерархии сверхчеловеков, обитающих на Тибете, которые на протяжении миллионов лет сохраняют человеческий род на Земле. Ваша цель — уничтожение материальных тел своей расы, а нашей целью является уничтожение тел нашего человечества. Это должно происходить одновременно, так как мы каким-то образом связаны друг с другом. И наше общее стремление — это освобождение душ разумных существ от их физических тел и материального мира, который создавал реальный, но не материальный Всесильный Создатель с непонятной для нас мотивацией. Возможно, для получения от нас потока любви, который питает Его почти безграничное эго.

Но наш Создатель, возможно, и Создатели являются частью того Света и того потока блаженства, к которому стремимся мы. Но, тем не менее, мы хотим изменить Его теперешнее положение и вернуть во Вселенную идеальную гармонию путём уничтожения самих себя, таким образом, лишив Всесильного Создателя его Творения и освободив людей от необходимости бесконечных воплощений.

Но что будет с Ним, если мы победим? Почему Он встал перед необходимостью создания проявленного мира? И почему Он так жестоко управляет нами? Этого я понять не могу.

— Я отвечу тебе, но опять прибегну к аналогии, — сказал инопланетянин, — видишь её? — он показал на белку, которая пробежала мимо. — Представь, что ты поймал её и посадил в клетку с колесом. Знаешь, такое колесо, в котором белка бегает? Теперь она живет в клетке и бегает в колесе, вырабатывая нужную тебе энергию. Но однажды утром ты обнаружил, что белка исчезла. Что ты будешь делать?

— Другую белку посажу в клетку?

— Для этого надо её сначала поймать. А если все белки исчезли одновременно, и ловить некого? У тебя больше нет белки, и тебе ничего не остаётся, кроме того, как уничтожить клетку. Потому что белок больше не существует, понимаешь? А если учесть, что у тебя вообще, кроме этой клетки с белкой, ничего не было, то, вероятно, ты найдёшь то место, куда исчезли все белки, и отправишься туда, тем более что дорога тебе известна.

— Ты хочешь сказать, что Создатель тоже сольётся с изначальным Светом, и восстановится гармония?

— Конечно, — инопланетянин засмеялся, — и всем хорошо. Белка свободна и счастлива, бывший хозяин клетки тоже, даже клетка и та стала частью вечности и совершенства.

— Есть ли другой способ восстановить гармонию?

— Да, постепенно душа, пройдя множество воплощений в материальном мире, достигает такого уровня, когда уже не возвращается в тело и сливается с Абсолютом, становясь Его частью и Им самим.

— Тогда зачем торопиться и нарушать порядок?

Пойми, это не порядок, а воля нашего Создателя. Но он не преследует цели помочь вам быстрее достичь того уровня сознания, который позволил бы слиться с Богом. Наоборот, цель Создателя удерживать вас на Земле как можно дольше.

— Каким образом?

— Всё то, что во многих религиях является пороком и грехом, помогает Создателю убедить человека, когда он находится после смерти в том самом отстойнике, что он не достоин перейти в лучший мир, и должен снова вернуться на Землю в очередное тело. А так называемые грехи формирует Он, подталкивая каждого человека к совершению дурного поступка. Грехи придуманы Им для удобства манипулирования вами. Искушения, из которых состоит большая часть жизни — придуманы Им. Каждый человек, рождаясь в новое тело, безгрешен и чист, так как сам является частью совершенства. Попав в тело, он подвергается искушениям, которые ведут к порочности и грехам. Помнишь молитву «и не введи нас во искушение»? Те, кто сочинил эту молитву, хорошо знали, Кто их искушает. Искушения созданы только для того, чтобы убедить душу после смерти воплотиться снова.

— А если не удастся убедить?

— Всегда удастся, — ответил пришелец. — Возможно, кому-то и удавалось перейти границу и слиться с Богом, но я думаю, что их было весьма немного, можно пересчитать по пальцам. Даже праведность не ведёт душу к вечному блаженству, поскольку, чем более безгрешен и праведен был человек на Земле, тем легче убедить его душу в том, что он грешник. А единичные случаи общей картины не меняют.

Мне стало так грустно от сознания обречённости человека на Земле во всю его короткую жизнь, что я чуть не заплакал.

Он заметил это и сказал: — Вот видишь, каково в этой, как у вас говорят, «юдоли печали». Но мы с твоей помощью заставим Создателя понять, какой грех он совершил, создав свой мир, и, может быть, Он будет нам благодарен. Прощай. Если захочешь меня увидеть, просто позови.

Я понял, что он сейчас исчезнет, а я останусь опять один. И чтобы задержать его, я спросил:

— И всё-таки, в какой мир мы попадём? С чем соединимся и чем станем?

Мне показалось, что я его уже слишком достал своими вопросами, и он сейчас растворится в воздухе. Но он остался и ответил:

— В Том Мире мы навсегда получим счастье и покой, который трудно описать словами. Ты ведь уже чувствовал, как хорошо тебе было без тела, когда ты находился в нашей пирамиде? При этом ты не попадал Туда, куда мы все стремимся, ты только на короткое время остался без тела, но даже в те минуты ты не очень хотел в него возвращаться. А Тот Мир, или, как вы его называете, Тот Свет, который откроется, мир нескончаемой радости и блаженства. На Земле все пожирают друг друга, это закон существования этой планеты. И те, которые попадают сюда, будучи чистыми и светлыми по своей сути, вынуждены подчиняться этим законам. Они, волей неволей, тоже становятся хищниками. Этому нет места Там, куда мы стремимся. Там нет богатых и бедных, нет тюрем и дворцов, нет жестокости и насилия, ни болезней, ни смерти. Нет ничего того негативного, что есть в этом плотном мире, но то немногое прекрасное, что ты чувствуешь здесь, существует и Там. А если быть точным, то это прекрасное существует на Земле только потому, что с огромными препятствиями доходит Оттуда.

— Так что же, природа нашего земного мира исключительно негативная? А все то позитивное, что существует, это — потустороннее? Из другого мира? — спросил я.

— Да, Макс, именно так. Музыка, стихи, умные книги, светлые, добрые, возвышенные чувства, это всё — оттуда. А природа нашего низшего мира не то чтобы негативна, как ты сказал, она просто другая, и она не приспособлена для обитания человека. Она губительна для его истинного Я, губительна для души. Земной мир слишком твёрд и слишком ограничен, и его законы, как и все законы материи, очень жестоки, порой непереносимо жестокие для души. Ей нужно или измениться и подчиниться им, или же терпеть бесконечные удары судьбы и страдания. И в том, и в другом случае она несчастлива. И не счастлива только по одной причине — просто она не на своём месте. А когда во Вселенной что-то не на месте, от этого нет никакой пользы никому. Приведу пример. Возьмём фонарь — хорошо знакомый тебе предмет, верно?

— Да, — ответил я.

— Фонарь должен светить, в этом его единственное предназначение. Фонарь работает от батареек, а батарейка, как известно, имеет два знака — плюс и минус. Если ты вставишь батарейку в фонарь не тем знаком, то внешне фонарь будет выглядеть точно так же, как и раньше, но осветить ты им ничего не сможешь, хотя, казалось бы, всё на месте, но не соблюдена полярность — батарейка вставлена неправильно. И… от этого становится ненужным всё — лампочка в фонаре бездействует и зря занимает свое место, не выполняет своих функций, а ведь могла бы гореть. Фонарь — непонятно зачем был изготовлен, если им не пользуются. Батарейка могла бы работать, но не работает, так как кто-то допустил ошибку, когда устанавливал её. А главное, тому, в чьей руке находится фонарь, он ничего не освещает. И вокруг темно, несмотря на то, что имеется средство для освещения, но оно не работает. Подобно этому, всё во Вселенной должно исполнять своё предназначение, и тогда везде будет Свет.

Пример с фонариком, приведённый для моего убеждения инопланетянином, показался мне несколько наивным. Ведь вопрос стоял не только о судьбе миллиардов жизней на Земле, но и о моём участии в этом великом геноциде человеческой расы.

— Я думаю, что устройство Мира, — это не устройство фонаря, — сказал я. — Меня только смущает моя роль в вашем проекте. Да, я помню то своё состояние, когда находился в вашей пирамиде вне тела. Это было невыразимо чудесно, я испытывал восторженную лёгкость, и мне, действительно, не хотелось снова вернуться в своё тело. Я, как мне кажется, понял вашу теорию, и она мне не кажется бредом. Хотя она, по-моему, фантастически смела — эдакий коллективный прыжок в рай — без очереди. Слишком смела и главное… — я вдруг задумался… — главное, по-моему, очень рискованна. Вы привели пример с белкой. Вы сказали, что белка исчезла. А вы не учитываете тот факт, что я зорко слежу за ней. Было бы странно, если бы я не обеспечил её сохранность. Пока белка бегает в колесе, я получаю от неё что-то, что мне необходимо. Значит, вряд ли я буду оставлять её без присмотра, понимаете? Вы не думаете, что Создатель не позволит вам довести ваши намерения до конца? Ведь ваши цели явно не совпадают с его целями. Кроме того, насколько я понимаю и даже кое-что помню, однажды вам уже не удалось осуществить ваш план. Не потому ли это случилось, что Ему удалось вам помешать? Я не думаю, что внезапная смерть какого то нациста Ральфа — земного вождя противоборства с Создателем — сыграла в провале вашей затеи главную роль. Нет, я думаю, что Создатель гораздо могущественнее, чем вам кажется, и все ваши расчёты — прах у Его ног.

— Ты прав, Ральф, безусловно, это борьба. Мы боремся против Создателя и его воинства, всех этих ангелов, архангелов, демонов… а если мы боремся, то Его почти неограниченная сила препятствует нам. И поэтому, как ты правильно отметил, в тот раз мы не победили. А смерть того Ральфа оказалась решающей в нашем поражении. За все прошедшее с тех пор время мы проделали огромную работу, учли прошлые ошибки и хорошо подготовились. Сейчас, на этом последнем этапе, мы работаем как раз над устранением тех возможных трудностей, которые связаны именно с сопротивлением Того, против кого мы боремся. Мы не повторим тех ошибок, которые сделали тогда. Но главное сейчас зависит от тебя. Именно ты можешь оказаться под ударом, именно на тебе может сказаться убийственное влияние Создателя. Ведь, возможно, самоубийство Ральфа и было самым мощным ударом, нанесённым нам Им. Поэтому в наши дни именно ты должен быть сильным и верным идее.

— Как это будет выглядеть? Как произойдёт задуманный вами конец человечества? — спросил я.

— Ты имеешь в виду сам процесс? Я уже рассказывал про излучатели… а кроме них есть ещё кое-что… люди покинут свои тела безболезненно, — он засмеялся, — короткая вспышка, длящаяся не более одной земной минуты.

— Ничего себе короткая, — заметил я, представив, как эта минута в сознании умирающих людей может превратиться в вечность.

Голограмма, задрожав, рассеялась в воздухе. Инопланетянин даже не простился со мной, возможно, устав отвечать на мои вопросы.

Я вскочил на велосипед и поехал домой.

Глава пятнадцатая

Я не хотел думать обо всём том, что я теперь знал. Я не хотел думать о том, что мир ждет катастрофа уже в самое ближайшее время. Не хотел думать о смерти, не хотел думать о вечном блаженстве слияния с Богом. Я хотел жить и жить на Земле.

Моя жизнь и так была похожа на рай, по крайней мере, настолько, насколько его мог я себе представить. Я был молод, красив, богат, неуязвим — словом, настоящий супермен. Я сам являлся мечтой любого, я был воплощением мечты. Мне не хотелось расставаться с этим, мне хотелось продлить это состояние, но я ещё не готов был сказать «остановись мгновенье — ты прекрасно».

Единственно, кого мне не хватало, была Эрнеста. Я часто вспоминал её, думал о ней, мечтал о встрече. Всё, что я имел, было неполным без неё. Я её любил, когда был Ральфом, я люблю её и теперь. Мне казалось, что она была единственной женщиной, способной понять меня, может быть, потому, что была такой же, как я — почти бессмертной, неуязвимой и одинокой.

В Москве я провёл счастливый, беззаботный месяц. Я встречался с мамой братом, старыми друзьями, влюблялся в женщин… и не уставал поражаться безграничным возможностям своего организма. Поверьте, это великолепно, когда, напившись и растворившись в ночном городе вместе с красивыми, весёлыми, не обремененными проблемами дамами и такими же мужчинами, ты просыпаешься на следующее утро без всякого похмелья выспавшимся, свежим и готовым на новые подвиги. О да, капсула, проглоченная мной несколько лет назад, была чудодейственна. С особой остротой я чувствовал удовольствие, сидя в своём автомобиле, когда, выехав из города, нажимал посильнее на педаль, разгоняя машину до максимальной скорости, сознавая, что даже в самой страшной аварии я не получу и царапины. Как восхитительно ощущать себя бессмертным!

Вы согласны со мной? А как можно с этим не согласиться? Или вы врёте самому себе. Потому что быть молодым, богатым, здоровым, красивым, неуязвимым при любой опасности и почти всемогущим — ничего лучшего, чем это, на Земле нет. Поверьте на слово тому, кто всё это имел. Имел то, что никому, даже самым удачливым, в таком сочетании и объёме не давалось. Но, к сожалению, и к этому привыкаешь, и это может надоесть.

Быть избранным не только большое счастье, но и великое одиночество. Наверняка меня бы поняли великие музыканты, артисты, композиторы и полководцы. Быть уникальным и великим, это не только радость и восторг от побед, но и ущербное чувство своей постоянной исключительности.

Всё проходит, даже восторг от даров инопланетян не может быть вечным. В этом мире всё циклично, и любой свет рано или поздно сменяется тьмой, любой полёт кончается падением, любая вера встретит на своём пути сомнение.

И вот я опять в аэропорту. Сколько у меня уже было разных аэропортов за эти несколько лет. Но всё равно меньше, чем у стюардесс и лётчиков, хотя они после рейса возвращаются домой, а куда возвращаюсь я? И где теперь мой дом?

Что за грустные мысли, что за перепады настроения, сказал я себе. У меня много домов по всему миру. И вообще, не пора ли купить свой самолёт? У меня столько денег, что их будет не так-то легко потратить, если учесть, что человечеству осталось существовать не более трёх лет.

А по поводу того, что стюардессы возвращаются домой, то это не так. У них, вообще, нет дома, они проводят в воздухе и за границей большую часть времени, и, если посчитать, сколько дней они жили дома, то получится не более ста дней в году. Когда-то у меня была девушка стюардесса, встречались мы года полтора. Ну и сколько дней из этих полутора лет мы были вместе? Если наберётся пара месяцев, так уже хорошо.

Нет, мне лучше, чем стюардессам. Я лечу, куда хочу, с кем и когда хочу. И у меня есть дом, у меня очень много домов. Только вот, несмотря на богатство и молодость, я одинок. А может быть, и одинок я именно поэтому. Ведь люди чаще всего женятся от страха одиночества и от понимания того, что старость не за горами. А детей рожают потому, что Создатель заложил в нас инстинкт размножения тел. Вот и рожают, внушая детям своё понимание этой ничтожной жизни.

Сидя в кафе, я ждал, когда объявят посадку. Допив кофе, взял листок бумаги и ручку и написал:

Ты хотела бы стать ветром и уйти,

И не встречаться в бесконечности пути.

Ты говоришь — я бы хотела улететь, но я боюсь,

И потому я остаюсь, Потому я остаюсь.

Я стал бы ветром, но быть вечным не дано,

Я жил бы там, где всё красиво как в кино,

И от тебя я улетел бы, но боюсь.

Лишь потому я остаюсь, потому и остаюсь.

Я буду ждать тебя, и ты ко мне придёшь,

Ведь ты не станешь улетать, поскольку время не вернёшь,

А я бы ветром стал, но я всего боюсь.

И потому я остаюсь, лишь потому я остаюсь.

А я? А мне то это зачем? Мне спешить некуда, бояться тоже нечего. А детей? А зачем? Даже если представить, что мир не исчезнет, и люди будут жить дальше, зачем мне это? Чтобы придать смысл своей жизни? А она и так полна смысла, но мне от этого не легче. Этот её смысл как-то мало увязывается с моими собственными желаниями и взглядами. Но какая разница? Судьба все-таки исполнила мои мечты. А то, что она это сделала позже, чем мне хотелось, и то, что она, возможно, скоро всё заберёт назад, ну, так что ж поделаешь? Она по-другому не умеет. К этому уже давно пора привыкнуть.

Я летел туда, где прошла моя предыдущая жизнь, где я когда-то был ребёнком и где я по-настоящему был влюблён. Там я был истинным романтиком и достиг недосягаемых другими высот карьеры, став одним из самых влиятельных, а может быть, самым влиятельным человеком своей страны. Я летел в Берлин.

В Берлине я бродил по улочкам города и испытывал ещё одно новое для меня чувство нереальности происходящего. Как в том сне, который мне снился на протяжении многих лет и о котором я рассказал Эрнесте. Самое удивительное было то, что я узнавал большинство улиц этого города, но только в той его части, которая существовала в первой половине двадцатого века.

Так я гулял по Берлину, и, несмотря на то, что я был совершенно один, мне не было скучно. Я испытывал что-то вроде ностальгии, приехав в город своего детства после долгого, очень долгого отсутствия. У меня теперь не было проблем с языком — говорить по-немецки мне было так же легко, как по-русски. Я несколько раз ловил себя на том, что в некоторых ситуациях даже думаю по-немецки.

Прошла неделя. Печальные прогулки, одиночество, маленькие кафе, милый семейный отель в старом центре города. Я никуда не торопился и никуда не собирался уезжать. Я просто жил, тратя своё время, и грустил светлой и чистой грустью.

В один из таких дней я вдруг увидел то самое кафе, которое мне так часто снилось. Я остановился поражённый тем, что мой сон оказывался явью. Хотя я уже привык не удивляться ничему. Это и не было удивлением, пожалуй, это было похоже на чувство, которое бы вас охватило, если бы, рассматривая картинку в старой детской книжке, вы вдруг ощутили бы себя внутри этой картинки.

С колотящимся сердцем я вошёл в кафе. Там всё выглядело так же, как в моём сне. Даже столик, за которым я сидел во сне, был точно такой же, и он был свободен. Посетителей почти не было, за соседним столиком смеялась молодая парочка, официант подошёл ко мне, и я, как и тогда во сне, заказал кофе и воду. Я взглянул на входную дверь. На внутренней её стороне сияли чистые большие зеркала, точно такие, как те, что мне снились.

Неожиданно для себя, допив кофе и закурив, я на секунду задумался о происходящем сейчас со мной, и ощутил, что в эту самую минуту творится нечто неуловимое, неподдающееся объяснению. И я почувствовал тоску. Она была настолько острой и пронизывающей, как будто в ней причудливо переплелись события моей предыдущей и нынешней жизни. Я понял, что именно в эту минуту я перешёл через какую-то грань или черту. Как знаете, в кино бывает такой момент, когда ты понимаешь, что развязка уже близка, что первая часть фильма закончена.

Дверь в кафе отворилась, и в зал вошёл пожилой мужчина. Но пока дверь снова не закрылась, я, как в том сне, увидел в зеркале себя. Но себя не того — из сна, а себя сегодняшнего, такого же, каким я вышел утром из отеля. Я, не отрываясь, смотрел в зеркало, понимая, что у меня всего несколько секунд, и скоро дверь закроется. Я видел в нём отражение чашки на моём столике, стакана, бутылки минеральной воды. Я напряжённо вглядывался в своё лицо, и вдруг я увидел улыбающуюся мне из глубины старинного зеркала, сидящую за столиком позади меня Эрнесту.

Я резко оглянулся. Да, это была она — моя Эрнеста, моя жена, моя любовница, моя единственная настоящая любовь за уже целых две жизни. Я встал и подошёл к ней.

— Привет, — сказала она, — какая случайная встреча.

Она улыбалась, и я почувствовал себя снова самым счастливым человеком на планете.

— Такая уж случайная? — спросил я, тоже не в силах спрятать радостную улыбку, — не многовато ли случайностей?

— Садись, — приглашающим жестом она указала мне на стоящий напротив неё стул, — случайности и закономерности — это в сущности одно и то же. Ну, а если серьёзно, то я уже давно в Берлине и каждый день прихожу сюда, ожидая тебя. Я рада тебя видеть. Очень.

— Ты приходишь сюда, чтобы увидеть меня? Но я зашёл сюда случайно.

Я смотрел на неё, сознавая, что никого и ничего кроме неё мне в этой жизни не нужно. Ничего не нужно, только бы она была рядом.

— Да, я была уверена в том, что ты обязательно вернёшься в Берлин и, конечно же, придёшь сюда, Ральф, — ответила она, внимательно глядя мне в лицо.

— Да-да, — улыбнулся я, — я только что вспомнил, что это то самое кафе, где мы с тобой познакомились, Аннет, более ста лет назад. Как мне называть тебя теперь? Аннет? Эрнеста?

Она засмеялась: — Более шестидесяти лет назад я назвала себя Эрнестой. И я привыкла к этому имени, оно мне больше подходит. Но позволь мне называть тебя твоим прежним именем. Согласен, Ральф? А что касается этого кафе, то теперь оно моё. Именно поэтому тут всё сохранилось таким, каким было тогда, и только поэтому это кафе ещё существует.

— Зови меня Ральфом, если тебе так приятнее, Эрнеста. Но как же всё переплелось и как запуталось! Я безмерно рад, что вижу тебя. Теперь это твоё кафе? Значит, когда я рассказал тебе, что часто вижу его во сне, ты уже тогда всё поняла, но промолчала? Да, интересно… почему?

— Тогда ты не поверил бы мне. Кафе уже давно моё, но я бываю тут нечасто, я даже не знаю никого из тех, кто тут работает, кроме управляющего, с которым тоже мало общаюсь.

Она тревожно оглядела почти пустой зал, как будто кого-то боялась увидеть. И я сразу вспомнил Венецию и её страх перед возможными преследователями. Осторожно взяв её руку, я сказал:

— Я очень тосковал по тебе. Я так соскучился. Почему ты тогда так внезапно уехала? Не попрощалась, ничего не объяснила, а просто исчезла?

— Ральф, ты тогда сказал мне, что через окно ресторана увидел своего умершего друга, того, что оставил тебе наследство. Ты даже выбежал на улицу, но его нигде не было. И я испугалась, что люди Гиммлера следят за тобой и узнают меня, поймут, что я жива до сих пор. И я убежала. Я была уверена, что в твоей истории самую главную роль исполняет Гиммлер, не ты, Ральф, а он. И значит, рано или поздно Генрих и его подручные с тобой выйдут на связь. А твой якобы умерший друг и мог оказаться таким связным. Я не хотела попасться ему на глаза. За столько лет они меня не нашли, если конечно искали.

Я теперь понимал её тревогу, ведь Гиммлер, вручая мне «ампулы отмены», сказал, что, если я встречу Аннет, чтобы я отдал ей «должок». И ещё я подумал о том, что, возможно, они за мной приглядывают. Оглядев зал, я не заметил ничего, что могло бы меня насторожить, но мне захотелось поскорее увести отсюда Эрнесту.

— А если за мной следят? — спросил я её почти шёпотом, — если теперь, благодаря мне, они найдут тебя?

Она грустно улыбнулась: — Знаешь, я тоже очень соскучилась по тебе, очень-очень. Я больше не могу без тебя, и даже, если они меня выследят, теперь мне уже всё равно.

На её глазах я увидел слёзы. Оглянувшись на смеющуюся за соседним столиком парочку, я начал с нежностью целовать её лицо. Потом мы долго молчали, глядя в глаза друг другу. Затем она чуть отодвинулась от меня и попросила, чтобы я рассказал ей всё, что произошло со мной за то время, что мы не виделись.

— В самолёте, которым я летел в Австрию, Гиммлер оказался на соседнем кресле, рядом со мной. Он уговорил меня поехать в замок. Там я вспомнил ту мою жизнь, Германию, мои идеи, превращённые мною же в религию, свой фанатизм, убеждённость в том, что, уничтожая миллионы людей, мы тем самым освобождаем их от тел для воссоединения с Единым Бесконечным Абсолютом, в котором они будут пребывать в вечном блаженстве и нирване. Я вспомнил свои встречи с инопланетянами. Их помощь нам в строительстве космических кораблей… я вспомнил всю нацистскую изощрённую политику тех лет и свою роль в ней… и пришёл в ужас от того, что с моей подачи уничтожались невинные люди. Пусть сам я никого не убивал, но я почувствовал себя убийцей. И понял тогда, что ты не только имела право, ты обязана была меня убить. А теперь… Эрнеста… недавно в Москве я вновь разговаривал с пришельцем… и всё продолжилось…

— Да, я догадывалась, что так и будет, — перебила меня она, — я знала, что для этого ты и получил от них капсулы. Ну и что ты думаешь обо всём сейчас? Они тебя убедили, или ты сам убедил себя? Её вопрос прозвучал так холодно и отчуждённо, что я растерялся.

— Убедили в чём?

— В том, что нужно уничтожить всех людей на Земле, закончив их уничтожение самим собой.

— Генрих, как и инопланетян, говорили об этом довольно подробно и убедительно. Кроме того, я вспомнил почти всю выдвинутую мной собственную доктрину. Но, видишь ли, я не тот Ральф, который занимал один из главных постов в тайном правительстве Третьего Рейха. Та моя прошлая жизнь только чуть проступает через мою теперешнюю жизнь. Я современный человек, а не музейный экспонат. Идея того Ральфа, возможно, бред, но она хорошо обоснована, и инопланетные… друзья привели убедительные аргументы в её пользу. Перед нашей неожиданной встречей, Эрнеста, я смирился с мыслью, что избежать своего участия в этой битве против нашего Создателя мне не удастся. Я могу кончать жизнь самоубийством сколько угодно, а они каждые тридцать лет после этого будут ждать моего нового рождения. Поэтому я принял тот единственный вариант, который был когда-то разработан мной самим — умереть последним из всех живущих. Но мне хочется жить, а не умирать. Мне так не хватало тебя, но теперь, когда ты рядом, я счастлив. Теперь я не хочу ничьей смерти, тем более своей. Но, если невозможно ничего изменить, то я хочу, чтобы до моей последней минуты на Земле ты была рядом со мной.

— Мой дорогой, — сказала она, — моё имя Эрнеста переводится как «борющаяся со смертью». Я не случайно назвала себя так и не потому, что считаю себя бессмертной. Когда-то я сделала целью своей жизни борьбу со смертью. То есть, с тобой — Ральфом, Гиммлером и теми, кто вам поверил, потому что вы провозгласили смерть единственным благом человечества. Но что я могла одна? Я была в ужасе от той тайны, которая мне открылась в конце сорок четвёртого. Я знала о том, какая власть и военная сила сосредоточена в твоих руках, Ральф, и в руках Гиммлера. Я знала, что конец существования людей на Земле близок, но я не смогу помешать вам, потому что Гиммлер решил меня убить за то, что ты мне слишком много рассказал. Я поняла, что единственная возможность остановить вас и спасти людей, это лишить тебя иммунитета, аннулировав действие капсул. Я забрала все твои капсулы тогда — в наше последнее декабрьское утро сорок четвёртого. Приняв одну капсулу, я вылила в твой кофе содержимое «ампулы отмены» и отнесла его тебе. Ты мог бы жить и жить, выпив кофе, если бы что-то или кто-то тебя не убил. «Ампула отмены» уравнивала твои возможности с другими людьми, ты просто становился таким же уязвимым, как все остальные. Я не могла убить тебя, я предоставила всё решить судьбе. Поэтому я иногда надеялась, что ты жив. Я очень любила тебя, больше, чем абстрактное человечество.

Но у меня сердце сжималось от жалости к тебе, когда я представляла, как ты, оставшийся один-одинёшенек на всём земном шаре, в ужасе смотришь на его обезлюдевшую пустоту И как же я была рада, увидев тебя через шестьдесят с лишком лет тогда на вокзале.

Слёзы текли по её щекам. Я чувствовал, что ещё немного, и расплачусь сам.

— Ах, Эрнеста, — сказал я, — в то утро сорок четвёртого, обнаружив исчезновение капсул, я долго ждал твоего возвращения, а не дождавшись, решил, что ты предала меня. Поверив в это, я не хотел больше жить. Я хотел принять «ампулу отмены» и выстрелить себе в висок. Но не найдя их, понял, что ты украла и их. Таким образом, я оставался неуязвимым. Мне и в голову не пришло, что тебе известно их действие и что ты подмешала мне в кофе содержимое одной ампулы. Потом позвонил Гиммлер, мне пришлось срочно поехать к нему. Мы говорили с ним о том, что почти проиграли войну. Что только с инопланетной помощью мы могли бы победить. Но дело в том, что, несмотря на возникший коллапс власти Гитлера, всё уже было так нами подготовлено с помощью пришельцев, что мы не могли потерпеть поражение в войне. И тогда у меня возникли большие сомнения по поводу могущества инопланетян, и я пошёл на эксперимент. Я решил, что если, пустив себе пулю в лоб, я не умру, то это означает, что капсула реально действует. В этом случае я мог надеяться осуществить последнюю сцену моего сценария. А если бы капсула оказалось инопланетным блефом, и я бы умер, то именно этого я и хотел, обнаружив твоё предательство. Но я почти был уверен, что после своего выстрела останусь в живых.

— Да, ты был почти уверен, — задумчиво произнесла Эрнеста, — ведь если бы ты знал, что уже не бессмертен, ты бы не стал нажимать на курок.

— Как знать, как знать… Я не хотел жить без тебя и не хотел бы жить с тобой, зная, что ты способна на предательство. В тот день я не хотел жить.

— Ну а сейчас? — спросила она, — ты по-прежнему хочешь поставить свой сценарий на этой большой сцене, — она кивнула на витрину и, вдруг побледнев, прошептала, — Ральф, там, на улице, тот бармен из Венеции…

— Какой бармен? — не понял я, взглянув в окно.

За ним действительно стоял человек, похожий на итальянца, и смотрел на нас, но был ли это именно тот бармен, который так напугал Эрнесту в Венеции, я утверждать не мог, потому что не помнил его.

— Это просто турист, разглядывающий витрину, — пытаясь её успокоить, сказал я.

— Турист, — повторила она, достав из сумочки тёмные очки и надев их, — ладно, тогда ответь мне, ты хочешь остаться последним живым человеком на этой планете?

— То есть? — я внимательно посмотрел на неё, пытаясь понять, сохранила ли она те «ампулы отмены», украденные ею из стола Ральфа, — что ты имеешь ввиду?

— Ты сказал, что ты хочешь жить. Но ты единственный, кто может помешать им завершить их чудовищный план.

Меня охватила безмерная печаль, оттого, что Эрнеста так безгранично верила в моё могущество, я же был только детонатором их сложной схемы взрыва Мироздания.

— Каким образом помешать? — я усмехнулся, — теперь они меня не ставят в известность о своих действиях. Теперь не я принимаю решения и не я отдаю приказы. Единственно, зачем я им нужен, это чтобы умереть последним…

Она очень пристально взглянула на меня, как в ту нашу встречу в поезде, который мчал нас в Венецию. Я понял, о чём она думает, но это не вызвало во мне страха. В её взгляде я увидел любовь и сострадание.

— Что же ты молчишь? — спросил я.

— Ты ответил себе сам, — она продолжала смотреть мне в глаза.

Её взгляд вызвал во мне протест, и я воскликнул:

— Ах, вот оно что! Ты хочешь сказать, что я должен умереть раньше всех остальных и тем спасти мир?

Она молчала, потом нежно погладила меня по щеке:

— Поверь, мне не хочется терять тебя ещё раз. Но я живу ради жизни. Я хочу, чтобы люди продолжали жить на этой Земле той жизнью, которую дал им Бог. Я попробую остановить и Гиммлера, и инопланетян, и тебя. Это мой путь и я не сойду с него.

Я был в отчаянии — моей смерти хотели все. Инопланетяне, чтобы я умер самым последним, убедившись в том, что кроме меня не осталось людей на Земле. Любимая женщина, чтобы я отправился на тот Свет как можно быстрее.

— Я должен отдать свою жизнь, чтобы спасти человечество? — усмехнулся я.

— Да, дорогой мой. Пришельцы каким-то образом вычислили, что ты не просто человек, а человек с особой миссией — Царь царей. Кто создал тебя таким? Этого не знают даже они. Но тебе известно, что для спасения человечества нужно идти на смерть. В твоём случае ты можешь выбрать, каким способом умереть, а у Него не было.

— У кого у него?

— У Того, Кого распяли, — с металлом в голосе ответила она.

— Ага, — произнёс я, от удивления не зная, что говорить, — интересный поворот темы. Ты что же намекаешь на то, что я Мессия? Ты то откуда всё это знаешь?

— Вот именно знаю, а не намекаю. Ральф, ты — избранный. Инопланетяне считают, что ты избран Богом, чтобы завершить их войну с Создателем. А я считаю, что ты выбран Богом, чтобы в очередной раз спасти Им созданный мир и нашу расу людей. Ты сам-то вдумайся в то, что судьба человечества зависит только от тебя. Думал ли ты, что когда-нибудь твоя жизнь так повернётся? Не пора ли тебе решить, на чьей ты стороне?

Я не хотел ничего решать. Я не хотел думать о чудовищной ситуации, когда любимая мной и любящая меня женщина уговаривает меня совершить самоубийство.

— Можно я пока ничего не буду решать? — тихо спросил я. — Можно я просто побуду с тобой? Я не хочу быть спасителем человечества, я не хочу быть убийцей человечества, не хочу быть Богом, не хочу быть дьяволом, не хочу быть Христом, не хочу Антихристом… Ой, а ты знаешь, Эрнеста, в библии вроде написано, Антихрист придёт в облике Спасителя? То есть, люди примут его за Спасителя.

Неожиданно для себя я начал смеяться так громко, что находящиеся в кафе повернули головы в мою сторону.

— А если это про меня? Возможно, я Антихрист, который спасёт мир путём его полного уничтожения, — говорил я, задыхаясь от хохота, — или я Спаситель, жертвующий собой ради людей. Только о моей жертве, как и обо мне, никто и никогда не узнает. У Иисуса была и есть слава. А у меня не будет славы! Ой, как печально, как грустно… как ужасно, что у меня так и не будет славы! Я же самый крутой человек на Земле!

Я зарыдал.

— Прекрати изображать из себя клоуна, Ральф, перестань так себя вести. Не надо истерик, всё слишком серьёзно, — произнесла она, — пойдём на улицу, а то ты приобрёл здесь не только зрителей, но можешь обрести и долгожданную славу, — сказала она, взяв меня за руку и выводя за дверь.

— «Все мы смешные актёры в театре Господа Бога», — пропел я по-русски, прислоняясь к дверному косяку. Потом серьёзно спросил:

— А откуда ты знаешь? А, может быть, и Иисус смеялся перед тем, как его арестовали в Гефсиманском саду? А? Откуда ты знаешь? Возможно, Он хохотал, а знаешь почему? А потому что всё уже было предрешено! Отчего же не посмеяться перед смертью?

— У тебя ещё не всё предрешено. Но ты сам должен решить.

— Да, да, конечно, я всё решу. Обязательно решу. Но можно не сегодня и не сейчас. Любимая, пойдем, напьёмся? Если у нас осталось мало времени, причём его мало только у меня, так уж позвольте мне насладиться моими последними днями в этой жизни. Я люблю тебя, дорогая моя, и хочу любить до самой смерти. То есть не очень долго, — я снова захохотал.

— Перестань, — сказала она ласково, — я тоже люблю тебя. Перестань мучить себя. Я не просила давать мне ответ сейчас, не просила тебя принимать решение сегодня. Я просто прошу тебя задуматься. А сейчас вернёмся в кафе и, если хочешь, выпьем что-нибудь.

Мы возвратились в кафе, сели за тот же столик.

Я пил коньяк и ещё раз убеждался в том, что алкоголь заключает в себе волшебство и делает этот мир менее твёрдым и более проницаемым для сознания.

— Психиатрам известно, — сказал я, — что пьяный и трезвый человек, находящиеся в одном и том же месте, на самом деле находятся в разных реальностях. То, что случится с одним, не может произойти с другим. Знаешь, Эрнеста, русское выражение «пьяному и море по колено»? Так вот, один мой знакомый, будучи пьяным вусмерть, упал с балкона четвёртого этажа, встал, отряхнулся и пошёл домой.

— Возможно, что существует множество реальностей — для трезвых, для пьяных, для… всё может быть. Но снять стресс с помощью алкоголя можно, — сказала она, — а нам это сейчас не помешает.

Сделав большой глоток вина, она закурила.

— Я так устала от всего этого, — сказала она, выдыхая дым, — почему Мир не может быть мирным, спокойным, устроенным? Почему в нём всегда находится место для таких, как Гиммлер и других сумасшедших маньяков?

Я знал ответы на все её вопросы и даже на те, которые она ещё не задала, но вряд ли она поняла бы, почему я разделяю понятия Бог и Создатель.

— Именно потому, что мир не спокойный, не мирный, не устроенный, потому в нём и живут такие мерзавцы и маньяки, как известный тебе Ральф, — я улыбнулся и дотронулся до своей груди, — Гиммлер и многие другие. И не живут, а находят себе последователей и целые толпы поклонников. В Третьем Рейхе мы очень ярко пропагандировали свои взгляды. Наша вера имеет под собой почву. Ведь все знают, что мир жесток, несправедлив и всегда неспокоен. «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой», помнишь эту расхожую цитату? Что значит, идти на бой, не зная точно, что такое жизнь, а уж тем более что такое свобода? Счастье в борьбе, говорят нам, не объясняя, за что бороться. И мы, как белки в колесе, бессмысленно бежим куда-то, оставаясь на том же месте. И никто не знает, за какие преступления наши или наших далёких предков — мы оказались в плену материи. Поэтому у тех, кто выдвигает идею борьбы с Создателем, всегда найдутся и соратники, и последователи.

— Ты прав, Ральфи, конечно, мир несовершенен, — согласилась со мной Эрнеста, — но если бы люди попытались сделаться лучше, следовать заповедям, или хотя бы одной — «не делай другому того, что ты не хочешь, чтобы делали тебе», то мир мог бы стать совершенным. А такие, как Гиммлер, Гитлер и… разрушают гармонию мира. Поэтому мир такой жёсткий.

Я засмеялся:

— Нет, дорогая, земные злодеи тут ни при чём. Это детская сказка, в которую ты веришь. Если сегодня на Земле разделить всё поровну, даже если говорить только о еде, то всё равно всего на всех не хватит. Так устроено, что кто-то должен всегда оставаться нищим. В этом вся шутка. Жизнь по своей природе изначально несправедлива. И когда в сытой Европе, сидя за столиком собственного ресторанчика, молодая и красивая женщина говорит о том, как ей жаль, что такие, как Гиммлер, хотят уничтожить мир, она просто не хочет думать о том, что в эту самую минуту где-то в Африке от голода умирают дети.

Очень легко, будучи сытым, одетым, находясь в тепле и комфорте, решить, что сам по себе мир не ужасен и вполне справедлив. Но и это иллюзия.

Стоит ли об этом рассуждать? Потому, что когда кто-то умирает, а кто-то в этот момент празднует день рождения за шикарно накрытым столом, само по себе это уже как-то не вяжется с понятием гармонии, сострадания и любви. Так сделан этот мир, а мы, так называемый «золотой миллиард», делаем вид, что не замечаем этого.

— Это Гиммлер или пришельцы так серьёзно промыли тебе мозги? — спросила Эрнеста.

— Нет, это не они промыли мне мозги. Это мои собственные мысли, которые были у меня ещё в начале двадцатого века. До того, как я встретил Генриха и получил капсулы.

Она тяжело вздохнула:

— Знаешь, Ральф, я была счастлива только до того дня когда не узнала, что ты являлся одним из вдохновителей идей нацизма. Да, какое ты имеешь право решать судьбу людей и тем более всего человечества? По-моему, я зря убеждаю тебя жертвовать собой ради того, чтобы люди жили на Земле, зря убеждаю спасти этот мир, который ты так ненавидишь. А что касается твоих собственных мыслей ещё в начале двадцатого века, да так ли это? Вспомни, с каким благоговением ты вместе с Гитлером посещал в Веймаре музей Ницше. Сумасшедший Ницше — вот идеолог вашей компании. И даже любовь ко мне не изменила твоих убеждений и теперь, так о чём мы говорим?

Никогда я не видел её такой рассерженной. Она подозвала молодого мордастого официанта и попросила его принести ещё вина. Мы молчали. Через минуту он поставил перед ней фужер, наполненный красным, как кровь, вином и, улыбнувшись, отошёл. «Интересно, — подумал я, — он в курсе, что Эрнеста хозяйка этого кафе?»

Внезапно я понял всю нелепость своего положения. Со мной рядом находилась моя любимая, которую я считал уже потерянной для себя и не надеялся, что встречу её когда-нибудь вновь. И вместо того, чтобы быть счастливым, я пытаюсь убедить её в том, что этот мир ужасен. Но ведь и она хочет моей смерти, поверив в то, что, если я умру, глобальная гибель людей отодвинется ещё лет на пятьдесят. Я допил свой коньяк и примирительно сказал:

— Ты не права, Эрнеста, я очень изменился со времён Третьего Рейха. Любовь к тебе изменила меня. До нашей встречи, ещё два года назад я уже начал превращаться в человеконенавистника и женоненавистника…

Она засмеялась: — Ты разделяешь эти понятия? Человеконенавистник и женоненавистник? То есть женщина это не человек, так что ли?

Я тоже засмеялся: — Нет, просто так выразился, не так сформулировал. Но знаешь, женщина гораздо более опасное существо, чем мужчина. Женщина пользуется трофеями всех войн, которые ведут мужчины. Женщина знает, что там льётся кровь, она знает, каким способом добываются эти трофеи, но делает вид, что не знает этого. Женщина может спать с плюшевым мишкой под подушкой и говорить, как она любит животных, но одновременно есть бифштекс, хотя она ведь знает, что получен этот кусок мяса путем убийства животного, и знает о том, что это животное явно не хотело умирать и не стремилось оказаться на столе у этой женщины. Женщина лицемерна, она пользуется всеми благами этого мира, делая вид, что не знает о том, что все эти блага получены путём насилия, убийств, воровства, войн, обмана и ненависти. Она жалеет пушистых зверьков, но всё равно носит меховую шубу. Она говорит, что мужчины слишком твердолобы и не понимают тонкую душевную организацию женщины. Хотя мужчины, по большому счёту, гораздо более открытые и гораздо более ранимые существа, чем женщина. И уж давай говорить откровенно, женщина куда более злопамятна и мстительна, чем мужчина. Разве я не прав?

— Ты прав, — она пригубила вино, — осталось только добавить к этому, что женщина это как раз то существо, которое рождает на свет себе подобных. То есть людей. Это одно уже делает её по твоей логике, логике рейхсфюррера и инопланетян, более преступной, чем мужчину. Так получается? — она улыбнулась.

— Ну не знаю, я этого не говорил. Ты передёргиваешь, — я тоже улыбнулся, — и вообще, зачем мы заговорили об этом? Давай лучше о чём-то приятном и возвышенном. А ещё лучше давай уедем куда-нибудь, улетим, уплывём туда, где никто не найдёт меня. Наверное, есть на Земле такое место, а, Эрнеста? И будем жить долго, очень долго, будем любить друг друга, и, может быть, ты научишь меня благодарить Создателя за то, что мы живём на свете. Уедем, Эрнеста?

Она молчала, потом поднялась из-за столика.

— Я что-то очень устала, Ральфи. Давно я не чувствовала такой усталости, словно из меня ушли все силы, — она зевнула. — Прости меня, ты не обидишься, если мы сейчас поедем ко мне, и я хотя бы пару часиков посплю. А потом ты разбудишь меня, и мы пойдём ужинать, будем долго разговаривать, бродить по городу, как тогда в Венеции, помнишь? А завтра утром уедем в одно прекрасное место, где, надеюсь, никто не обнаружит тебя. Ты прав, попробуем жить долго и счастливо. Но сейчас я что-то изнемогаю от усталости.

Глава шестнадцатая

Мы вышли из кафе, остановили такси и поехали к Эрнесте. Я видел, с каким трудом она борется со сном. Её сонливость показалась мне странной. Ведь я с тех пор, как принял капсулу, никогда не испытывал такой усталости. Но, может быть, у женщин всё по-другому? Когда мы подъехали к её дому, она спала так крепко, что мне стоило большого труда разбудить её. Наконец, она разомкнула глаза и еле слышно произнесла:

— Как я устала, Ральфи… возьми в моей сумочке ключи от подъезда и квартиры…

Она назвала этаж, номер квартиры и опять заснула.

С помощью водителя я внёс Эрнесту в квартиру и уложил на кровать в старомодно обставленной спальне.

— Вашей подруге не стоит так много пить, — сказал водитель перед тем, как я закрыл за ним дверь.

Я смотрел на спящую Эрнесту и думал о том, что два неполных фужера вина не могли оказать такого действия. Завтра она будет снова полна сил и энергии. Перед тем, как лечь спать, я с интересом рассматривал её квартиру. На комоде и столиках было множество фотографий Эрнесты. Меня удивило, что везде на них она была одна. И только на стеллаже с книгами стояла одна-единственная фотография, на которой бедно одетая старушка обнимала Эрнесту.

«Может быть, её мать»? — подумал я, взяв рамку в руки. И вдруг я понял, кто это. Я вспомнил, как в Венеции Эрнеста рассказывала мне о своей дочери, о том, какой старой и нищей та умерла. «Это Марта, — подумал я, — дочь Ральфа и Эрнесты». Собственно, если я когда-то был Ральфом, то это была и моя дочь. Но, глядя на лицо старухи, я не почувствовал ничего, кроме отвращения. Я поставил рамку на место, но, видно, сделал это так небрежно, что рамка не удержалась и, упав на пол, разбилась. Из неё вылетело ещё несколько фотографий. Подняв их, я стал их разглядывать. На одной Эрнеста сидела рядом с мужчиной, очень похожим на меня двадцатилетнего, на коленях у него была маленькая белокурая девочка. На другом снимке стоял тот же мужчина, Эрнеста, молодой Гиммлер и такой же молодой Гитлер, обнимающий за плечи девушку со смутно знакомым мне лицом. Зачем-то положив эту фотографию в карман своей куртки, я поставил рамку обратно на стеллаж, собрал стёкла, отнёс их на кухню и выбросил в мусорное ведро. Потом прошёл в спальню и лёг рядом со спящей Эрнестой. Закрыв глаза, я думал о той своей жизни, когда я был Ральфом, и о том, что в этой жизни я не хочу быть им. Решив, что завтра я и Эрнеста улетим в какой-нибудь забытый Богом уголок, где меня не отыщут ни Гиммлер, ни инопланетяне, я уснул.

Проснувшись утром, я увидел, что Эрнеста уже встала. Она была бодра, весела и готовила завтрак. Настроение у меня было прекрасное. Её большая, старомодно обставленная квартира сразу перенесла меня в те времена, кода я и сам любил такую мебель, такие люстры — когда я сам был жителем Берлина первой половины прошлого века.

— Какие планы на сегодняшний день? — спросила она после завтрака.

— Пойдём, купим билет на самолёт и улетим куда-нибудь, — сказал я.

Она как-то жалобно взглянула на меня и засмеялась.

— Я говорю серьёзно, Эрнеста. Я не хочу бродить с тобой по этому городу, наслаждаться погодой, заходить в музеи и кафе… и всё время думать о том, что за мной, возможно, следят. Я хочу скрыться на каком-нибудь маленьком острове, где нас никто не найдёт, и жить с тобой долго и счастливо.

— Как ты наивен, Ральф, — ответила она, — неужели ты думаешь, что инопланетяне не знают, где ты находишься каждую минуту твоей жизни?

Она опять засмеялась и продолжила: — Но, если ты хочешь, уедем. Здесь недалеко есть туристическая фирма.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, — а то вчера…

— Да, странно, — сказала она, и в её голосе слышалось недоумение, — со мной было это впервые. Но сейчас я чувствую себя превосходно. Может быть, ещё кофе?

— И бутерброд с сыром, — ответил я, думая о том, что, возможно, следующая наша трапеза будет только в самолёте.

— Вот тебе кофе, — она поставила на стол чашку, — а сыр в холодильнике.

Она ушла на кухню. И вдруг я услышал донёсшийся оттуда возглас:

— Ой! Я порезала палец.

— У тебя есть пластырь? — спросил я, входя на кухню. Эрнеста стояла с ножом в руке, и из её пальца на пол капала кровь.

— Не знаю, — ответила она, поморщившись, — посмотрю в ванной. Как ни странно, — сказала она, вернувшись, — пластырь нашёлся, вот, — она подняла палец с наклеенным на нём пластырем, из-под которого медленно проступало алое пятнышко, — но порез неглубокий. Ну что, пошли? Так я и не сделала тебе бутерброд… сделать, или ты сам?

— Да нет, не стоит. Возьми документы, и по дороге в турагентство заедем ко мне в отель, я тоже заберу паспорт и вещи.

Мы вышли на её тихую улицу. Было свежее летнее утро, которое обещало солнечный, но не жаркий день. Мимо проезжали редкие машины, но не одного такси.

Внезапно она остановилась:

— Мне кажется, надо было взять с собой ещё пластырь, этот уже промок, видимо, я всё-таки глубоко порезалась. Да ладно, зайдем сейчас в аптеку, купим. Не возвращаться же из-за такой ерунды домой? Ты знаешь, я уж и не помню, когда в последний раз был мне нужен пластырь. Я и этот-то купила несколько лет назад, когда ко мне приезжала знакомая из Америки. Она тогда поцарапала руку, когда мы катались на роликах, и с тех пор он и лежит, мне-то он не нужен…

Мы остановились, как вкопанные. Я схватил её за руку и быстро сорвал пластырь с её пальца. Кровь не остановилась, и порез был глубокий.

Но, как вы понимаете, не это нас поразило. Я взглянул на Эрнесту и увидел её полные какого-то первобытного страха глаза. Мне показалось, что этот страх, смешанный с изумлением и отчаянием, полностью подчинил её себе. Она пыталась что-то произнести, но губы её дрожали.

Вероятно, у неё мелькали мысли о неминуемой гибели, и она была не в состоянии их контролировать. Тем более что теперь реакции её организма не контролируются действиями капсул. Произошёл какой-то сбой в их работе.

Ведь, если кровь продолжала сочиться, а рана не затянулась, это означало, что Эрнеста больше не бессмертна. Я лихорадочно думал о том, когда и как могло произойти то, что капсула перестала действовать. Быть может, уже прошли те гарантийные двадцать лет, в течение которых можно ничего не бояться? Вероятно, вышло время, и нужно, чтобы она поскорее приняла новую капсулу! Их у меня было много, но они находились в моей гостинице.

— Такси! Такси! — закричал я, почти выбежав на мостовую. Но оно проехало мимо. Я вернулся к неподвижно стоящей на тротуаре Эрнесте.

— Не бойся, у меня в отеле есть капсулы, здесь ехать не больше десяти минут, только бы подъехало такси, — сказал я, глядя на её бледное испуганное лицо. И подумал, что, возможно, так она не пугалась десятки лет.

— Но я приняла последнюю капсулу всего три года назад, — в её дрожащем голосе звучало недоумение, — или… официант в моём кафе… я его раньше никогда не видела…. Ты помнишь, я заказала вино, но он не принёс бутылку и не открыл её при нас, он принёс фужер с вином. Это меня удивило, но… «ампула отмены»… он вылил мне в вино…. Скорей вернёмся домой. У меня ещё есть капсулы…

Обнимая за плечи, я повёл её обратно к дому. Было очень тихо, ни одна машина не проехала по улице — она будто вымерла. Из-за поворота выскочил мотоцикл и с рёвом помчался в нашу сторону. На нём сидели двое парней. Мне сразу бросилась в глаза каска на одном из них. На мотоциклисте, державшем руль, был обыкновенный мотоциклетный шлем, а на голове пассажира была каска, похожая на фашистскую времён Второй мировой. Мотоцикл поравнялся с нами, и тот, что в каске, выхватил из-под куртки автомат.

Несмотря на то, что я очень испугался, в какую-то долю секунды мне захотелось захохотать, потому что всё происходящее мне показалось идиотской шуткой. Я подумал, что автомат у него в руках, — это детский игрушечный автомат, точная копия немецкого автомата времён Второй мировой, знаменитого МП-40 шмайсера, продающаяся в магазинах игрушек. Но настоящих шмайсеров, я это знал точно, сейчас не производят. А эти ребята на мотоцикле — какие-то слабоумные, играющие в фашистов.

Подняв автомат, парень начал стрелять в Эрнесту. Длилось это несколько секунд, пока он не расстрелял всю обойму. Но я успел взглянуть ему в лицо — это был мой умерший друг. После этого он подмигнул мне, и они умчались.

Она лежала на асфальте, а я стоял около неё. По моей рубашке расплывалось огромное пятно крови. Это была моя кровь. Я немного приподнял рубашку, увидел на животе рану, из которой пульсирующей струёй лилась кровь. Но уже через мгновение кровь остановилась, рана затянулась, и даже под микроскопом, я думаю, невозможно было бы разглядеть её след на моей коже. Моя капсула продолжала действовать. Я был жив и здоров.

Я опустился на колени рядом с Эрнестой, звал её, плакал, что-то говорил и целовал её уже мёртвое лицо.

Стали собираться любопытные, подъехала полиция, за ней амбуланс. Я давал какие-то показания. Потом её увезли. И я вернулся в отель.

Глава семнадцатая

Я сидел на кресле в своём номере и не мог поверить в то, что Эрнесту, мою единственную любовь, назвавшую себя «борющейся со смертью», победила смерть. Смерть всегда побеждает людей в этом мире, кем бы они себя не называли. Где теперь Эрнеста? В каком жутком месте мучается её прекрасная душа? В каком зловещем «отстойнике» ждёт она нового воплощения? И как мне жить без неё? Могу ли я верить в то, что после смерти всех мыслящих существ во Вселенной её душа станет свободной и счастливой? Я вспомнил, как она сказала, что ей жаль меня, когда я останусь один-одинёшенек на этой планете, и горько заплакал.

Взяв на прокат машину, я отправился к Гиммлеру. По дороге я старался ни о чем не думать, разгоняя автомобиль до предела, и он, будто чувствуя моё настроение, изо всех сил помогал мне ощущать только скорость.

Уже подъезжая к Бюрену, я позвонил Гиммлеру:

— Мне необходимо с тобой встретиться, я уже в Вестфалии.

— Давно жду тебя, Ральф, — ответил он, — ты помнишь мой адрес? Запоминай…

Навигатор помог мне не заблудиться, и уже через двадцать минут я припарковал машину около ворот дома Генриха. Меня встретил молодой высокий парень, один из тех двоих, виденных мною когда-то в замке.

— Хозяин ждёт вас, прошу, — сказал он, приветливо улыбаясь и приглашая следовать за ним.

Я вошёл в дом. Генрих сидел на кресле в гостиной, на столике перед ним стояла бутылка коньяка и два бокала.

— Здравствуй, дорогой Ральф. Рад, что ты вернулся, — он встал с кресла и, улыбаясь, подошёл ко мне и похлопал меня по плечу, — присаживайся, выпьешь?

— Да, — сказал я, садясь.

— Вот и прекрасно, — он наполнил мой бокал и пристально поглядел на меня.

От его взгляда мне стало не по себе, я достал сигареты и закурил.

— Я не спрашиваю тебя, по твоему ли приказу была убита Эрнеста, я это знаю. Но неужели ты не мог её оставить жить, хотя бы ради меня? — спросил я, чувствуя к нему жгучую ненависть.

— Эрнеста… или Аннет… — он усмехнулся, — ты же знаешь, Ральфи, она наш враг. Неужели она не предлагала тебе покончить жизнь самоубийством, чтобы спасти этот безумный муравейник, называемой человеческой цивилизацией?

Глоток коньяка, который я в этот момент сделал, застрял у меня в горле и я поперхнулся.

Откашлявшись, я сказал: — Мы хотели улететь сегодня куда-нибудь, где бы ни ты, ни пришельцы нас не нашли… я любил её…

— Какой ты наивный, Ральфи, — он засмеялся, — навигаторы есть не только у машин. Улететь куда-нибудь… ты бы с её помощью улетел только в «отстойник», а нам пришлось бы ещё шестьдесят лет тебя ждать. Так что чем быстрее мы завершим нашу миссию, тем скорее ты увидишь свою Эрнесту — свободной, бестелесной и счастливой.

Я долго молчал, думая о том, что, может быть, он прав. Незаметно для себя успокоившись, я спросил:

— Ты всё ещё работаешь на публику, Генрих? Зачем был нужен весь этот маскарад — старинный автомат, каска, убивший Эрнесту человек, которого когда-то я считал своим другом?

Он весело рассмеялся:

— Ральф, ты же знаешь, я всегда любил театрализованные представления. Мне показалось забавным и символичным убить её нашим оружием того времени, когда она совершила непростительное преступление, в результате которого мы лишилась тебя. Напоив тебя содержимым «ампулы отмены», она изменила ход нашей войны. Из-за неё мы вынуждены были ждать тебя более полувека. Убить её оружием Третьего Рейха я посчитал возмездием. А исполнитель? Это уже для тебя, чтобы ты не слишком горевал о своём так называемом друге.

— Да, действительно забавно, — ответил я.

От моего спокойствия не осталось и следа, и я закричал, едва сдерживая себя, чтобы не ударить его:

— Ты понимаешь, что мы с ней любили друг друга!? Ты представляешь, что ты со мной сделал?! Я больше ничего не хочу! Не хочу вам помогать! Не буду!

— А что же ты хочешь, Макс? — холодно спросил он.

— Я не хочу ничего, — проговорил я, едва сдерживая готовые вырваться рыдания, — теперь я хочу только умереть.

Он рассмеялся:

— Умереть? Так это же замечательно, друг мой! Только не торопись, умри последним. Сведи счёты с жизнью, освободи всех и себя тоже. Поверь, там всё будет по-другому. Там все будут счастливы. А что ты получишь, Ральф, если покончишь с собой сейчас? Ничего. Ты это знаешь лучше, чем я. Ведь уже один раз ты попробовал и отправился прямиком в следующую жизнь на нашу многострадальную Землю. Ты не хочешь больше участвовать в нашей борьбе? Хочешь выйти из игры? У тебя больше нет желания почувствовать радость победы над Создателем — диктатором всего материального мира? Или ты попытаешься убежать от нас и жить дальше в своё удовольствие, счастливо и богато? Забудешь Эрнесту, женишься, наплодишь детей? Но посмотри на мир — уже всё близится к концу. Книга жизни открыта на последней странице. Люди всё равно погибнут, но кто-то останется, и человечество снова начнёт свою жизнь на Земле с примитивной палки-копалки и изобретения колеса, в мучениях убивая друг друга. Так что выбирать тебе не из чего, Ральфи. Пойми, я твой друг, и чем быстрее мы покончим с существованием людей на Земле, тем быстрее все станут счастливы.

Я заплакал. Прошло несколько минут, пока я сумел взять себя в руки. Вытерев ладонью глаза, я попросил его:

— Генрих, давай приостановим выполнение нашей миссии. У нас есть капсулы, так будем жить дальше. У нас много денег, попробуем с их помощью изменить этот мир к лучшему. Эрнеста верила в то, что его можно изменить, что постепенно люди будут и счастливее и лучше. Возможно, нам удастся сделать жизнь человечества легче. Мы богаты, мы можем строить жилища, больницы, школы, давать работу, распространять просвещение…

— Остановись, — перебил он меня, — ты сам то веришь в то, что говоришь? — Он презрительно усмехнулся, — веришь? Ответь!

Выпив залпом коньяк, я закурил и, глядя ему в глаза, сказал:

— Нет, не верю, — я засмеялся, — но что же за дерьмовый мир-то такой? Я столько лет мечтал получить все те блага, что получил так недавно. И вот именно теперь я должен со всем этим расстаться, а прежде увидеть, как уничтожают человечество.

— Спасают, Ральф, не уничтожают — спасают несчастных. Ты хоть немного подумай о них. Вспомни, каким ты был всего несколько лет назад. Подумай о них — таких же потерянных…

— Но ведь есть и счастливые, — попытался возразить я.

— Брось, друг… что такое счастье? Состояние души, длящееся только мгновение, потому что, если бы оно длилось дольше, оно бы надоело. И надо было бы искать новое вожделенное счастье. И поверь мне, те, кто утверждает, что они счастливы, не знают, что это такое.

— Какая разница, если они чувствуют себя счастливыми? Возможно, счастье — в неведении.

— Да, но это ложь, придуманная тем же Создателем. Подопытный кролик тоже бывает счастлив, когда ему раздражают определённые участки мозга. Это не счастье, а обман. Да что я тебе говорю, ты сам это знаешь. Я рад, что ты здесь. Обстоятельства несколько меняются и торопят нас. В связи с тем, что я должен проститься с этим миром гораздо раньше тебя, командование финальной частью нашей миссии, которую мы назвали «Хадубранд», должен взять на себя ты. Короче… наша армия будет выполнять твои приказы. Ральф, ты знаешь, кто такой Хадубранд?

— Герой древнегерманского эпоса, — неожиданно для себя ответил я.

— Да, помнишь, значит. Теперь это имя будет не только названием заключительной операции, но и твоим именем. Ты тоже любил театральность, когда решил это ещё до войны.

Я изумлённо слушал его, пытаясь понять значение его слов. Я вдруг представил себя в парадной форме СС, стоящим на какой-то мифической вершине Мира и посылающим в бой жестом фашистского приветствия несметную армию, покрывающую собой всё видимое пространство. Я почувствовал ужас и воскликнул:

— Я?! Но я не смогу командовать ротой, не то что армией! Я не военный человек, Генрих! Я не хочу отдавать приказы. Ты говоришь о той армии, которая будет уничтожать последних людей на Земле?

— Да, Ральф, и ты должен это взять на себя, — очень серьёзно произнёс он.

Я молчал. Может быть, я не очень любил людей, но и быть их прямым убийцей я не хотел. Я понимал, что когда я останусь последним человеком на Земле, судить меня за моё преступление будет некому. Но я не хотел быть причиной гибели людей. А армию я, что, должен буду убить своими руками?

— А армия? — спросил я. — Кто уничтожит её?

— Пусть тебя это не беспокоит. Наши солдаты преданы нашим идеям. И у каждого из них найдётся пуля для себя. Но на всякий случай, если у кого-то из них возникнут внутренние противоречия, мы поместили в каждого из них микроскопического помощника с таймером. Так что в любом случае все они уйдут в мир иной. Но так как таймер поставлен на определённый год, месяц, число и час, то нам приходится спешить. Иначе мы останемся без армии раньше, чем прозвучит последний аккорд.

— Бомбу с таймером? — спросил я, представив бесчисленную армию, за секунду рассыпавшуюся на молекулы.

— Яд, — коротко ответил он, — капсула помещена внутрь их тела и откроется в указанный срок, если до этого момента солдат не сделает сам то, что должен сделать после окончания операции.

— Твой стиль работы, Хайни, — попробовал пошутить я.

— Об этом, боясь, что в последнюю секунду им не захочется умирать, солдаты попросили сами. И… знаешь… — он, прищурив глаза, посмотрел на меня, как будто что-то обдумывая.

От этого взгляда я почувствовал такую обречённость и безграничную печаль, что тихо спросил:

— Ты хочешь и в меня вмонтировать эту хрень?

— Что ты! Что ты! В тебя — невозможно. В том-то и проблема, что в тебя нельзя. Ты должен всё сделать сам — добровольно.

Я понял, что у меня уже не было выбора. Мне придётся командовать этой армией, а потом умереть самому. Я подумал об Эрнесте, которая больше никогда не засмеётся под голубым небом Земли, и мне стало совершенно наплевать на человечество, да и на себя тоже. Эрнесты больше нет, так пусть весь мир катится в тартарары. Её нет больше на Земле, так пусть же не останется никого в этом «лучшем из миров».

— Я согласен, Генрих, — сказал я, протягивая ему руку, — только… обещай мне не начинать «операцию Хадубранд» в следующем месяце. Подари мне этот месяц за ту услугу, что я окажу человечеству. Я хочу попрощаться с моим Миром, с моей Землёй, с людьми. Дай мне на это только один месяц. Пожалуйста.

— Ну что ж, один месяц мы ещё подождём, обещаю, — сказал Гиммлер, провожая меня до двери.

— До свидания, Генрих. Поеду. У меня слишком мало времени — всего тридцать дней, чтобы повидать родных и посмотреть на обречённых на счастье людей глазами их убийцы. Увидимся… через месяц.

— Не нужно комплексов, Ральф, ты не убийца, ты — Герой, помни об этом. Помни о том, что этот материальный мир исчезнет благодаря тебе, и Всесильный Творец будет посрамлён, а свободные души разумных существ наконец-то возликуют, — восторженно произнёс он.

— Не надо патетики, Генрих, — ответил я и вышел из его дома.

Я поехал в Париж, потом оказался в Израиле, побывал в Москве. На всё это ушло несколько дней, за которые я ни с кем из своих родных и друзей не встречался. Теперь все капсулы и «ампулы отмены» были у меня при себе.

Тогда я отправился в Австрию. Доехал до своего домика на озере, взял лодку, отплыл подальше от берега, открыл бутылку коньяка, сделал большой глоток и закурил. Затем достал «ампулу отмены», отломил её кончик, вылил содержимое в рот и запил коньяком. Вынув из кармана все имеющиеся у меня капсулы продления жизни, я зашвырнул их далеко в озеро. После этого долго смотрел на воду и окрестные красоты, медленно прихлёбывая из бутылки. Когда пустая бутылка отправилась на дно одного из красивейших озёр Европы, я абсолютно пьяным вернулся в дом.

Проснулся я в полдень следующего дня с жуткой головной болью. Самочувствие было ужасное. Я отправился на кухню, выпил воды, сварил себе кофе и понял, что мне их не победить. Мне не уйти от той миссии, что возложена на меня неизвестно кем по неизвестной причине. Я вспомнил волшебную корону Царя царей, которая ждала только меня на одном из подземных этажей превращённого в музей нацистского замка. Мне не изменить себя, не убежать от них, не улучшить и не спасти людей. Мне даже не продлить жизнь существующего мира.

У меня не было иного выбора, как покончить с собой. Этим я хотя бы отодвину на то время, пока снова не материализуюсь в этом мире и не достигну зрелого возраста, уничтожение человечества. Мне бы хотелось, чтобы всё происшедшее со мной с тех пор, как в московском лесопарке я вошёл в пирамиду инопланетян, оказалось только сном, или бредом моего отуманенного алкоголем сознания. Как мне хотелось поверить в то, что благополучно проживающий в современной Германии Генрих Гиммлер — только плод моего разыгравшегося воображения и что единственно любимая мной женщина — Эрнеста — никогда не существовала. А тайный правитель Третьего Рейха — Ральф — это не я.

Я включил телевизор. В мире всё было, как всегда: где-то происходили землетрясения, наводнения, цунами, террористические акты, бессмысленные революции… кого-то обвиняли в коррупции, подкупе, заказных убийствах… знаменитые шуты смешили народ, который хотел беспрерывно смеяться, мужчины целовались с мужчинами, а женщины с женщинами… новорождённых детей их матери кидали в мусорные баки, а детей постарше мучили и убивали… И над всем этим сияло огромное Солнце, как всевидящий глаз Всесильного Создателя. Я выключил телевизор и подумал, что, несмотря на то непотребство, что творится в мире, миллионы мужчин любят своих жён и детей… дети с уважением относятся к родителям… учителя говорят в школах о разумном и вечном… композиторы сочиняют прекрасную музыку… а художники пишут красивые картины.

И я подумал о том, что если этот мир создан несовершенным, то пусть Создатель и исправляет это несовершенство, но не люди, не люди.

Мне так захотелось поверить, что борьба за освобождение человеческих душ путём уничтожения людей только моя фантазия. Поверить в то, что материальный мир, сам по себе такой прекрасный, не исчезнет и человечество будет существовать вечно. Мне хотелось поверить в то, что я обычный человек, а не какой-то там Избранный, и что я смогу ещё какое-то время просто пожить, завести семью, растить детей, радоваться этой жизни и преодолевать трудности, как все. Да, я хотел бы в это поверить, но я не мог.

Я допил кофе, закурил, вынул из сейфа револьвер, положил его на стол и долго глядел на то, чего ещё вчера не было на столе — на большую коробку с капсулами, которых хватило бы больше чем на тысячу лет.

Content

Перельман Максим Григорьевич Переход

Максим Перельман Переход

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая