Мэтью Кляйн

Афера

От автора

Все события в этой книге вымышлены, за одним исключением.

27 апреля 1998 года представители некой компании, чьи акции имелись на рынке ценных бумаг, заявили, что их компания будет переименована в «Zap.com» и перестанет продавать замороженное мясо и рыбий жир, а вместо этого откроет Интернет-портал и займется электронной коммерцией.

Вследствие данного заявления котировки акций компании на Нью-Йоркской фондовой бирже выросли на 98 %.

Сейчас, спустя семь лет, компания снова занимается мясом и рыбным белком.

Часть 1

Приманка

1

Это простейшая афера, и провернуть ее под силу последнему дураку, даже тому, что сидит рядом со мной.

Ему лет двадцать пять, одет в аккуратную рубашку и бежевые брюки. У него ухоженные руки, на носу очки. Похоже, мальчик-компьютерщик с университетским образованием. Быть может, он прочитал об этой афере в книжке или в Интернете, и ему хочется попробовать ее провернуть. Чтобы потом было о чем рассказать друзьям. Место он выбрал идеальное — уютный бар, где нет откровенных отморозков, которые могли бы переломать ему пальцы, к тому же достаточно далеко от дома, чтобы впредь никогда здесь случайно не оказаться.

И вот все начинается. Он сидит за барной стойкой, через одно место от меня. Разговаривает с соседом, крепким парнем в явно маловатом для его комплекции костюме. У громилы сросшиеся брови, идущие дугой через весь лоб, а на руке перстень с печаткой. Судя по всему, эта печатка оставила свой след на лицах людей, пытавшихся его обмануть. Видимо, очкарик не так уж прозорлив.

— Знаешь, — говорит очкарик громиле, — чует мое сердце, мне сегодня повезет. Хочешь сыграть в одну игру?

Поднеся стакан «Джека Дэниелса» ко рту, громила задумывается. В его огромной ладони не видно самого стакана. Перекатывая во рту кубики льда, он глядит на паренька. Ему хватает секунды, чтобы все оценить.

— Ладно, — соглашается он.

Паренек принимается объяснять правила:

— Игра называется «Кто больше?». Сначала мы кладем деньги в банк. Скажем, баксов по двадцать. — Он вытаскивает двадцатку из кармана и бросает на барную стойку. — Затем мы начинаем торговаться.

Громила задумывается, но потом достает зажим для денег, с толстенной кипой наличности. Это тоже недобрый знак. Столько денег с собой носят только люди, занимающиеся вполне определенным видом деятельности. Те люди, которые чеки не принимают. Я уже подумываю, что стоит вмешаться и остановить паренька, пока он не пострадал, но тут громила выуживает из пачки двадцатку и тоже бросает ее на стойку со словами:

— Давай сыграем.

— Давай, — говорит паренек.

На его лице одновременно читаются страх — а вдруг раскусят? — и воодушевление — он действительно пытается провернуть эту махинацию. Возможно, парень обдумывал ее несколько недель, если не месяцев. Зато какую историю он расскажет своим друзьям-очкарикам.

— Все просто, — объясняет он. — Теперь мы начинаем торговаться. Кто больше предложит, тот и выигрывает все деньги, стоящие на кону. Понятно?

— Да, давай начнем, — отвечает громила.

Судя по выражению лица, с математикой у него туговато. Но правила простые, да и паренек вроде угрозы особой не представляет…

— Что ж, — говорит очкарик. — В банке сорок долларов. Пожалуй, я для начала предложу за него двадцать.

Громила обдумывает ставку. В банке сорок долларов. Паренек хочет забрать его за двадцатку. Еще можно остаться в выигрыше. Громила выплевывает лед обратно в стакан и болтает его там, как игральные кости.

— Да ладно, — ухмыляется он. — Я дам за него двадцать пять.

Вот тут пареньку надо остановиться. Он должен великодушно махнуть рукой, забрать двадцать пять долларов, придвинуть банк поближе к громиле и, выиграв на этом пятерку, свалить из бара, да побыстрее, пока громила шевелит извилинами. Но паренек жаден. Не до денег, конечно. Вполне возможно, денег у него куры не клюют — может, он обладатель фондовых опционов на несколько миллионов долларов в какой-нибудь компании, продающей всякие бесполезные вещицы через Интернет. Нет, ему нужна хорошая история. Парнишка уже видит эту картину: вечером он встречается с друзьями в баре на центральной улице Сан-Франциско и рассказывает, как облапошил сегодня одного работягу — он обязательно так и скажет: «работягу», — выудил у него немного денег, которых, впрочем, хватит, чтобы всех угостить, а затем он окликнет бармена и закажет всем выпивки.

В общем, очкарик не останавливается.

— Двадцать пять, говоришь? — В притворной задумчивости он потирает щеку. — А ты крепкий орешек. Зато я готов предложить двадцать восемь долларов.

Громила усмехается. Он уже все просчитал — любая ставка меньше сорока долларов позволяет остаться в выигрыше. Теперь ему даже думать не надо.

— Тридцать баксов, — отвечает он.

Паренек делает вид, что отступается. Он делает глубокий вдох, словно съел что-то острое, а потом говорит:

— Ух, больше я не потяну. Ты выиграл. Давай свой тридцатник — банк твой.

И протягивает руку громиле. Тот достает сначала двадцатник, потом еще десятку и отдает пареньку, который тут же прячет деньги в карман и, махнув рукой в сторону сорока долларов, говорит:

— Эти сорок долларов твои.

Громила забирает деньги и кладет их к себе. Догадались, что произошло? Громила заплатил двадцать долларов за право сыграть. Затем он заплатил тридцать долларов, чтобы сорвать банк. Всего он отдал пятьдесят долларов, чтобы выиграть сорок. Паренек обул его на десять баксов за пару минут. Это старая как мир афера — называется «Торги». Существует масса ее разновидностей.

Но теперь очкарик делает очень большую ошибку. Он не уходит из бара. Первое правило афериста: никогда не позволяй жертве понять, что ее надули. А второе правило звучит так: если ты нарушил первое правило, немедленно уноси ноги. Но паренек потягивает себе пивко и смотрит бейсбол. Затем он наконец встает и просит счет. Вальяжно облокотившись о барную стойку, очкарик медленно отсчитывает деньги. Боже, он безнадежен. По счету надо расплачиваться еще до того, как приступишь к делу. Всегда нужно иметь возможность быстро смыться.

Я вижу, как у громилы шевелятся извилины в голове. Он точно бандит, а бандиты чуют обман лучше, чем обычные люди. Здесь дают о себе знать годы преступной жизни: если бы он провел последние тридцать лет, занимаясь балетом, то смог бы оценить удачно выполненный пируэт.

Тем временем паренек продолжает смотреть телевизор. Теперь он стоит за барным стулом и зевает, безразличный ко всему. Но его вернут на землю. Причем скоро.

— Подожди-ка, — говорит громила, усиленно моргая. У него мрачный вид человека, которому очень жарко, хотя в баре холодно, как в морозилке. И продолжает: — Что-то здесь не так.

Очкарик отводит взгляд от телевизора, осознавая свою ошибку. Пойди он домой сразу, смог бы посмотреть самые интересные моменты игры в записи, оставаясь при этом обладателем десяти долларов и приятной внешности. Теперь судьба и того, и другого неясна.

— Шутить со мной вздумал? — говорит громила, вставая со стула. Он буквально в полуметре от очкарика.

Паренек понимает, что из-за жалких десяти баксов его сейчас побьют. И это в лучшем случае. Поэтому он изображает удивление:

— Простите?

Это правильный ход. Три золотых правила афериста — все отрицать, еще раз все отрицать и снова все отрицать.

Громила уже подошел вплотную к пареньку. Тот, наверное, чувствует запах креветок в чесночном соусе, которыми ужинал громила.

— Я заплатил полтинник, а получил всего сорок баксов. Думаешь, ты тут самый умный?

Паренек бледнеет от страха. История для друзей получается не такой уж забавной. Да и шансы на рассказ за бокалом шардоне в баре тают на глазах — все ближе перспектива оказаться на больничной койке под капельницей.

— Погоди, послушай…

Слишком поздно. Громила наносит ему хук справа прямо в челюсть. Паренек невольно раскидывает руки и ударяется о барную стойку. Он выгибает спину, повиснув на стойке, как забытая официантом тряпка. Громила хватает бедного паренька одной рукой за горло и сильно его сжимает. Очки бедолаги едва держатся на одной дужке, а глаза вылезают из орбит.

— Ах ты, поганец, — хрипит громила. — Поиграться со мной вздумал? Не на того напал, дружок.

С этими словами он достает из трещащего на нем по швам пиджака пистолет и приставляет его к челюсти очкарика. Естественно, паренек не ожидал такого поворота событий, когда читал о «Торгах» в Интернете или когда тренировался перед зеркалом.

Клиенты с оружием всегда вызывают неподдельный интерес бармена. Он стоял у другого конца барной стойки и готовил коктейль, когда все это началось. Бармен — довольно молодой парень, ему чуть больше двадцати. Он, конечно, окликает громилу, но не слишком громко:

— Эй, вы что это там вытворяете?

Но говорит он это без особой решимости в голосе. Ясное дело, бар ему не принадлежит, парень просто подрабатывает здесь на полставки после занятий в университете Санта-Клары или в Стэнфорде. Бармену не хочется, чтобы во время его смены произошли беспорядки, но, с другой стороны, еще меньше ему хочется получить пулю в лоб. Будь у него выбор, пуле он бы предпочел беспорядки. Поэтому бармен поднимает руки, как будто угрожают ему, и предлагает:

— Давайте все успокоимся.

Чудесная мысль. Давайте все дружно успокоимся. А то ишь, разбуянился паренек в очках — лежит на барной стойке, задыхаясь и выпучив глаза. Если бы он успокоился и хрипел потише, все было бы просто замечательно.

Сейчас самое время мне вмешаться. Паренек совсем близко, и мне необязательно повышать голос.

— Хватит, — говорю я.

Вот в этом весь я: слишком долго выжидаю, а потом уже моих усилий недостаточно, помощь подоспевает слишком поздно. Селия — моя бывшая жена — сказала бы вам то же самое.

Громила оборачивается в мою сторону, не отпуская паренька и продолжая держать его на мушке. «Да что ты говоришь?» — читается у него на лице. Он поверить не может, что какой-то сорокадевятилетний седеющий мужик с пивным брюшком и усталыми глазами заговаривает с ним в саннивэйлском баре в тот самый момент, когда он собирается кое-кого пристрелить. Бросив на меня короткий взгляд, громила поворачивается обратно к пареньку.

— Я тебя проучу, — обещает он, взводя курок большим пальцем. Раздается щелчок.

Паренек цепляется слабыми пальцами за ручищу, обхватившую его горло. Но безуспешно. Кажется, он пытается что-то сказать, но ему нечем дышать, бедняга не может издать ни единого звука. Полагаю, в общем и целом смысл тех слов, которые он хочет произнести, сводится к «Простите, мне очень жаль».

Я встаю, чтобы громила наконец обратил на меня внимание.

— Да ладно тебе, он всего лишь мальчишка, — тихо и без злобы объясняю я ему. — Сглупил, бывает.

— Не лезь не в свое дело, — огрызается громила. Потом переводит взгляд на паренька и добавляет: — Он пытался меня обдурить.

— Ты и так его уже проучил. Слушай, он взял у тебя десять долларов. Я заплачу тебе двадцать, чтобы все уладить.

Я лезу в карман и достаю бумажник. Заглядываю в него с надеждой обнаружить двадцать баксов, но, к сожалению, там только десятка и шесть пожухших бумажек по доллару. Приехали.

— Вот, возьми все, — предлагаю я. — Здесь шестнадцать долларов. Но ты все равно в плюсе. А паренек и так понял, что с тобой лучше не связываться. Ты его хорошо проучил.

Громила поворачивается ко мне, отводя пистолет от лица паренька. Непонятно, собирается ли он взять деньги и уйти или сейчас просто пристрелит меня.

— А ты кто такой? — спрашивает он. — Ангел, блин, хранитель?

— Нет, просто человек, который лезет не в свое дело, а еще не умеет держать язык за зубами, — признаюсь я.

Я достаю деньги из бумажника и протягиваю ему. Он отпускает паренька, и тот сползает на пол. Громила забирает деньги, пересчитывает их и засовывает в карман брюк. Затем прячет пистолет в карман пальто и поворачивается к очкарику. Тот потирает шею, на которой у него осталось пять красноватых следов от измазанных в чесночном соусе пальцев.

— Ты был прав, тебе на самом деле сегодня повезло, — вспоминает громила фразу, которую парнишка сказал в самом начале их знакомства.

Он-то точно профи, поскольку знает правило, которым пренебрег очкарик: поживившись, сразу уходи. Он не собирается оставаться в баре в ожидании полиции, которая уже явно в пути. На самом деле мне это тоже ни к чему.

Громила улыбается пареньку, но по выражению его лица видно: ничего смешного в этом нет. Он кивает мне на прощание и выходит из бара. Паренек провожает его взглядом до выхода, после чего секунд десять не отрывает глаз от двери, желая убедиться, что громила не передумал и уже не вернется. Когда становится очевидно, что этого точно не произойдет, он переводит взгляд на меня и шепчет:

— Спасибо.

Я присаживаюсь на корточки. В глазах у парнишки слезы — то ли отдышаться не может, то ли перепуган до смерти. Сегодня он вряд ли пойдет гулять со своими друзьями. Меня подмывает дать ему пару советов, как нужно проворачивать аферы. Научить его исчезать до того, как жертва все поймет. Но потом я понимаю: его карьера афериста окончена, уже завтра он будет писать отчеты по эффективности работы персонала или обедать с венчурными инвесторами — словом, будет заниматься своим делом. А аферы — не его конек.

В общем, я решаю воздержаться от советов. Но у меня и без этого есть что ему сказать. Я говорю тихо, чтобы кроме него меня никто не услышал. Увидев, что я собираюсь ему что-то сказать, парнишка поворачивается ко мне, готовый проникнуться моей жизненной мудростью. Но я думаю лишь о том, что у меня в бумажнике пусто, ведь последние шестнадцать долларов я отдал тому бандиту.

— Слушай, — говорю я очкарику. — Может, вернешь мне шестнадцать баксов?

Из бара я выхожу с сорока долларами в бумажнике. Больше у паренька просто не было, хотя он был готов отдать мне все что угодно. Он даже хотел выписать чек. «У меня на счете достаточно денег», — заверил меня он. Кто бы сомневался! Но от чека я все же отказался. Во-первых, я честный человек, а во-вторых, моему имени незачем светиться в официальных документах.

Вам, наверное, интересно, помог ли я пареньку, соблазнившись перспективой на этом заработать. Да, я вошел в бар с двадцатью баксами (четыре отдал за пиво), а вышел из него с сорока. Но я урезонил человека, размахивавшего пистолетом. А с оружием он был явно на «ты» — видимо, практики хватало. В общем, подумайте сами: а вы бы рискнули подойти к мужику с пистолетом и попробовать предотвратить подобное за сорок баксов? Только отчаянный человек решился бы. За сорок-то баксов. Так кто я, по-вашему?

Ну, ладно, ладно. Признаюсь, вообще-то мысль о наживе у меня тогда возникла. Промелькнула такая мысль.

Я ухожу из бара. Пора домой. Сейчас шесть вечера, и я попадаю аккурат в самый час пик. Чтобы проехать семнадцать километров до своей квартиры в Пало-Альто, мне придется час просидеть в пробках. Уехал бы из Саннивэйла часом раньше, добрался бы вдвое быстрее. Но такие решения принимаются исходя из здравого смысла, а именно здравомыслия мне и не хватает.

Я подхожу к машине и нажимаю на кнопку сигнализации. Моя «хонда» пикает в ответ. Я слышу шаги за спиной. Даже не поворачиваясь, понимаю, что это женщина на каблуках.

Оборачиваюсь. Она идет в мою сторону, едва не сбиваясь на бег. Я видел ее в баре. Она сидела в глубине зала, и в темноте ее было почти не видно. Я обратил на нее внимание только из-за огромных солнцезащитных очков в стиле восьмидесятых. Обычно в баре, где и так света мало, темные очки не надевают.

Блондинка лет двадцати четырех с осиной талией и большой грудью — скорее всего, силиконовой. На ней полосатая кофточка и клетчатые темные брюки, плотно облегающие бедра и расклешенные книзу. Она явно хотела одеться неприметно, но не вышло — такую роскошную женщину, как она, не приметить просто невозможно.

— Вы очень благородно поступили, — обращается ко мне незнакомка.

Наверное, она не видела, как я взял у паренька сорок баксов. Или видела, но не столь требовательна к людям.

— Спасибо, — благодарю я ее.

— Вы так быстро ушли. Чуть вас не упустила.

Я улыбаюсь в ответ. Вежливо, но без особой заинтересованности.

— Можно вас угостить? — спрашивает незнакомка.

Вот вам, друзья мои, еще один урок. Никогда еще за всю историю человечества женщина не предлагала мужчине выпивку просто так. Ей всегда обязательно что-то нужно. Не льстите себе. Вы не настолько хорошо выглядите, не настолько богаты, не настолько забавны — дело совсем не в ваших достоинствах. Если женщина хочет угостить вас выпивкой, знайте: вы для нее лишь простофиля, которого можно обвести вокруг пальца.

— Ладно, — соглашаюсь я.

Ничего не могу с собой поделать. Она симпатичная. Пожалуй, слишком молода для меня, но, с другой стороны, какие у меня еще на сегодня перспективы? Торчать в пробках? Пить дома в одиночестве?

— Только не в этом баре, — добавляю я.

— Давайте пойдем в другой.

— Пошли.

* * *

Первым попавшимся нам заведением оказался ирландский паб Макмёрфи. Правда, ничего ирландского, кроме приставки «Мак», в нем не было. Да и она доверия не вызывала, приписанная краской другого цвета к фамилии — наверное, владельца в последний момент осенило, что на другом конце города есть еще один Мёрфи и он тоже держит бар. В пабе полно молодых ребят, забежавших сюда после работы. Одеты они черт знает как: джинсы да футболки. Мы находимся в сердце Интернет-вселенной, а на Интернете сейчас помешаны все, и эти ребята, наверное, программисты. Причем сто́ят они больше, чем я в лучшие свои дни, когда все были помешаны на проектах Кипа Ларго. Не помните такого момента? Это был славный, но краткий период в жизни Кипа Ларго — то есть в моей жизни — до того, как я попал в тюрьму. Тогда мое состояние оценивалось где-то в двадцать миллионов долларов. Теперь уже нет. Хотите все узнать? Погодите немного, я вам скоро расскажу.

Мы садимся за столик в глубине зала, подальше от программистов. Моя спутница идет к барной стойке и заказывает выпивку. И вскоре возвращается. В руках у нее мой стакан виски со льдом. Себе она взяла коктейль «Грязный мартини». Очки незнакомка так и не снимает. У меня возникает подозрение, что под ними скрываются симпатичное личико и синяк возле глаза. Я уже объяснял: большинство женщин не надевает темные очки в барах.

Присев, она тут же спрашивает:

— Так вы из полиции?

Услышав вопрос, я принимаюсь хохотать.

— А что в этом смешного? — смущается она.

— Видите ли, я настолько далек от полиции, насколько это вообще возможно.

— Как это понимать? Вы преступник?

— Бывший, — объясняю я. Я давно уяснил, что об этом лучше рассказывать сразу. Если промедлить, собеседник будет чувствовать себя обманутым, когда узнает. Если рассказать о своем прошлом афериста спустя день после знакомства, он оскорбится. Лучше, чтобы от тебя изначально не ждали многого, и на этом фоне потом удивлять.

— Я просидел в тюрьме около года, — добавляю я.

— А что вы натворили? За что вас посадили?

Судя по выражению ее лица, вопрос лишь в том, сидел ли я за убийство. Она хочет понять, опасен ли я.

— Ничего особо криминального, — туманно отвечаю я таким тоном, будто я украл из подсобки пару коробок со скрепками. — Да и без особого размаха.

Но немного лукавлю. Я провел пять лет в федеральной тюрьме за мошенничество с ценными бумагами и почтовыми рассылками. Когда меня поймали, дело было поставлено на широкую ногу.

— Понятно, — нараспев произносит она, сопоставляя новые факты с моим поведением в том баре, где я был добрым самаритянином, спасшим юношу от побоев, а то и от чего пострашнее. Как ей объяснить, что я аферист? Что аферы всегда были моей страстью? Что когда я вижу незадачливого афериста, мне хочется вмешаться и дать ему пару советов. Это как если бы Ренуар оказался в какой-нибудь школе живописи, которую рекламируют на спичечных коробках. Увидев мальчишку, рисующего портрет слоненка Дамбо, он бы пришел в ужас. Он бы вскричал: «Нет-нет, это terrible,[1] рисовать надо не так!»

— Но все это уже в далеком прошлом, — уверяю я собеседницу. — Теперь я самый обычный человек, пытающийся наладить свою жизнь.

Она пристально смотрит на меня. Что-то не дает ей покоя.

— У вас такое знакомое лицо…

Как всегда. Именно в этот момент люди пытаются припомнить, где они меня видели. Обычно это занимает несколько минут. Затем они сдаются, и я сам напоминаю. «Ну, конечно, — с облегчением отвечают мне. — Я так и думал». Затем они еще какое-то время смотрят на меня, сравнивая мое лицо с тем, которое видели по телевизору. В этот момент люди всегда грустнеют. Я — живая иллюстрация к фразе «Время никого не щадит». Когда-то мое лицо мелькало на телевидении каждую неделю, особенно по ночам, когда крутили рекламное шоу о системе похудания, построенной вокруг колоды игральных карт. Шоу называлось «Карточная диета». Не помните? Вытаскиваешь карту — а на ней, скажем, изображен бифштекс — и тогда съедаешь кусок мяса. А если выпадает вареная брокколи, надо съесть ее. В моей системе не было ровным счетом ничего научного. Только вот на всю колоду имелась одна-единственная карта с бифштексом, зато целых пять с брокколи и еще пять с яблоками. Подозреваю, что, когда толстушки сдавали себе брокколи, они считали сдачу неправильной и вытягивали еще одну карту, затем еще одну и так далее, пока, наконец, не выпадала нужная: с попкорном или шоколадкой.

— Вы меня видели по телевизору, — объясняю я, чтобы больше ее не мучить. — Помните «Карточную диету»?

— А, — вспоминает она. — Ты это были вы?

Явно начинает сравнивать.

Я сидел в тюрьме Ломпок, в блоке общего режима. Но общий режим — это не то, что вы думаете. Это не загородный клуб. Если только в вашем загородном клубе профессиональные игроки в гольф не проводят бесконечные ректальные осмотры, если теннисные корты не закрываются дважды в день на перекличку и если у вас не принято пырять ножом любого, кто случайно возьмет чужой кусок мыла. Пять лет жизни по чужому расписанию, когда ходить в туалет можно, только если разрешат, когда за тобой круглые сутки наблюдают охранники, когда тебя кормят непонятно чем — эти пять лет превратили меня из симпатичного актера второго плана в участника массовки, да еще и бывшего. Из тюрьмы всегда выходишь другим человеком. Спросите любого отсидевшего афериста. Он вам расскажет.

— На телевидении я больше не появляюсь, — объясняю я. — Как я уже сказал, я теперь всего лишь честный человек, который пытается честно заработать себе на жизнь.

Она обдумывает мои слова и в итоге выдает:

— Очень жаль.

Я улыбаюсь. Такой неожиданный и прекрасный поворот разговора, я просто обязан за него уцепиться.

— А что?

— У меня есть для вас работа.

— Какого рода работа?

Она загадочно пожимает плечами.

— Меня это не интересует, — с ходу отказываюсь я.

— Вы ведь даже не знаете, в чем она заключается.

— Не знаю и знать не хочу. Слушайте, дамочка, вы хотели угостить меня выпивкой. А я никогда не отказываюсь выпить за чужой счет. Все было очень мило.

Я поднимаю стакан, демонстрируя ей, насколько мне все понравилось, а заодно примечая, сколько осталось виски. Как ни странно, его там на пару глотков. Я осушаю стакан и ставлю на столик.

— Спасибо, — говорю я. — Но у меня уже есть работа. И я ей очень доволен.

Я работаю в Саннивэйле в химчистке-прачечной «Экономи Клинерс». Платят мне десять долларов в час плюс чаевые. Вы когда-нибудь оставляете чаевые в химчистке? То-то и оно. За год работы я получил на чай три раза. Причем в двух случаях это была мелочь, случайно выпавшая из кармана чьих-то брюк.

— Я заплачу вам сотню, — не отступает она.

— Долларов?

— Нет.

— Тысяч долларов?

— Да.

— Звучит заманчиво, — признаю я. — Но все же нет.

— Вы даже не хотите узнать, в чем заключается работа?

— Нет.

— А вы знаете, кто мой муж?

— Нет.

Словно отвечая на свой вопрос, женщина снимает темные очки. Как я и подозревал, под глазом у нее огромный синяк.

— Его зовут Эдвард Напье. Знаете, кто он такой?

Знаю. Большой человек в Лас-Вегасе. Ему принадлежит казино «Небо». Он высокий и элегантный. Его состояние оценивается чуть ли не в миллиард долларов. Безо всякого преувеличения. Есть у него связи и в криминальном мире. Конечно, ничего не доказано. Просто те, кто не идет ему на уступки, бесследно пропадают. После чего сделки завершаются на условиях Напье.

Покорив Лас-Вегас, Эд Напье пришел в Силиконовую долину. С недавнего времени ему нравится роль рискового инвестора. Он бросается деньгами, вкладывая десятки миллионов долларов в Интернет-компании. В «Уолл-стрит джорнал» цитировали его слова о том, что когда туман рассеется, у него в руках окажется небольшой участок Новой Экономики. В этом мало кто сомневается. По крайней мере, вслух.

— Понятия не имею, — говорю я. — А кто он?

Женщина улыбается.

— Работа будет простая.

За простую работу сто штук баксов платят только телеведущим и сенаторам.

— Как я уже сказал, спасибо, но я пас, — снова объясняю я, вставая из-за стола.

— Уходите?

— Ага.

— Но почему?

— Потому что я вам не верю. Я не верю, что вы совершенно случайно повстречали меня в баре. Думаю, вам было известно, кто я такой, и встречу вы запланировали заранее.

— Клянусь, вы ошибаетесь.

— Ах, клянетесь? Ну в таком случае… — присаживаюсь я обратно.

Она явно удивлена.

— Ладно, шучу, — все же встаю я. — Даю вам последний шанс. Кто вас послал?

— Да никто.

— До свидания.

Я поворачиваюсь к двери.

— Погодите. — Она дергает меня за штанину. — Вот, возьмите.

Я оборачиваюсь. Женщина протягивает мне визитку, но которой написано «Лорен Напье». А еще номер телефона. Ни должности, ни адреса.

— Это мой мобильный, — объясняет она. — Звоните в любое время.

— С какой стати я должен вам звонить?

— Ну мало ли, вдруг вы передумаете.

— На это можете особенно не рассчитывать, — предупреждаю я. — Спасибо за выпивку.

Я оставляю миссис Лорен Напье в баре и спешу к своей «хонде». Если повезет, я просижу под палящим солнцем в пробках на шоссе N 85 всего час.

* * *

В семь вечера я оказываюсь дома. На дворе лето, и за окном еще очень светло.

Я живу в центре Пало-Альто. Мой дом окружают красивые здания с воротами, где самые маленькие квартиры стоят не меньше полумиллиона долларов. Я живу в старом дешевом оштукатуренном доме с навесом для машины, и в этом районе такой дом — как бельмо на глазу. Я снимаю квартиру у девяностолетнего дедушки, живущего этажом выше. Он купил дом в 1958 году, еще до того, как эти места стали Силиконовой долиной. До начала семидесятых он держал кур на заднем дворе. Теперь дедушка берет с меня четыреста долларов в месяц за однокомнатную квартирку, хотя любой другой на его месте попросил бы тысячу двести. Уж не знаю, то ли он неисправимо скромен в запросах, то ли впал в маразм.

В благодарность за низкую арендную плату я ему помогаю по мелочам. Хотя работы немного: надо время от времени подравнивать живую изгородь, по вторникам выносить мусор к обочине, звонить в службу сервиса, когда стиральная машина выходит из строя.

Сегодня мистер Грильо встречает меня на дорожке, ведущей к дому. На нем майка и махровый халат. Шаркая, он доходит до машины и говорит мне:

— Кип, ты не поменяешь лампочку наверху?

Мистер Грильо — сухонький старичок, потрепанный, как любимая игрушка собаки. Говорит он с итальянским акцентом. Историю его жизни я слышал раз сто: приехал из Италии во время Великой депрессии, работал на мясокомбинате «Свифт» в Сан-Франциско, добился хорошей зарплаты через профсоюз, начал скупать недвижимость, хотя вся его семья насмехалась над ним, платившим слишком большие деньги за землю в сельской местности у черта на рогах, в каком-то Пало-Альто. Сейчас эта земля — в центре самого сердца индустрии, которая переживает неслыханный бум, — потянет на миллион долларов. Но, может, он так ее и не продаст. Однако наследники свое получат. Они уже кружат вокруг, навещают мистера Грильо все чаще, словно чуя приближающуюся смерть. Ничто, кроме денег, не пробуждает любовь так быстро.

— Конечно, поменяю, Дельфино, — отвечаю я.

Он идет впереди, шаркая по бетонному полу. Старик поднимается по лестнице, я — следом за ним. Всего в доме четыре квартиры, по две на каждом этаже; на первом этаже живу я и молодой разведенный парень, а на втором — мистер Грильо и профессор Стэнфордского университета. На преодоление тринадцати ступенек у Дельфино уходит около минуты. Но он наконец добирается до площадки второго этажа.

— Вот, — показывает старик на перегоревшую лампочку на потолке.

Жестом заправского иллюзиониста он выуживает откуда-то из халата новую лампочку и протягивает мне.

Прикидываю расстояние до лампочки. Если встать на цыпочки, есть шанс дотянуться. Я вытягиваюсь, тяну руки к перегоревшей лампочке, пытаясь ее выкрутить. Я стою в опасной близости от идущей вниз бетонной лестницы. И вот лампочка выкручена, но все тело ломит.

— Дельфино, подожди, — доносится чей-то голос с первого этажа.

Я едва не роняю лампочку. Глянув вниз, замечаю внука мистера Грильо. Он бежит вверх по лестнице.

Хотя Дельфино и зовет его внуком, они на самом деле не кровные родственники. Парень женат на внучке мистера Грильо. Иными словами, он очень вовремя оказался членом семьи Дельфино. Я тут не первый год, но не припомню, чтобы внучка часто навещала старика. Но теперь, когда смерть мистера Грильо не за горами, внучок появляется здесь все чаще. Может, почуял скорую наживу?

Родом он откуда-то с Ближнего Востока — возможно, из Египта. У него черные кудрявые волосы и смуглое лицо. По-английски говорит практически без акцента. Работает агентом по продаже коммерческой недвижимости, и у него всегда такой вид, будто он оценивает стоимость всего, что только видит.

Дельфино мне недавно рассказал, что внук помогает ему с канцелярской работой — счета, банковские дела, налоги. Чует мое сердце, дело тут нечисто, недаром я сам в прошлом был аферистом. Не удивлюсь, если завещание мистера Грильо изменится, причем без его ведома.

Как и все пожилые жертвы, мистер Грильо ничего не подозревает. Он любовно называет внука Арабчиком, будто тот скаковая лошадь. Думаю, парня бесит такое прозвище, но он умело это скрывает. «Осталось годик-другой потерпеть», — успокаивает он себя, наверное.

Арабчик взлетает на второй этаж, чтобы я не вздумал помогать дедушке. Никому не позволено сближаться с мистером Грильо, ведь завещание может быть переписано в любой момент.

— Дельфино, ну сколько раз тебе повторять? — отчитывает он старика, как ребенка. — Нельзя просить жильцов помогать тебе по дому.

— Да ничего страшного, — защищаю я хозяина дома.

Но парень не обращает на меня внимания. И снова поворачивается к мистеру Грильо, словно меня не существует:

— В следующий раз зови меня.

Мистер Грильо по-доброму смеется в ответ. Старик туговат на оба уха, и неясно, понял ли он, что ему сказал Арабчик.

— Это мой внук, — объясняет он мне. — Мой Арабчик.

— Да, — вежливо отвечаю я. — Я знаю.

Арабчик протягивает мне руку. Сначала я не понимаю, что ему нужно. Затем, догадавшись, отдаю лампочку.

— Я сам обо всем позабочусь, — заявляет парень.

Уж не знаю, о чем он — то ли о лампочке, то ли о наследстве. Но не спорю и говорю:

— Да, конечно. До свидания, Дельфино.

Дельфино смеется. Может, он понимает, что здесь происходит. А может, и нет. Ничего не сказав Арабчику, я иду к себе.

* * *

Вот как выглядит моя квартира: спальня, кухонька, старая электрическая плита с четырьмя конфорками, одна из которых не работает, зеленый ковер, который лежит здесь со времен Эйзенхауэра, и два окна с треснувшими стеклами, заклеенными полиэтиленовой пленкой и скотчем. Есть еще ванная, в которой вытяжка шумит, как двигатель морского лайнера. Если что-то ломается, я сам все чиню. Все-таки мистер Грильо берет с меня за квартиру всего четыреста долларов.

В комнате у меня компьютер и куча коробок с витаминами. Я продаю их в Интернете — MrVitamin.com. Совершенно легальный бизнес. Как ни прискорбно.

На этом я зарабатываю около двадцати долларов в месяц.

Чтобы получить более-менее ощутимую скидку у оптовика, мне пришлось заказать восемьсот баночек витаминов. Моя комната похожа на склад, забитый коробками с витамином Е, бета-каротином, мультивитаминами и селеновыми препаратами. Если в мировой экономике вдруг произойдет переворот и она будет строиться вокруг селена — а это маловероятно, — я стану очень богатым человеком.

Но пока торговля не процветает. Переступая через коробки, я иду к компьютеру. Он стоит на старом шатком столе. Я попросил своего программиста написать программу, которая бы показывала результаты продаж в режиме реального времени. Он сделал заставку с пилюлей, которая прыгает по экрану. Внутри пилюли написаны результаты сегодняшних продаж. Согласно прыгающей пилюле, за время пребывания на работе я продал витаминов на пятьдесят шесть долларов двадцать три цента. Обычно разница между выручкой и себестоимостью продаж — процентов семь. Иными словами, я сегодня заработал три доллара девяносто четыре цента. А поддержка сайта обходится в десять долларов ежедневно. Я теряю деньги на каждой продаже, но надеюсь остаться в выигрыше за счет количества.

Зайдя на кухню, я слушаю оставленные на автоответчик сообщения. Звонили два раза. Сначала Питер Рум, мой программист. Я познакомился с Питером еще во времена «Карточной диеты». Тогда приходило несколько сотен заказов в день, и каждый мои операторы записывали вручную на карточки. Я осознал необходимость создания профессиональной базы данных, где смог бы хранить имена и адреса всех моих толстяков и избегать ошибок при доставке. Компания «Андерсон Консалтинг» была готова написать для меня необходимую программу за семьдесят пять тысяч долларов, а за поддержку они хотели десять тысяч ежемесячно. Цена мне показалась слишком высокой. Я взял велосипед и отправился в кампус Стэнфордского университета, где повесил на дерево объявление: «Требуется программист. 10$ в час». Откликнулось двадцать человек. Одним из них был Питер Рум. Перед тем, как меня упекли в тюрьму, я заплатил Питеру тысяч двадцать. Уверен, девятнадцать из них ушли человеку, который продавал Питеру траву. Если бы я открыл депозитный счет прямо у Мигеля, всем было бы проще.

В сообщении Питер говорит, что закончил писать функциональность, которую я попросил для сайта — автоматические заказы. А идея вот какая. Люди принимают витамины каждый день, следовательно, баночка на тридцать таблеток кончается ровно через месяц. Так зачем клиентам каждый месяц заходить на MrVitamin.com и снова заказывать то же самое? Я попросил Питера добавить возможность заказывать автоматическую доставку витаминов. Раз в месяц с кредитки списываются деньги, а витамины высылаются по указанному адресу. И все это проделывается автоматически.

Догадываюсь, о чем вы сейчас подумали. Раньше, до тюрьмы, я, может, и подписывал бы клиентов на такую услугу без их ведома. А еще, возможно, деньги списывались бы чаще, чем высылались витамины. Но так бы поступал прежний я. Сейчас я — новый человек. Абсолютно честный.

В сообщении Питер сообщает хорошие новости — на сайте теперь есть автоматические заказы. Затем он прокашливается и добавляет:

— Да, и еще… Слушай… А у тебя в ближайшее время не будет возможности решить финансовый вопрос?

Питер — хороший парень. С тех пор, как я вышел из тюрьмы, он от меня ни цента не получил. Но, похоже, и его великодушие имеет предел. Я, наверное, должен ему несколько тысяч долларов. С ежедневной прибылью в три доллара девяносто четыре цента я смогу расплатиться с ним через два с половиной года. Судя по безнадежности в голосе, Питер тоже это подсчитал.

Автоответчик пищит и начинается второе сообщение. Я не без удивления узнаю голос. Я его полгода не слышал, еще с Рождества. Тоби всегда появляется, когда раздают подарки.

— Привет, пап. Я просто так, — тон у него беззаботный. Подозрительно беззаботный. Я-то своего сына знаю. Ему что-то нужно. — Звоню узнать, как у тебя дела. — Он делает паузу, раздумывая, говорить ли все автоответчику. Решает не говорить: — Ну ладно. Еще позвоню. — И вешает трубку.

Я готовлю свой обычный ужин: спагетти «Ронцони» (1,19$ в «Сэйфвее») и томатный соус «Рагу» (2,30$ за банку). За едой я размышляю о прошедшем дне — о неожиданном предложении Лорен Напье взяться за работу с вознаграждением в сто штук и о пугающе туманном сообщении на автоответчике от моего сына.

Такие, как я, чуют неладное за километр. И, сдается мне, все только начинается.

2

Афера «Уличный клад» выглядит примерно так.

Вы выходите из супермаркета и направляетесь к машине. Навстречу вам идет симпатичная девушка, вы улыбаетесь друг другу. Проходя мимо, она бросает взгляд на землю и восклицает:

— Ой, посмотрите!

Вы останавливаетесь и смотрите. Девушка, оказывается, нашла коричневый бумажный пакет. Вам уже сейчас ясно, что внутри. Из пакета выглядывают двадцатидолларовые купюры.

Она нагибается и поднимает пакет. Вытаскивает оттуда толстую, как воскресная газета, пачку двадцаток.

— Боже мой! — Девушка просто не верит своим глазам.

Заглянув в пакет, она находит там записку. Не отпуская пакета, протягивает записку вам.

— Прочитайте, — просит она. — А я пока пересчитаю деньги.

Вы разворачиваете бумажку, а девушка тем временем, не привлекая особого внимания, пересчитывает наличность.

Вы зачитываете записку вслух. Там написано что-то вроде «Тайрон, вот твоя доля. Копам я уже заплатил. Дай на лапу прокурору, как договорились. Увидимся в Кабо. Хуан».

— Это деньги наркоторговцев, — осеняет вас.

Зазывала (это девушка) к этому моменту заканчивает подсчеты.

— Здесь больше пяти тысяч долларов, — полушепотом объявляет она. — Что нам теперь с ними делать?

Не успеваете вы ответить, как за вашей спиной появляется молодой человек в хорошем костюме. Это второй аферист.

— Мне бы не хотелось вмешиваться, — говорит он девушке. — Но должен вас предупредить: не надо светиться с такими деньгами на улице. Это не самый благополучный район.

Девушка удивлена, что кто-то сумел увидеть ее с деньгами, хотя она вроде бы так незаметно их пересчитывала. Она смущена и признается парню:

— На самом деле мы их нашли минуту назад. И не знаем, что дальше делать.

Она просит вас показать записку молодому человеку. Вы ее отдаете. Прочитав, тот заявляет:

— Это грязные деньги наркоторговцев.

— Их надо вернуть, — решает девушка. — Может, отнести пакет в супермаркет? Вдруг за ними придут?

Молодой человек умиляется ее наивности.

— Девушка, вряд ли наркоторговцы вернутся за этими деньгами.

— Получается, мы можем оставить их себе? — радуется она.

— Не знаю, — пожимает плечами парень. — Но, видите ли, я работаю помощником у юриста. Он точно знает. Наш офис в трех кварталах отсюда. Если хотите, я могу сходить и посоветоваться с шефом.

— Давайте, — соглашается девушка.

Парень уходит, якобы в офис. На самом деле он направляется в ближайшую кофейню, где покупает себе чашку кофе и пончик. Пока его нет, симпатичная девушка вас увещевает:

— Вы только не подумайте ничего плохого. Меня с детства учили быть честной и не жадничать. Вы ведь тоже здесь были, когда я нашла деньги. Так что половина по праву принадлежит вам.

Вы благодарите мошенницу за этот жест.

Через несколько минут второй аферист возвращается на парковку.

— У меня хорошие новости. Я поговорил с шефом. Он сказал, деньги точно можно оставить себе. Если хотите сделать все совсем по закону, надо будет вписать их в декларацию о доходах. А так все честно и чисто.

Вы уже раздумываете, стоит ли упоминать о лишних двух с половиной тысячах долларов в декларации, но молодой человек добавляет:

— Правда, прежде чем вступить в законное владение этими деньгами, надо подождать тридцать дней. То есть в течение месяца вы не можете тратить ни цента из этих денег.

— Это ничего, — соглашается девушка. — Мы отложим их на месяц.

Она задумывается.

— Послушайте, — говорит она вам. — Я недавно в этом городе, у меня даже счета в местном банке нет. Пусть деньги пока у вас полежат, вы не против? — И протягивает вам пакет.

Не успеваете вы его взять, как молодой человек перехватывает пакет и возвращает девушке.

— Эй, подождите-ка, — встревает он, глядя на девушку как на самую последнюю дурочку. — Вы же с ним только познакомились. А если он решит оставить себе все?

— Послушайте, — злится девушка. — Я ценю вашу помощь. Я даже дам вам немного из своей доли. Но не смейте говорить об этом джентльмене в таком тоне. Я ему полностью доверяю.

Молодой человек полон сожаления:

— Конечно, простите. Это же ваши деньги. Делайте с ними, что хотите.

Он замолкает, задумывается и все же объясняет:

— Понимаете, просто когда передаешь человеку на хранение несколько тысяч долларов, нужно быть уверенным в его честности. Он должен доказать, что ему можно доверять, вот и все.

А вам не отвести взгляда от набитого деньгами пакета. Он так близко. Девушка вот-вот вам его отдаст. И вы спрашиваете:

— Как я могу это доказать?

— Возможно, вы порядочный человек, — говорит парень. — Но откуда девушке знать? А вдруг вы аферист какой-нибудь. Да, одежда у вас приличная, но, может, у вас за душой ни гроша. А если у вас нет денег, то велик соблазн потратить всю сумму самому и сразу.

— У меня есть деньги, — уверяете вы его.

— А ей-то откуда это знать? Вы можете доказать, что вам можно доверять? Что у вас действительно есть деньги?

В этот момент произойдет одно из двух. Либо вы сами предложите доказать им свою состоятельность, либо нет. Если вы промолчите, девушка согласится с молодым человеком:

— Да, — скажет она. — Вы, пожалуй, правы. Я же не знаю, есть ли у него деньги. Наверное, будет лучше, если пакет останется у меня.

В любом случае вас быстро убедят в необходимости продемонстрировать свои финансовые возможности.

И вот вы уже ведете своих новых друзей к ближайшему банкомату или — если лимит выдачи наличных в банкомате покажется аферистам слишком низким — прямиком в отделение вашего банка. Чтобы доказать свою состоятельность, вам придется снять со счета пять тысяч долларов.

Вы возвращаетесь с пятью тысячами и показываете их девушке и ее новоиспеченному другу.

— Ладно, — смягчается она. — Вы меня убедили.

— Да, и меня тоже, — признает молодой человек. — Простите, что сомневался в вас.

Вы уверяете обоих, что все прекрасно понимаете, что на их месте поступили бы точно так же.

Девушка берет ваши деньги и кладет в тот коричневый пакет. Затем вы трое сообщаете друг другу свои имена и обмениваетесь адресами и телефонами. Вы соглашаетесь подержать у себя пакет и обещаете через месяц позвонить своим новоиспеченным друзьям, чтобы разделить деньги.

Только вы не знаете, что, пока вы пишете адреса и телефоны, девушка подменяет пакет на другой, набитый газетами. Уходя, она отдает его вам.

— Держите его в укромном месте, — напутствует она. — Я вам верю.

Молодой человек с подозрением оглядывает парковку.

— Не наделайте глупостей, — предостерегает он вас. — Лучше не открывайте пакет. Не стоит светиться на улице с такими деньгами. Пока домой не придете, держите его покрепче и не открывайте. Пообещайте, что будете осторожны.

— Да, конечно, — обещаете вы.

Быть может, вы пожадничали и дали своим друзьям вымышленные адрес и телефон. Может, уже придумали, как потратите все пять тысяч.

А, может, вы и честный человек, только вот глупый. Может, вы решили честно разделить деньги через тридцать дней.

Все это на самом деле неважно. Ведь, придя домой, вы откроете пакет и обнаружите, что вас обвели вокруг пальца.

3

На следующее утро я выхожу из дома в шесть утра, чтобы к семи успеть на работу. Я должен открыть химчистку до того, как появится моя начальница, Имельда. Вообще, работа не из приятных. Половина клиентов приходит еще до восьми. Остальные появляются во время обеденного перерыва. Все остальное время ты сидишь в одиночестве, вдыхая пары перхлорэтилена и беспокойно поглядывая на табличку «Комитет по здравоохранению Калифорнии предупреждает: от паров растворителей в химчистке у вас может вырасти хвост». Информация интересная, но не совсем ясно, что с ней делать.

Наконец встретившись с клиентами, видишь: они не самые приятные люди. Все спешат. Никто не рад тебя видеть. Ты — тот человек, который занимается их блузками с пятнами на подмышках и галстуками со следами соуса для спагетти. А кому понравятся вещи в таком виде? Ты — живое напоминание людям об их собственных несовершенстве и неряшливости.

Но у бывшего афериста, вышедшего из тюрьмы одиннадцать месяцев назад, выбор невелик. Я побывал на девяти собеседованиях, прежде чем пришел к Имельде. Она даже не спросила, сидел ли я в тюрьме. Выждав минут десять, я сам сообщил об этом факте моей биографии. А она сказала мне:

— Дорогуша, ты от меня так просто не отделаешься. Мне наплевать, кто ты такой. Будь ты хоть католическим священником, я тебя беру.

Господи, благослови Имельду, пусть она и платит мне всего десять баксов в час. Плюс чаевые.

Этим утром пробки на шоссе N 85 ужасные. Я приезжаю с опозданием на пять минут. Когда я открываю химчистку, у дверей уже собралась очередь из четырех раздраженных клиентов.

— Простите, — извиняюсь я, отпирая дверь.

Я захожу, включаю свет и встаю за прилавок. Не успеваю положить ключи, как передо мной вырастает мужчина. Прорычав свою фамилию, он сует мне несколько рубашек.

— В четверг после часа, — пытаюсь улыбнуться я.

Я выписываю квиток и протягиваю ему. Даже не поблагодарив меня, он хватает бумажку и уходит.

Следующий клиент — женщина за сорок, одетая как юрист, — еще хуже. Ее бесит, что ей пришлось прождать открытия целых пять минут. В ее взгляде явственно читается: «Час моей работы стоит три сотни. А ты сколько за час получаешь?» Меня так и тянет сказать ей: «Десять долларов в час плюс чаевые», — и показать рукой на коробку с надписью «Для чаевых». Она протягивает мне мятую блузку и брюки. Когда я отдаю квиток, женщина даже не поднимает на меня взгляда. В этом вся моя работа: клиенты меня не замечают, для них я — не живой человек, а одна из составляющих оборудования химчистки, как шестеренка или вращающий барабан.

Я обслуживаю двух оставшихся клиентов, и на этом утреннее безумие заканчивается. Имельда приходит в половине десятого. Ей сорок лет, родом она из Азии, но непонятно, откуда именно. Наверное, с Филиппин. А еще у меня есть подозрение, что Имельда — транссексуал. Ростом она под метр восемьдесят, с низким голосом и адамовым яблоком размером с настоящее яблоко. И самое главное: у нее огромные руки. Когда Имельда берет завернутые в полиэтилен чистые вещи и, поигрывая бицепсами, отдает их клиентам, невольно обращаешь на огромные, как кухонные прихватки, ладони.

Эффектным жестом она распахивает дверь и говорит мелодичным мужским голосом:

— Привет, дорогуша.

Цвет волос Имельды бывает либо каштановым, когда она носит парик, либо кошмарным, когда она приходит из парикмахерской. Утро сейчас раннее, и в свете солнечных лучей я замечаю темные волоски на лице.

— Доброе утро, Имельда, — здороваюсь я.

— Как поживает сегодня мой любимый работничек?

Когда Имельда начинает со мной заигрывать, я невольно гляжу на ее огромные руки и ноги и по спине у меня бегут мурашки.

— Неплохо, — отвечаю я.

— Тебе кто-то звонил вчера вечером. Какой-то парень.

— Он представился?

— Не-а, — ухмыляется она, словно у меня есть какой-то очень пикантный секрет. — Ничего не хочешь мне рассказать?

Имельда уверена: вокруг одни латентные гомосексуалисты.

— Нет, — отрезаю я.

— Ну и ладно. Он сказал, ничего срочного.

Я вспоминаю сообщение, которое оставил мой сын на автоответчике. Теперь я уже не сомневаюсь. Он в беде. Как всегда.

Имельда скрывается за стеллажами с бельем, направляясь в туалет. В тишине я слышу, как она по-мужски долго пускает ветры, гулко отзывающиеся в фаянсе унитаза. Я сажусь на стул, задумчиво глядя в окно на хорошо одетых людей, спешащих по своим делам.

* * *

Домой я возвращаюсь в шесть вечера. Мистер Грильо ждет меня на дорожке в халате, сжимая в руках свернутую газету, будто собирается меня отшлепать.

Я выхожу из машины и слышу:

— Мой внук хочет с вами поговорить. — При этом хозяин дома ухмыляется.

— Правда? — оглядываюсь я, но никого не вижу.

— Привет, Кевин, — доносится у меня из-за спины.

Арабчик выходит из-за угла с кисточкой, с которой капает белая краска, и ведерком эмали «Глидден».

— Кип, — поправляю я его.

— Да, точно.

Он ставит ведерко на землю и кладет туда кисточку. Я замечаю мокрые пятна на стене дома. Похоже, внучок занялся небольшим ремонтом. Это не к добру.

— Послушай, — говорит Арабчик, подходя ближе. — Я тут говорил с дедушкой. Он хочет поднять арендную плату.

Я смотрю на мистера Грильо. Тот улыбается во весь рот, словно радуясь за нас, наконец-то нашедших тему для разговора.

— Это правда, мистер Грильо? — спрашиваю я у него.

— Мой внук — Арабчик, — почему-то отвечает он.

— Конечно, правда, — вмешивается внук.

Мы с мистером Грильо не подписывали никаких договоров. Договоренность была устная. Я жил в этом доме и платил четыреста долларов в месяц с того дня, как вышел из тюрьмы.

Я поворачиваюсь к внуку и спрашиваю у того, не притворяясь, будто я верю, что это решение мистера Грильо:

— И какова новая плата?

— Тысяча двести, — отвечает он. Затем, великодушно махнув рукой, добавляет: — Но дедушка может подождать месяцок. Давайте с июня.

— Ладно, — соглашаюсь я.

У меня вдруг возникает непреодолимое желание добраться до своей квартиры и проверить продажи витаминов. Я надеюсь на чудо.

* * *

Еще не войдя в квартиру, я понял: что-то не так. Я годами оглядывался по сторонам — сначала, когда обирал людей, будучи свободным человеком, а потом в тюрьме, где всегда существовала угроза получить ножом под ребро, — и чувство опасности у меня обострилось. Сегодня я почуял неладное, еще когда шел мимо розовых кустов у дома. Я напряжен до последнего волоска на голове. Дойдя до двери, я замечаю, что она не заперта, хотя утром я ее точно захлопнул.

Я приоткрываю дверь пальцем, морально готовый получить по лицу железной трубой и распластаться на полу.

Но ничего не происходит. Я захожу внутрь. Шторы задернуты. Темно. Контуры стоящих вдоль стены коробок с витаминами едва различимы. В глубине комнаты на мониторе радостно прыгает витамин. Невольно гляжу на сумму сегодняшних продаж: 9,85. В глубине сознания проносится невеселая мысль: если в квартире кто-то есть и если он хочет меня убить, то эта жалкая цифра в танцующем витамине будет последним, что я увижу в этой жизни.

— Кто здесь? — спрашиваю я, закрывая дверь.

Услышав чье-то дыхание, я мысленно перебираю список вещей, которые можно использовать в качестве оружия. На кухне есть набор ножей. В комнате — маникюрные ножницы. В ванной под раковиной — отвертка.

Я делаю шаг в темноту и прикидываю шансы: может, кинуться на кухню и постараться схватить нож, прежде чем на меня нападут? В конце концов, это моя квартира, я лучше в ней ориентируюсь. И если не мешкать…

Вдруг загорается свет. Я моргаю, пытаясь к нему привыкнуть.

На кухне сидит молодой человек, пальцы он держит на выключателе.

— Привет, пап, — здоровается он.

Лицо Тоби расплывается в широкой улыбке пятнадцатилетнего пацана, сумевшего напугать родителей. К несчастью для нас обоих, Тоби уже двадцать пять. Он — приятный молодой человек с чересчур длинными темными волосами и широкой улыбкой.

— Я тебя напугал? — удивляется он.

— Я же мог тебя убить.

— Ах, точно, — смеется он. — Ой, страшно-то как. — И поднимает руки, показывая, как ему страшно.

— Господи, Тоби, что ты тут делаешь?

— Да ничего. Просто мы давно не виделись. Думал, ты соскучился.

— Конечно, соскучился.

В последний раз я видел Тоби за полгода до освобождения — в тот единственный раз, когда он меня навестил. Тогда и пяти минут не прошло, как он попросил у меня денег на открытие кофейни в Сиэтле. Когда я объяснил, что мои возможности несколько стеснены банкротством и пребыванием в тюрьме, лицо Тоби приобрело столь знакомый мне глуповатый вид. Поболтав со мной еще несколько минут, сын ушел. Он звонил несколько раз после того, как я освободился, и каждый раз причиной тому была либо злость на Селию, его мать, либо нехватка денег. Я всегда пытаюсь помочь Тоби, чем могу, не задавая никаких вопросов. Я слышал, он работает инструктором на горнолыжном курорте в Аспене.

— А ты все еще в Аспене живешь?

— Да нет, в общем.

— В общем — это как? Где же ты сейчас живешь?

— То тут, то там.

— Ты уж определись, тут или там.

— Ну, я с друзьями езжу повсюду. В последнее время мы живем в Сан-Франциско.

Я сглатываю, пытаясь скрыть злость.

— То есть ты здесь живешь?

До Сан-Франциско отсюда километров пятьдесят. Полчаса на машине, если без пробок. Меня подмывает изобразить, насколько мне больно сознавать, что мой сын жил так близко, но не удосужился ни зайти, ни позвонить, ни хотя бы сообщить о переезде. Но с Тоби этот трюк не пройдет.

— Это просто замечательно, — восклицаю я со всей радостью в голосе, на которую только способен.

— Да ладно. Какая разница, где жить?

Я киваю в ответ. Действительно, какая разница?

— Как твоя инструкторская деятельность? И меняю тему.

— Ну, — пожимает он плечами. — Там как бы… В общем, я больше этим не занимаюсь.

— Больше не занимаешься? — переспрашиваю я, рисуя в голове картину: мой сын с косяком в зубах несется с горы со скоростью девяносто километров в час, подрезая всех, и при этом тащит за собой перепуганного насмерть мальчишку.

— Ничего хорошего из этого не вышло, — объясняет Тоби.

— Понятно, — уступаю я.

— Пап, ну почему все надо воспринимать в штыки?

— Нет, что ты, — поднимаю я руки в знак примирения. — Ты у меня замечательный.

— Только давай без этой твоей снисходительности.

— Ну что ты, какая снисходительность? Я же люблю тебя.

Это правда. А кто не любит собственного сына? Несмотря на то, чем сын занимается. А если Тоби и сбился немного с верного пути, то чья это вина, если не моя? Когда ему было четырнадцать, я развелся с его матерью — она застала меня в постели со своей лучшей подружкой, Ланой Кантрелл. Спустя два года меня посадили в тюрьму за мошенничество. Отец Тоби — лживый и похотливый преступник. Разве мог его сын вырасти другим?

— Просто я рад тебя видеть, Тоби.

Я подхожу к нему и обнимаю. Он даже не меняется в лице. Обнимая его, я замечаю, что он лысеет. Даже сильнее, чем я. И если раньше я чувствовал себя обиженным и обделенным сыновней любовью, то теперь у меня еще такое ощущение, что одной ногой я уже стою в могиле.

* * *

Мы отправляемся в кафе «Блю Чалк» через дорогу, чтобы выпить пива. Тоби садится за столик на втором этаже. Видимо, оттуда проще наблюдать за студентками, сидящими внизу.

Официантка приносит нам по пинте пива. Мы чокаемся, и я говорю:

— Очень рад тебя видеть, Тоби.

— Я тоже, пап.

Я отпиваю из кружки.

Тоби тоже пьет. Не особенно аккуратно, большими глотками, не отрываясь. Когда в кружке остается четверть пинты, он ставит ее на стол, довольно восклицая:

— Эх!

— Может, у меня переночуешь? — предлагаю я.

Тоби склоняет голову, удивленно глядя на меня. На мгновение у меня возникает ощущение, что я зашел слишком далеко и давлю на сына. Но он отвечает:

— Знаешь, на самом деле я хотел попросить тебя приютить меня на какое-то время.

— Приютить? — удивляюсь я. — Конечно, буду только рад.

Я поднимаю кружку. Пытаюсь отпить пива. Не хочу, чтобы Тоби показалось, будто я на него давлю. Надо успокоиться. Раз, два, три — считаю я про себя. Хорошо. Теперь можно.

— И как долго ты сможешь пробыть у меня?

— Не знаю. Пока все не уляжется.

— Понятно, — довольно улыбаюсь я.

Я жду от него объяснений, что именно должно улечься. Но Тоби молча потягивает остатки пива и разглядывает студенток внизу. Допив остатки пенного напитка, он отодвигает кружку в центр стола.

— Не отставай, — говорит он. — Допивай.

Я пью. Поняв, что сам Тоби ничего не собирается рассказывать о своих злоключениях, спрашиваю:

— Так что там у тебя стряслось? От кого тебе надо спрятаться?

— Да ничего особенного. Не бери в голову.

Я уже вижу, как пройдут следующие месяцев шесть: Тоби лежит на полу посреди комнаты в спальном мешке, позади него валяются пустые пивные бутылки, а я по три раза за ночь встаю в туалет, и мне постоянно приходится через него перешагивать.

— Но все же, Тоби?

— Ну, похоже, я сделал ошибку.

Я киваю. Жду. Раз, два, три… Теперь можно.

— Какую ошибку?

— Знаешь, как я зарабатывал на тотализаторе? Деньги лопатой загребал. За один футбольный сезон сделал штук десять, наверное.

— Я не знал об этом.

— Мы, в общем, не особенно часто разговариваем.

Тоби машет рукой, пытаясь привлечь внимание официантки. Добившись своего, он поднимает пустую кружку и два пальца. Затем, на случай, если официантка не поняла, показывает на меня и на себя пальцем.

Повернувшись обратно ко мне, сын продолжает:

— В общем, все шло прекрасно. Я был в этом деле как рыба в воде. А потом я сделал пару крупных ставок.

— Насколько крупных?

— На самом деле, — объясняет он, пропуская мой вопрос мимо ушей, — мне даже не пришлось ставить, не пришлось вносить деньги. Все знали, что я смогу расплатиться.

Тоби бросает на меня гордый взгляд, как будто меня это должно впечатлить.

— Сколько ты проиграл?

— Ну, дело не в том, сколько проигрываешь, — неожиданно тихим голосом отвечает он.

Тоби наклоняется в мою сторону, не сводя с меня взгляда. Он сейчас держится, как серьезный человек. Никогда его таким не видел. Он такой… взрослый. Не веди мы сейчас разговор о его долгах, я бы им гордился.

— Если не можешь расплатиться с долгом по ставке, — объясняет Тоби, — тебе разрешают взять в долг и сделать еще одну ставку. Если выигрываешь, отдаешь все деньги.

— Но этого не произошло, — догадываюсь я.

— Да, — кивает он. — Не произошло.

— Сколько ты должен?

Появляется официантка с двумя кружками пива. У меня первая еще полная. Девушка ставит пиво и забирает пустую кружку Тоби.

— Не хотите попробовать одно из наших фирменных блюд? — радостно восклицает она. — У нас есть потрясающие куриные крылышки.

— Куриные крылышки? — переспрашивает Тоби, вдруг воодушевившись как ребенок. — Звучит неплохо, а?

— Принести? — спрашивает официантка.

Тоби глядит на меня.

— Пап, я умираю с голоду. Ты не против, если я их закажу?

Он спрашивает не о том, хочу ли я тоже попробовать крылышки, а о том, готов ли я расплатиться по счету.

— Нет. Конечно, не против.

— Что-нибудь еще? — интересуется официантка.

— Пока все, — отвечаю я.

Официантка кивает и исчезает. Я жду от Тоби продолжения рассказа про долг. Но он разглядывает женщин в кафе.

— Тоби, сколько ты должен? — возвращаюсь я к нашей теме.

На мгновение у сына вдруг делается такой вид, будто он не понимает, о чем я. Затем вспоминает. Собравшись, он вцепляется в кресло и отвечает:

— Шестьдесят.

— Шестьдесят тысяч долларов?

Тоби пожимает плечами и изображает улыбку из серии «Ну что ж теперь поделаешь?».

— Кому ты задолжал?

— Ну, тем парням. Я же говорил, они мне доверяли.

— Тоби!

— По-моему, они бандиты. Я брал деньги у Сереги Костоправа.

— Костоправа? Он врач?

— Нет, фамилия такая.

— Никогда про него не слышал.

— А откуда тебе про него знать? Ах да, конечно. — Тоби делает вид, будто его осенило. — Ты же у нас маститый преступник. Аферист, превратившийся в телезвезду, которая превратилась обратно в афериста.

Я не обращаю внимания на этот выпад.

— На кого работает этот Серега Костоправ?

— На Андре Сустевича.

— Ах, вот оно как.

Об Андре Сустевиче я наслышан. После того как принятие закона о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях и уголовное преследование поставили крест на «Каза Ностре», в Калифорнию приехали русские. Теперь они контролируют проституцию и ростовщичество во всем штате. Они умнее итальянцев, аппетиты у них неуемные, но еще они в тысячу раз более жестоки. В конце концов, Италия была сердцем Римской империи. Отпечаток этой цивилизации лежит на всех, даже на бандитах. Итальянцы не ангелы, но у них хотя бы есть свои законы. А русские родом из холодных безжалостных степей, не видавших света цивилизации. Там вас могут убить за неосторожный взгляд, там вашего сына, вашего внука и потом и правнука приговорят к смертной казни за резкую фразу или опрометчивый жест.

Главу армянской банды на севере Калифорнии — его еще называют «хан» — зовут Андре Сустевич. Сустевич — наполовину русский, наполовину армянин, и поэтому к нему хорошо относятся и те, и другие. Он также известен под кличкой Профессор — то ли потому, что защитил кандидатскую диссертацию по экономике в Будапештском университете, то ли потому, что всю жизнь изучал влияние пыток на людей. Думаю, второй вариант ближе к истине.

— Они угрожали тебе? — спрашиваю я Тоби.

Тот отмахивается с улыбкой:

— Кто? Серега Костоправ и Андре Сустевич? Угрожали? Из-за каких-то шестидесяти тысяч долга? Ты чего, пап, с ума сошел? За кого ты их принимаешь? — На случай, если я не заметил сарказма, он тихо объясняет, стиснув зубы: — Естественно, они мне угрожали. Думаю, они собирались заняться мной всерьез. Я вовремя вырвался из города.

— Ты всего в пятидесяти километрах от города. Никуда ты не вырвался.

— Но они и не догадываются, где я.

Остается только качать головой. Я-то своего сына знаю. На следующий день все — включая и тех, кто не знаком с Тоби, — будут в курсе, где он.

— И каков твой план действий? — спрашиваю я.

— План? Я приехал к тебе.

— Это и есть твой план?

— Пап, мне нужна твоя помощь. Ну, пожалуйста.

— Тоби, — вздыхаю я. — У меня нет шестидесяти тысяч долларов.

— А мама говорит, есть.

Селия убеждена, что у меня куча денег на тайных счетах в швейцарских банках, недвижимость во Флориде и еще мифические яхты на Ривьере. Я бы очень хотел хотя бы наполовину соответствовать ее представлениям обо мне. Быть может, если бы Селия пришла ко мне домой и заглянула в санузел с загаженным унитазом, если бы она увидела пульт от телевизора, на котором не хватает кнопки регулировки звука, из-за чего мне приходится смотреть все передачи на одной и той же оглушающей громкости, если бы она постояла рядом часок-другой в прачечной да позаворачивала рубашки с брюками, она бы поняла: у меня ничего нет, я всего лишь честный человек, пытающийся свести концы с концами. Человек, у которого это не получается.

Мне бы очень хотелось, чтобы Селия перестала рассказывать все это Тоби. А то бедняга выделывает не пойми что на натянутом под куполом канате, надеясь на страховочную сеть, которой на самом деле нет.

— Мама бредит. У меня на самом деле нет денег, Тоби.

Есть только один способ избежать смерти от рук русских бандитов. Тоби надо построить в моем гараже машину времени. Тогда он сможет вернуться и отменить ставку у букмекеров, работающих на Андре Сустевича.

Если не учитывать этот маловероятный вариант развития событий, то ему нужно смыться отсюда, да побыстрее.

— Тебе надо где-нибудь спрятаться, — говорю я.

— Где?

— Не знаю. Где-нибудь подальше отсюда.

— Пап, я не могу просто сбежать. Вы-то с мамой все равно никуда не уедете.

Я растроган. Но тут же вспоминаю, как еще десять секунд назад Тоби просил у меня шестьдесят тысяч долларов. Его любовь непостоянна.

— Тоби, если ты останешься здесь, тебя найдут.

— Я тут подумал… Может, ты поговоришь с ним?

— С кем?

— С Андре Сустевичем. С Профессором.

— И что я ему скажу?

— Ну, что я смогу расплатиться.

— А ты сможешь?

Сын смотрит на меня, словно спрашивая: «А ты?»

— Я не особенно хорошо знаю Сустевича, — ухожу я от ответа.

— Зато он тебя знает.

— Вот даже как!

— Он говорил, ты настоящий ас.

— Ты с ним разговаривал?

— Нет, в общем, — быстро отвечает Тоби. — Я просто слышал. Понимаешь, мне нужна твоя помощь.

— Я хочу помочь тебе, Тоби. Но не знаю как.

— Позволь хотя бы пожить у тебя.

— Живи, конечно, — соглашаюсь я.

Интересно, надолго ли он?

Я жду от сына хотя бы какого-нибудь проявления благодарности, но Тоби уже оглядывает зал в поисках официантки.

— Хочешь еще пива? — спрашивает он.

Удивительно, но парень уже успел допить вторую кружку. Не успеваю я ответить, как он ловит взгляд официантки и жестами что-то ей показывает, смахивая в этот момент на брокера чикагской биржи. Через несколько секунд нам уже несут очередную пару кружек.

4

Проснувшись в пять утра, я ощущаю себя Магистром Ларго, величайшим в мире прорицателем, поскольку все мои предсказания сбылись.

Во-первых, Тоби лежит на полу комнаты в спальном мешке и храпит. Во-вторых, чтобы добраться до туалета, мне приходится через него перепрыгивать в кромешной темноте. На душ и бритье у меня уходит минут двадцать. Вернувшись в комнату, я застаю Тоби все в той же позе. На мгновение сын перестает храпеть, и я пугаюсь, уж не умер ли он. Представляю, как я буду объяснять его матери, что Тоби скончался в моей квартире, выпив до того четыре кружки пива и вдоволь наглядевшись на студенток в баре. Но тут он снова начинает храпеть. Облегченно выдохнув, я решаю, что, если с Тоби что-нибудь все же приключится, Селии я расскажу другую историю — мы с сыном были в театре и его сердце не выдержало леденящей душу истории, рассказанной в опере.

До восхода солнца еще полчаса, но мне уже пора на работу. Борьба за право проехать по шоссе стала столь ожесточенной, что теперь походит на гонку вооружений между больными, страдающими постоянными приступами сонливости. Чтобы избежать пробок, жители Калифорнии выезжают из дома пораньше. В итоге и пробки возникают раньше. Тогда людям приходится выезжать еще раньше. Это безумный замкнутый круг, которому не видно конца и края. Пусть ООН примет какую-нибудь резолюцию, или пусть Джимми Картер введет миротворческие силы, чтобы остановить это сумасшествие, иначе всем жителям штата скоро придется вставать в два часа ночи.

Я на ощупь пробираюсь на кухню. Шарю по холодильнику в поисках листка бумаги. Найдя его, быстро пишу: «Тоби, я вернусь в шесть. Папа».

Я тихо выхожу из квартиры. Дверь не запираю, чтобы не шуметь. Звон ключей, скрежет замка, скрип дверных ручек — все это может разбудить Тоби. Я оставляю квартиру открытой для любого, кто захочет зайти, хотя там спит мой сын.

В Саннивэйле день начинается с чашки кофе и пончика в кондитерской рядом с работой. Просидев какое-то время за газетой, я вытираю пальцы салфеткой. Оставляю четвертак на чай. Надеюсь, чаевые схожи с кармой и в итоге ко мне вернутся.

На работе я оказываюсь незадолго до шести. Я отпираю дверь и оставляю ее открытой, чтобы пары растворителей выветрились до прихода Имельды. Затем переворачиваю табличку — «Заходите, ОТКРЫТО» — и встаю за прилавок.

Имельда появляется в десять, когда утренняя суматоха заканчивается. На ней желтое платье в цветочек, только подчеркивающее растительность на лице.

— Здравствуй, любовь моя, — машет она своей огромной рукой.

— Доброе утро, Имельда, — здороваюсь я. — Что-то ты сегодня подозрительно веселая.

— Правда? — краснеет она. — У меня, наверное, все на лице написано?

— Это точно.

Я ни о чем не спрашиваю, но она все равно объясняет:

— Я влюбилась.

Я не горю желанием продолжать этот разговор. Сексуальная жизнь Имельды, равно как и ее пол — ее личное дело.

— Понятно.

— Потрясающий мужчина, — не останавливается она. — Танцор.

Пытаюсь представить Имельду в постели с артистом русского балета.

— Вернее, стриптизер, — уточняет она.

Теперь любовник Имельды оказывается в моем воображении чернокожим усатым дядькой в обтягивающем трико.

— Мы познакомились во время забега. Представляешь, я пробежала километров восемь.

— Я многого о тебе не знаю, Имельда, — отвечаю я, надеясь и дальше оставаться в неведении.

К счастью, в этот момент звонит телефон. В химчистке это происходит нечасто. У клиентов мало поводов нам звонить. Не станут же они набирать наш номер, чтобы спросить: «А рубашки вы чистите?»

Имельда ставит телефон на прилавок. Берет трубку, кажущуюся в ее руке мелкой безделушкой, прикладывает к уху и игриво произносит:

— Ал-ло.

На том конце провода ей что-то говорят.

— Да, он здесь, — отвечает Имельда невидимому собеседнику. — Это тебя, — протягивает она трубку мне. Лицо у нее мертвенно-бледное.

— Я слушаю, — говорю я.

— Господин Ларго? — уточняет женский голос в трубке.

— Да, — отвечаю я, чуя недоброе. — Чем обязан?

— Господин Ларго, вас беспокоят из отделения неотложной помощи стэнфордской больницы. К нам поступил ваш сын Тоби. Вы не могли бы подъехать?

* * *

Я вылетаю на шоссе N 85, затем сворачиваю на трассу N 101. На въезде в Пало-Альто знаки ограничения скорости кажутся скромными пожеланиями. Город я проскакиваю по Литтон-стрит, чтобы не сбить одного из финансистов, которые в это время года снуют здесь туда-сюда, перебегая дороги где угодно, как белки, у которых только орехи на уме.

Добравшись до больницы, я, следуя указателям, еду до корпуса скорой помощи и оставляю машину двумя колесами на тротуаре прямо у входа. Парковаться здесь, наверное, можно только в случае острой необходимости. Чернокожий охранник решает, что у меня именно такой случай — я очень бледен и сильно вспотел. Он меня пропускает.

Я вбегаю в здание, и меня обдает прохладой с примесью скипидара. Довольно быстро нахожу стойку регистрации.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спрашивает сестра.

— Вы мне звонили. С моим сыном что-то случилось. Его зовут Тоби Ларго.

Она ищет в компьютере, потом говорит:

— Успокойтесь, ничего страшного.

Нам обоим становится легче. А я еще думал, что у меня ужасная работа. Заворачивание брюк не идет ни в какое сравнение с необходимостью объяснять отцам, что с их детьми что-то случилось.

— Он в сто восьмой палате. Это по коридору налево, — показывает она рукой.

Я иду в сто восьмую палату. Тоби лежит под капельницей, загипсованная нога подвешена на растяжке. Под глазом огромный синяк. Он не спит. Рядом с ним, склонившись, стоит Селия, моя бывшая жена. Она всегда меня опережает, когда дело касается Тоби. Это началось еще с тех времен, когда мы были женаты. Хотя именно она принимала все слишком близко к сердцу, именно она закатывала скандалы, разбрасываясь обвинениями, как тарелками на греческой свадьбе, Тоби всегда больше любил мать. Я был непоколебим, но ему нравилась ее мягкость.

Я вхожу, и Селия поднимает на меня взгляд. Лучше бы она не заметила моего появления. В ее глазах одновременно злость (я не смог защитить Тоби), разочарование (я опоздал) и брезгливость (я всегда опаздываю). Нет ощущения, что любовь к сыну нас здесь объединяет. Одна лишь горечь.

Я подхожу к Тоби.

— Привет, пап, — тихо здоровается он.

— Что случилось?

— Кое-кто в гости зашел.

— Серега Костолом?

Он пытается кивнуть, но ему явно тяжело.

— Да. Только не Костолом, а Костоправ.

— Ему сломали ногу и два ребра, — взвизгивает Селия.

Судя по ее тону, бывшая жена винит во всем меня, словно я сам избил Тоби.

Взглянув на нее, я вспоминаю, почему она в свое время показалась мне симпатичной. У нее длинные, темные, слегка вьющиеся волосы. Селия — стройная женщина с глазами, которые сверкают почище фейерверка. Носик тонкий, с едва заметной горбинкой. Но за эти двадцать два года все, что меня в ней привлекало, потускнело. Когда-то давным-давно лицо Селии излучало силу. Теперь у нее мешки под глазами и усталый вид, словно та сила, которую я так в ней любил, истощила ее. Когда-то она была тонкой и изящной, теперь это беспощадная пантера, всегда готовая к броску.

— Здравствуй, Селия, — говорю я настолько доброжелательно, насколько могу.

В палату входит молодой человек в белом халате. Похоже, ровесник Тоби. Я вспоминаю, что в Стэнфорде есть медицинский факультет, и снова чувствую себя человеком, который одной ногой уже стоит в могиле. Я с ужасом понимаю: следующее поколение врачей — тех, кто будет лечить мои старческие болезни, будь то порок сердца, рак или диабет, — окажется младше моего сына. Время летит. Безжалостно летит вперед.

— Господин Ларго? — говорит юный эскулап. — Я доктор Коул.

— Здравствуйте, доктор, — жму я его руку.

— С вашим сыном все будет в порядке. Его немного побили. К счастью, хозяин дома быстро его обнаружил.

— Молодой парень, — объясняет Тоби.

«Ну, замечательно, — думаю я. — Мало того, что я должен Арабчику мистера Грильо за квартиру, так теперь я еще и обязан ему жизнью сына».

— Он поправится, — продолжает доктор. — Я как раз говорил вашей жене…

— Бывшей жене, — поправляет его Селия.

— Простите. Так вот, я говорил мисс Ларго, что ваш сын пробудет здесь до утра. Нам надо убедиться, что нет внутреннего кровотечения. А завтра его, скорее всего, выпишут.

— Прекрасно, — восклицаю я.

Доктор Коул поворачивается к Тоби:

— Еще к вам зайдут полицейские, они хотели задать пару вопросов.

— Ладно, — отвечает Тоби.

— Я еще загляну к вам сегодня. Поправляйтесь.

— Спасибо, доктор.

Как только врач уходит, я объясняю сыну:

— Естественно, тебе практически нечего рассказывать полиции, ведь ты не знаешь, кто это сделал, и никого не подозреваешь. На тебя просто напали неизвестные. Ясно?

— Хорошо.

Лицо Селии кривится в недовольной гримасе.

— Можно с тобой поговорить? — спрашивает она у меня.

И, не дожидаясь ответа, выходит, абсолютно уверенная, что я последую за ней. Я удивленно выгибаю брови и тоже выхожу в коридор.

Она ведет меня в уголок, где стоит автомат по продаже газировки. Из машины дует горячим воздухом. Я тут же начинаю потеть.

— Ты что это вытворяешь? — спрашивает Селия.

— В каком смысле?

— Во что ты впутал мальчика?

— Да ни во что. Клянусь тебе. Тоби сам пришел ко мне вчера вечером. Я до того понятия не имел, где он. Сказал, что задолжал одному человеку.

— Какому человеку?

— Плохому.

— А почему ты не дал ему денег?

— У меня их нет.

Она мотает головой и смеется:

— Ты действительно думаешь, будто я в это поверю?

— Селия, когда ты наконец поймешь…

— А ты разве не мастер афер? — обрывает меня бывшая жена. — Почему бы тебе…

Селия замолкает. К автомату подходит женщина; она делает вид, будто не слушает нас. Мы стоим чуть в стороне. Незнакомка сует мятый доллар в отверстие для купюр. Автомат проглатывает его. Но спустя мгновение, передумав, злорадно выплевывает его обратно — б-з-з-з.

Женщина берет доллар, переворачивает его и снова засовывает в автомат. Моторчик затягивает купюру. Автомат задумывается. Затем опять выплевывает купюру.

Мы с Селией наблюдаем за общением человека и машины. Видимо, женщина решает, что Бог троицу любит. Она переворачивает доллар и вставляет его другой стороной. Б-з-з-з. Автомат его забирает. На этот раз думает дольше. Но, несмотря на все мои надежды, упрямая машина снова возвращает деньги.

— Позвольте вам помочь, — предлагаю я.

Я подхожу, выуживаю из кармана мелочь и скармливаю автомату четыре монеты по двадцать пять центов.

— Чего желаете? — спрашиваю я.

— Диетическую «Колу».

— Одну секунду.

Я нажимаю нужную кнопку. Банка с грохотом падает вниз. Я достаю ее и протягиваю женщине.

— Спасибо вам, — говорит она и поворачивается, собираясь уходить.

— Эй, — окликаю я ее.

Женщина останавливается. Оборачивается, непонимающе глядит на меня.

Я вытягиваю руку. Реагирует она не сразу. То ли по натуре медлительная, то ли смутилась. Думаю, просто смутилась. В итоге она все же кладет мятый доллар в мою ладонь.

— Вам спасибо, — благодарю я ее.

* * *

В больнице я просидел еще два часа — сначала приходила полиция, потом надо было дождаться ухода Селии. Я просто обязан был ее пересидеть. Тоби должен знать, кто его больше любит. Да и спешить мне некуда, разве что в химчистку, где надо будет часов пять просидеть за прилавком. А у Селии был выбор: ужин с подругами, поход по магазинам или, может, партия в бридж. Как заправский биржевой игрок, который сбрасывает акции на пике роста, Селия развелась со мной и отхватила половину состояния в самый удачный момент — буквально за несколько месяцев до того, как я все потерял. Она почему-то не хочет признавать, что я теперь беден. Бывшая супруга уверена — где-то у меня припрятано целое состояние. Вполне возможно, пара четвертаков и закатилась в щели за кроватью, но иных секретных сбережений у меня нет.

Тоби правильно ведет себя с полицией. К нам прислали одинокого детектива — совсем юную девушку по фамилии Грин. Она записывает показания Тоби, ни к чему не придираясь, не задавая никаких уточняющих вопросов. Мисс Грин принимает на веру рассказ Тоби: он выходил из квартиры, собираясь попить кофе, когда на него напали двое чернокожих мужчин. Должен признаться в одной не особенно политкорректной мысли: я горд за Тоби. Он чувствует скрытую склонность полицейских к расизму и знает, что в историю о чернокожих хулиганах поверят скорее, чем в историю о хулиганствующих белых студентах из Стэнфорда. Может, Тоби все же усвоил кое-какие мои премудрости.

После ухода детектива Селия держится еще час, но в итоге выбрасывает белый флаг. Она уступает, признавая мою победу:

— Похоже, ты сможешь просидеть здесь дольше меня. Я, пожалуй, пойду.

— Хорошо, — не спорю я.

Она целует Тоби на прощание и шепчет ему на ухо:

— Я люблю тебя. Я тебе еще позвоню.

— Только не надо делать глупостей, — бросает она мне, уходя.

Не совсем понятно, что именно Селия имеет в виду, но в любом случае совет неплохой. Еще бы научиться ему следовать.

Я возвращаюсь домой в три часа дня. На коврике у двери капли крови. Перешагиваю через коврик и захожу в квартиру. Оглядываю комнату, пытаясь понять, как было дело. На полу грязные следы ботинок. Похоже, Профессор послал двух парней напомнить Тоби о долге. Возможно, одним из них был пресловутый Серега Костолом. Спальник валяется на полу, расстегнутый, словно Тоби только что встал. Он, наверное, услышал звук открывающейся двери, проснулся и пошел встречать гостей. У них была с собой бейсбольная бита. Они втолкнули его обратно в комнату и закрыли дверь. Затем напомнили о долге. Они бросили Тоби на полу без сознания, оставив дверь приоткрытой.

Иду на кухню. Слушаю автоответчик. Там сообщение от Питера Рума, моего программиста: «Я так, поздороваться. Перезвони мне». Перевожу: «Когда ты мне заплатишь?»

Вернувшись в комнату, гляжу на прыгающий витамин. Общая сумма продаж за сегодня — ноль. Я беззвучно проклинаю американский капитализм. Пытаюсь просчитать шансы на внезапную и жестокую революцию, в результате которой нынешняя система рухнет, а все богатства нации раздадут народу. Шансы дожить до этого дня призрачны. Обвожу взглядом расставленные вдоль стены коробки с витаминами. А ведь до Судного дня надо от всего этого избавиться.

В дверь стучат. Открываю и вижу перед собой Арабчика. Вид у него странный.

— Вы из больницы?

— Да.

— Все в порядке?

— Да, — отвечаю я и через силу добавляю: — Спасибо, что помогли и вызвали «скорую».

— Не за что. А что это там за коробки? — заглядывает он мне за спину.

— Да так, ничего. Витамины.

Парень задумывается. Пытается понять, что я имею в виду. Он, видимо, помнит старый анекдот про наркоторговцев, который заканчивается такой же фразой.

— Приторговываете? — интересуется Арабчик.

Судя по его тону, ответ должен быть отрицательным.

— Нет, — отвечаю я. Затем, подумав, добавляю: — У меня некоммерческая организация.

Он оглядывает комнату, явно ожидая приглашения войти, но не получает его. Я встаю прямо в дверном проеме, загораживая обзор.

— А мой дед знает, что вы тут чем-то торгуете? Уверен, для этого вам нужна специальная лицензия.

«А тебе нужен хороший пинок», — хочу сказать я, но сдерживаюсь:

— Насчет лицензий не беспокойтесь.

— Я должен обговорить все с дедушкой.

— Обговорите, конечно.

Повисает неловкое молчание.

— Я рад, что ваш сын в порядке, — наконец говорит Арабчик.

— Спасибо, — отвечаю я и захлопываю дверь у него перед носом.

* * *

Минут пять я сижу один в квартире и думаю о деньгах, которые нужны моему сыну, но которых у меня нет. Затем звоню Лорен Напье на сотовый.

— Алло, — снимает она трубку после первого же гудка.

— Это Кип Ларго. Мы познакомились в баре несколько дней назад. В «Блоуфиш».

— Да, точно, — говорит она, пытаясь держаться спокойно. — Спасибо за звонок. Только давайте я вам перезвоню. Я сейчас с мужем, и мне нужно с ним поговорить.

— Как хотите, — отвечаю я и вешаю трубку.

Я иду к холодильнику за пивом. На нем по-прежнему висит моя утренняя записка: «Тоби, я вернусь в шесть. Папа». Я писал ее в темноте, еще до рассвета, и потому почерк по-детски корявый. Кажется, будто с утра прошла целая вечность.

Я стараюсь не думать о том, что делать дальше. Знаю, мое решение еще выйдет мне боком. Я ввязываюсь непонятно во что из отчаяния — это не к добру. Разве был в истории человечества хоть один случай, когда придуманный в отчаянии план сработал? Поглядите на самых богатых, счастливых и удачливых людей. Можете ли вы себе представить, как они в приступе безрассудства ставят все на кон? Только неудачники идут на риск лишь потому, что у них не остается выбора. Забавно, но выигрывают всегда те, кому выигрывать не обязательно.

Но какой у меня выбор? Тоби — мой сын. Ему нужна помощь. Я за свою жизнь так часто его подводил, что со счету сбиться можно. А как бы вы поступили, окажись на моем месте? А вы бы на что пошли ради собственного сына?

Я открываю банку пива и сажусь за кухонный стол. Гляжу на часы — начало четвертого. Рановато для алкоголя, но поскольку конец моего света близок, я решаю выпить. Пиво холодное и идет хорошо.

Не проходит и минуты, как раздается телефонный звонок.

— Это я, — слышу я голос Лорен Напье. — Простите, когда вы позвонили, я не могла разговаривать.

— А хитрости вам не занимать.

— С чего это вы взяли?

— А сейчас вы можете говорить? — возвращаюсь я к нашей теме.

— Только не по телефону, — отвечает она. — Нам надо встретиться. В каком-нибудь безопасном месте. Где мой муж не бывает.

— У меня тут за углом церковь есть, — в шутку предлагаю я.

— Хорошо, давайте там, — соглашается она на полном серьезе.

— Договорились. Церковь Сэнт-Мэри на Гомер-стрит в Пало-Альто. Она, правда, католическая. Надеюсь, вас это не смущает?

— К католикам я нормально отношусь. Просто итальяшек не люблю.

Я невольно улыбаюсь. Еще один недобрый знак: Лорен Напье начинает мне нравиться. Так оно и бывает: положишь глаз на женщину и уже не видишь ничего дальше собственного носа, а потом начинается такое, что сам черт ногу сломит.

* * *

Я переодеваюсь, чтобы избавиться от больничного запаха. К тому же, насколько я помню, Лорен Напье — привлекательная женщина, а жизнь полна сюрпризов. Я надеваю свою лучшую синюю рубашку в клетку, льняные брюки и легкие туфли. Чищу зубы, причесываюсь. Глядя в зеркало, проклинаю себя: «Ты что делаешь, Кип? Не маленький ведь уже».

Проехав пять кварталов, я добираюсь до церкви. Машину оставляю за углом. Церковь Сэнт-Мэри венчает шпиль с удачно выполненным распятием. Выкрашенная в белый цвет деревянная церковь больше походит на англиканскую, чем на католическую. Такова особенность севера Калифорнии: поначалу можно быть сколь угодно смелым и вызывающим, но в итоге все обязательно превращается в нечто спокойное, умеренное и простенькое. Я знаю одного человека, члена леворадикальной организации «Черные пантеры», переехавшего сюда в 1972 году. Тогда у него была прическа в стиле «афро» совершенно невообразимых размеров. Теперь, тридцать лет спустя, это белый мужчина, покупающий только экологически чистый ячмень.

В церкви темно и прохладно. Я оглядываюсь. Ее еще нет. В церкви вообще никого нет.

Присев на скамью в центре, гляжу на алтарь. Наверху висит страдающий Христос. Я в этой церкви был четыре раза. Впервые я пришел сюда спустя две недели после освобождения из тюрьмы. И в течение последующих трех недель приходил каждое воскресенье. Я собирался стать новым человеком, стать лучше, и хождение в церковь было частью моего замысла. Хватило меня на месяц. Я остался прежним, только вот честолюбия поубавилось.

Я слышу ее шаги за спиной. Оборачиваюсь. На Лорен Напье снова темные очки, но не те, огромные. Эти — небольшие, с круглыми синими стеклами. Как у Джона Леннона. Синяков больше нет, ей нечего скрывать.

Не помню, чтобы в прошлый раз она была настолько хороша. Когда мы познакомились, она не вызвала у меня особого интереса. Во-первых, лицо было скрыто за теми дурацкими очками. Да и потом, эта женщина показалась мне птицей слишком высокого полета — слишком богатой, слишком красивой — на меня обычно клевали те, что попроще.

Сегодня Лорен Напье выглядит иначе. Никакой вычурности в одежде — джинсы и желтая футболка. Она смотрится моложе лет на пять. Сейчас передо мной обычная девушка. Быть может, она именно такая на самом деле: собранные в хвост светлые волосы, красивые руки, чуть-чуть макияжа.

Она садится рядом и спрашивает:

— Так вы передумали?

Мне на мгновение кажется, будто она говорит о моем к ней отношении.

— Не исключено, — ухожу я от прямого ответа.

— Работа простая.

— Надеюсь, вы не сочтете за труд объяснить, в чем именно она заключается.

— Вы будете делать то, что умеете лучше всего. И получите за это сто тысяч долларов.

— А что же я умею лучше всего?

Она улыбается в ответ. Открыв сумочку, достает два листка бумаги и протягивает их мне.

Это ксерокопия статьи шестилетней давности из одного журнала, называется «Аферист снова в деле». Ее опубликовали во время процесса надо мной. Написали обо мне и об аферах, которые я провернул — отдали должное и «антикварному магазину» в Массачусетсе, и махинациям с продажей земли (точнее, болота) во Флориде, и истории о невостребованных денежных переводах в Ноксвилле. Любой другой предприниматель был бы счастлив очутиться на страницах этого журнала. Но для людей моего рода деятельности это смерти подобно. К тому же присяжных после такой статьи сложно убедить в своей невиновности.

— Как можно верить журнальной статье? — возмущаюсь я.

И в самом деле — журналистка знала в лучшем случае о половине афер, которые были на моем счету к моменту разоблачения «Карточной диеты». Хотя в статье немало и правды: мой отец действительно был мошенником, и я с детства занимался этим делом, а когда мне исполнилось двадцать, я на самом деле решил поступить в Нью-Йоркский университет, выучиться на юриста и больше законы не нарушать; но затем отец умер, а мать осталась одинокой беспомощной женщиной, я решил вернуться к единственному верному занятию и опять стал облегчать чужие кошельки всеми возможными способами.

— А мне эта история показалась очень романтичной, — признается Лорен.

Все думают, будто жизнь афериста — это сплошная романтика. Кино надо меньше смотреть. В реальной жизни обираешь стариков, лишаешь скромных работяг их накоплений, изображаешь интерес к уродливым девицам, чтобы добраться до их банковского счета. Ничего романтичного в этом нет. Если не считать набитый деньгами чемодан под кроватью.

Сложив листы пополам, я кладу их в карман.

— И чего вы от меня хотите?

— Вы должны заняться моим мужем, — отвечает она и замолкает, словно эта фраза все объясняет. Но, осознав, что мне такого объяснения недостаточно, добавляет: — Я хочу, чтобы вы облегчили его кошелек. Украли его деньги.

— Вы, женщины, — чувствительные создания. Именно поэтому я всегда опускал стульчак, пока был женат.

— Вы много о нем знаете?

— Не особенно. Я только слышал, что, если вашего супруга разозлить, мало не покажется.

— Нет, злить его можно. Попадаться нельзя.

Вместо ответа я пожимаю плечами.

— Мы познакомились четыре года назад, — вспоминает она. — Мне было восемнадцать. Я была моделью. Ничего особенного — ходила себе по подиуму. Мы встретились на показе Маурицио Галанте. Ему было сорок шесть. Он вскружил мне голову. Катал на лимузинах. Я летала с ним по всей стране на его частном самолете. Жила в его отеле. В роскошном номере. Я все бросила ради него. Вообще все.

— Ну а теперь он изменился?

— Он оказался не таким, каким я его себе представляла.

«Видимо, он тебя бьет, — мысленно говорю я ей. — Не повезло, бывает. Так уйди, хлопнув дверью».

— Я хочу уйти от мужа, но не могу, — говорит Лорен, словно прочитав мои мысли.

— Это еще почему?

— Мы подписали брачный договор. В случае развода я останусь ни с чем.

— Но у вас же ничего и не было, когда вы поженились.

— Я бы ушла, если бы не один разговор.

— Какой?

— Он рассказал, что будет, если я вздумаю его бросить.

— И что же? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

— Он не пожалеет всего своего состояния, но достанет меня из-под земли, а потом…

Лорен замолкает, услышав шаги позади нас. Я оборачиваюсь и вижу старушку с палочкой. Мы ждем, пока она пройдет. Добравшись до алтаря, старушка встает на колени и, отложив палочку, склоняет голову в молитве.

— Муж сказал, что найдет меня, — объясняет Лорен. — И убьет.

— И поэтому вы хотите украсть все его деньги.

— Я же не говорила, что я ангел, — улыбается она. — Но мне нужны деньги. Чтобы сбежать. Вы не знаете моего мужа. Он — чудовище.

— Как же так? Ведь журнал «Пипл» признал его одним из самых сексуальных мужчин современности.

— Журнал, а не я, — задумчиво отвечает Лорен, словно припоминая случаи, когда его сложно было назвать сексуальным. — Мне нужны деньги, чтобы сбежать от него. Я уеду куда-нибудь. Может, домой, на юг страны. Или в Париж. Осяду где-нибудь и начну все с чистого листа. У меня ведь еще вся жизнь впереди.

— Сколько я должен буду украсть?

— Не знаю. Может, миллионов двадцать?

— Ничего себе у вас запросы.

— Но у него миллиарды…

— Давайте-ка посчитаем. Я краду у вашего мужа двадцать миллионов. А сам получаю сто штук. Чертовски щедрое вознаграждение за труды.

— Ну ладно. А как должно быть по справедливости? Как у вас принято?

— Считайте меня своего рода официантом в хорошем ресторане. Сколько вы оставите ему на чай?

— Десять процентов.

— Да ладно вам. Вы же в очень хорошем ресторане.

— Двадцать процентов.

— Уже интереснее.

— Двадцать процентов от двадцати миллионов долларов…

— Все верно.

— Это же огромные деньги.

— Но и ужин роскошный.

Лорен улыбается, обнажая безупречно ровный ряд белых зубов. Она наконец снимает очки, и я вижу ее глаза, сине-зеленые кошачьи глаза.

— А вы умеете торговаться.

— Не особенно, — возражаю я. — Как раз этого умения мне всегда недостает.

— Так вы возьметесь за работу?

— Знаете, я ведь мог бы взять все деньги себе, не оставив вам ни цента.

— Но тогда бы вы потеряли все шансы.

— Шансы? На что?

Мы встречаемся взглядами, и я наконец осознаю, что без ума от нее.

5

На жаргоне аферистов «завлекала» — это человек, который втягивает жертву в аферу. Он в буквальном смысле завлекает его. Как правило, завлекала играет на жадности жертвы, его тщеславии или половых инстинктах. Или же и на том, и на другом, и на третьем.

6

Серьезные аферы сродни восхождению на Эверест. Главное в этом деле — подготовка. Успех ведь зависит не столько от умения карабкаться по горам, сколько от хорошей подготовки. К началу восхождения результат уже предопределен. Есть ли у вас все нужное, чтобы разбить лагерь? Удалось ли вам нанять лучшего проводника из местных? Все ли у вас в порядке со здоровьем? Не пожалели ли вы денег на первоклассную экипировку? Можете ли довериться тем, с кем идете?

Прежде чем красть двадцать миллионов долларов, я должен убедиться, что тылы у меня надежно прикрыты. Нельзя, чтобы моего сына избили или вообще убили, пока я буду проворачивать аферу. В первую очередь я должен обезопасить Тоби.

Как убедить гангстера не убивать твоего сына? Все просто — сделай так, чтобы перед ним замаячила перспектива нагреть руки. Сначала необходимо встретиться с ним лицом к лицу. В случае с Андре Сустевичем, Профессором, дело нехитрое — надо просто позвонить в дверь.

У Сустевича особняк в районе Пасифик-Хайтс. Он как-то признался журналистам, что обосновался в Сан-Франциско, поскольку этот город похож на Москву — такой же серый, холодный, гнетущий. По дороге к его резиденции я думаю, что из окон собственного дома в Пасифик-Хайтс Сан-Франциско не казался бы мне таким уж мрачным. Дом Сустевича построил один железнодорожный магнат в 1980-е годы. Резиденция, избежавшая землетрясения и пожара 1906 года, занимает целый квартал. Великолепной работы фронтоны, башенка в углу, нарочито богатая внешняя отделка — классика викторианского стиля. Дом выкрашен в ярко-желтый цвет — наверное, чтобы разгонять тоску, от которой, видимо, никуда не деться, когда живешь в шестнадцатикомнатном особняке с прекрасным видом на залив и мост «Золотые ворота».

Я оставляю машину на улице и иду к дому. Он окружен садом с деревьями, чьи кроны фигурно подстрижены в форме животных — лебедя, кабана, слона — всех, кого хочется либо убить, либо съесть. Сад окружен кованой решеткой. У ворот стоит громила в костюме, сидящем на нем как шкурка на сардельке. В ухе у него миниатюрный наушник и микрофон. Вид при этом — как у хоккеиста в тиаре.

— Здравствуйте, — приветствую я его. — Я пришел поговорить с Андре Сустевичем.

— Вы договаривались о встрече? — спрашивает он с явным русским акцентом.

— Нет, — признаюсь я, — но вы не могли бы передать, что пришел Кип Ларго? Я отец Тоби Ларго, и мне бы хотелось заплатить мистеру Сустевичу один миллион долларов.

Охранник кивает, словно сюда каждый день приходят незнакомые люди и предлагают миллион долларов. Он подносит микрофон ко рту и что-то говорит по-русски. Я различаю слова «Кип», «Ларго» и «Тоби», но не могу ручаться, что остальные русские слова не означают «жалкий старикан» и «горе-сын».

Буквально через мгновение охранник отрывается от микрофона.

— Мистер Сустевич поговорит с вами, — сообщает он. — Пройдемте со мной.

Он со скрипом открывает ворота. Я вхожу в сад. Из дома появляется еще один русский громила. У него короткие светлые волосы и огромные плечи. У меня такое ощущение, будто я очутился в русском тренажерном зале.

— Поднимите, пожалуйста, руки, — просит меня блондин.

Я слушаюсь. Он хлопает меня по груди и спине. Осторожно ощупывает мошонку. Меня подмывает успокоить их, объяснив, что орудие там есть, но я им уже лет пять не пользуюсь. Не обнаружив ни оружия, ни бомбы, блондин приглашает меня в дом.

Войдя, мы попадаем в просторный двухэтажный зал, вымощенный мрамором. Поскольку в бытность мою богатым человеком — это продолжалось месяца два — я присматривал себе похожий дом, я знаю: это итальянская плитка Каррера стоимостью сто сорок долларов за квадратный метр. Широкая винтовая лестница ведет на второй этаж, где стоит диванчик, с которого можно наблюдать за входом.

Как только мы заходим, блондин останавливается.

— У вас есть мобильный телефон? — поворачивается он ко мне.

Поначалу я думаю, что ему надо позвонить — быть может, в Минск по личному делу. Только потом до меня доходит. В мобильник можно запрятать кучу электроники. Жучки, радиолокаторы, камеры. Я вытаскиваю свою «Моторолу» и отдаю ему.

— Когда вы будете уходить, я вам его верну, — обещает он.

«Да уж, вернешь, никуда не денешься», — думаю я, вспоминая о двух сотнях долларов, которые выложил за мобильник, когда тот только появился в продаже.

Блондин ведет меня в большую комнату с широкими окнами, из которых открывается вид на сад, холм позади него и залив Сан-Франциско. В тумане видны очертания моста «Золотые ворота».

Блондин жестом приглашает присесть на диван и уходит. Я принимаюсь оглядывать белоснежные стены. На них висят огромные полотна, которые навсегда останутся для меня загадкой — неимоверные фигуры и цвета́, черное с белым, красные пятна. То ли шедевры современного искусства, то ли зарисовки полицейского с места преступления.

Спустя несколько минут за моей спиной слышатся шаги. Обернувшись, я вижу, как в комнату входит худой мужчина средних лет. Он в очках, волосы с проседью. Хозяин дома действительно похож на профессора, и мне даже на мгновение кажется, будто самое страшное, что он может со мной сделать — это поставить двойку на экзамене. Затем вспоминаю: если бы не он, моего сына не избили бы, не сломали бы ему ногу, а я сам не перепугался бы до смерти.

Сустевич подходит ко мне, протягивает руку.

— Мистер Ларго?

Я поднимаюсь с дивана и жму ему руку.

— Какой приятный сюрприз, — добавляет он с русским акцентом.

— Я тут мимо проезжал, — объясняю я. — Решил вот заскочить на блинчики с икрой.

Профессор искренне удивлен, будто я и вправду зашел перекусить, а он так невежливо со мной обошелся, ничего не предложив.

— А вы хотели чего-нибудь? Серьезно? Может, чаю?

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Я пошутил.

— Понятно, — говорит он, жестом приглашая меня присесть, хотя сам не садится. — Ну да ладно. А вы, собственно, кто?

Чует мое сердце, он прекрасно знает, кто я такой. Русский бандит, который требует, чтобы охрана обыскивала посетителей вплоть до мошонки и отбирала мобильные телефоны, не пустит случайного прохожего в свой дом, клюнув на сомнительное обещание сделать его богаче на миллион долларов.

Но я решаю подыграть.

— Я отец Тоби Ларго, — объясняю я. — Он должен вам деньги.

Мотнув головой, Сустевич отмахивается от моих слов, как от надоедливых мошек, роящихся вокруг него.

— Сейчас многие в долгах, — отвечает он.

Не совсем ясно, то ли он извиняется, что не помнит моего сына, то ли сетует на современное общество в целом.

— Мой сын имел дело с одним из ваших людей, Серегой Костоправом.

— Серегой… — пытается повторить он, но замолкает, сбитый с толку. Потом его осеняет: — Ах, с Серегой. Только он не Костоправ, а Костолом.

— Да, с Серегой Костоломом, — поправляюсь я.

Сустевич поворачивается к двери и, не повышая голоса, зовет кого-то:

— Дима.

В комнату входит тот самый блондин. Сустевич что-то быстро говорит ему по-русски. Я понимаю только слово «Серега».

Блондин кивает и исчезает.

— Его сейчас приведут, — объясняет мне Профессор, словно я совсем дурак и не понял, о чем он просил охранника.

Вскоре в комнату входит Сергей. Мне стоит огромных усилий не рассмеяться. Даже не знаю, что меня развеселило больше всего. Может, костюм от Армани, напяленный на тушу тяжеловеса примерно два метра и в высоту, и в ширину? Или его шрам от лба до подбородка, смахивающий на наклейку, которые дети делают на Хэллоуин? Или все происходящее в целом, тихий и тщедушный русский бандит но прозвищу Профессор, носящий элегантные очки, купивший дом с видом на залив, украсивший стены современными картинами, окружает себя накачанными придурками — типичными персонажами фильмов про советских бандитов.

Серега Костолом подходит ко мне.

— Сергей, этот господин — Кий Ларго, — представляет меня Профессор.

— Кип, — поправляю я его. — Кип Ларго.

Не обращая на меня внимания, хозяин дома продолжает говорить с громилой:

— У тебя какие-то дела с его сыном?

Серега улыбается, обнажая неровный ряд зубов, похожих на зубья ножовки.

— Да, — отвечает он.

Видимо, у него осталось приятное впечатление от вчерашнего разговора с Тоби.

— Похоже, вы правы, — поворачивается ко мне Сустевич.

— Приятно слышать.

Сустевич о чем-то спрашивает Серегу по-русски. Горилла-переросток отвечает по-английски:

— Шестьдесят тысяч.

Сустевич кивает. Что-то говорит Сереге по-русски, и тот уходит.

— Зачем вы пришли сюда? — спрашивает Сустевич. — Спорить?

— Нет, конечно, мой сын действительно должен вам.

Ничего не могу с собой поделать — в этот самый момент в голове у меня проносятся воспоминания, как Тоби меня подводил. Как экзамен по биологии завалил, как в летней школе набедокурил, как из университета вылетел, как его арестовали за торговлю травкой.

— Но у меня есть к вам деловое предложение, — добавляю я.

— Ах, деловое предложение, — кивает Профессор. Похоже, такой разговор ему по душе. — Тогда давайте прогуляемся по саду, — предлагает он.

Он ведет меня к двери в сад, его шаги отдаются эхом под четырехметровым потолком. Мы выходим в сад с фигурными деревьями. День сегодня прохладный, небо затянуло облаками. Сделав несколько шагов, я натыкаюсь на куст в форме слона.

— Знаете, что это? — спрашивает Сустевич.

Наверное, речь о кусте.

— Слон, — нерешительно отвечаю я.

— Нет, все это, — окидывает он широким жестом и сад, и особняк, и вид на залив. — Вы знаете, что это такое?

— Нет, — признаюсь я. — А что?

— Это плоды множества сделок — удачных, продуманных сделок.

— А, понятно, — отзываюсь я.

— Так что у вас за предложение?

Я чую кого-то за спиной. Обернувшись, к своему удивлению, обнаруживаю еще одного крепкого охранника, волосы у которого, наверное, такие же темные, как вода в Москва-реке. Он следует за нами, оставаясь на расстоянии десяти метров. У него тоже миниатюрный наушник и микрофон. Я не слышал, как он выходит из дома, и не видел его здесь, в саду.

— Мой сын должен вам шестьдесят тысяч долларов. Я проверну одно дело и заплачу вам еще несколько миллионов.

Сустевич принимает вид профессора, обдумывающего новую научную теорию. Да, она способна поколебать устои, на которых зиждется вся наука, но эту теорию необходимо обдумать, господа! По лицу его ничего нельзя сказать, но Сустевич явно взвешивает все за и против. Он достает из кармана пачку «Мальборо». Берет сигарету и зажигает спичку. Закуривает, затягивается и бросает еще горящую спичку на траву. Чуть погорев, она затухает.

Темноволосый охранник подходит, нагибается, берет спичку и отходит на положенное расстояние.

Сустевич наблюдает за моей реакцией. Ему весело.

— Видите? Экономическая теория в действии. Это называется сравнительное преимущество. Концепция Давида Рикардо. Думать о делах у меня получается лучше, чем у бедняги Игоря. И пусть он даже не особенно хорош в поднимании спичек, — Сустевич бросает недобрый взгляд на Игоря, — он не так плох в этом, как был бы я. А у меня лучше получается работать головой.

Он что-то говорит парню по-русски. В голосе его чувствуется злоба. Испуганный Игорь подбегает к Профессору, встает на колени и принимается искать что-то в траве с таким рвением, будто там затерялся бриллиант. В итоге он находит потерянное сокровище — головку спички. Крохотную сгоревшую головку спички. Охранник показывает ее Профессору и снова отходит.

— Потрясающе, — говорю я.

— А откуда такая щедрость? — возвращается Сустевич к моему предложению. — Зачем предлагать мне несколько миллионов долларов сверх долга?

— На самом деле я должен буду попросить кое-что взамен.

— Ладно, — отвечает он, словно и ожидал такого поворота беседы. — Ведь вся сущность экономики заключается в обмене одного на другое.

— Да, наверное. Впрочем, неважно.

Я, не останавливаясь, иду к кусту в форме лебедя. Тонкость работы восхищает: изящный клюв, поднятое левое крыло, словно куст вот-вот взлетит. Я провожу рукой по изящной изогнутой лебединой шее. А затем поворачиваюсь к Сустевичу:

— Сдается мне, вы знаете, кто я такой.

Я мог бы ожидать, что Сустевич начнет все отрицать и мы будем дальше играть в случайного гостя и доброго хозяина. Но он слишком умен, да и время его слишком дорого стоит.

— Да, знаю. Вы — Кип Ларго. Аферист. Я все про вас знаю.

— Тогда вы должны знать, чем я зарабатываю на жизнь.

— Тем же, чем и я. Тем же, чем и Гуччи, и Стивен Уинн, и Ральф Лорен. Ведь правда? Вы лишаете людей денег, оставляя взамен иллюзии.

— Спасибо за добрые слова, — благодарю его я, хотя и не совсем понимаю, действительно ли это были добрые слова.

— Так что же, друг мой аферист, вы хотите от меня? — спрашивает Сустевич.

— То, что вы хотите от меня, — отвечаю я. — Я собираюсь дать вам возможность вложить деньги в… один из моих бизнес-проектов.

— Понятно.

— Взамен вы получите часть прибыли.

— А о каком проекте вы говорите?

— Боюсь, я не могу этого рассказать. Могу лишь заверить, что дивиденды ожидаются весьма и весьма значительные.

— Ага, — кивает он. Затем, подумав, говорит: — Мне на днях звонил один бизнесмен. Он вкладывает деньги исключительно в электронные магазины. Слышали, наверное: книги через Интернет. Вино через Интернет. Обувь через Интернет. Игрушки через Интернет. Интернет, Интернет, Интернет. Что угодно через Интернет.

— Надеюсь, о витаминах речь не заходила?

Сустевич, никак не отреагировав на мою фразу, продолжает:

— Как бы то ни было, тот бизнесмен обещал мне годовой доход не меньше тридцати процентов от вложений.

— В моем случае он будет больше, — тут же отвечаю я.

— Правда?

— Я удвою ваши вложения за два месяца.

— Удвоите? За два месяца?

Он поворачивается к Игорю, все еще бледному и испуганному, не отошедшему от истории со спичкой.

— Игорь, ты слышал? Господин Ларго предлагает удвоить мои вложения за два месяца. Ты бы пошел на такую сделку?

Игорь растерян. Это очередная проверка? Он обдумывает ответ. Наконец тихо, неуверенным голосом отвечает, хотя по интонации ответ больше похож на вопрос:

— Нет?

— Нет? — переспрашивает Сустевич Игоря, как тупицу-студента. — Нет?

— Нет, — повторяет охранник.

Я знаю, как он рассуждает: когда имеешь дело с такими людьми, как Сустевич, уверенность в ответе важнее, чем правильность самого ответа. И Игорь снова говорит, стараясь выглядеть уверенно:

— Я думаю, не надо вкладывать деньги.

— Нет? — еще громче переспрашивает Сустевич. — Подойди сюда, — жестом приглашает он Игоря.

Игорь напуган, но все же подходит.

Профессор встает совсем рядом с ним, их разделяет всего несколько сантиметров.

— Ты бы не вложил деньги в дело, которое должно удвоить твои деньги за два месяца?

— Ну, — неуверенно протягивает Игорь. — Может, и вложил бы.

Он совершил большую ошибку. С резвостью, которой я от него никак не ожидал, Профессор размахнулся и ударил охранника по щеке.

— Ты идиот? Ты бы не вложил деньги в дело, которое удвоит твои деньги за два месяца? Ты разве не понимаешь? Это же шестьсот процентов годовых!

— Да, — соглашается Игорь. Щека его пылает. — Теперь понимаю.

— Ну тебя, — с отвращением бросает Сустевич и машет рукой. — Иди отсюда. Вот потому-то ты и подбираешь спички, а я работаю головой.

— Да, — не спорит Игорь.

Похоже, охранник рад, что его отпустили. Он отходит, пятясь, как измученный придворный перед безумным королем.

— Вы должны простить Игоря, — говорит мне Сустевич извиняющимся тоном. — Он очень глуп.

— Но со спичками он неплохо обращается, — вступаюсь я за парня.

Сустевич решает вернуться к нашей сделке.

— И сколько же я должен вложить в ваш проект?

Хотя ответ мне уже известен, я делаю вид, будто прикидываю на ходу:

— Давайте посчитаем. Нужен начальный капитал. Для аферы. Офис снять, компьютеры купить, организационные расходы, бухгалтерия. Надо будет нанять человек двенадцать. Ну и еще я тут яхту присмотрел.

— Серьезно? — удивляется Сустевич.

Судя по всему, в переводе мои шутки много теряют.

— Нет, — уверяю его я. — Я просто пошутил. Насчет яхты.

— Так сколько в итоге? — спрашивает он.

— Шесть миллионов долларов, — отвечаю я.

— И вы вернете двенадцать?

— Конечно.

— Ладно, — говорит он, глядя на залив, уже думая совсем о другом. — Терпеть не могу эту погоду. Эти вечные серые тучи.

— Договорились? — переспрашиваю я.

Я не ожидал, что Профессор так легко согласится. Надо было просить больше.

— Да, да, — устало отвечает он. — А что еще вы хотели от меня?

События развивались настолько быстро, что все остальное у меня вылетело из головы.

— Ах да. Первая просьба касалась денег. А вторая — моего сына. Я хочу, чтобы его оставили в покое, пока я буду заниматься проектом.

— Понятно.

— Так по рукам?

— Да, по рукам, — соглашается он. — Больше вы ни о чем не хотите попросить?

— Нет.

— Дима, — зовет он охранника так тихо, словно тот стоит у него за спиной.

К моему удивлению, Дима появляется буквально через несколько секунд.

— Мы вложим шесть миллионов долларов в новый бизнес-проект господина Ларго, — объясняет ему Сустевич.

— Да, Профессор.

— И ты передашь Сергею, чтобы тот оставил сына мистера Ларго в покое.

— Да, Профессор.

— Когда вы откроете счет и будете готовы к переводу денег, позвоните Дмитрию, — говорит он мне. — Счет лучше откройте в Банке Северной Калифорнии. Я с ними работаю на особых условиях.

У меня есть подозрение, что особые условия заключаются во взятках руководству, чтобы те закрывали глаза на отмывание денег, и в особых премиях компьютерщикам, чтобы те переписали программы, отслеживающие подозрительные финансовые операции. Я восхищен смелостью Профессора.

— Да, и еще, Дима.

— Да, Профессор.

Голосом агента из туристической фирмы, описывающего маршрут экскурсии, Сустевич добавляет:

— Если через два месяца мистер Ларго не переведет на наш счет двенадцать миллионов долларов, убей его вместе с сыном.

— Как именно убить? — уточняет Дима.

— Как захочешь.

Дима улыбается в ответ.

Сустевич задумывается. Его извращенная природа на мгновение берет верх.

— Нет, — передумывает он. — Не как захочешь. Ты воспользуешься кислотой.

— Ладно, Профессор, — отвечает расстроенный Дима. Я, правда, не уверен, почему он расстроился. То ли работать с кислотой парню не нравится, то ли этот приказ не даст развернуться его фантазии.

— С вами приятно иметь дело, — поворачивается ко мне Сустевич.

— С вами тоже, — отвечаю я. Хотя думаю лишь об одном: надо не забыть забрать мобильник.

7

Домой я еду по шоссе N I-280. Оно петляет по горным склонам, с которых открывается вид на заросшие можжевельником долины и голубые озера. Очень живописная, умиротворяющая картина. Мало кто знает, но это шоссе пролегает аккурат по линии разлома Сан-Андреас. Машины словно по лезвию бритвы проскальзывают меж двух тектонических плит. С обеих сторон простираются два огромных подземных континента, каждый из которых больше всей Северной Америки. Ты возвышаешься над тем самым местом, где две стороны земли стянуты, как два шелковых лоскута, готовых в любой момент оторваться друг от друга. Каждый раз, проезжая здесь, я нахожу наглядное подтверждение своей теории: за красотой всегда что-то прячется, и у всего самого прекрасного есть особая, незаметная с первого взгляда, цена.

Я еду на юг с шестью миллионами долларов на осуществление моего плана. Впереди большая игра. У меня даже учащается пульс, а дышать приходится глубже. Это машинальная реакция, как у спринтера на старте, но меня это не беспокоит. Я знаю, что обречен и шансов на успех у меня нет, но — с другой стороны — надолго ли бы меня хватило, останься я работать в химчистке? Сколько еще пиджаков и брюк смог бы снять с вешалок? Сколько пятен от макарон смог бы пометить флуоресцентной лентой? Завтра я позвоню Имельде и объясню ей, что должен уволиться, поскольку должен заняться неотложными семейными делами. Она все поймет и, вздохнув, спросит: «Кип, дорогой, ну зачем? Разве ты не знаешь, чем все это закончится?» Я не найду что ответить, ведь Имельда будет права. Если мне повезет, все закончится тюрьмой. Если нет — то вполне ожидаемой преждевременной смертью.

Но другого выхода я не вижу. Я нужен сыну. Если я не помогу Тоби, он погибнет. На мгновение меня осенило: я оказался в этой ситуации не просто так. И дороги, которые мы выбираем, предопределены заранее. Предопределены решениями, сделанными многими годами раньше, а то и до нашего рождения. А когда нам кажется, будто мы делаем выбор, то никакого выбора на самом деле нет. Моя судьба — судьба человека, попавшего в тюрьму Ломпок, — была определена в тот день, когда у мелкого мошенника Карлоса Ларго родился сын. Карлос Ларго относился к нему весьма прохладно и вечно попрекал, но лишь потому, что его собственный отец обходился с ним так же. Я же обречен или повторять его ошибки, или пытаться искупить его грехи, жертвуя собой ради сына. На мне беды должны закончиться, решаю я — я искуплю все наши грехи.

* * *

В Пало-Альто я съезжаю с шоссе N I-280 на Сэнд-Хилл-роуд. Наверное, я решил поехать так не из-за живописных видов на овраги, а из-за расположенной там Стэнфордской больницы, где лежит Тоби.

Я оставляю машину на подземной парковке — случай теперь уже не экстренный — и поднимаюсь наверх, чтобы забрать сына. Врачи говорили, что днем его выпишут. Я предложу Тоби пожить у меня, даже спать положу на кровать — со сломанной ногой и трещинами в двух ребрах на полу он спать не сможет. Ухаживать за ним будет непросто — надо будет помогать мыться, кормить, придумывать всякие занятия, параллельно продумывая аферу. Но я готов. Теперь я заручился обещанием Профессора, и Тоби хотя бы на какое-то время в безопасности. И для него, и для меня будет лучше, если он будет рядом. Разве могу я упустить шанс снова стать ему отцом.

Поднявшись в лифте на второй этаж, я направляюсь к палате, в которой вчера лежал Тоби, но меня останавливает медбрат:

— Что вы хотели?

— Я пришел за сыном. Тоби Ларго. Он в сто восьмой палате.

— Тоби Ларго? — переспрашивает медбрат. — А его уже выписали.

Я непонимающе гляжу на него. Он еще раз проверяет по компьютеру.

— Все верно. Выписался около часа назад.

— Как это? Он ходить-то может?

— Так он не один уехал. Мать забрала.

Чертовка Селия. Опять самое сложное беру на себя я — заявляюсь без приглашения в особняк босса русской мафии, вытягиваю из него обещание не трогать сына и теперь могу поплатиться головой, — а Селия крадет у меня победу, просто заявившись в последний момент в больницу и устроив Тоби торжественное возвращение домой.

Наверное, у меня лицо скривилось от злости, поскольку медбрат даже поинтересовался:

— Мистер Ларго, вы в порядке?

— Все хорошо, — пытаюсь улыбнуться я. — Похоже, мы разминулись.

— Они, наверное, уже дома, вас ждут.

Парень пытается меня приободрить, но, к сожалению, прав он только наполовину. Они действительно дома, но не ждут меня.

— Спасибо.

Я уезжаю из больницы и выворачиваю обратно на Сэнд-Хилл. Я не должен зацикливаться на Тоби и Селии, и без того забот хватает — надо позвонить на работу и уволиться, начать разрабатывать план аферы, нанять людей, прикинуть возможные варианты развития событий. Но я все равно зол. Я собираюсь отказаться от всего, от обыденности и скуки, которой я так долго искал, и мне хотелось бы услышать хоть пару слов благодарности.

Я достаю мобильный из кармана и набираю номер Селии. После четырех гудков срабатывает автоответчик: «Вы позвонили Селии и Карлу. Нас сейчас нет дома. Пожалуйста, оставьте нам сообщение». Я не ожидал услышать мужское имя. Я давно не звонил бывшей жене и понятия не имел, что она с кем-то встречается, не говоря уж о том, что живет вместе. Пытаюсь представить себе мысли Тоби, прикованного к дивану, в то время как его мать и незнакомый мужчина занимаются любовью за стенкой.

Ничего не говоря, я вешаю трубку. И тут мне в голову приходит еще одна мысль. Правильный выбор ценен сам по себе, и не стоит ждать за него благодарности.

Еще раз все взвесив, я прихожу к заключению: пусть так, но все равно могли бы и позвонить.

8

Хотите, я научу вас проворачивать аферу «Банковский инспектор»?

Во-первых, найдите жертву. Лучше всего пожилого человека, но годится практически любой. Главное условие — чтобы человек жил один. Поэтому подойдут вдовы и вдовцы, а еще люди без друзей и семьи — одинокие настолько, что телефонный звонок незнакомого человека будет для них счастьем.

После того как вы определились с жертвой, необходимо собрать информацию. Вам понадобится номер банковского счета, и еще неплохо бы раздобыть список последних банковских операций. Только не надо взламывать компьютерные системы банков. Просто загляните в почтовый ящик жертвы, когда никого поблизости нет, и поищите письма от банка.

А вот еще приемчик — в доме, где один общий почтовый ящик на все квартиры, просто сломайте замок ящика. Раньше чем через пару дней его не починят. А после того как придет почтальон, просто выньте письма. Вы почувствуете себя наркоманом на фармацевтическом складе. Ищите письма от Американской ассоциации пенсионеров.

Когда к вам в руки попадет бумага о состоянии счета жертвы, несите ее домой. Сделайте копию, запечатайте конверт и отошлите адресату.

Подождите неделю.

После этого начинается самое веселое. Позвоните по телефону. Представьтесь, скажем, Фрэнком Марли, инспектором банка «Уэлс Фарго» (или в каком там банке счет у вашей жертвы). Скажите что-нибудь вроде этого:

— Мистер Джонс, у нас возникла не очень приятная ситуация. Как мы подозреваем, один из служащих в вашем отделении крадет деньги со счетов клиентов. В том числе и с вашего.

— Боже мой, — воскликнет жертва. — И сколько же было украдено?

— Одну секунду, я сейчас проверю, — ответите вы. — Но, если не возражаете, я сначала удостоверюсь, что именно вы являетесь владельцем счета.

Вы упомянете о деталях, о которых узнали из украденного письма.

— Номер вашего счета — 444–555, верно? — спросите вы. — Третьего марта вы внесли на счет шестьсот семьдесят пять долларов, правильно? А пятнадцатого марта сняли пятьсот долларов, правильно?

— Да, а что? — удивится жертва.

— Этого я и опасался. Похоже, деньги у вас все же крали. Во время последнего снятия наличных с вашего счета было списано на сто долларов больше. В общей сложности с начала прошлого года с вашего счета было украдено около двух тысяч долларов.

— Господи, — разволнуется жертва. — Как я мог не заметить этого?

Пропустите вопрос мимо ушей. Продолжайте:

— Мистер Джонс, нам очень нужна ваша помощь. Мы хотим поймать вора с поличным. Так будет проще вернуть вам украденные деньги. К тому же я должен со всей ответственностью заявить, что банк «Уэлс Фарго» предлагает награду в тысячу долларов за помощь в поимке преступника.

Жертва к этому моменту будет уже на крючке: расстроенная из-за кражи и предвкушающая награду в тысячу долларов.

— Чем я могу помочь? — спросит мистер Джонс.

— Все просто. У нас есть догадки, как именно этот служащий списывает деньги со счетов, но они требуют подтверждения. Как вы знаете, все происходящее в банке записывается камерами слежения. Нам надо будет очень тщательно изучить записи. Необходимо, чтобы вы сегодня пришли в отделение банка в час дня и сняли со счета четыре тысячи долларов стодолларовыми купюрами. Но вы не должны прикасаться к деньгам. Попросите служащего пересчитать деньги, положить их в конверт и запечатать его.

— Ладно, — согласится жертва.

— Мистер Джонс, и еще один важный момент. Я не знаю, сколько сотрудников вашего отделения замешано в этой истории. Поэтому, пожалуйста, никому ни слова об операции. Если вы хоть кому-нибудь расскажете, вы поставите под угрозу все расследование.

— Конечно, — ответит мистер Джонс.

— После того как вы снимете четыре тысячи долларов, надо будет осмотреть содержимое конверта. Поэтому вам придется подъехать на парковку за супермаркетом «Кей-март». Там вас встретит мой напарник, инспектор Смит. Он проверит деньги. Вы все поняли?

— Да, — скажет мистер Джонс.

В час дня вы отправите своего сообщника на парковку. «Инспектор Смит» подъедет к жертве и сядет в его машину. Протянет ему визитку; на которой будет написано что-то вроде «Сэм Смит. Служба безопасности банка „Уэлс Фарго“».

— Неплохо сработано, — похвалит жертву Сэм Смит.

А затем попросит конверт и проверит его содержимое. Он скрупулезно перепишет номера всех банкнот на лист бумаги с надписью «Протокол осмотра».

После чего «инспектор» выпишет квитанцию на четыре тысячи долларов и отдаст ее жертве со словами:

— Не потеряйте квитанцию. Когда расследование будет закончено, мы вернем вам эти деньги и еще выплатим вознаграждение в размере тысячи долларов. Только не потеряйте квитанцию.

— Ладно, — ответит жертва. — А дальше мне что делать?

— Возвращайтесь домой и ведите себя так, словно ничего не произошло. Мы с вами вечером еще свяжемся и расскажем, как продвигается расследование. Но я вас прошу, мистер Джонс, никому ни слова. Мы уже давно занимаемся этим делом. Если сейчас произойдет утечка информации, то все усилия пропадут даром.

— Я понимаю, — скажет мистер Джонс.

* * *

По идее, из мистера Джонса можно выжать еще. Хотите больше денег? Позвоните ему вечером, представьтесь инспектором Марли. Поблагодарите за хорошую работу. Скажите, что с его помощью удалось сузить список подозреваемых до двух-трех человек. Еще пара таких операций, и преступника можно будет вычислить.

Организуйте еще пару таких операций, заканчивающихся встречей с инспектором Сэмом Смитом.

Когда с мистера Джонса будет нечего брать или если вы вдруг услышите едва заметные нотки сомнения в его голосе, исчезните на несколько недель. Потом вы сможете вернуться и сорвать куш.

9

Вечер начинается с телефонного звонка Питеру Руму, моему программисту. Питер не ожидал меня услышать. Я давно не отвечал на его звонки, поскольку у меня не было денег, чтобы расплатиться с ним за MrVitamin.com. И теперь мое неожиданное появление оказывается для Питера сродни явлению архангела Гавриила.

— Кип, — говорит он. — Зачем ты звонишь?

— Я тебе денег должен, — объясняю я. — Через несколько дней я смогу с тобой расплатиться.

— Да ладно, — отвечает он.

Питер входит в группу лучших программистов Силиконовой долины. В отличие от большинства своих коллег, у которых есть постоянная работа, их, как морских пехотинцев от программирования, бросает из одной «горячей точки» в другую. Они работают временно — спасают оказавшиеся на грани пропасти проекты, заканчивают работу в невозможно короткие сроки, переписывают программы после провального релиза. Им платят сумасшедшие деньги — две сотни, три сотни в час — и у многих даже есть агенты, как у бейсболистов, которые продают услуги своих клиентов тем, кто больше предложит.

Такая работа длится около месяца, иногда два или три, после чего эти ребята исчезают на полгода из нашей реальности с трудоустройством и заработной платой. Они занимаются серфингом на острове Пхукет, уезжают в Непал или же просто сидят сиднем в квартирке в Пало-Альто, пока деньги не кончатся и им снова не придется вопреки всем своим желаниям найти подработку и начать все с начала.

Питер начал звонить мне с просьбой заплатить те несколько тысяч долларов, которые я должен ему за работу, недели три назад. Подозреваю, именно тогда у него стали кончаться деньги и он цеплялся за любую возможность — даже такую призрачную, как деньги за MrVitamin.com, — отсрочить тот день, когда надо будет опять работать.

А теперь, когда я сам ему звоню и предлагаю деньги, Питеру уже все равно. Значит, работу он нашел.

— Ничего страшного, Кип, — говорит он. — Отдашь, когда сможешь.

Это дурные вести и для меня, и для всего моего плана. Мне Питер Рум нужен голодным до денег.

— Ты же меня знаешь, я человек слова, — уверяю я его. — Я тебе должен, и я готов с тобой расплатиться.

«На самом деле, — добавляю я про себя, — я почти готов расплатиться. Буду готов, когда Сустевич переведет деньги, а это случится через несколько дней».

Но это мелочи.

— Послушай, старина, вообще-то я хотел с тобой поговорить. У меня новый проект. Мне бы пригодился твой совет.

— Эх, — вздыхает Питер. — Извини, дружище, но я только что подписался на новую работенку. Слышал про ту компанию, которая купила «Линукс»? Знаешь ведь, что они собираются запускать свой проект уже через три месяца?

— Да, — вру я.

— А проекта-то никакого пока и в помине нет, — довольно заявляет Питер, словно мне есть до этого дело.

— Да что ты говоришь.

— В общем, я буду на них работать до сентября. На меня не рассчитывай. Ты уж прости…

— Да ничего. Я не собирался нанимать тебя. Работа эта не самая… — я замолкаю, потом тихо заканчиваю фразу: — кошерная.

— Ничего себе.

— Мне просто нужен совет. И все. Может, подкинешь пару идей? По технической части.

Как я и ожидал, намек на незаконность моего предприятия раззадорил Питера. Он всю свою жизнь провел перед экраном монитора, создавая программы. Самое страшное его преступление — это хранение кальяна для марихуаны размером с тубу. И я для него — единственная связь с темной и увлекательной стороной жизни. Не удивлюсь, если он вспоминает мое имя всякий раз, когда хочет произвести впечатление на женщину. «Помните того парня из „Карточной диеты“, — говорит он, наверное, сидя с объектом своих вожделений в каком-нибудь мрачном баре, которые он так любит. — Так я на него работал пару лет. У нас с ним было практически общее дело».

— Встретиться мы можем, — заявляет чересчур возбужденный Питер.

— Ты уверен? — дразню его я. — У тебя же новая работа…

— Но мы же просто поболтаем? Тебе ведь просто нужен совет.

— Да.

— Давай тогда в баре «Дзотт». Через часок.

* * *

Бар «Дзотт» находится на полпути из Пало-Альто в никуда. Это научный факт. На границе города есть полоса земли, которая не приписана ни к Пало-Альто, ни к граничащему с ним Портола-Вэлли. Эта заросшая травой земля окаймляет предгорья, где повсюду понатыканы государственные заповедники. Вот уже двадцать лет, как здесь нельзя ничего строить, даже заборы. Там еще пустует несколько строений, которые появились до того, как в Сакраменто были приняты эти идиотские законы об охране окружающей среды. На сотни метров от бара «Дзотт» нет ни одного здания.

Изначально тут была конюшня, в которой лошади спали и гадили. Во времена «сухого закона» здание выкупила семья Дзоттерателли, и на радость студентам Стэнфорда тут открылся бар. Во времена, когда итальянские иммигранты считались грязными и опасными типами, а их язык невозможно чужим, учившиеся в Стэнфорде сынки железнодорожных магнатов сократили название своего прибежища до «Дзотт». Сменилось несколько поколений, а название осталось. Да и сам бар мало изменился с восьмидесятых годов XIX века. У входа до сих пор стоят балки, чтобы привязывать лошадей, и корыта. А внутри на цементном полу куча листьев и веток, измазанных дорожной грязью.

Сегодня бар забит студентами, рассевшимися по кабинкам смотреть бейсбол. В углу я замечаю Питера Рума, он ждет меня. У него длинные, до середины спины, рыжие волосы, собранные в хвост. Веснушчатое лицо и большие кривоватые зубы, из-за которых Питер смахивает на кролика. На нем черная футболка с надписью «Боец компьютерного фронта». Когда я его оглядываю, то понимаю, что лучшего кандидата мне не найти. Такого нарочно не придумаешь.

Заметив меня, Питер машет рукой. Я сажусь напротив него. Кабинка тесная, мы даже касаемся друг друга коленками.

— Здорово, Кип, — приветствует он меня.

— Тебе взять пиво? — спрашиваю я, хотя перед ним уже стоит кружка.

Я втайне надеюсь обойтись одним пивом на этой встрече. В бумажнике у меня пятнадцать долларов, на которые нужно протянуть до тех пор, пока Сустевич не переведет деньги.

— Не, я уже.

— Хорошо, погоди секунду, — говорю я.

Я встаю из-за столика и иду к барной стойке. В «Дзотте» бармен еще может чего-нибудь приготовить на скорую руку. С одной стороны у него подставки под пивные кружки, а с другой — сковородка, на которой жарится мясо для гамбургеров. Бармен — мужчина средних лет в грязном фартуке, натянутом на большое пузо. Пятна на переднике явно от пальцев. У меня появляется подозрение, что он его не снимает, когда ходит в туалет.

Но как бы то ни было, я страшно голоден. С утра не ел. А поскольку Питер отказался от угощения, у меня развязаны руки. Я заказываю чизбургер и пиво.

— Картошку-фри добавить? — спрашивает бармен.

— А сколько это стоит?

— Пятьдесят центов.

— Тогда не надо, спасибо.

Я возвращаюсь к Питеру с кружкой пива и бумажкой, подтверждающей мое право на чизбургер. Я замечаю, что он смотрит на нее.

— А ты тоже хотел перекусить? — спохватываюсь я.

— Пожалуй, нет.

— Ладно, — решаю я сменить тему. — Спасибо, что согласился со мной встретиться.

— Да брось ты. Как дела? Как ты поживаешь? Ну, после… этого.

Питер имеет в виду тюрьму.

— Живу потихоньку.

— Как там мистер Витамин? Отличная идея, по-моему. Как идет торговля?

— Хорошо, — отвечаю я. Потом поправляюсь: — Но не так хорошо, как хотелось бы.

— Много продаешь?

— Пару упаковок в день.

— Для начала неплохо, — не теряется Питер.

«Да уж, неплохо, — думаю я, — только закончится опять тюрьмой».

— Да, — говорю я. — Наверное.

— Я тобой восхищаюсь. Не каждый способен начать все с начала.

Мы с Питером познакомились шесть лет назад — тогда он был мальчишкой, заканчивавшим Стэнфорд, прозябавшим в общежитии с бумажными шарами вместо люстр, а я был преуспевающим бизнесменом, загребавшим по миллиону в месяц, жившим в особняке в тюдоровском стиле с четырьмя спальнями. Тогда я подбадривал Питера. Теперь мы поменялись местами. Он может начать зарабатывать шестизначные суммы в любой день, когда решит поработать. А я живу, стараясь не слышать пожеланий клиента, протягивающего мне поношенный костюм.

— Сложно начинать все с нуля, — замечаю я.

Я пытаюсь собраться с мыслями, объяснить Питеру, почему я решил провернуть еще одну аферу. Хочу объяснить, что от судьбы не уйдешь, что свою природу нельзя изменить, что вся наша жизнь предопределена уже в тот момент, когда ты появляешься на свет. Но меня хватает лишь на одну фразу:

— Куда ни иди, все равно никуда не денешься.

Звучит по-дурацки, такие мысли приходят только после марихуаны. Но Питеру это очень знакомо.

— Ты прав, — загорается он. — Расскажи-ка поподробнее.

— Потому я и хочу с тобой поговорить. Мне нужен совет.

— Конечно, валяй.

— Во-первых, я должен взять с тебя обещание никому не рассказывать о нашем разговоре.

— Ладно.

Питер пытается выглядеть безразличным, но он весь светится волнением: наклонился поближе ко мне, кожа вокруг глаз натянута.

— Я подумываю о том, как бы мне достать денег.

— Деньги — штука хорошая, — замечает Питер.

— Ты не понял. Я хочу их забрать у кого-нибудь. Взять чужие деньги.

— А это законно?

Я корчу такую гримасу, что Питер тут же понимает, насколько глупый вопрос он задал.

— Ну и на чьи деньги ты нацелился?

— На деньги очень плохого человека.

— Какого человека?

Я пропускаю вопрос мимо ушей.

— И я хочу найти людей, которые могли бы мне помочь. Я все думал… Ты, возможно, мог бы мне порекомендовать кого-нибудь по компьютерной части.

— В смысле?

— Ну, компьютерщиков. Людей, с которыми можно было бы поговорить об… информационной безопасности.

— Хакеров?

— В этом-то вся и штука. Не надо ничего взламывать. Им не придется делать ничего противозаконного. Они должны создавать видимость работы. Играть в хакеров. Тут скорее важны актерские способности.

Это самая важная часть — надо объяснить Питеру, что именно в его работе не будет ничего совсем уж противозаконного. Ведь такие, как Питер, и повзрослев, продолжают звонить родителям каждые две недели. Надо лишь убедить их в том, что им не предстоит потом неприятный разговор с родителями, что не придется объяснять, почему они решились ввязаться в аферу, из-за которой оказались в тюрьме. Ну а пока что, исходя из моих слов, Питеру достаточно будет один раз позвонить и извиниться: «Мама, папа, он говорил, что ничего противозаконного я не делаю. Говорил, чисто актерская работа».

— А о чем именно идет речь? Очередная «Карточная диета»? — уточняет Питер.

— Нет, конечно, — уверяю его я.

Надо, чтобы Питер поскорее выбросил «Карточную диету» из головы. Она у него ассоциируется с моим пятилетним заключением в тюрьме — причем, как ни печально, ассоциация справедливая.

— Задумка совсем другая. Идея с «Карточной диетой» была ужасной.

Самое смешное, что я придумывал «Карточную диету» не как аферу. Я лишь пытался завести собственное абсолютно законное дело. Желание любой ценой добиться успеха в честном бизнесе меня и погубило. Проворачивать аферу намного легче — риска меньше. У аферы всегда есть план — точная и неизменная стратегия — с продуманным путем отступления. Надо просто придерживаться плана. А без плана сложнее. Всегда тянет заработать побольше, заплатить поменьше, обойти какие-нибудь правила. Если нет плана, человеческая природа берет верх.

Но для Питера это слишком сложное объяснение.

— «Карточная диета» была ошибкой потому, что я вовремя не остановился. Работа, о которой я говорю сейчас, займет не больше шести недель. И все. Никто и глазом не успеет моргнуть, как компания исчезнет.

— Понятно, — задумчиво протягивает Питер. — Пожалуй, я знаю пару парней.

— Нужны действительно хорошие ребята. Которым можно доверять. Конечно, деньги будут серьезные.

— Сколько? — интересуется Питер, словно для него это важно.

— Сколько я заплачу компьютерщикам? Не знаю. Может, миллион.

— Миллион долларов?

Я делаю вид, будто подумал, что он считает вознаграждение слишком маленьким:

— Да. Но тут работы-то всего на месяц.

— Ясно, — отвечает Питер.

Подняв глаза, я замечаю бармена в грязном переднике, стоящего у нашего столика. В руках у него картонная тарелка с чизбургером.

— Пожалуйста, — говорит он и ставит тарелку на стол.

— Спасибо, — благодарю его я.

— Повторить? — спрашивает бармен у Питера, указывая на пустую кружку.

Но Питер задумался о миллионе долларов и возможности заглянуть в мой опасный мир, ничем особенно не рискуя. Так что ему сейчас не до бармена.

В бумажнике у меня еще пять долларов. Скорее всего, Питер клюнет. Я могу себе позволить расщедриться.

— Да, — отвечаю я за товарища. — Принесите ему еще пива. Я заплачу.

Бармен кивает и уходит.

— В любом случае я не хочу давить на тебя, — уверяю я Питера. — Я не прошу имена и телефоны прямо сейчас. Иди домой и подумай о моей просьбе. Поспрашивай у своих. Только постарайся особо не вдаваться в подробности моей затеи.

— Ладно.

Питер не сводит взгляда с поверхности стола. В нем борются разные эмоции. Я не предложил ему участвовать, и оттого парню обидно. Но у него есть шанс стать частью моего предприятия, и оттого он в радостном возбуждении. Питер стесняется сам предложить свою кандидатуру. Боится последствий.

— Жаль, у тебя нет возможности взяться за эту работу, — перехожу я в атаку. Я беру чизбургер и откусываю кусок. Не прожевав, добавляю: — Лучше тебя я точно никого не найду.

— Почему это у меня нет возможности?

— Ты же занят. Сам сказал.

— Да, но… — протягивает он. И, подумав, решает: — Я только пришел туда. Можно и уволиться.

— Питер, ты ведь такими вещами не занимаешься. Ты же у нас, — киваю я на его футболку, — боец компьютерного фронта.

— Да, но я справлюсь.

— Пойми, — объясняю я с суровым выражением лица. — Тут мало быть хорошим актером. Мне нужен настоящий программист. Понадобится написать серьезную программу. Написать быстро. Нужно будет обмануть очень умных людей. Мне нужен человек, который умеет и играть, и писать код, и принимать решения на ходу.

— Я справлюсь, Кип, — тут же отзывается он. — Честно, справлюсь.

— Не знаю, Питер. Тебя я в этой роли, признаться, не видел.

— Я готов, — снова заверяет меня он.

— Еще нужно быть готовым к тому… — начинаю я фразу, но не заканчиваю ее.

Питер догадывается, о чем я.

— Что все может пойти не по плану, — кивает он. — Я понимаю.

— Определенный риск все же есть.

Эта фраза — реверанс в сторону моей совести. В мире аферистов сказать такое — значит открыть все карты.

— Я понимаю, — повторяет Питер.

— Зато ты можешь заработать миллион, — замечаю я. — Ты или тот, кто возьмется мне помочь.

— Я возьмусь.

— Решение должно быть окончательным и бесповоротным. Если ты выйдешь из игры в самый ее разгар, пострадают другие. И я в том числе.

— Я согласен.

— Ты хорошо себе представляешь, на что идешь?

Впервые за вечер Питер улыбается. Он рад, что я разрешил ему присоединиться.

— Не особенно, — признается он.

Я восхищаюсь его честностью. Надо будет заняться Питером и выбить эту глупость из его головы.

— Ладно, — решаю я. — Ты в деле.

В этот момент приносят пиво и последние пять долларов покидают мой бумажник.

* * *

Я дозваниваюсь до Тоби и Селии только в десять вечера. Я уже у себя в квартире, смотрю по телевизору повтор сериала «Ваше здоровье!». Поскольку кнопки уменьшения громкости на пульте не хватает, телевизор орет на полную катушку. Я лежу на диване и каждые десять минут набираю номер Селии, но бросаю трубку, едва заслышав ее голос, сообщающий о том, что их с Карлом нет дома, но я могу оставить сообщение.

Не представляю, куда они могли подеваться. Если Селия ухаживает за Тоби, у которого сломаны нога и ребра, она должна быть дома. Но я звоню уже восемь часов подряд, а трубку так никто и не берет.

Наконец на десятый мой звонок Селия отвечает:

— Алло.

— Привет, это я, — говорю я и вдруг понимаю, что мы уже семь лет как разведены и стоит представиться. — Кип.

— Это ты названивал?

— Нет.

— А на определителе твой номер. Ты звонил… — Селия замолкает, и я представляю, как она склоняется над этим чертовым определителем номера. — Господи, Кип. Ты девять раз звонил.

Я проклинаю современные технологии, которые в своем стремлении облагородить человечество лишили трусость и притворство статуса стратегий. И решаю перейти в наступление.

— Ты где была?

— Нигде. Дома сидела. Отдыхала.

— Он там?

— Кто?

Когда я задавал вопрос, то и сам не знал в точности, имею ли я в виду Тоби или Карла.

— Тоби.

— Конечно. Но он спит. Ему прописали сильный анальгетик — перкодин.

Прописывать Тоби перкодин — это все равно что просить грабителя вроде легендарного Вилли Саттона приглядеть за ключом от сейфа. Идея интересная, но исполнение хромает.

В телевизоре бармен Сэм — сексуально озабоченный бывший алкоголик — с подобострастным видом выдает последнюю коронную фразу. Среднестатистические американцы понимающе смеются.

— Что это за шум? — раздражается Селия. — Телевизор?

— У меня кнопки регулировки громкости нет, — объясняю я.

— Как же он орет.

— Да, надо бы пульт починить, — говорю я и мысленно добавляю: «Я бы так и сделал, если бы жена не оставила меня без гроша». Но все же сдерживаюсь: — Но все руки не доходят.

— Чего тебе надо, Кип?

— Я просто хотел поговорить с Тоби.

— Он спит. Разбудить?

Я задумываюсь.

— Нет, не стоит, пожалуй. Я звоню узнать, не хочет ли он пожить у меня. Когда поправится.

— А ты хочешь, чтобы Тоби с тобой пожил? — удивляется она.

— Конечно, хочу, — отвечаю я. Наверное, хочу. — Я буду спать на диване. А он может занять мою кровать.

Несмотря на представившуюся возможность, Селия не рассказывает, кто где спит в ее особняке. Положили ли Тоби в комнату рядом со спальней его матери и Карла.

— Ну, сам у него спросишь. Он позвонит тебе, как проснется.

— Договорились.

— Я пошла спать, — говорит Селия.

При этом она вовсе не ждет от меня нежного пожелания спокойной ночи. Просто предупреждает, чтобы я ее не разбудил.

— Ладно.

Мне кажется, что Селия сейчас повесит трубку. Но вместо этого я вдруг слышу:

— Я рада была с тобой увидеться. Столько лет прошло.

— Да уж, — соглашаюсь я. — Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Он поправится.

— Конечно.

Какое-то время мы молчим, но это не неловкая пауза. Родителей наконец соединила любовь к сыну.

— Спокойной ночи, Кип, — прощается Селия.

— Спокойной ночи, — отвечаю я.

Повесив трубку, я с удивлением отметил, что на какое-то мгновение заскучал по своей бывшей жене.

10

А теперь давайте я вам расскажу, как поставить точку в афере «Банковский инспектор».

Если вы следовали моим указаниям, то наверняка уже выудили у жертвы штук десять, время от времени позванивая ему с просьбой помочь поймать нечистого на руку банковского служащего.

Теперь у вас есть возможность сорвать главный куш. Сейчас объясню как.

Во-первых, подождите несколько месяцев. Дайте жертве время обдумать случившееся. После того как два бдительных сотрудника банка, мистер Марли и мистер Смит, исчезнут с лица земли, ваш старичок догадается, что его обвели вокруг пальца. Возможно, он даже обратится в полицию и там будут сочувствующе кивать, принимая его заявление, но в итоге спустят дело на тормозах (отсутствие насилия + ни единого шанса найти преступников = закрытое дело).

Но вполне вероятно, что и в полицию никто не обратится. В этом вся прелесть афер. Жертвы нечасто готовы признать, что их оставили в дураках. В нашем случае жертве будет стыдно. Ведь старик так часто слышал от детей, что он слишком доверчив и ему нельзя давать свободно распоряжаться деньгами, поскольку лучшей жертвы преступникам не найти. А этот случай только подтвердит опасения детей. Быть может, прознав о случившемся, они объявят его недееспособным, определят в дом престарелых и лишат финансовой независимости?

Обратится ли старик в полицию или нет — не особенно важно. В любом случае ваша жертва будет в жалком состоянии. И как он мог так сглупить? Он не сможет думать ни о чем, кроме того случая. Он будет жаждать мести. «Если бы я только мог добраться до тех ублюдков, — будет думать он. — Если бы только полиция их поймала…»

Тогда-то вы и выходите на сцену. Лучшее время — через два месяца после аферы. Теперь надо провернуть другую аферу. Сейчас расскажу как.

В дверь жертвы кто-то стучит. Новый человек, его жертва еще не видела. Он представляется детективом Томасом. В качестве доказательства в руках у него переливается золотом значок полицейского.

Он сообщит мистеру Джонсу, что принес хорошие новости. Попросит разрешения войти.

Оказавшись внутри, расскажет, в чем дело.

— Мы поймали тех двух мошенников, которые вас обманули. Они сейчас в тюрьме. Более того, у них остались ваши деньги, и уже через несколько дней их вам вернут.

У жертвы голова идет кругом. Мистер Джонс просто поверить не может своей удаче. Он безумно рад и едва ли слышит, о чем говорит детектив Томас дальше.

— Есть, правда, одна неувязка, — признается тот. — Украденные у вас деньги, те деньги, которые вы сняли со счета, оказались поддельными. Судя по всему, мошенники разработали очень сложную махинацию. Но вы не беспокойтесь. Банк обещал возместить весь ущерб, с этим все будет в порядке.

Ваша жертва облегченно выдыхает.

— А сейчас, не могли бы вы пройти со мной в участок, — просит его детектив. — Надо будет опознать преступников, укравших ваши деньги.

Жертва, естественно, соглашается. Детектив Томас ведет жертву к обычной машине, в которой к торпеде прикручена маленькая пластмассовая мигалка, а рядом — портативная радиостанция, настроенная на полицейскую частоту. Детектив отвозит мистера Джонса на парковку какого-нибудь отделения полиции и просит:

— Подождите здесь. Я пока подготовлю все для опознания.

Детектив на несколько минут исчезает в здании. Там он может сходить в туалет или купить банку колы. Спустя некоторое время он возвращается и говорит:

— Вам повезло. Похоже, мы можем избежать неприятной встречи с подозреваемыми. Капитан сказал, я могу просто показать вам фотографии. Будьте добры, проглядите эти снимки и укажите на того человека, который украл у вас деньги.

Детектив Томас протягивает старику стопку фотографий. Тот проглядывает их. На одной запечатлен ваш напарник, «банковский инспектор» Марли. Старик его узнает.

— Вот он, — заявляет он.

— Так мы и думали, — говорит детектив. — Послушайте, мистер Джонс, нам потребуется ваша помощь. Необходимо докопаться до сути всей этой истории с фальшивыми купюрами. Их сообщник, работник банка, все еще на свободе. Здесь явно замешан кто-то из своих.

Жертва кивает. Мистер Джонс все еще увлечен мыслью о том, что вскоре он вернет украденные деньги. Скоро все будет в порядке.

— Итак, — объясняет детектив, — я отвезу вас в банк. Вам надо будет сделать в точности то же самое, о чем просили вас преступники. Встать в то же окошко и снять пять тысяч долларов.

Мистер Джонс соглашается. Вы едете с ним в банк. Он снимает пять тысяч со счета и возвращается к вашей машине.

Детектив Томас проглядывает купюры. Обязательно смотрит каждую на свет. Слюнявит палец и проводит вдоль.

— Точно, — заявляет он. — Поддельные. Все до одной. Да уж, эти мошенники свое дело знают.

Он озабоченно мотает головой. Затем складывает деньги в конверт с надписью «Улики» и протягивает жертве квитанцию.

— Вместо этих фантиков мы вечером привезем вам настоящие деньги, — обещает детектив. — Вы будете дома часов, скажем, в семь?

Жертва соглашается на семь часов. Вы отвозите бедолагу домой и благодарите за сотрудничество.

Сами понимаете, никто к мистеру Джонсу вечером не придет.

11

В два часа ночи меня будит телефонный звонок. Я протягиваю руку к трубке, кое-как ее поднимаю и роняю на прикроватный столик. Но каким-то чудом она оказывается у моего уха.

— Алло, — мычу я.

— Кип, ты не спишь?

Голос женский. На мгновение мне кажется, что это Селия. Потом понимаю: не она.

— Нет, не сплю, — отвечаю я.

— Не забыл меня еще?

— Не забыл, конечно.

— Я часто тебя вспоминала. А ведь сколько воды утекло.

* * *

Наутро я буду много думать об этом звонке. Совпадение? Или часть чьего-то плана? Но сейчас я просто очень рад слышать ее голос. И вправду, воды утекло немало.

12

Теперь ее зовут Джессика Смит. Она дала мне свой адрес в районе Мишен — обшарпанный дом в окружении сальвадорских ресторанчиков и офисов компаний, занимающихся веб-дизайном.

Я оставляю «хонду» под табличкой, своей загадочностью напоминающей дзен-буддистскую мудрость:

По четвергам парковка запрещена.

По понедельникам, средам и четвергам — не более 2 часов.

Старый лифт со скрипом поднимает меня на третий этаж. Я оказываюсь в тесной приемной. На стене висит знак, на котором изображена женщина во фривольной позе — подобное можно увидеть на брызговиках внедорожников, носящихся по шоссе N 880. На знаке есть еще надпись: «Корпорация Ария Видео». За стойкой сидит секретарь — темнокожий мужчина весом не меньше центнера. Он обрит наголо, в ухе серьга с бриллиантом, на голове эспаньолка, а под обтягивающей футболкой — гора мышц. Хоть парень и сидит, но у меня нет уверенности, что в следующую секунду этот боксер-гей из ночного кошмара не вскочит и не ринется ко мне, чтобы надрать мою белую как мел задницу.

— Я могу вам помочь? — спрашивает он. Его голос напоминает раскат грома.

— А Джессика здесь? — интересуюсь я.

— А вы кто?

— Меня зовут Кип. Она меня ждет.

Негр расплывается в улыбке, обнажая передние зубы, в щель между которыми пролезет «Тик-Так».

— Она предупреждала о тебе, Кип. Проходи. Только тихо. Может идти съемка.

— Ладно, — говорю я. — Все понял.

Я оказываюсь в просторном зале размером с половину футбольного поля, залитом светом галогеновых ламп. Какой-то латиноамериканец стоит, придерживая ногой панель светоотражателя. Он бесцельно смотрит в пустоту, словно ему нет никакого дела до происходящего в самом центре зала, в трех метрах от него, где шикарная женщина — стройная блондинка с пышной силиконовой грудью — лежит, распластавшись на матраце, и ублажает себя.

В другом конце комнаты толпятся люди. Они тоже не замечают мастурбирующую девушку. Они чешут языками, поглядывают на часы, проверяют свет, меняют батарейки в видеокамерах.

Посреди всего этого безобразия я вижу Джессику. Я запомнил ее другой. Честно говоря, я запомнил ее похожей на эту девицу на матраце — голой, лежащей на спине и буквально сочащейся сексуальностью. Впрочем, не одной только сексуальностью. Но теперь Джессика брюнетка, а не блондинка; она не лежит, а стоит; кроме того, строгий темно-серый костюм «Элен Трейси» делает ее похожей на служащую банка, а не на порноактрису. Подстриженные волосы собраны в аккуратный хвостик. От ее убийственно роскошного тела почти ничего не осталось — виной тому костюм, диета и фитнесс. Раньше Джессика гордо выставляла его напоказ, теперь же скромно преподносит. Она по-прежнему сексуальна, но излучает спокойствие и сдержанность, похожая на чувственную даму из родительского комитета, чьи замечания по поводу домашних заданий и экскурсий отцы всегда встречают громогласными аплодисментами.

Один из операторов, найдя вроде удачный ракурс, советуется с Джессикой. Она склоняется к камере. Ракурс и вправду удачный — она кивает.

Я подхожу к ней, но в этот момент из другого угла комнаты доносится крик: «Есть стояк!»

Как в свое время вопль «Пожар!» разносился над лесами, долетая туда от самых далеких смотровых башен, так теперь под этими сводами отзывается эхом крик «Есть стояк!». Еще кто-то орет в исступлении: «Стояк! Стояк!» Операторы несутся сломя голову к съемочной площадке. Осветители зажигают лампы. Латиноамериканец поднимает светоотражатель. Блондинка отвлекается от своего занятия и поправляет волосы на лобке.

Я наконец понимаю, из-за чего весь шум-гам. Со стула встает голый мужчина с неимоверной величины эрегированным членом. Оказывается, все ждали, пока он отдохнет, наберется сил и вернется для съемки следующей сцены.

— Есть стояк! — кричит Джессика. — Поехали!

— Снимаем! — отзывается оператор.

Мужчина с огромным пенисом выходит на середину комнаты. До меня только сейчас доходит задумка декораторов — действие должно происходить в комнате университетского общежития. За спиной блондинки на стене висят грамоты — видимо, из Гарварда, — а на полу разбросаны книги. Одной из них оказывается «Война и мир» Толстого. И попробуйте после этого сказать, что сюрреализм в кинематографе умер.

— Давайте с «Трахните меня, профессор Джонсон», — командует Джессика.

— Трахните меня, профессор Джонсон, — повторяет блондинка.

— Трахну, не сомневайся, — отвечает мужчина, подходя к распластанной на матраце студентке. — И это будет очень сложный экзамен.

— О, да, — стонет блондинка.

Один оператор вбегает на площадку со своим «Бетакамом». Он встает на колени за спиной мужчины и, не обращая внимания на то, что в нескольких сантиметрах от его лица находится пенис, утыкается камерой в гениталии девушки. Та услужливо раздвигает ноги пошире.

* * *

Я познакомился с ней семнадцать лет назад, ей тогда и двадцати не исполнилось, а работала она девочкой по вызову.

Я был в отчаянии. Мне кровь из носу нужно было подержать жертву на коротком поводке, пока я его обирал. Самый надежный способ — это женщины. Достав «Желтые страницы», я принялся обзванивать все эскорт-службы с просьбой прислать мне девушку в номер. От первых четырех претенденток я отказался — одна пришла под кокаином, у другой все вены были исколоты, третья оказалась темнокожей (в Айдахо на таких не особенно клюют), а четвертая — круглой дурой. Но потом удача мне улыбнулась, я встретил ту самую девушку, к которой сегодня пришел. Правда, тогда ее звали Бриллиантовая Бриттани, у нее были светлые волосы и грудь пятого размера; она носила белье в сеточку, и от нее пахло жвачкой.

В тот вечер, едва только она пришла, я сразу сказал, что не собираюсь заниматься с ней сексом. За тысячу долларов красотка должна была изобразить влюбленность в лысеющего бухгалтера из города Бойс. Она блестяще сыграла свою роль. Бухгалтер остался в городе, а у меня появилось время, чтобы раздобыть информацию о его счете и организовать визит моих друзей под видом агентов ФБР, после чего бедняга в ужасе забился в угол. В итоге я облегчил его кошелек на сто штук, напугал до смерти и оставил с непоколебимым ощущением, что ему скоро конец.

Для нас с Бриттани эта история стала началом сотрудничества, продолжавшегося с перерывами целых десять лет. Начинали мы с «Уличного клада», где она играла девушку, которая находит подозрительный пакет с деньгами. Затем мы принялись высасывать деньги из адвокатов и менеджеров, публикуя в газете объявление вроде «Дама ищет партнера для ни к чему не обязывающего секса». (Редкая афера настолько проста. Жертва — как правило, женатый мужчина — пишет вам письма, которые можно использовать для шантажа).

Но со временем мы разошлись. Главной сложностью оказалась, как всегда, моя жена. Селия сразу же невзлюбила красивую женщину, которую я представил как своего помощника по продажам. (Селия десять лет прожила в уверенности, что я работаю в «Катерпилларе» начальником регионального отдела продаж и занимаюсь лизингом промышленного оборудования в юго-восточных регионах США).

Но куда сложнее было с самой Бриттани. Прошло несколько лет, и от новизны ощущений ничего не осталось. Она устала обчищать скучных мужчин средних лет, устала бояться, что ее посадят или убьют. Бриттани хотела построить настоящую честную карьеру. И тогда наши дороги разошлись сами собой, мы даже это толком не обсудили. Точнее, они расходились постепенно: мы виделись все реже, разговаривали все меньше. А потом вдруг поняли, что мы просто знакомые, а не партнеры, и никто никому ничего не должен.

Она перекрасила волосы, сменила имя и уменьшила грудь. Теперь Джессика Смит занимается бизнесом, работает в порноиндустрии — одновременно режиссер и продюсер таких шедевров, как «Деревня» и «Похотливые Пончики».

Я ее уже четыре года не видел. Она однажды навестила меня в тюрьме, но тогда чувствовалась неловкость. Помню, как она оглядывала тюремные стальные решетки, и по ее лицу было видно: она рада, что по ту их сторону сижу я, а не она.

С тех пор я ее ни разу не видел и ничего о ней не слышал. А вчера ночью она позвонила.

* * *

Когда актеру снова потребовался отдых, мы с Джессикой пошли в ее кабинет — комнатушку, в которой стояли фикус, стол из «Икеи» и шкафы с видеокассетами, на которых, наверное, были записаны ее фильмы.

— Хочешь воды? — спрашивает Джессика.

— Из стакана или у тебя есть в бутылках?

— Очень смешно, — замечает она, доставая бутылку минералки из маленького холодильника под столом. Затем протягивает мне бутылку и, видя, как я ее изучаю, добавляет: — Не беспокойся, она не открыта.

Я отворачиваю крышку и делаю глоток. Долго гляжу на Джессику и наконец говорю:

— Ты прекрасно выглядишь.

— Правда?

Она поправляет волосы, как матрона, впервые за долгое время услышавшая комплимент в свой адрес, и мне на мгновение кажется, что в этом жесте одна сплошная ирония. Потом понимаю — она и вправду польщена.

— Правда, — уверяю ее я.

— А ты? Как у тебя дела?

— Так, потихоньку.

— Тебя все же выпустили.

— Отчего ж не выпустить честного человека?

— А ты теперь честный человек?

— Временно.

Джессика окидывает меня взглядом: лицо, волосы, пивное брюшко.

— Ты… неплохо выглядишь.

Я оставляю эту очевидную ложь без внимания.

— Как твой бизнес?

— Очень даже ничего, — убеждает она саму себя. — Да, все хорошо. В прошлом месяце я победила в номинации «Фильм месяца».

— А как назывался фильм? «Ублажая рядового Райана»?

— Очень смешно, — отвечает Джессика. — Кстати, это фильм про геев. Много ты вообще во всем этом понимаешь.

— В роли режиссера ты меня впечатлила, — киваю я в сторону декорации, изображающей гарвардское общежитие. — Боже мой, как все-таки изменилась университетская жизнь с времен моей юности.

— Не ерничай.

— Прости, — искренне извиняюсь я.

На самом деле я завидую. Она вышла из игры и не попала в тюрьму. Более того, она занялась легальным бизнесом и теперь зарабатывает большие деньги на студии «Ария Видео». Зато моя первая попытка уйти от афер закончилась пятью годами в тюрьме, а вторая — восьмичасовой сменой в прачечной.

— Мне правда очень совестно, — добавляю я.

— Да брось ты, — улыбается Джессика.

Она до сих пор хороша, но время оставило следы на ее лице: морщинки вокруг глаз, дрябловатая кожа на шее. Я прикидываю, подходит ли она мне для аферы? Сможет ли соблазнить Эдварда Напье, привлечь его внимание, оказаться голой в его постели и завоевать доверие?

— Почему ты на меня так смотришь? — спрашивает Джессика.

— Просто смотрю.

— Странный у тебя взгляд. В чем дело? Думаешь, я постарела?

— Нет, конечно.

— Послушай, Кип, это ты постарел. А я кому угодно задам жару.

— Ладно, ладно, — сдаюсь я, поднимая руки вверх.

— Согласен?

— Ну конечно.

Прошло четыре года, а мы будто не расставались. Напротив меня сидит не проститутка и не аферистка, а человек (теперь я это понимаю), рядом с которым мне хочется быть — тридцатишестилетняя женщина, которая закажет китайской еды дождливым вечером, которая прикорнет перед телевизором, а потом заснет в моих объятиях.

Интересно, а как осуществить это желание? У меня всегда было с этим туго. Я знаю, где я сейчас, и знаю, где хочу оказаться. А вот как это сделать — для меня загадка.

— Как Селия поживает? — интересуется она.

— Развелась.

— И сколько раз?

— Только один, со мной. Она теперь живет с каким-то типом. Его зовут Карл.

— Посимпатичнее нашла?

— Наверное. И уж точно поумнее.

— Ну, это еще ни о чем не говорит. У тебя же осталась куча денег от «Карточной диеты».

— Не-а.

— У тебя что, вообще денег нет?

Я пожимаю плечами, уходя от прямого ответа.

— Так вот почему ты пришел.

— Погоди-ка. Ты сама мне первая позвонила.

— Но я же знаю тебя, Кип. Ты бы ни за что просто так не поехал в город, — говорит она, поднимая голову и не сводя с меня взгляда. Затем, чуть мягче, спрашивает: — Ты чего-то от меня хочешь?

В данный конкретный момент я хочу, чтобы она вышла за меня замуж.

— Нет.

— Давай я сама догадаюсь, — предлагает Джессика. — Ты задумал аферу.

— Ну ладно, — сдаюсь я, осознав, насколько неуместно прозвучит сейчас предложение руки и сердца. — Вообще-то я задумал одно дельце. Мне нужна девушка. Женщина, — поправляюсь я. — Да, девушка, — в итоге говорю я, решив, что Джессике будет приятнее услышать именно это. — А тут ты сама позвонила, и в общем… — Я замолкаю.

— Я думала, ты завязал.

— А я и завязал. То есть пытался завязать.

— И что стряслось?

— Дело в Тоби…

— В Тоби?

— Да, в моем сыне.

— Сыне? Сколько ж ему? Лет двенадцать, вроде?

— Типа того, — пожимаю я плечами. — Вообще-то, ему уже двадцать пять.

— Господи, — удивляется она. — Да ты уже совсем старый.

— Спасибо. Давай поженимся.

Я так и не услышу ответа, ведь прежде чем мы сможем продолжить семейную сцену принцессы и свинопаса, придется узнать, кто стучит в дверь. Лысый секретарь просовывает голову в кабинет.

— Джессика, — говорит он тихим спокойным голосом, словно хочет напомнить об ожидающем в коридоре посетителе. — Есть стояк. Можно продолжать.

— Понятно, Левон. Я сейчас.

Левон закрывает дверь.

— Кип, мне надо идти, — объясняет она, поворачиваясь ко мне.

— Солнце встало, и пора за работу?

— Умно. Никогда не слышала этой шутки.

— Правда?

— Нет, конечно. Уже раз сто слышала. Только за эту неделю, — говорит Джессика, поднимаясь из-за стола. — Рада была тебя видеть, Кип.

— И все?

— В смысле?

— Это все? Больше ты мне ничего не скажешь?

— Мне надо работать. Сейчас каждая минута дорога… сам знаешь.

Еще бы мне не знать.

— Джесс, если серьезно…

— Ладно, — перебивает меня она. — Я согласна.

— На что?

— На эту твою работу. Аферу. Или что ты там задумал. Ведь ты за этим пришел?

Ну ладно, со свадьбой пока не вышло. Надо будет потом еще разок попытаться.

— Да, именно за этим я и пришел.

— Я знаю, ты не обратился бы без особой необходимости. Ты не стал бы меня просить рисковать всем этим, — обводит она рукой свой кабинет со столом из «Икеи», фикусом и холодильничком. Я, как всегда, не могу понять, в шутку она говорит или нет. — Ведь все действительно серьезно?

— Тоби в беде, — объясняю я.

— Тогда можешь на меня рассчитывать.

— А ты не хочешь узнать…

— Просто сделай так, чтобы я не оказалась в тюрьме.

— Обещаю, этого не произойдет, — киваю я.

— На том и сойдемся, — соглашается Джессика, отходя к двери и открывая ее. — А сейчас надо сцену доснять. Хочешь посмотреть?

— Не особенно.

— Ничего, я тебя не виню, — говорит она. И, чмокнув меня в щеку, растворяется на съемочной площадке.

* * *

Вам, наверное, интересно, было ли у меня что-нибудь с Бриллиантовой Бриттани, она же Джессика Смит. Было, тринадцать лет назад в Санта-Барбаре. Жертва нашей аферы — владелец сети бакалейных магазинов в Неваде — распсиховался и не пришел на свидание с дамой, ищущей партнера для ни к чему не обязывающего секса. Мы были одни в гостиничном номере, теплый ветер шелестел в листьях пальм за окном, и нам вдруг самим захотелось ни к чему не обязывающей ночи. Мы занимались любовью в ночной прохладе и заснули в объятиях друг друга. Наутро я поднялся с ноющей болью в животе и осознанием того, что совершил страшную ошибку — я разрушил все, я обошелся с самой важной женщиной в моей жизни как с какой-то девицей по вызову. Наверное, она чувствовала нечто похожее. Ведь хотя потом мы ни разу не вспоминали о том случае, ни слова о нем не проронили, любовью мы больше не занимались. Наверное, мы оба так решили.

И в этом, быть может, и заключается настоящая, вечная любовь, вы не находите? Когда у двух людей возникает одна и та же мысль, когда они соглашаются с нею, не обмолвившись при этом и словом. Как еще, кроме как любовью, можно это назвать?

* * *

Но, естественно, о ночном звонке все же стоит задуматься.

От женщины четыре года ни слуху ни духу, а потом, когда вы планируете аферу, она вдруг звонит, чтобы поинтересоваться, как дела. Каковы же шансы, что это простое совпадение?

13

Я трижды пытался радикально изменить свою жизнь, и все три раза меня ждала неудача. Может, хватит уже пытаться?

Попытка первая: мне было двадцать, я заявил отцу, что не желаю идти по его стопам, что я устал обманывать, устал постоянно оглядываться и все время бояться полиции. Я поступил в нью-йоркский университет Квинс-колледж на юридический факультет, поскольку, как мне казалось, тем, кто за мной гоняется, живется куда лучше, чем мне.

Отец отозвался на мое решение тихой яростью, словно я нанес смертельное оскорбление всему, чего он достиг. Отчасти он, конечно, был прав. Он перестал со мной разговаривать, но последнее слово все равно оставалось за ним: словно в пику мне, он умирал. Последние девять месяцев своей жизни отец был прикован к постели, кожа его пожелтела, от него воняло. Мать тем временем должна была как-то расплачиваться со всеми его долгами. А задолжал он много и очень опасным людям. Я бросил университет и вернулся на улицы. Я проворачивал самые разные аферы, пока не выплатил все долги родителей. Прошло полгода: они оба были мертвы, а я так и не вернулся в университет, даже не попытался. Мой отец победил и теперь ухмылялся из могилы.

Попытка вторая: мне было сорок два, я был уверенным в себе человеком — наконец-то, спустя двадцать лет. Я оглядывался вокруг, видел успешных людей — честных людей, никогда не нарушавших закон, никогда не вздрагивавших при виде полицейских мигалок в зеркале автомобиля — и понимал, что я умнее любого из них. Я решил, что мог бы жить такой же скучной жизнью, иметь участок в западном пригороде Лос-Анджелеса, с бассейном во дворе и двумя машинами в гараже. Коль скоро они, люди работящие и звезд с неба не хватающие, смогли преуспеть в бизнесе — в честном бизнесе, — то и я смогу.

Я сел за стол и попытался представить себе идеальное дело честного человека — дело, которое приносило бы доход, используя недостатки людей — их лень, тщеславие и несдержанность.

Так родилась «Карточная диета».

Только представьте: продавать за сорок девять долларов девяносто пять центов колоду карт, которую можно купить за девяносто девять центов в тайваньской торговой компании «Шуньксинь». А теперь представьте, как вы продаете эту колоду каждому американцу, страдающему избыточным весом, но слишком ленивому или глупому, чтобы осознать очевидное: надо поменьше есть и побольше заниматься спортом.

Такова была суть «Карточной диеты». За первые три месяца я продал двенадцать тысяч колод, заработав около четырехсот восьмидесяти тысяч долларов. Назад я больше не оглядывался.

Вскоре появились и бассейн, и дом за городом, и две машины в гараже. Я смог отправить Тоби в частную школу в Лос-Анджелесе. Брак с Селией был как никогда крепок. Моя жизнь наконец пошла правильным путем.

Как я погорел? Вот это сложнее всего объяснить. Ведь на самом деле я не собирался никого обманывать. Наоборот, больше всего я хотел преуспеть в легальном бизнесе. Но в итоге меня сломила могущественная и неумолимая сила — моя собственная природа.

Начиналось все довольно просто. Я догадался, что можно неплохо продавать «Карточную диету», если крутить рекламу в ночное время. Поначалу я выкупал получасовые блоки на местных телеканалах: с трех ночи до половины четвертого утра в городе Манси, штат Индиана; в городе Скрэнтон, штат Пенсильвания. Результаты были ошеломляющие. Я никогда до того не знал эвклидовой точности капитализма — каждый доллар, потраченный на рекламу, приносил мне ровно четыре доллара прибыли. Цифры были неумолимы, равно как и логика: надо давать больше рекламы! И как можно быстрее! Каждый рекламный выпуск возвращался мне новой машиной, какой-нибудь новой пристройкой к дому или лишним годом обучения Тоби.

Но вскоре я заметил один недостаток в моей идеально выверенной схеме. Мне приходилось выкладывать деньги до того, как я получал прибыль. Телеканалы требовали деньги загодя, за три месяца до эфира. Господин Юн Ли Ан из «Шуньксинь» хотел, чтобы я расплатился с ним за два месяца до того, как он напечатает десять тысяч колод карт с изображениями стейков и морковок.

Загвоздка возникла самая элементарная: каждый рекламный блок приносил мне пятнадцать тысяч чистой прибыли, но эту прибыль я мог получить, только если до этого выкладывал тридцать тысяч. Тогда-то мне в голову и пришла самая удачная мысль за всю жизнь: я позволю другим бизнесменам вкладывать капиталы в мое дело.

И я начал собирать вклады с соседей и друзей. Они могли прийти ко мне и на правах партнеров вложить двадцать тысяч долларов в один рекламный блок. За это они получали процент с каждой колоды, проданной за время рекламной передачи. Довольны были все: мой сосед, лысый служащий, мог вложить двадцать тысяч и через три месяца получить двадцать шесть. А я, не обремененный проблемами с потоком денег, мог покупать сотни часов эфира по всей стране и штамповать десятки тысяч колод. Деньги лились рекой.

В итоге я стал больше заниматься своими богатыми партнерами, вкладывавшими деньги в рекламу, чем продажей «Карточной диеты» толстякам. И бизнес-то был сказочный: условия оказались настолько привлекательные, что буквально все хотели вложить свои деньги, и вскоре я уже получал по десять чеков в месяц. Причем каждый не меньше, чем на двадцать тысяч.

Естественно, я хотел сдержать обещания, данные партнерам. В общем, чеками, полученными в марте, я расплачивался с теми, кто вкладывал деньги в феврале. А февральские чеки уходили на расчеты с январскими вкладчиками.

Итог был прост: в июне начались проблемы. Стало сложно находить новых партнеров, чтобы расплатиться со старыми. А продажи «Карточной диеты» пошли на убыль. По непонятной причине толстякам не удавалось сбросить вес, даже если им выпадал фул-хаус из трех морковок и двух брокколи.

Вы поймите, я не собирался никого обманывать. Я готов был пожертвовать чем угодно, лишь бы выполнить свои обязательства. Но вскоре я начал задерживать выплаты. Чтобы высвободить лишние деньги, я перестал продавать «Карточную диету». Развязка была делом времени. Меня арестовали, когда я возвращался из автосалона «Мерседес» в Марина-дель-Рей. Я хотел сделать подарок Тоби на восемнадцатилетие — какую-нибудь спортивную машину, чтобы сын понял, как я его люблю. Вместо этого я оказался в тюрьме, и ему пришлось отмечать праздник с Селией.

Третья попытка изменить свою жизнь: работа в химчистке. Снова честная работа, за которую платили десять долларов в час плюс чаевые.

И из этого тоже ничего путного не вышло. По крайней мере, пока не выходит.

14

Наступает четверг, и мне нужно проехать шестьдесят километров на север, в глубь долины Напа. За окном июнь, а здесь к тому же на десять градусов жарче, поэтому я опускаю передние стекла и расстегиваю две пуговицы на рубашке. На подъезде к городу Напа шоссе пустеет. Сам городок, несмотря на романтичное название, напоминающее о винном крае, — представляет собой нагромождение уродливых домишек, в которых живут одни рабочие, а все местные достопримечательности ограничиваются тремя высоченными стоянками для трейлеров. Напа, забитая наполовину трейлерами и наполовину пролетариатом, находится в конце одноименной долины, и все дальнобойщики, везущие на юг живых куриц из Петалумы, останавливаются здесь перекусить.

В Напе живут люди, на чьих плечах держится местное виноделие: агрономы, виноторговцы, чистильщики бассейнов, официанты. Если проехать несколько километров в глубь долины, то там вы обнаружите особняки и виноградники отошедших от дел богатых кардиологов и управляющих компьютерных компаний. В какой-то момент они решили убежать от суетной городской жизни и теперь получают удовольствие, разливая вино в бутылки с изображением своего собственного только что придуманного фамильного герба.

По шоссе N 29 я объезжаю город, оставляя парковки за спиной. Съезжаю с шоссе на проселочную дорогу, по которой вряд ли ступала нога богатого кардиолога. Путь мой лежит наверх, в горы. Я еду по дороге, петляющей по склону горы Вердир. Огромные деревья закрывают солнце, и свету приходится с силой продираться сквозь листву.

На плоскогорье солнце возвращается. Я вдруг понимаю, что еду по самому краю кратера спящего вулкана. В заполненном землей кратере площадью в пару сотен гектаров ровными рядами стоят деревянные решетки, по которым вьется виноград.

Я останавливаюсь у старого каменного дома. На дороге в грязи лежит пес, безуспешно пытающийся укрыть разжиревший зад в тени акации. Я выхожу из машины и закрываю дверь. Пес осматривает меня. Осознав, что я никак не смогу помочь ему укрыться в тени целиком, он опускает голову на лапы и закрывает глаза.

— Элиху? — зову я хозяина.

В доме слышатся шаги.

— Иду.

В дверном проеме показывается немолодой человек. На нем расстегнутая до пупка льняная рубашка, джинсы и рабочие сапоги. С обеих сторон головы — по пучку длинных седых волос: остатки былого великолепия, теперь безвольно свисающие, словно потерявший форму шутовской колпак.

— Кип? — удивляется он.

Элиху встречает меня с распростертыми объятиями. Мы обнимаемся. Он хлопает меня по спине. От него пахнет потом, дубом и вином.

Сделав шаг назад, он оглядывает меня.

— Бог ты мой, — говорит Элиху, и мне неясно, подразумевает ли это восклицание благодарность или сожаление. — Ты только погляди на себя.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Я как раз бочки проверял. Проходи.

Он ведет меня в дом. Тут прохладно и темновато. Вдоль стен тянутся ряды дубовых бочек. От них исходит предательски сладковатый запах брожения и гнили.

— Хочешь попробовать? — предлагает Элиху. — Этим урожаем я особенно горд.

Он берет со стены дозатор — длинную, полую стеклянную трубочку — и опускает ее в бочку через отверстие в крышке. Затем зажимает конец пальцем и вытаскивает трубочку, заполненную жидкостью гранатового цвета. Элиху подносит ее к бумажному стакану. Потом убирает палец, и вино оказывается в стакане. Он протягивает мне его, уверяя:

— Божественный напиток.

Я отпиваю. Вкус как у виноградного сока, только с кислинкой.

— Что скажешь? — интересуется Элиху.

— Неплохо, — отвечаю я.

— Похоже на виноградный сок, правда?

— В каком-то смысле да.

— Да уж, — вдруг сникает он. — Не очень-то у меня получается.

— Вино совсем не плохое, — возражаю я.

— Может, через несколько лет станет лучше… — мечтает он. — Ведь с течением времени все меняется в лучшую сторону.

Я возвращаю ему стакан. Элиху выбрасывает его в мусорное ведро. У меня нет желания с ним спорить, хотя очевидно, что заявление это очень спорное.

* * *

Обедаем мы на улице, сидя на страшной жаре за складным столиком позади дома. Сюда же прибрел пес. Он залез под стол и с мученическим видом улегся у наших ног. У Элиху сегодня на обед хрустящий французский багет, сыр бри, оливки, ветчина прошутто и бутылка вина. Он наливает мне вина и поднимает свой бокал:

— Твое здоровье!

— Твое здоровье, — откликаюсь я.

Я пробую вино.

— Вот это совсем другое дело. Очень вкусно, — уверяю его я, надеясь польстить.

— Его делает тот засранец с другой стороны горы. Компьютерщик.

— Прости.

— У него хорошее вино, — все же признает Элиху. — Может, в один прекрасный день и у меня такое получится.

— Зато есть к чему стремиться.

— Да уж.

Мы едим в тишине.

— Так ты теперь свободный человек, — нарушает наконец молчание Элиху.

— Ага.

— Я бы тебя навестил, — уверяет меня он. — Но сам понимаешь, ехать было далеко.

— Понимаю.

— А я уже пожилой человек. — Это он так извиняется, что не навестил меня в тюрьме.

— Я знаю, — отвечаю я, глядя ему в глаза.

Элиху Катц был другом моего отца. Элиху приглядывал за мной после его смерти: помогал организовывать аферы, прикрывал меня, давал бесценные советы. Однажды, когда я по глупости облапошил одного политика, оказавшегося приятелем прокурора округа Сан-Франциско, Элиху выбросил козырь, который приберегал для себя — фотографии окружного прокурора в компании совсем юного мальчика. Не миновать бы мне тогда тюрьмы, но Элиху спас меня, и с тех пор я в неоплатном долгу перед ним. Хотя, надо признать, платить мне, в общем-то, и нечем.

Элиху отошел от дел пятнадцать лет назад. Он взобрался на вершину горы, чтобы там проживать свои сбережения и осуществлять давнюю мечту — делать вино. Он говорил, времена меняются: дни великих афер прошли, жертвы стали умнее, полиция спуску не дает, да и от других преступников можно ждать чего угодно. Он хотел уйти по своей воле, пока у него еще был выбор.

При этом определенные связи у него сохранились — и в Сан-Хосе, и в Сан-Франциско.

— Так чем я могу тебе помочь? — спрашивает Элиху.

— Тоби в беде, — объясняю я.

— А подробнее?

— Он задолжал. Русским. Знаешь Сустевича? Профессора?

— Вор, — брезгливо бросает Элиху, вгрызаясь в ломтик хлеба и отрывая от него кусок.

— И поэтому я собираюсь провернуть одну аферу.

— Кто жертва?

— Эдвард Напье.

— Из Лас-Вегаса?

— Теперь он проводит много времени в этих краях.

— Сколько хочешь взять?

— Двадцать пять.

— Сустевич в доле? — интересуется Элиху.

— Да, в определенном смысле, — киваю я.

Элиху обдумывает мои слова. Он наклоняется, берет ломтик прошутто, кладет на хлеб и откусывает немного.

— Знаешь, а ведь тебя поймают, — в итоге решает он.

— С чего ты взял?

— Многовато акул вокруг. Сустевич, Напье. Они свое отъедят, а вот тебе немного останется. Почему бы тебе уж заодно не обчистить президента США?

— Погоди, а он разве тоже где-то неподалеку? — удивленно восклицаю я.

— Даже если ты получишь деньги, тебя все равно найдут.

— Я уже придумал сирену. Я собью их со следа.

— Слишком уж они умны.

— Нет ничего невозможного.

— Конечно, ничего невозможного не бывает, — признает Элиху. — Вопрос лишь в том, по силам ли это тебе.

— У меня нет выбора.

— Есть.

— Тоби без меня пропадет.

— Тоби уже взрослый. Он сам принимает решения.

— Я не могу допустить, чтобы его убили.

— Посади его на поезд. Пусть исчезнет на несколько месяцев.

— Ты не знаешь Тоби, — вздыхаю я.

Элиху пожимает плечами, словно давая понять, что Тоби он не только не знает, но и знать не желает.

— Чем я тебе могу помочь?

— Мне нужны люди для сирены. Они должны быть убедительными. Эдакие бравые ребята из ФБР.

— С этим я могу помочь, естественно, — говорит Элиху.

Он выплевывает косточку от оливки в ладонь, после чего кидает ее под стол. Пес с надеждой открывает глаза. Увидев косточку, он опять их закрывает.

Словно в ответ на фразу, прозвучавшую двадцать минут назад, Элиху замечает:

— О Напье последнее время много говорят. Все из-за казино, которое он собирается купить.

— «Трокадеро», — уточняю я.

— Люди больше ни о чем думать не могут. «Купит ли его Напье?», «А денег у него хватит?», — изображает он диалог среднестатистической семейной пары из города Лансинг, штат Мичиган. — «Хоть бы он всех обставил». «Ты гляди, эти европейцы предлагают на двадцать пять процентов больше». А вот что я тебе скажу. Да кому какое дело? Кому какое дело до того, кто именно завладеет этим казино? Ты придешь туда и все равно проиграешься, чье бы имя ни было написано на дверях заведения.

— Народу нравятся бизнесмены, — объясняю я. — Они теперь знаменитости.

— А куда делись старые знаменитости?

— Никуда. Они занялись бизнесом.

— А знаешь, что я думаю? Напье заигрался. Он ввязался в схватку за казино, хотя денег у него нет. Вполне возможно, ему нужно увеличить свое состояние, причем побыстрее, — предполагает Элиху. И, искоса бросив на меня взгляд, добавляет: — Но ты же и так до этого додумался.

Вместо ответа я пожимаю плечами.

— Всегда на шаг впереди, — говорит он.

Он выплевывает косточку в ладонь и выбрасывает ее. А затем решается:

— Так и быть. Я найду тебе людей.

— Спасибо, Элиху, — благодарю я его. — И у меня будет еще одна просьба.

Он ничего не говорит, просто глядит на меня.

— В определенный момент мне понадобятся деньги в долг.

— Сколько?

— Всего на пять дней. И с комиссионными я тебя не обижу. У меня уже будут деньги, но потребуется время на то, чтобы сделать их ликвидными.

— Сколько?

— Пятнадцать миллионов. Мне понадобятся бриллианты на пятнадцать миллионов.

— Господи Иисусе, Кип, ты ж меня без ножа режешь.

— По твоей обычной ставке, пять процентов в день.

— На кой черт тебе столько бриллиантов?

— Надо будет расплатиться с одним человеком. С тем, кого я обчищу.

Элиху мотает головой, хорошенько все обдумывая.

— Ты хоть понимаешь, что тебя поймают?

Я не утруждаю себя ответом. Да он и не ждет его.

15

На жаргоне аферистов «сирена» — это способ сбить жертву со следа. Как вы понимаете, речь идет о полицейской сирене.

Сирена афериста — это когда ваш сообщник, переодевшись в полицейского, появляется в самый разгар аферы и принимается расспрашивать обо всем, а то и вовсе арестовывает вас.

Как правило, время сирены — когда дело сделано и надо припугнуть жертву, чтобы она не пошла в настоящую полицию.

Намного лучше быть арестованным своим сообщником, переодетым в полицейского, чем настоящим полицейским. Уж поверьте мне. Меня арестовывали и те, и другие. С первыми всегда проще договориться.

16

Вернувшись в Пало-Альто, я заезжаю в Банк Северной Калифорнии, где открываю счет своей только что зарегистрированной в оффшорной зоне компании «Пифия Корпорейшн». Денег на счете нет, если не считать ста долларов, переведенных с моего личного счета.

Я возвращаюсь домой и набираю телефонный номер, который мне дал Профессор.

— Да, алло, — слышу я знакомый русский акцент.

— Дима, это я, Кип Ларго, — объясняю я.

— Да, — отвечает он.

— Припоминаешь меня? Тебе еще, возможно, надо будет утопить меня в кислоте.

— Да.

— У меня все готово к переводу. Ты же понимаешь, о чем речь?

— Да.

— У тебя есть чем записать?

— Да.

Я диктую ему номер счета и объясняю, как переводить деньги.

— Завтра на этом счете будет шесть миллионов, — обещает Дима. — У тебя есть два месяца.

— А потом меня ждет кислотная ванна?

— Да.

— Ну, ладно, будь здоров.

— Да, — отвечает он.

Я вешаю трубку. Началось.

* * *

Через три минуты раздается телефонный звонок. Наверное, Дима все же недопонял, как именно переводить деньги. К своему удивлению, я слышу в трубке голос Тоби.

— Папа?

— Тоби! — радостно восклицаю я, ведь последний раз я видел сына еще в больнице. — Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, — медленно выговаривает он. — Мне тут прописали одно лекарство. Отличная штука.

Я вспоминаю, как он обвинял меня в том, что я постоянно воспринимаю все в штыки.

— Замечательно, — ободряю его я, заодно настраивая себя на позитивный лад. «Ты подсел на перкодин, сынок? Это ж прекрасно!»

— Мама сказала, ты хотел мне предложить пожить у тебя?

— Я был бы только рад, если бы ты согласился.

— Ты сможешь заехать за мной сюда?

— Конечно, — отвечаю я и задумываюсь: — У тебя все в порядке?

— В каком смысле?

— Просто я не ожидал тебя услышать. Нет, ты пойми, я буду очень рад, если ты поживешь со мной. Но… как-то это на тебя не похоже. Ты с мамой поссорился?

— Да, — признается он и замолкает.

Я представляю, как Тоби сейчас покусывает нижнюю губу — он всегда так делает, когда его что-то беспокоит.

— Пожалуй, — решается сын, — будет лучше, если я перееду. К тебе.

Эти слова — именно эти, а не обещание Дмитрия перевести шесть миллионов долларов на мой счет — лучшее, что я слышал за этот неимоверно длинный день.

Часть 2

Жертва

17

Этим теплым июльским вечером Эд Напье устраивает вечеринку.

Для этого он снял здание музея авиации Хилсборо — ангар, переделанный под маленький аэропорт. Под потолком на стальных тросах висят японские и английские истребители времен Второй Мировой, и повсюду видны свидетельства технической революции: информационные панели с бегущей строкой, самолетные «рукава», а еще фотографии авиаконструкторов, братьев Райт.

Так Напье решил отметить создание совместной компании «Аргайл Партнерс». Но на самом деле Напье устраивает праздник красивой жизни в этом городе, где даже секретарши зарабатывают по семьдесят тысяч в год, где выпускники университетов могут стать богаче на миллион долларов, если только придумают бизнес-план и покажут его нужному человеку во время перерыва на кофе, где, чтобы разбогатеть, надо лишь верить в себя, а также в то, что «Интернет изменит мир» — идею, означающую одновременно все и ничего, но, несмотря на это, ставшую главной калифорнийской мантрой.

Помимо всего прочего, здесь еще отмечают выход Силиконовой долины на мировую арену. Или, по крайней мере, появление остального мира на нашей арене. Теперь даже те, кто ни разу в жизни не садился за компьютер — в этом Эдвард Напье с гордостью признался журналу «Форбс», — создают Интернет-магазины и вкладывают деньги в компании, занимающиеся компьютерными технологиями. Вас может удивить, как это Эдвард Напье, вообще ничего не понимающий в компьютерах, решился рискнуть своими деньгами. Ответ прост (об этом он тоже рассказал «Форбс»): бизнесмены понимают, что Интернет изменит мир. Они — решительные люди. Они видят пути развития современных технологий.

А я сегодня вижу только путь развития моей аферы. И путь таков: надо подобраться к жертве поближе, зацепить и потихоньку начать обрабатывать. Я прихожу на вечеринку с Джесс Смит и Питером Румом. Приглашения мы выудили у знакомых Питера. Особого труда это не составляло, ведь в списке приглашенных была вся Силиконовая долина: юристы, бизнесмены, компьютерщики, журналисты, тяжелая артиллерия в лице пиарщиков и даже конкуренты Напье. А почему бы и не позвать конкурентов — здесь места под солнцем всем хватит. Соперничество и зависть — примета прежних времен, а теперь Интернет изменил мир.

Мы разделяемся, чтобы никого не упустить. На нас с Питером местная униформа — твидовые брюки и голубые рубашки. Джесс я попросил надеть что-нибудь более вызывающее. Она выбрала облегающее черное платье с разрезом на боку и глубоким вырезом. Едва я увидел ее — точнее, мелькнувшее в разрезе бедро, — как все мои сомнения в ее готовности сыграть свою роль до конца исчезли.

Гости постепенно занимают не только первый этаж, но и балкон, с которого видно весь ангар. У одной стены играют джаз — миловидный блондин с микрофоном и четверо мужчин в старомодных шляпах, раскачивающих начищенными до блеска инструментами в такт музыке. Вдоль остальных стен у импровизированных баров толпятся гости. Мужчины сегодня предпочитают каберне, а женщины — шардоне. Причем в настоящих винных бокалах — когда по счету платит Эд Напье, дешевым пластиковым стаканчикам в баре не место.

Я замечаю его в другом конце ангара. У него вид голливудской звезды — высокий загорелый приятный мужчина. По контрасту с загорелой кожей — а загар, видимо, появился после путешествия на собственной яхте вдоль побережья или после отдыха на карибском островке Сен-Барт — зубы кажутся белоснежными и острыми, как скальпель. Бледновато-голубые глаза Напье хищно оглядывают гостей, изредка уделяя внимание кучке окружавших его подхалимов. Он сейчас похож на льва, оглядывающего свою саванну.

— Кажется, мы знакомы, — слышу я женский голос.

У меня сердце уходит в пятки. Неужели афера провалится, не успев толком начаться, из-за какой-нибудь внештатной сотрудницы «Уолл-стрит джорнал», узнавшей во мне отца-основателя «Карточной диеты»?

Я оборачиваюсь на голос. Передо мной стоит Лорен Напье. Выглядит она шикарно — на ней элегантное платье, а волосы собраны в аккуратный пучок, украшенный двумя длинными эбонитовыми заколками. На лице нет и следа от синяков — если они и не прошли, то тщательно замаскированы тональным кремом.

— Нет, вы ошиблись, — объясняю я.

— А чем вы занимаетесь? Вы журналист? Пиарщик?

— Я — бизнесмен, — гордо отвечаю я и показываю на свои брюки и голубую рубашку. — Разве не заметно?

— Я думала, все бизнесмены молоды и блестяще выглядят.

— А с чего вы взяли, что я не молод?

К нам присоединяется китаянка с блокнотом и диктофоном.

— Миссис Напье, меня зовут Дженнифер Ли, я из «Информейшн 2.0», — встревает она, словно меня здесь нет.

— Очень приятно, — отвечает Лорен Напье.

— Как вам вечеринка, устроенная вашим мужем?

— По-моему, все просто потрясающе, — говорит Лорен в микрофон. — Это просто удивительно — оказаться в самом центре революции технологий.

— Ощущается ли какая-либо разница между Силиконовой долиной и Лас-Вегасом?

— Да, конечно. Градусов десять по Цельсию, — отшучивается Лорен Напье.

Дженнифер Ли, смеясь, записывает ответ в блокнот. Потом наконец поворачивается ко мне.

— А вас как зовут? — интересуется она.

Я замечаю, как Джесс проходит мимо Эда Напье. Она направляется к бару, виляя задницей. Ловит на живца. Замечаю, что Напье провожает ее взглядом.

— Франклин Эдисон, — представляюсь я. — Я владелец компании «Пифия».

— Эд Напье уже вложил деньги в вашу компанию?

— Пока нет, — отвечаю я. — Но мы очень на это надеемся.

— А чем занимается ваша компания?

Эд Напье что-то говорит своим поклонникам, которые ловят каждое его слово. Двое смуглых молодых людей явно программистской наружности — возможно, индийцев — улыбаются и воодушевленно кивают, словно перед ними бог разума и успеха Ганеша, открывающий секреты кармы. Эд Напье отвечает ослепительной, на тысячу ватт, улыбкой, жмет кому-то руку и направляется в сторону бара, к Джесс.

— Чем мы занимаемся? — переспрашиваю я, словно предположение, будто современная компания обязана чем-то заниматься, кажется мне абсурдным. Я долго гляжу на журналистку. — Боюсь, пока я не готов об этом говорить.

— Режим секретности? — со знающим видом говорит она.

— Да, строжайшей секретности. Могу лишь заявить, что мы изменим этот мир.

— Можно будет процитировать вашу фразу в статье?

— Нет.

— Вы серьезно?

— Да, серьезно.

Дженнифер Ли сбита с толку. Видимо, за всю ее долгую полуторагодичную карьеру журналистки никто еще не отказывался от упоминания в статье. Она просто не знает, как реагировать.

— Быть может, вы оставите мне свою визитку? — помогаю я ей. — Когда я смогу рассказать обо всем, я вам с удовольствием позвоню.

— Правда позвоните? — загорается журналистка. Чем черт не шутит, вдруг из этого тюфяка можно будет выжать хороший материал для статьи? — Буду рада с вами побеседовать.

— Обязательно позвоню, — уверяю я ее.

Она протягивает мне визитку. Я делаю вид, будто внимательно ее изучаю, потом кладу в карман брюк. Впоследствии визитка мне очень пригодилась — мне как раз некуда было деть надоевшую жевательную резинку.

— Мне надо идти, — с загадочным видом объясняю я. — Рад был познакомиться, мисс Ли.

Я поворачиваюсь к Лорен Напье:

— И с вами я тоже был рад встретиться… э…

— Лорен, — подсказывает она.

— Лорен, — повторяю я.

— Взаимно, — отвечает Лорен Напье и пожимает мне руку. — Удачи вам. Надеюсь то, чем вы занимаетесь, изменит и мой мир.

Я улыбаюсь и оставляю ее наедине с Дженнифер Ли, которую интересуют различия вечеринок в Лас-Вегасе и Силиконовой долине.

* * *

Я направляюсь к бару, где Джесс ждет, пока ей нальют вина. Впереди меня проскальзывает сквозь толпу Эд Напье. Он не обращает внимания на гостей, лишь бы поскорее очутиться рядом с Джесс. Словно борзая на охоте, Напье почуял запах добычи и не может перед ним устоять. Оказавшись наконец подле красотки, он легонько касается ее плеча. Джесс оборачивается. Сцену отыгрывает безупречно: первое мгновение — раздражение (какой-то шут клеится), но затем она узнает Напье, после чего расплывается в улыбке.

Я достаточно близко и, хотя играет музыка, слышу их разговор.

— Я заметил, как вы шли к бару. Могу я предложить вам что-нибудь?

— Я буду вино, — отвечает Джесс.

— Если позволите, я закажу, — предлагает Напье, едва заметным жестом подзывая бармена. — Два бокала шардоне.

— Конечно, мистер Напье, — отвечает бармен.

Напье берет бокалы и отходит подальше от толпы у стойки. Кивком головы он просит Джесс подойти.

Теперь они в десяти метрах от меня.

— Кажется, я где-то вас встречал, — говорит Напье.

У него громкий голос богатого человека, который означает: я с тобой поговорю, а ты меня выслушаешь, хочешь ты этого или нет.

— Вряд ли, — сомневается Джесс.

— Эд Напье, — представляется он, протягивая ей руку.

— Джессика Смит, — отвечает она на его рукопожатие.

— Рад познакомиться, госпожа Смит. А чем вы занимаетесь?

— Маркетингом.

— А, — протягивает он, словно это объясняет и ее красоту, и ее присутствие здесь. — А в какой компании?

— В «Пифии».

— В «Пифии»? Никогда о вас не слышал. Чем занимается компания?

— Я могла бы вам рассказать, — сомневается Джессика. — Но тогда после этого мне придется вас убить.

— Ясно. И даже не намекнете?

— Скажем так, мы работаем в области параллельной обработки данных.

— Интересно. Инвесторов вы, случаем, не подыскиваете?

— А вы готовы им стать?

Напье пожимает плечами, словно речь идет о счете за обед.

— Конечно. Почему нет?

Джесс делает вид, будто только что меня заметила.

— А вот и Франклин, легок на помине. Эй, Франклин, — подзывает она меня. — Познакомьтесь, Эд, это мой партнер, Франклин Эдисон.

Я подхожу и жму ему руку:

— Здравствуйте.

— Мистер Эдисон, — говорит Напье, — мисс Смит не желает посвящать меня в детали вашего проекта, но звучит интересно.

Я с укором гляжу на Джесс.

— Она и так слишком много болтает.

Джесс опускает взгляд в пол.

— Но она вообще ничего не рассказала, — защищает ее Напье.

— Мистер Напье заинтересовался и готов поговорить о финансировании нашего проекта, — извиняющимся тоном объясняет Джесс, особо подчеркивая слово «финансирование».

— Правда? — удивляюсь я. — Джессика, можно тебя на минуту?

Не дожидаясь ответа, я, не особо церемонясь, хватаю ее за руку и отвожу метров на пять от Напье. Он наблюдает за нами.

— Мы как договорились? Никаких людей со стороны, — шепчу я ей.

— Но у него есть деньги.

— Не нужны они нам, — отрезаю я. — Пока не нужны.

На ее лице написано, что я не прав, но переубеждать меня бесполезно. По крайней мере, здесь и сейчас. Мы возвращаемся к Напье.

— Простите, — извиняюсь я. — У нас тут, похоже, недоразумение вышло. В данный момент мы не ищем инвесторов.

Напье пожимает плечами.

— Ладно. Если передумаете… — Он достает из кармана визитку и протягивает ее Джесс. — Звоните в любое время. Только обязательно представьтесь моему секретарю. Вас соединят со мной.

— Спасибо, — говорит Джесс.

— Прошу меня извинить, но, похоже, мне надо идти.

Он глядит в сторону музыкантов. Те перестали играть, а вокалист вытянул руку с микрофоном в сторону Напье.

Из толпы доносятся призывы к Напье сказать приветственную речь.

Напье пробирается к музыкантам. Он поднимается на сцену и берет микрофон. Два раза стучит по нему. «Тук-тук» — отдается в колонках.

— Здравствуйте, — говорит он в микрофон.

Его мягкий приятный баритон эхом разносится по ангару.

Напье улыбается. Публика приветствует его аплодисментами.

— Я очень рад, что вы пришли. Как я понимаю, когда я разослал приглашения, мой загадочный европейский конкурент тоже разослал приглашения на свою вечеринку, где выпивки на двадцать пять процентов больше, чем здесь!

Публика смеется.

Напье замолкает, разглядывая лица присутствующих. Потом продолжает:

— Но, похоже, хоть в чем-то я его обскакал.

В зале снова смех.

— Я обещал жене, что сегодня обойдусь без речей, — поясняет Напье. — Я хочу, чтобы сегодня все просто веселились. О моей компании, «Аргайл Партнерс», вы еще услышите в будущем. Лас-Вегас нам уже покорился, теперь мы покорим… простите, поднимем Силиконовую долину. Мы будем вкладывать деньги в великие компании. Компании, которые изменят мир!

Гром аплодисментов. Напье поднимает руку, сжатую в кулак. Затем возвращает микрофон музыкантам. Те берут первые аккорды песни «Когда придут святые». Интересно, неужели музыканты и все остальные не чувствуют иронию момента: в честь Напье — большого человека в игорном бизнесе Лас-Вегаса со связями в преступном мире — играют песню про святых. Или все же чувствуют, но бесплатный бар помогает закрыть на это глаза?

Напье весело спрыгивает со сцены и тут же оказывается в окружении поклонников. Достаточно иметь в кармане пару миллиардов долларов, и ты уже суперзвезда.

— Что дальше? — поворачивается ко мне Джесс.

— Наживку он проглотил. Теперь надо просто его обработать.

Но по ее взгляду я сразу же понимаю, о чем она думает. «Так просто не бывает. Когда все идет как по маслу — это знак. Знак, что пора уносить ноги».

18

Мы обустроили офис в промышленном районе у основания моста Дамбартон. В нашем распоряжении семьдесят пять тысяч квадратных метров площади. Вам может показаться, что семьдесят пять тысяч квадратных метров для компании, в которой работают три человека, — это многовато. Но ежели вы, друг мой, так думаете, значит, у вас нет того размаха, который необходим, чтобы изменить мир.

На полное обустройство офиса нам потребовалось семь дней. Это одно из местных чудес: существуют компании, которые занимаются лишь тем, что создают другие компании. Вам достаточно иметь счет в банке. Затем надо лишь позвонить и сказать: «Я хочу создать свою фирму». Через несколько дней у вас уже будет собственная фирма. Она возникнет внезапно, как огромный гриб после дождя.

Итак, агент по недвижимости подыскал нам место у моста. Раньше офис арендовала компания, занимающаяся биотехнологиями, но теперь они переехали в более просторное здание, которое в свою очередь освободила компания по продаже обуви через Интернет.

— А куда делась та компания? — поинтересовался я у агента, когда мы ехали смотреть наш будущий офис.

— Куда делась? — переспросил агент, словно я ему загадал неразрешимую загадку. — В каком смысле?

И в этом вся сущность различий между старой и новой экономикой. В старой экономике, гордым представителем которой являюсь я, не бывает победителей без проигравших. Если появляется новый арендатор, то старый вынужден уехать, испариться или умереть. В новой экономике проигравших нет. Ничто не конечно. Здесь можно урвать не только бесплатный обед, но и завтрак с ужином. И, конечно, чашечку капуччино.

На следующий день после подписания договора аренды и внесения платы за три месяца вперед привозят мебель: десять столов с перегородками, десять офисных кресел «Аэрон» (1400 долларов за штуку), пять металлических шкафов для документов, настольный футбол (800 долларов) и игровой автомат с «Пэкмэном» (495 долларов без доставки). Питер объяснил мне, что последние два предмета необходимы, если мы хотим нанять действительно серьезных программистов.

После мебели привозят компьютеры. Поскольку сроки нас поджимают, у нас нет времени на проведение интервью с соискателями. Но это не страшно: все решается одним телефонным звонком. Мы с Питером набираем номер агентства временного найма, директор которого, Бо Рингвальд, как он утверждает, «работает только с умнейшими людьми».

— Мне нужны пять специалистов в области информационных технологий, — заявляю я Бо Рингвальду. — Необходимо поднять компьютерную инфраструктуру с нуля.

— Пятеро компьютерщиков? Найдем, — отвечает Бо Рингвальд.

— Сколько это будет стоить? — интересуюсь я.

Бо Рингвальд смеется, словно я задал глупый и неуместный вопрос.

— А вам не все равно?

Он привык иметь дело с бизнесменами, только получившими первые сумасшедшие деньги от инвесторов. Разве можно в этом мире, где доходности уже никто не ищет, беспокоиться о затратах.

Назавтра компьютерщики потихоньку подтягиваются в течение всего утра. Эти люди формулу «с 9 до 5» воспринимают как один из множества возможных вариантов. Если ты появляешься на работе раньше полудня, то явно пытаешься выслужиться.

Когда концентрация специалистов Бо Рингвальда достигает приемлемой критической массы, мы с Питером ведем их в комнату без окон, но с отдельным кондиционером.

— Мне нужна внушительная серверная, — объясняю я.

— Что вам потребуется от серверов? Какие задачи они будут решать? — спрашивает меня главный компьютерщик, долговязый парень с бородкой, как у Фрэнка Заппы.

Я пожимаю плечами.

— Надо, чтобы было побольше лампочек и они моргали.

Парень кивает, словно такие заказы он выполняет каждый день.

— Сколько компьютеров надо? — уточняет он.

— А сколько сюда поместится?

У него загораются глаза. Это все равно что попросить гонщика Дэйла Эрнхарда сделать такой тюнинг вашей машины, какой ему нравится.

Пока ребята увлеченно обсуждают грядущий поход в магазин «Фрай Электроникс» — компьютерную мекку Пало-Альто — и спорят, что лучше купить, я увожу Питера в один из наших трех залов для совещаний.

В общих чертах я обрисовываю ему суть моей затеи. Я доверяю Питеру, он хороший человек, но иногда знать детали просто опасно. Поэтому я набрасываю картину аферы грубыми мазками. Я описываю Питеру программу, которую он должен написать. Она нам понадобится, чтобы заманить Напье.

— Сможешь такое написать? — спрашиваю я.

— Естественно.

— А за три дня?

Питер улыбается, словно говоря: «Всякий раз, когда с тобой связываюсь, обязательно находится подвох».

— За три дня… — задумывается он.

Питер проводит рукой по волосам — мечтательно, как девушка в рекламе шампуня. Думает и потом все же решается:

— Ладно. Думаю, управлюсь.

— Тогда давай за работу.

* * *

Я слоняюсь по нашему огромному офису. Ощущения, как на бейсбольном стадионе, когда все ушли и освещение выключено: пусто и жутковато.

В другом конце пещеры, у входа в серверную, компьютерщики без устали спорят о преимуществах «Линукса» перед «Виндоуз». Но назвать их спор бессмысленным теоретизированием лишь потому, что компьютеры, которые они установят, ничего делать не должны, было бы неправильно, поскольку подобные споры — всегда теоретизирование. Компьютерщиков ведь хлебом не корми — дай поспорить об операционных системах. А если попросить их прекратить спор, у них сразу появятся подозрения, что здесь, в «Пифии Корпорейшен», дело нечисто.

В другом темном углу я нахожу Джесс, играющую в «Пэкмэна». На автомате, предусмотрительно оборудованном специальной подставкой, стоит банка колы. Не отрывая глаз от игры, она спрашивает:

— А ты знал, что за дыньки дают сто очков?

— Я бы на некоторые дыньки и пятисот не пожалел.

Она улыбается в ответ.

— Видимо, в четверг ты случайно встретишься с Эдом Напье, — говорю я.

— Хорошо.

— Ты действительно готова на это пойти?

— На что пойти? — переспрашивает она, по-прежнему не отрываясь от игры.

Джессика резко дергает джойстик влево, потом вверх. Автомат даже шатнуло, а банка чуть не вылетела из подставки.

— На крайние меры.

— На крайние меры… — повторяет она. — А ты освоился в Силиконовой долине. Изъясняешься так интересно.

— Я к тому, что ты не обязана этого делать.

Джессика наконец поднимает на меня взгляд.

— Не знай я тебя, подумала бы, что ты ревнуешь.

— Да не ревную я. Просто беспокоюсь.

— Не стоит.

В этот момент из автомата раздается звук, сообщающий о том, что Пэкмэна все-таки догнали и съели.

— Ладно, — отворачиваюсь я и ухожу.

— Но все равно спасибо, — говорит она мне вдогонку. — Что ревнуешь.

С моего языка уже готовы слететь слова о том, что я отнюдь ее не ревную, но тут я понимаю: в этих словах не будет ни капли правды. Вместо этого я прошу Джессику не забыть про четверг и ухожу, чтобы присоединиться к спору о «Линуксе» и «Виндоуз», который вдруг сразу стал мне весьма интересен.

* * *

Приехав вечером домой, я застаю Тоби на диване, наблюдающим по телевизору за схваткой двух рестлеров — полуголых мужчин, которые бьют и хватают друг друга под крики обезумевшего ведущего.

Я захлопываю за собой дверь и здороваюсь с сыном:

— Привет, Тоби.

Он не оборачивается. Он со мной уже неделю живет. Изначально неплохая затея — воссоединение отца и сына — оказалась не столь уж блестящей. У Тоби пол-ноги в гипсе, он не может передвигаться без костылей, все время накачан перкодином с пивом, да и вообще шевелиться ему больно. Поэтому пока я на работе, сын смотрит телевизор. У него появилось новое увлечение — рестлинг.

В смысле, просмотр рестлинга.

— Оказывается, на твоем телевизоре нельзя уменьшить громкость, — слышу я вместо приветствия.

— Я знаю.

— Очень раздражает, — жалуется Тоби.

— Не хочешь прогуляться? — предлагаю я. — Можно в бар зайти.

Только выпивка может помочь вытащить Тоби из квартиры.

— Пап, я б с радостью с тобой куда-нибудь выбрался, — отвечает он с каменным лицом. — Но есть небольшая загвоздка — я ходить, в общем-то, не могу.

Пожав плечами, я кидаю ключи на тумбочку в прихожей и иду в ванную.

— Мексиканец твой приходил, — сообщает мне Тоби.

— Какой еще мексиканец? — останавливаюсь я на полпути.

— Хозяин дома.

— Молодой?

— Ага.

— Он араб, — объясняю я. — Скорее всего, египтянин.

— Интересно, — говорит Тоби, хотя выражение его лица отнюдь не заинтересованное.

Он по-прежнему не отрывается от телевизора. Там, к радости зрителей, какой-то рестлер забирается на канаты, собираясь прыгнуть и раздавить своего распластавшегося на ринге соперника.

— В общем, он что-то вынюхивал, — продолжает Тоби. — Вопросы все время задавал.

— Какие еще вопросы?

— Ну, кто я такой. Чем ты на жизнь зарабатываешь.

Я жду продолжения рассказа. Но его не следует. В телевизоре рестлер спрыгивает с канатов и с грохотом приземляется на пол, едва не задевая горло противника.

— И что ты ему ответил? — не отстаю я.

— Что ответил? Рассказал, что ты аферист и лишаешь людей их честно заработанных денег.

— Наверное, ты как-то иначе ответил, — предполагаю я, вдруг оценив его плосковатое чувство юмора. Но потом, засомневавшись в наличии оного, на всякий случай переспрашиваю: — Ты ведь ничего ему не сказал?

— Ну ты и дурила. Нет, конечно. Сказал, что ты бизнесмен.

— Это лучше, — признаю я.

— И именно так лишаешь людей их честно заработанных денег.

Оставив Тоби наедине с его иронией, я иду в санузел. Там я справляю малую нужду, мою руки и лицо. Затем гляжу на себя в зеркало. У меня вид побитой собаки. Самый изнурительный этап аферы — это ее подготовка, когда все время чего-то ждешь и разрабатываешь планы. Когда все завертится, в кровь ударит адреналин, и дальше все пойдет на нервах. А до того приходится мириться со скукой и апатией. Я споласкиваю лицо холодной водой.

Вернувшись в комнату, я присоединяюсь к Тоби, проскальзывая за его спину на диван.

— Знаешь, я тут подумал, — говорит он.

— О чем же?

— Может, я смогу тебе помочь?

— В чем?

— Ну, в твоих делах.

— В моих делах? — переспрашиваю я. Я так ошарашен этим предложением, что ничего умнее придумать не могу.

Сыну кажется, я не понимаю, о чем идет речь. Он пытается объяснить:

— Я про твою аферу. Я могу тебе пригодиться.

Я мотаю головой.

— Но ты же… — показываю я на гипс. — У тебя же перелом.

— У меня костыли есть. Передвигаться я могу. Можно сказать, что я неудачно на лыжах покатался. На улицах много людей в гипсе.

Я снова мотаю головой.

— Видишь ли, Тоби, я все затеял ради того, чтобы защитить тебя, — объясняю я. — Чтобы вытащить тебя из беды.

— Правда?

— И я не хочу втягивать тебя в это. Ведь все еще может… закончиться не лучшим образом.

— Ты же просил ту женщину помочь тебе. Красивую такую. — Он имеет в виду Джесс.

— Она мой друг.

— А я нет?

— Ты мой сын.

Впервые за вечер он поворачивается ко мне лицом.

— Пап, ты жизнью своей рискуешь ради меня. Ты даже не знаешь, как много это для меня значит.

— Ты же мой сын, — повторяю я.

— Так позволь мне помочь тебе. Раз ты затеял все ради меня, так разреши мне поучаствовать. Я уже взрослый человек, пусть ты и отказываешься в это верить. Я в состоянии принимать взвешенные решения.

— Тоби, если события начнут развиваться не по плану…

— Тогда мы пойдем ко дну. Я понимаю. Но мы хотя бы пойдем ко дну вместе. Отец вместе с сыном. Разве не так должно быть?

«Нет, — хочу ответить я. — Должно быть совсем иначе. Отец должен оберегать сына. Сын должен перешагнуть через отца, чтобы продолжить свой путь. И оставить отца за спиной».

Но я эгоист. Я предвкушаю, как покажу Тоби тот мир, который так долго от него скрывал. Я не думал, что мне когда-нибудь представится такой шанс, но его просьба развязывает руки моим мечтам, и меня вдруг обуревает желание показать сыну все: как проходят недели подготовки, с какой тщательностью и мастерством продумывается план. Тоби так долго видел во мне неудачника, которого посадили в тюрьму, который лишь тем и славен, что обчистил толстяков из западных штатов. Теперь у меня есть возможность показать ему, кто я на самом деле. Доказать, что я профессионал, который не один год — а то и всю жизнь — оттачивал свое мастерство.

— Тоби, не стоит тебе вмешиваться, — нерешительно возражаю я.

Но мы оба знаем: наш спор похож на поединок рестлеров по телевизору. Настоящим боем тут и не пахнет. Как и накачанный блондин с натертой маслом грудью, Тоби выигрывает схватку еще до того, как вступает на ринг.

19

Утром в четверг я сажусь на хвост Эду Напье. Я еду за ним на своей «хонде», держась метрах в двадцати. Я слежу за ним всю неделю, так что мы теперь закадычные друзья. Словно ревнивый супруг, я в точности выяснил его расписание, разузнал обо всех его грешках. Каждый день он просыпается в шесть утра и выезжает из своего особняка через северные ворота, успевая при этом перекинуться парой слов с охранником, похожим на бывшего игрока в регби. На бульваре Скайлайн Напье выходит из машины. У него пятикилометровая пробежка. Домой он возвращается в шесть тридцать. Какое-то время его не видно — видимо, принимает душ. В восемь Напье выезжает через главные ворота на вишневом кабриолете «мерседес» последней модели. Он едет завтракать в ресторан. Я за ним слежу четыре дня, и за это время только один раз Напье не совмещал завтрак с деловой встречей.

Вот что мне видно сквозь огромное окно ресторана: напротив Напье сидят двое молодых людей с ноутбуком и показывают ему презентацию в Пауэрпойнте. Они страшно нервничают, даже боятся притронуться к завтраку. Напье же довольно жует блинчики, пока ребята жмут на клавишу «Пробел», переходя к очередному слайду. И каждый раз они пристально глядят на Эда, пытаясь прочитать его мысли. Переходить ли к следующему слайду? Рассказать еще про этот? Продолжить сразу со следующего раздела? Быстрее? Медленнее?

Если у вас когда-нибудь появится возможность представить свою идею Эду Напье, то послушайте моего совета: не мешкайте.

У Напье, как у непоседливого юнца, все всегда написано на лице. Как правило, это скука. В общем, ребята расписывают будущее своей компании — которая, ясное дело, станет второй «Майкрософт», — а у Напье начинают слипаться глаза. Жует он все медленнее. Тело обмякает.

Но ребята этого не замечают. Они все говорят и говорят. Про Интернет, про IP-адреса, про порталы и сетевые шлюзы, пока наконец не приносят счет. Напье хватает его и прощается.

После ресторана Напье едет в офис, невысокое здание близ пристани Редвуд-сити. Он оставляет машину на подземной стоянке и исчезает из поля моего зрения на три часа, которые он, наверное, проводит за микрофоном, и его голос раздается по всему офису сводя с ума секретарей.

Ровно в двенадцать, как по расписанию, он идет на парковку, садится в «мерседес» и мчится обедать. Любимый ресторан: «Зиббибо» в Пало-Альто. Средняя продолжительность обеда: два часа. Предпочитаемый напиток: французское вино «Сансер».

За обедом еще больше встреч. Видимо, большинство собеседников — подхалимы-журналисты, поскольку каждое его слово они записывают в блокнот, а некоторые приходят с фотоаппаратом. Однако я особо отмечаю разговор с одной юной рыжеволосой особой, которая вряд ли училась журналистике. Сомневаюсь, что миссис Напье узнает об этой беседе.

После обеда рабочий день Напье, как правило, заканчивается. Он либо возвращается домой, либо едет в гольф-клуб «Менло», где после матча пьет на веранде коктейли.

Тяжелой такую жизнь не назовешь. Да и в трудоголизме его тоже заподозрить трудно. Но будь у меня на счете пара миллиардов, я бы вряд ли работал больше. Да что там, я бы вообще вряд ли работал.

* * *

Сейчас восемь утра, я сажусь на хвост вишневому кабриолету, выезжающему из ворот. Он поворачивает налево, и у меня не остается сомнений, куда Напье сегодня поедет завтракать. Я достаю мобильный телефон и набираю номер Джесс. Она уже там, ждет прихода Напье.

Джессика поднимает трубку после первого же гудка.

— Да?

— Он едет. Будет через пять минут.

— Я готова, — говорит она.

— Удачи.

— Увидимся через час, — прощается она и вешает трубку.

* * *

Я еду за Напье до самой парковки ресторана, держа приличную дистанцию. Увидев, как он выходит из машины и направляется к входу в ресторан, я несусь в офис «Пифии». Я прекрасно знаю, что будет дальше. Сценарий уже продуман и написан. Напье окажется у нас на крючке. При этом будет думать, будто он всем заправляет, будто самостоятельно принимает все решения, будто все в его жизни под контролем. Но любой аферист знает: не ты принимаешь решения, и когда ты выбираешь, какой дорогой пойти, то всегда делаешь шаг в заранее подготовленную ловушку. Делаешь это с радостью. И с нетерпением.

* * *

Дальше все происходит так.

Напье входит в ресторан. Быть может, у него назначена встреча. Может, он собирается завтракать один. Это неважно. Едва он завидит Джесс, сидящую за столиком и раздраженно поглядывающую на часы, как тут же позабудет обо всех своих планах.

Эд Напье вальяжно подходит к ее столику.

— Доброе утро, — здоровается он. — Джессика Смит, если я не ошибаюсь?

Она поднимает глаза.

— Да.

И на мгновение задумывается. Они где-то виделись, но вот где? Потом она вспоминает и мгновенно одаривает его широкой улыбкой, способной покорить сердце любого мужчины.

— Да, — повторяет она. — Здравствуйте, мистер Напье.

— Эд, — поправляет он и тут же спрашивает: — Вы только пришли или уже уходите?

— У меня здесь встреча назначена, — объясняет Джессика и снова бросает взгляд на часы. — Но, видимо, меня жестоко обманули. Что вы, инвесторы, за народ такой. Думаете только о себе.

— Скажите мне, как его зовут, и я распоряжусь, чтобы его убили.

— А разве я не стану в таком случае сообщницей преступления?

— Если никого не поймают, то о каком преступлении может идти речь? — улыбается Напье. И, присаживаясь за столик, спрашивает: — Вы позволите к вам присоединиться?

— Да, конечно.

— У вас уже приняли заказ?

— Нет.

— Тогда позвольте мне.

Он жестом подзывает официантку. Та подходит и принимает заказ. Напье не изменяет себе: яичница из двух яиц, оладьи, бекон. Джесс заказывает то же самое.

Когда официантка уходит, Напье наклоняется в сторону Джесс, словно хочет открыть ей какую-то тайну.

— Я прочитал про Пифию в энциклопедии, — говорит он.

— Простите?

— Про Пифию. Ведь так называется ваша компания? Я посмотрел в энциклопедии, она жила в Дельфах. В Древней Греции.

— Да.

— Но я все равно не понимаю, — признается он.

— Чего не понимаете?

— Смысла названия.

— Греки верили, что Пифия умеет предсказывать будущее, — объясняет Джесс. — Люди проделывали путь в тысячи километров, чтобы поговорить с ней.

— Понятно, — говорит Напье, хотя ему ничего не понятно. Он задумывается. — Получается, ваша компания будущее предсказывает?

Джесс улыбается.

— На самом деле мы… — начинает она объяснять, но останавливается на полуслове. — Франклин убьет меня, если узнает, что я с вами разговаривала.

— А кто такой Франклин?

— Мой партнер.

Напье требуется время, чтобы припомнить меня.

— А, немолодой такой.

— Он считает, нам не стоит никому рассказывать о нашей деятельности.

— Многие так считают, — кивает Напье. — Все держат в тайне. Можно подумать, после разговора с ними я побегу в свою секретную лабораторию и воспроизведу то, над чем они бились годами. Да я при всем желании не смогу.

— Франклин очень подозрителен.

Думаю, именно после этого Напье спросит о наших с Джесс отношениях.

— А вы с Франклином?.. — он не договаривает, заканчивая вопрос неопределенным жестом.

— Вместе ли мы? Что вы, нет. Мы просто друзья.

На лице у Напье написано облегчение. Возможно, он даже облокачивается на стол и замечает:

— Не скажу, что эта новость сильно меня расстроила.

— Какие у вас планы на это утро? — интересуется Джесс.

Напье пожимает плечами. Неужели так бывает? Неужели они поедут к нему?

— Приезжайте к нам в офис, — предлагает она. — Я покажу вам, чем занимается наша компания.

Напье тут же соглашается. Но, естественно, выбор был давно сделан за него.

* * *

Он едет за ней на своем вишневом «мерседесе» в сторону Менло-парк. По шоссе, идущему вдоль побережья залива, он доезжают до моста Дамбартон. Припарковавшись у здания «Пифии», выходят из машин. Я наблюдаю за ними в окно сквозь жалюзи. Еще только десять утра, а на улице уже 27 градусов, и асфальт закипает. Напье щурится на солнце.

Джесс показывает, где вход.

Сидя в кабинете, я слышу, как она гремит ключами, пытаясь отыскать нужный. Наконец дверь открывается, и я слышу слова Джесс:

— …переехали всего неделю назад.

— А где же вы раньше располагались? — спрашивает Напье.

— Раньше мы работали в чудесных условиях. У себя дома.

— Не устаю восхищаться такими людьми, как вы.

— Интересно, есть тут кто-нибудь? Франклин! Питер! — зовет нас Джесс.

Мой выход. Я иду в их сторону. Завернув за угол, резко останавливаюсь, удивленный неожиданной встречей с Напье.

— Джесс, ну и как это понимать? — кипячусь я.

— Франклин, расслабься. Я случайно встретилась с мистером Напье в ресторане.

— Здравствуйте, Франклин, — чересчур громко и дружелюбно приветствует меня Напье. — Рад вас снова видеть.

— И я очень рад, — отвечаю я, хотя по моему тону ясно, что я ничуть не рад. — Джесс, мне казалось, мы договорились…

— Никому не рассказывать о деятельности «Пифии», — подхватывает она. — Я помню. Но Эду можно доверять. Он хочет нам помочь.

— А-а, — протягиваю я. — Больше он ничего не хочет?

Голос у Напье такой мягкий, что в него так и тянет укутаться, словно в старое пуховое одеяло.

— Франклин, я перевидал множество бизнес-планов. Я знаю, из чего выйдет толк, а из чего — нет. Даже если вам не нужны мои деньги, моя помощь все равно могла бы вам пригодиться. Да и потом, — пожимает он плечами, — а вдруг меня заинтересует ваш проект. Миллион-другой долларов будет, наверное, не лишним. Сможете выйти на новый уровень.

Я изображаю сомнение и в итоге выдаю:

— Ладно, но вы должны мне кое-что пообещать.

— Что именно?

— Наш разговор должен остаться в тайне. Пообещайте никому ничего не рассказывать. Ни своим партнерам, ни журналистам, ни даже жене.

— Франклин, ты переходишь все границы, — одергивает меня Джесс.

— Нет-нет, — успокаивает ее Напье. — Все в порядке. Он просто предусмотрителен. Мне это нравится. Ладно, Франклин, я даю вам слово: все, о чем вы мне сегодня расскажете, останется между нами.

— Тогда ладно, — говорю я, разворачиваюсь и ухожу.

— Видимо, так он просит нас следовать за ним, — слышу я за спиной голос Джесс.

* * *

Экскурсия начинается с серверной. Я открываю дверь, чтобы Эд Напье мог туда заглянуть.

На полу серверной сидит Питер Рум и что-то печатает на клавиатуре; в ногах у него банка «Доктора Пеппера». За его спиной стоит Тоби на костылях. Они о чем-то треплются. Чтобы удержать Тоби на коротком поводке, я позволил ему слоняться по офису и примечать, как я работаю, — набираться опыта. Я дал ему роль программиста. Неразговорчивого программиста. Я попросил парня приберечь свое остроумие и личное обаяние для другого случая. Пока полет проходит нормально.

Я делаю шаг, чтобы не загораживать Напье вид на серверную. Комната, такая пустая еще несколько дней назад, совершенно изменилась. Вдоль всех стен стоят железные каркасы, в которых установлены компьютеры. Отовсюду свисают безнадежно спутанные оранжевые провода, похожие на волосы киборга. Десятки маршрутизаторов мигают желтыми и зелеными огоньками. От мигания тысяч лампочек, выстроенных в идеально ровные ряды, возникает ощущение галлюцинации или наркотического дурмана. А еще там слышен звук сотни работающих компьютеров — звук поразительно громкий, как шум водопада.

— Это мозг «Пифии». Все программное обеспечение работает на этих машинах, — объясняю я, стараясь, чтобы мой голос не утонул в компьютерном гуле. Я поворачиваюсь к Питеру и представляю его Напье: — Это Питер Рум, наш ведущий разработчик.

Питер кое-как поднимается на ноги, перешагивает через банку лимонада и пожимает Напье руку.

— Здравствуйте, — приветствует он гостя.

— Питер, ты не мог бы вкратце объяснить мистеру Напье, что у нас тут? — прошу я его.

— Да, конечно, — соглашается он и, обведя рукой заставленную компьютерами комнату, принимается громко объяснять: — Перед вами компьютеры, оснащенные интеловскими процессорами «Ксенон». Все они работают под «Линуксом». Тактовая частота процессоров — один гигагерц. Звучит, может, и скромно, но все компьютеры соединены в сеть, и их можно представить как единую супермашину. С правильно настроенным на параллельную работу программным обеспечением производительность достигает одного терафлопа.

Напье глубокомысленно кивает.

— Питер, ты не мог бы объяснить все то же самое человеческим языком? — прошу я его.

— Да, конечно, — отвечает он. — Скажем так: компьютеры в этой комнате могут совершать один триллион операций с плавающей точкой в секунду. Чтобы вы понимали масштабы производительности, приведу вам один пример. Недавно Национальная гидрометеорологическая служба купила суперкомпьютер «Крэй», с помощью которого там собираются просчитывать маршруты ураганов. «Крэй» обошелся им в двадцать пять миллионов долларов. Общая стоимость компьютеров, находящихся в этой комнате, — около двухсот пятидесяти тысяч долларов. При этом вычислительная мощность у них в четыре раза выше, чем у «Крэя».

— Потрясающе, — не скрывает восхищения Напье.

— На самом деле у нас самое мощное в мире программное обеспечение по анализу соответствий. Мы используем генетические алгоритмы и нейронные сети для обработки больших объемов данных.

— Спасибо, Питер, — благодарю я его за лекцию. — Ты не мог бы подготовить для мистера Напье презентацию в зале для переговоров?

Питер кивает и бежит в большой зал для переговоров. Мы с Напье и Джесс медленно идем за ним.

— На ста компьютерах мы остановились по причине элементарной нехватки пространства, — объясняю я. — Если задействовать еще сто, производительность увеличится в десять раз.

— А что эти компьютеры, собственно, делают? — не понимает Напье.

— Сейчас я вам все покажу, — обещаю я.

Мы заходим в зал для переговоров. Джесс включает проектор и нажимает на кнопку в стене. С потолка опускается белый экран. Питер сидит за столом, уткнувшись в клавиатуру.

— Одну секунду, все почти готово.

Я предлагаю Напье присесть прямо напротив экрана.

— Джесс, будь добра, — киваю я в сторону выключателя.

Джесс тушит свет. На экране пока нет ничего, кроме мигающего курсора.

Я подхожу к экрану и встаю перед ним. Теперь курсор мигает у меня на щеке.

— У нас ушло двенадцать месяцев на разработку программного обеспечения, используемого «Пифией», — объясняю я. — Суть нашей деятельности заключается в том, чтобы собрать воедино сотни уже имеющихся вычислительных компонентов, а потом написать программу, которая смогла бы использовать их максимально эффективно. Программа моделирует состояние физического хаоса, разбивая все на простейшие уравнения. Даже если вы имеете дело с тем, что на первый взгляд невозможно представить в линейном виде, «Пифия» в состоянии это обработать. Она движется от простого к сложному.

— Ясно, — говорит Напье, поглядывая на часы.

Мы его упустили. Хоть он и с радостью ехал сюда по солнцепеку, но его подгоняло желание затащить Джесс в постель, а вовсе не перспектива выслушивать лекции про моделирование, программное обеспечение и теорию хаоса.

— Должен предупредить вас, у меня на одиннадцать часов назначена встреча, — добавляет гость.

— Франклин! — встревает Джесс. — По-моему, ты утомил мистера Напье. То есть, прости, Эда.

Она довольно улыбается. А он улыбается ей в ответ.

— Давай спустимся с небес на землю, — предлагает она мне. — Давай лучше поговорим, как «Пифию» можно использовать в жизни.

Напье кивает в знак согласия.

— Господи, спасибо, что ты придумал маркетинг, — шутит он.

Джесс смеется.

— Есть масса областей, где «Пифия» может пригодиться, — объясняет она. — С ее помощью можно, например, предсказывать погоду. Можно точнее определять путь следования торнадо. Можно даже землетрясения предсказывать.

— Понятно, — говорит Напье.

По нему видно, что он мысленно прикидывает прибыльность предприятия. И вывод его прост: на предсказании землетрясений денег не заработаешь.

— Естественно, — не успокаивается Джесс, — на прогнозах землетрясений наглядно продемонстрировать возможности «Пифии» непросто, и поэтому я попросила Питера сделать презентацию на другом материале.

Кивком головы она просит программиста начать. Он нажимает клавишу. На экране появляется схема с кривыми зелеными линиями — график движения цен на акции.

— Чьи это акции, Питер? — спрашиваю я.

— Символ акций — HSV. Сейчас проверю… Это у нас «Хоум сервис Америка».

— А чем же занимается компания «Хоум сервис Америка»?

— Да черт его знает, я не в курсе, — признается Питер.

— Ладно, давай включай мониторинг в режиме реального времени.

Питер нажимает на клавишу. Картинка меняется: теперь зеленая точка, отмечающая текущую цену, все время движется — то вверх, то вниз, то опять вверх. Но колебания незначительные. В движении зеленой точки не видно никакой логики.

— А теперь, Питер, запускай «Пифию».

Он снова нажимает какую-то клавишу.

— Сделано.

Поначалу ничего не происходит. Затем в правой части экрана, вдалеке от зеленой точки, появляется красный кружок. А в нем надпись: «90 % вер.».

— Это прогноз «Пифии» на то, какой будет цена акций через пятнадцать секунд.

Реальная цена акций потихоньку падает, отдаляясь от прогноза.

Красный кружок темнеет. Надпись меняется на «93 % вер.», а потом на «95 % вер.».

— «Пифия» утверждает, что с вероятностью девяносто пять процентов через десять секунд акции компании «Хоум сервис Америка» будут стоить двадцать два доллара и пять центов.

И тут, как по мановению волшебной палочки, цена перестает падать и начинает расти.

«98 % вер.» — утверждает программа.

Цена поднимается, приближаясь к красному кружку, нарисованному «Пифией». Наконец происходит еще один подъем цен, и зеленая точка оказывается в центре красного кружка.

Кружок светлеет. На экране появляется надпись: «Прогнозируемый уровень достигнут».

— Вот, — ликую я. — «Пифия» в точности предсказала цену на акции компании «Хоум сервис Америка».

Напье лишается дара речи. Он глядит на экран с открытым ртом.

— Естественно, «Пифия» разрабатывалась не для финансистов. Ее истинная цель — сложные вычисления. Как я уже говорил, погода, вулканы, поведение горных пород. Ей найдется применение даже в области биотехнологий, с помощью «Пифии» можно анализировать молекулы.

— Погодите-ка, — перебивает меня Напье, не отрывая взгляда от экрана. — Ваша программа только что предсказала движение цен на акции?

— Да. Но только на ближайшие пятнадцать секунд. Если прогнозировать больше, чем на минуту или две, снижается точность.

— А вы можете повторить?

— Конечно, — удивляюсь я. И неуверенно добавляю: — Но все же «Пифия» не совсем для этого…

— Ваша программа может работать с акциями любой компании? — не слушает меня Напье.

— Естественно. Можете сами выбрать.

— Давайте «Дженерал моторс».

— Пожалуйста, — говорю я и поворачиваюсь к Питеру: — Давай то же самое для «Дженерал моторс». Проверь, какой у них там символ акций.

— Вот, нашел, — отзывается Питер. Программист нажимает какие-то клавиши, и прежний график меняется на новый, с буквами GM. — Это график изменений цен за сегодня, — объясняет он. — А это график цен в режиме реального времени.

На экране появляется обещанный график для акций «Дженерал моторс». Цена на них меняется более резко, чем на предыдущие. Она прыгает в районе семидесяти долларов. Зеленая точка продолжает свистопляску, прыгая то выше, то ниже, то опять выше по мере того, как совершаются тысячи сделок с акциями.

— Хорошо, давайте обработаем данные «Пифией», — распоряжаюсь я.

— Одну секунду, — откликается Питер. Пара нажатий на клавиши, и на отметке 70,25 появляется красный кружок. И подпись: «92 % вер.».

Мы наблюдаем за постоянно меняющейся ценой на акции «Дженерал моторс». Она падает до 69.50, затем опять вырастает. С каждой секундой уровень вероятности повышается: 93 %, 94 %.

— Вот чертовщина, — вырывается у Напье.

Цена снова падает, отдаляясь от прогнозируемой. Но «Пифия» не отступается: 95 % вероятности… 96 %.

— Похоже, на этот раз ваша программа ошиблась, — замечает Напье.

Словно назло ему, зеленая точка меняет направление и ползет вверх. Она пролетает отметку в 60.90, потом 70 долларов.

«Пифия» уверена в своем прогнозе на 97 %… Теперь на 98 %…

Цена акций «Дженерал моторс» продолжает расти, пока не останавливается на отметке 70,25. На экране снова появляется надпись: «Прогнозируемый уровень достигнут».

— Быть того не может, — не верит нам Напье.

Я киваю Джесс, она включает свет. Мы смотрим на Напье, а он никак не может оторваться от экрана.

— Тут показывали цены в режиме реального времени?

— Да, — отвечаю я. — Вы сможете в этом убедиться, вернувшись в офис. Сколько сейчас времени? — Все бросают взгляд на часы. — Грубо говоря, двадцать минут десятого. Когда вы вернетесь, просто справьтесь, сколько стоили акции «Дженерал моторс» в это время. И вы увидите: семьдесят долларов двадцать пять центов.

— Бог ты мой, — тихо произносит Напье.

— Вам нравится? — интересуется Джесс.

— Нравится? Да это просто потрясающе! — восклицает он. — Сколько людей знает о вашей программе? Не считая меня?

Я принимаю задумчивый вид.

— Давайте посчитаем. Я, Питер, Джесс. Потом Тоби. Ну и еще пара ребят-компьютерщиков.

— А с кем-нибудь из инвесторов вы уже общались?

— Нет, — признаюсь я.

— Хорошо. И не общайтесь.

— В каком смысле? — с глупым выражением лица спрашиваю я.

— Я хочу вложить деньги в вашу фирму. Черт, да хоть купить ее со всеми потрохами.

— Вот видишь, Франклин, — с мягким укором говорит Джесс.

Я пропускаю ее реплику мимо ушей.

— Но зачем мы вам? — изумляюсь я.

— Как вы не понимаете? — кипятится Напье. — С этой программой вы будете купаться в деньгах.

— Но речь ведь идет о незначительных колебаниях цен, — возражаю я. — Плюс минус десять-двадцать центов.

— Но представьте себе несколько десятков тысяч акций. Несколько сотен тысяч акций. А если ваша программа может проделывать такое не одну сотню раз за день…

— А это законно? — беспокоюсь я.

— Естественно, — уверяет нас Напье. — Почему нет?

— Но мы же не очень честно поступаем.

— Считайте, что вы просчитываете карточные комбинации в моем казино в Лас-Вегасе. Если я вас поймаю, то вышвырну вон. Но никто не запрещает вам попытаться.

— Понятно.

Я делаю вид, будто впервые задумался о «Пифии» как о средстве зарабатывания денег. И высказываю сомнения:

— Но мы ведь не для этого придумали «Пифию».

Напье поворачивается к Питеру Руму и спрашивает его:

— Вы написали программу?

— По большей части да. Мне еще несколько ребят помогали.

— Вы сможете добавить кое-что? Возможность автоматически покупать и продавать акции?

— Конечно, — пожимает плечами Питер. — Только надо Интернет-брокера подобрать.

— Как насчет компании «Шваб»? Я с ними работаю.

— Не получится, — мотает головой Питер. — Необходима поддержка протокола FIX.

— Еще у меня есть счет в «Датек».

— А вот «Датек» подойдет.

Напье поворачивается к Джесс. От его игривого настроения не осталось и следа. Он снова беспощадный бизнесмен, почуявший запах денег. Предоставьте мужчине выбор между женщиной и деньгами, и он обязательно выберет деньги.

— Джессика, — говорит он. — Пожалуйста, никому ни слова. Никто не должен об этом знать.

— Ладно.

Напье встает.

— Господа! Джессика, — снова поворачивается он к ней, потом вытягивает руку в сторону экрана. — Я хочу вас проспонсировать. На условиях равноправного партнерства. Все возможные риски я беру на себя. Вы будете работать с моими деньгами. Себе вы будете оставлять половину прибыли.

— Прибыли? — переспрашиваю я все с тем же глупым выражением лица. — Но мы ведь не для этого придумали «Пифию»…

Напье не обращает на меня внимания. Он достает из кармана чековую книжку. Склонившись над столом, пишет в ней что-то своей золотой ручкой. Затем отрывает чек и протягивает его мне.

У меня в руках чек на пятьдесят тысяч долларов.

— Разместите эти деньги у брокера, — распоряжается Напье. Затем поворачивается к Питеру: — В среду мы проведем небольшой эксперимент. С настоящими деньгами.

Питер, похоже, хочет возразить, но в последний момент передумывает. Теперь здесь всем заправляет Напье. А нам только и надо, чтобы он так думал.

20

В 1890-х телеграфисты путешествовали по стране и обирали народ. Мошенник выбирал жертву — богатого предпринимателя — и рассказывал, что работает в «Вестерн юнион» и каждый день получает результаты скачек, после чего немедленно рассылает их по букмекерским конторам.

Телеграфист делал предпринимателю заманчивое предложение. Он объяснял, что мог бы — несмотря на страшный риск — задержать отсылку результатов скачек одной из букмекерских контор. Задержать буквально на несколько минут, но этого времени достаточно, чтобы предприниматель успел поставить на победившую лошадь. После чего прибыль можно поделить.

Афера быстро стала популярной, и схема начала усложняться. Вполне возможно, поначалу этим занимались настоящие телеграфисты, и они на самом деле так поступали. Но им на смену вскоре пришли обычные мошенники, не имеющие никакого отношения к телеграфу. Эти вешали своим жертвам на уши лапшу про хитрые приборы, которые могут перехватывать телеграфные сообщения, и про сумасшедшие деньги, которые можно заработать, если знать результаты скачек заранее. Мошенник уверял жертву, что нужно лишь немного денег, чтобы купить необходимое оборудование. Если бы только предприниматель согласился его проспонсировать, он бы купил оборудование и они оба смогли бы разбогатеть…

Ясное дело, никакое оборудование не покупалось, да и телеграфные сообщения никто не перехватывал. Тем не менее мошенник передавал по телефону «точные сведения» о победителе скачек своей жертве. Тот шел в букмекерскую контору и делал ставку. Если «точные сведения» оказывались верными (шанс угадать — один к семи), то мошенник получал еще и свою часть выигрыша. А ежели они оказывались не совсем точными, он исчезал вместе с деньгами, полученными на приобретение оборудования для перехвата телеграфных сообщений.

Со временем эта простейшая афера принимала все более причудливые формы. Мошенники организовывали собственные букмекерские конторы, до мельчайших подробностей похожие на настоящие. В них толпились подсадные утки — они выигрывали и проигрывали на несуществующих скачках. И весь этот цирк устраивали ради одной жертвы.

Аферисты придумывали целый мир. И только жертва не знала, что все это — декорации. Представление было очень убедительным, и жертвы искренне верили, что напали на золотую жилу. Аферисты давали человеку пару раз выиграть «скачки», сообщая ему «точные сведения» о победителе. Так они подогревали аппетит жертвы.

Ну а затем аферисты просили обезумевшую от жадности жертву принести все деньги, которые она только сможет достать. Кто-то брал ссуду под залог недвижимости, другие снимали с банковского счета все до последнего цента. И все эти сбережения они несли аферистам, готовые вложить в ту единственную ставку, которая сделает их баснословно богатыми. Но, естественно, банк срывали только мошенники.

Методы отъема денег могли различаться. Иногда мошенники так сообщали информацию о результатах скачек, что ее можно было понять неверно — и жертва всегда все понимала неверно. Например, перед решающим забегом жертве звонили и шепотом сообщали: «Ночной Танцор. Второй». Жертва неслась сломя голову к окошку, чтобы поставить сто тысяч долларов на то, что Ночной Танцор займет второе место. Ставка сделана, деньги заплачены, а мошенник рвал на себе волосы: «Да нет же! Тебе было велено ставить на победу Ночного Танцора во втором забеге!» Но к этому моменту «скачки» уже обязательно начинались, и, несмотря на все мольбы жертвы, хозяин букмекерской конторы отказывался поставить все на победу Ночного Танцора во втором забеге. Понятное дело, Ночной Танцор приходил последним и жертва не получала ни цента.

Другие аферисты припугивали своих жертв, инсценируя полицейскую облаву в самый неподходящий момент, когда те уже собирались забрать выигрыш. Аферисты подгоняли к зданию якобы полицейские машины, чтобы увезти всех прямиком в тюрьму. Жертве удавалось в последний момент ускользнуть от полиции. Конечно, он ни выигрыша не получал, ни свою ставку не мог вернуть. Но, добравшись до дома, бедняга был счастлив, что хотя бы избежал позора тюремного заключения.

В начале двадцатых годов мошенники уже не могли использовать историю про перехват информации о результатах скачек и отказались от этой аферы. Телеграф уступил место более современным технологиям, да и люди учились на своих ошибках.

Принято считать, что эта афера умерла, и в век научно-технического прогресса она осталась лишь причудливой приметой тех удивительных времен, что сейчас люди стали умнее и уже больше не клюют на рассказы об удивительных аппаратах, перехватывающих важные сведения.

21

На следующее утро мы все — я, Джесс, Питер и Тоби — собираемся в офисе, чтобы поиграть в настольный футбол. Мы ждем, пока Напье сделает свой ход. Не совсем ясно, какой именно ход и когда он будет сделан, но ответы на эти вопросы находятся довольно быстро: в десять утра раздается стук в дверь.

Я иду открывать, Тоби ковыляет за мной на костылях. Сквозь стекло двери я вижу крепкого коротко стриженного мужчину в костюме. Впускаю незнакомца и интересуюсь, что ему нужно.

— Меня послал мистер Напье. Он просил отвезти вас всех в аэропорт.

Заглянув гостю за спину, замечаю на парковке черный лимузин.

— Понимаете, сегодня я фрак дома оставил, — объясняю я.

Он не отвечает, глядя на меня с каменным выражением лица.

— А у нас есть выбор? — интересуюсь я.

— В общем, нет.

Я ценю его честность. Я прошу парня подождать на улице и возвращаюсь с Тоби к остальным.

— Эд Напье приглашает нас к себе, — сообщаю я. — Видимо, хочет покорить наши сердца.

Джесс несильно бьет рукой по столу:

— Да откуда ж у нас сердца?

* * *

Лимузин везет нас в аэропорт Пало-Альто — крохотный кусок асфальта с одной взлетно-посадочной полосой. Проехав по бетонке, машина останавливается у небольшого реактивного самолета «Чессна» последней модели. Он уже готов к полету, двигатели ревут.

Водитель паркует лимузин, выходит и открывает нам дверь. Мы выбираемся наружу. В открытом боковом люке самолета появляется голова пилота. Он улыбается. Пытаясь перекричать шум двигателей, летчик приветствует нас:

— Добро пожаловать на борт!

Самолет рассчитан на восьмерых, но нас всего четверо. Можно еще посчитать стюардессу — роскошную блондинку, — но все равно остается место для пары человек. На борту личного самолета Напье нам предлагают шампанское, красное вино из винограда сорта Зинфандель, а также белое «Мальборо Совиньон». Кроме того, есть икра и креветки. Стюардесса без устали разносит напитки и закуски, причем с таким радостным видом, словно продает орешки на стадионе «Пак Белл Парк».

Когда очередь доходит до меня, я прошу бокал белого вина. Она наклоняется, чтобы его поставить, и я, невольно обращаясь к ее вырезу, спрашиваю:

— А вам разрешено рассказывать нам о том, куда мы летим?

— Разрешено? — не понимает она. — Конечно. Мы летим в Лас-Вегас.

— Куда же еще, — соглашаюсь я.

После взлета Тоби с Питером отстегивают ремни безопасности и уходят в хвост самолета. Питер бледен, на его лице ясно читается беспокойство. Интересно, это часть нашей аферы? Прекрасная актерская игра? Или он вдруг задумался о возможных последствиях и теперь жалеет, что ввязался? Питер отсутствующим взглядом пялится в иллюминатор, поглаживая свой рыжий хвост.

Тоби же пьет шампанское и буквально сияет. Мой сын либо блестяще играет свою роль, убедительно изображая простого паренька, которому сносит крышу от красивой жизни, либо он на самом деле простой паренек, которому сносит крышу от красивой жизни.

Мы с Джесс сидим на соседних креслах в носовой части самолета. На борту вполне могут быть спрятаны камеры или микрофоны, да и ничто не мешает Напье расспросить обо всем стюардессу, когда мы приземлимся. Поэтому мы молчим, отвернувшись друг от друга и глядя в иллюминаторы. Единственное утешение — это тепло ее руки. Наши руки едва соприкасаются, и стюардесса вряд ли обратит внимание, а Напье вряд ли спросит ее об этом, но в душе я надеюсь, что Джесс не уберет руку. За все время полета Джесс даже не пошевелилась — быть может, она чувствовала то же самое.

Спустя полтора часа мы приземляемся в Лас-Вегасе. У самого трапа нас опять встречает лимузин, только на этот раз белый. За рулем очередной громила в костюме. Мы забираемся в машину.

— Мистер Напье просил вас встретить, — объясняет водитель через плечо. — К сожалению, он не смог сделать этого лично, но он обязательно найдет вас в «Облаках».

«Облака» — это отель, принадлежащий Напье. Один из самых последних построенных здесь. Он обошелся Напье в два миллиарда долларов. Рискованное решение потратить такие деньги на строительство отеля дало почву для критики. Можете себе представить, какие заголовки появлялись в газетах: «Заоблачные цели», «Напье просчитался», «Витающий в облаках». Но Напье как всегда утер нос своим критикам. Отель достроили, и теперь он круглый год забит почти до отказа.

Видимо, посетители возвращаются сюда, соскучившись по коридорным с крохотными крылышками, пришитыми к пиджаку, по арфам в вестибюле. Или, быть может, они скучают по прекрасному сочетанию белого и серо-коричневого — цветов, в которых выдержаны и номера, и коридоры, и само казино.

Лимузин останавливается у парадного входа. «Облака» занимают огромное белое каменное здание, построенное в вычурном стиле Ренессанса. Если бы Микеланджело наелся галлюциногенов, ему бы обязательно примерещилось что-нибудь в этом роде: тридцать шесть этажей камня и все украшено а ля рококо; повсюду какие-то нелепые горгульи, а еще статуи херувимов, которые стоят с вытянутыми руками, то ли приветствуя гостей, то ли предостерегая их.

Водитель выходит из машины и открывает нам дверь. Мы вылезаем из лимузина. Тоби вытягивает шею и снимает темные очки.

— Вот это да, — восхищается он.

Водитель ведет нас к стойке регистрации. Мы заходим внутрь, и нас обдает струей холодного воздуха из кондиционера, отчего яйца у меня сжимаются, как изюм. В другом конце вестибюля девушка перебирает струны огромной арфы. Звуки, которые издает арфа, чем-то напоминают сильно исковерканную версию песни «Воспоминания». Или «Своди меня на стадион». Или, быть может, национальный гимн США. Арфа — инструмент, увы, не из легких.

В глубине зала я замечаю десятиметровый рекламный щит, свисающий с потолка. На нем изображен новый отель. Точнее, то, как он должен выглядеть в понимании архитектора. На щите написано: «„Новое Трокадеро“ от компании „Напье казино“. Открытие в мае 2003-го!».

Водитель провожает нас до отдельно стоящей стойки с надписью «VIP-регистрация».

— Вот мы и пришли, — говорит он.

Тоби, ковыляя на костылях позади, шепчет мне:

— Регистрация для VIP… Круто.

За стойкой сидит симпатичная брюнетка с огромными голубыми глазами. На ней белое платье с ангельскими крыльями за спиной. Чует мое сердце, улыбается она через силу. Наверное, больно сидеть весь день на стуле, не имея возможности откинуться на спинку из-за ангельских крыльев на платье.

— Кларисса, это гости господина Напье, — объясняет ей водитель.

— Спасибо, Чарли, — благодарит она его.

Водитель уходит. Голубоглазый ангел смотрит на нас, улыбаясь еще шире:

— Добро пожаловать в «Облака». Мистер Напье попросил меня сделать так, чтобы у вас остались незабываемые впечатления от посещения нашего отеля. — Она открывает ящик стола и достает оттуда четыре электронных карты-ключа. — У каждого из вас в распоряжении будет номер в пентхаусе, на тридцать шестом этаже. На этот этаж обычным посетителям вход воспрещен, и, чтобы подняться на лифте, вам также придется воспользоваться этими ключами.

Она раздает нам ключи.

— Э… Послушайте… А сколько, собственно, стоит все это удовольствие?

Девушка продолжает улыбаться, словно улыбка прилипла к ее ангельскому личику, как улитка к стенке аквариума.

— Это подарок мистера Напье. В эти выходные — все за счет заведения. Мистер Напье просил меня проследить, чтобы вы отдыхали и ни о чем не беспокоились.

— Обалдеть, — восклицает Тоби.

— Предъявив эти электронные ключи, — продолжает объяснять наш ангелочек, — вы можете бесплатно посетить тренажерный зал, SPA-салон, а также любой из шести наших ресторанов. Меня предупредили, что вы приедете без вещей. У нас в отеле есть несколько магазинов одежды, и в любом вы можете выбрать понравившиеся вещи, а расплатиться с помощью все того же электронного ключа. И, пожалуйста, не смущайтесь. Мистер Напье рад приветствовать вас здесь.

— Очень мило с его стороны, — замечаю я.

— Мистер Напье хотел, чтобы вы сейчас поднялись в свои номера и отдохнули. В час он будет ждать вас на тридцать пятом этаже, чтобы поднять бокал шампанского за ваше деловое сотрудничество.

* * *

Чтобы дойти до лифта, необходимо пройти через казино. В Лас-Вегасе все отели так устроены. Куда бы вы ни направлялись, путь ваш будет лежать через казино. Ищете вход в ресторан? Вам надо через казино и вот туда. Вам нужен консьерж? Пройдете через казино и налево. Думаю, в скором времени местные дизайнеры дойдут до логического конца и устроят казино прямо посреди вашего номера, между кроватью и туалетом. Пучит, конечно, сильно от вчерашних суши, но, может, я успею сыграть разок в «очко», прежде чем засесть на горшок.

По пути к лифту Джесс негромко говорит мне:

— В иных обстоятельствах я бы подумала, что Эд пытается покорить нас всем этим великолепием.

Шум работающих игровых автоматов чарует, как музыка. Свет в казино мягкий, манящий. Мне хочется остаться здесь ненадолго.

— Ты думаешь? — сомневаюсь я.

На самом деле меня больше беспокоит Питер Рум. Он идет впереди, метрах в пяти, словно желая подчеркнуть дистанцию между нами.

— Тебе не кажется, что Питер странно себя ведет? — спрашиваю я у Джесс.

Та пожимает плечами и объясняет:

— Он же компьютерщик.

Мы подходим к лифтам и нажимаем кнопку «Только для гостей пентхауса». Через мгновение двери лифта открываются. Оттуда выходит Лорен Напье в элегантном костюме. Волосы собраны в тугой пучок.

— Здравствуйте, — улыбается она.

Я приветствую ее кивком головы.

Лорен хочет что-то сказать, но, заметив Тоби, Джесс и Питера, передумывает и уходит. Она идет в казино, и я провожаю ее взглядом.

— Кто это? — спрашивает Тоби.

— Жена Напье, — объясняю я.

— Так он женат?

— Когда необходимо — да, — отвечаю я, почему-то думая при этом о Джесс.

* * *

Мы встречаемся в час на тридцать пятом этаже. Весь этаж — это огромный номер с множеством окон, из которых открывается вид и на уличные огни, и на раскинувшуюся за городом пустыню. Столы уже накрыты. На поддоне с измельченным льдом лежат устрицы, креветки и блюдца с икрой. На соседнем столике стоят бокалы с шампанским — только бери да пей.

Напье здесь нет. Вместо него мы видим двух крепких охранников с миниатюрными наушниками. Они стоят в противоположных концах помещения.

Мы все бродим вокруг столика с устрицами, сомневаясь, можно ли приступать к еде. Тоби, впрочем, такие сомнения не знакомы. Опираясь на костыли, он берет тарелку и кладет туда блин, сверху сметану и икру. А затем заглатывает весь блин целиком, словно облатку на причастии.

— Потрясающе! Ты просто обязан это попробовать. Попробуй же, Франклин!

Он произносит мое имя так, что оно кажется еще более нелепым, чем есть на самом деле.

Мне хочется взглядом сказать все, что я о нем думаю, но в этот момент открывается дверь. В комнату входит Напье в сопровождении брюнетки с крыльями, которая нас встречала за стойкой регистрации. Заметив нас, хозяин расплывается в улыбке. На фоне его карибского загара зубы сверкают, как лиможский фарфор. На нем безупречный костюм от Армани, желтый галстук и белая рубашка. Он весь словно светится, как неоновая вывеска. Напье выходит в центр комнаты и приветствует нас, как будто перед ним целая толпа людей.

— Друзья мои! — восклицает он и, вытянув руку в сторону одного из охранников, жестом просит принести ему шампанского. Охранник, заметив этот жест, спешит к столу с шампанским, берет бокал и относит его хозяину.

Не поблагодарив его, Напье поднимает бокал.

— Добро пожаловать к нам! Спасибо, что согласились приехать. Надеюсь, путешествие было приятным?

Повисает молчание. Я не знаю, собирается ли он продолжить речь или ждет какого-то ответа.

— Очень приятным, — решаюсь я.

— Хорошо, хорошо, — кивает он, слово хваля меня за ответ. — Франклин, я очень рад началу нашего сотрудничества. Я бы хотел, чтобы вы все остались здесь до завтра. Считайте это знаком моей признательности. Вы — прекрасные деловые партнеры.

Он поднимает бокал. Снова повисает молчание. Я догадываюсь, что мы тоже должны за это выпить. Я беру бокал и даю его Джесс. Следующий я вручаю Питеру. Собираюсь принести и Тоби, но у него, естественно, уже есть, причем полупустой.

Я тоже беру бокал и поднимаю его:

— Ура!

— Ура! — подхватывает Джесс.

— За сотрудничество, которое нас озолотит! — подытоживает Напье.

Мы выпиваем шампанское. Должен признать, лучшего я в жизни не пробовал. Я привык к шампанскому из супермаркета, которое покупаешь по пути на новогоднюю вечеринку и которое не жалко в сердцах вылить кому-нибудь на голову после бейсбольного матча. Сейчас же я пью настоящую амброзию. Ее надо смаковать, а не использовать вместо шампуня.

— В среду мы проверим «Пифию» на настоящих деньгах, — говорит Напье. — Франклин, вы уже положили деньги на брокерский счет?

— Да, — отвечаю я. — К среде все будет готово.

Напье поворачивается к Питеру.

— Питер, а программа сможет покупать и продавать акции?

— В общем, да, — насупившись, отвечает Питер. У него вид ребенка, которого спрашивают, убрался ли он в комнате.

После ответа Питера на лице Напье появляется легкая обеспокоенность. Но она быстро исчезает, и Напье снова улыбается.

— Прекрасно! Тогда… — показывает он на стоящую у двери брюнетку с ангельскими крыльями, — не желаете ли поиграть?

Я замечаю в руках у девушки четыре обитые черным бархатом коробочки размером с теннисный мяч. Девушка раздает нам по коробочке.

Первым свою открывает Тоби. Внутри лежат черные фишки с логотипом «Облаков». Черные обычно стоят сто долларов. Видимо, в каждой коробочке по двадцать пять фишек. Получается две с половиной тысячи баксов. В моей коробке столько же фишек, что и у остальных.

— Это небольшой подарок, — объясняет Напье. — Играйте в казино и ни в чем себе не отказывайте. Теперь вы мои партнеры, и я хочу разделить с вами все, что у меня есть.

Если я правильно понимаю, мы теперь должны разделить с ним все, что есть у нас.

Словно в подтверждение моей догадки Напье подходит к Джесс.

— Джессика, пойдемте со мной, — улыбается он. — Уверен, вам, как специалисту по маркетингу, будет интересно познакомиться с некоторыми особенностями нашего бизнеса. Позвольте провести вам персональную экскурсию.

Джесс вежливо улыбается в ответ. Напье берет ее за руку и уводит. Слегка повернув голову, он прощается с нами:

— Приятного дня!

Они с Джесс выходят из комнаты, а я не могу оторвать от них взгляда. Сквозь открытую дверь я смотрю, как оба стоят и ждут лифта. Наконец лифт приезжает, и Напье с Джесс заходят в него. Они отправляются в офис Напье, где он обязательно познакомит ее с некоторыми «особенностями своего бизнеса», о которых она раньше и не догадывалась.

* * *

Четыре часа спустя я сижу в казино за столом для «Блэкджека». За это время я успел вернуть подарок Напье казино. Более того, я еще отдал две сотни долларов собственных денег.

Для человека, который всю жизнь обирает других, я на удивление легко позволяю обвести себя вокруг пальца. К сожалению, азарт у меня в крови, я всегда удваиваю ставки, несмотря на плохие карты, не умею вовремя останавливаться. Я слишком поздно понимаю, что на самом деле мне больше всего нравится заглядывать в новую карту. Новая карта манит, это всегда шанс.

Сейчас у меня на руках девятка и пятерка. У крупье открыта шестерка. Надо бы остановиться, но я ничего не могу с собой поделать. Легким щелчком пальца по сукну я прошу еще одну карту. Крупье — малайская женщина средних лет — вытягивает мне девятку. Черт. Двадцать три. Перебор.

Крупье придвигает к себе фишки. Я гляжу на оставшуюся маленькую горку — жалкие сорок баксов. Рядом со мной сидит немолодой мужчина в ковбойской шляпе. В зубах у него огромная сигара.

— На четырнадцати надо было останавливаться, — объясняет он с явным техасским выговором.

— Ну, кто ж знал? — сокрушаюсь я.

Я ставлю две красные пятидолларовые фишки и играю снова. Теперь у меня пятерка и семерка. У крупье открыт валет. У меня в голове всплывает правило, что, если у тебя двенадцать, надо брать еще, даже не глядя на карту сдающего. Или меня память подводит? Может, я хочу попросить еще карту, чтобы добавить адреналина? Я в полной растерянности, не уверен ни в чем.

Я жестом показываю, что мне хватит.

Крупье снимает и сдает ковбою восьмерку. У него двадцать. Себе крупье сдает девятку. Ковбой выигрывает; я проигрываю.

— На двенадцати надо брать еще, — учит меня ковбой.

— Да, — отвечаю я. — Но, может, я просто хочу отдать Эду Напье побольше денег.

Ковбой кладет сигару на край пепельницы. С одной стороны сигара мокрая, как леденец.

— Ему-то есть, куда их деть, — замечает он.

— Правда?

Я ставлю еще две красные фишки. Крупье сдает мне короля и семерку. Семнадцать — это неплохой расклад, не правда ли? Особенно когда у крупье жалкая пятерка. Но я не уверен. Все как в тумане. После того как Джесс ушла с Напье на «персональную экскурсию», я не могу сосредоточиться на картах, хотя они у меня перед носом.

— Ходят слухи, — рассказывает ковбой, — что строительство этого здания чуть не пустило его ко дну. Выложил два миллиарда, теперь весь в долгах. Мой друг из комиссии по азартным играм рассказывал, что у Напье попросту нет денег на «Трокадеро».

Я окидываю взглядом казино: тысячи людей сидят за игровыми автоматами и скармливают им монеты, многие толпятся у карточных столов.

— Как-то непохоже, — сомневаюсь я.

— Это все видимость, — объясняет ковбой.

Я опять гляжу на свои карты. У меня семнадцать. У крупье всего лишь пятерка. По всем раскладам, надо останавливаться. Но черт с ним, с раскладом. Я прошу еще одну карту.

— Сынок, — говорит мне ковбой, — я в жизни не видал игрока хуже тебя.

Крупье сдает мне четверку. Потом себе — десятку и потом еще одну пятерку. У меня двадцать одно, у нее двадцать. Я выиграл.

— Даже психам иногда везет, — заключает ковбой, мотая головой.

* * *

Моя выигрышная серия продолжается ровно одну сдачу. Это где-нибудь считается серией? Оставшись без фишек, я встаю из-за стола и отправляюсь бродить по казино. Взглянув на часы, с удивлением обнаруживаю, что уже шесть вечера. Неужели я просидел за столом четыре часа? Это кажется невозможным.

В другом конце зала я замечаю бар, расположенный на платформе чуть выше уровня казино. И решаю напиться. Иду к бару, но в пяти метрах от него останавливаюсь как вкопанный. За барной стойкой сидит Тоби, костыли небрежно прислонены к стулу. Он непринужденно — чуть ли не проникновенно — беседует с Лорен Напье.

У меня в голове проносится догадка, что мой сын сознательно пытается сорвать аферу в приступе юношеской непокорности. Как можно быть таким эгоистом, таким идиотом, чтобы провалить все, что я делаю ради него самого?

Я пулей взлетаю по лестнице и иду к Тоби и Лорен. Когда я оказываюсь прямо перед ними, они наконец меня замечают. Не обращая внимания на Лорен, я сверлю взглядом Тоби.

— Ты что это вытворяешь?

Он улыбается.

— Да ничего. Мы просто болтаем.

Сын мечтательно растягивает слова, словно школьник, который просит своего старика расслабиться: он ведь просто разговаривает со своей возлюбленной под трибунами стадиона.

Я закатываю глаза к потолку.

— За тобой же следят, — объясняю я этому идиоту.

Лорен улыбается.

— Успокойся, — просит она. — Не устраивай здесь сцен.

— Ты в своем уме? Если твой муж увидит нас…

— Он сам попросил меня поговорить с вами, — говорит Лорен.

— Сам?

— Попросил пообщаться с каждым из вас. И выяснить все, что смогу.

— Зачем? — не понимаю я. — Он что-то подозревает?

— Эд просто осторожный человек, — отвечает она, и в ее голосе сейчас слышится гордость за мужа. — Как бы то ни было, я просто болтала с Тоби. Прекрасный юноша, должна тебе сказать. Как только я его увидела, то сразу поняла, что он твой сын. Такой симпатичный.

Тоби краснеет. Не совсем ясно, кому предназначался комплимент. Наверное, так и было задумано.

— Присаживайся и успокойся, — говорит мне Лорен. — Я закажу тебе выпить. Как в старые добрые времена.

Я вздыхаю и пододвигаю стул. Я пытаюсь вклиниться между ними, но их стулья стоят так близко, что мне приходится сесть чуть позади. Лорен окликает бармена и заказывает мне пива.

— Ты же пиво пьешь? Я не ошиблась?

— Все правильно.

Пока Лорен улаживает дела со счетом, я гляжу на нее. На ней все тот же костюм. Все линии плавные и четкие. Поскольку волосы собраны в пучок, я могу разглядеть маленькую ложбинку у основания шеи и крохотные светлые волоски. Я и забыл, насколько она привлекательна. Я вспоминаю наш разговор в церкви, после которого я несколько часов только о ней и думал. Помню облегающую желтую футболку, идеальную линию груди, белоснежные зубы и лукавую улыбку. Я мысленно раздеваю ее, и почему-то первое, о чем я думаю, — это ногти на ногах, покрытые красным лаком. Я рисую себе, как они будут выглядеть, если Лорен обхватит меня ногами.

Планы мои начинают меняться. Алкоголя я больше не хочу. Я хочу секса.

Приносят пиво.

— Я как раз рассказывала Тоби, — говорит Лорен. — Эд только о вас и говорит. Уверяет, он никогда не видел ничего удивительнее вашей программы.

— Неужели? — удивляюсь я.

— Расскажите мне, какой у вас план.

— Будет лучше, если мы не будем ничего рассказывать.

— Твой сын сказал то же самое.

Мне становится стыдно, что я сомневался в Тоби. Быть может, на него иногда можно положиться.

Лорен пожимает плечами.

— Ладно, не говорите. Если только вы не нарушите нашего соглашения…

— Ни в коем случае.

— Тогда делайте, что хотите.

Краем глаза я замечаю, как Тоби, не отводя взгляда, смотрит на нее. Его настойчивость меня нервирует.

Лорен бросает взгляд на часы:

— Интересно, мой муж уже закончил?

— Что закончил?

— Трахать Джессику.

Наверное, вид у меня удивленный, поскольку она объясняет:

— Естественно, я знаю. В конце концов, Эд сам попросил меня удалиться.

Она замолкает. Приняв театральную задумчивую позу, спрашивает:

— Интересно, как бы мне ему отомстить?

Вопрос повисает в воздухе.

Я чувствую начинающуюся эрекцию. Тоби, видимо, тоже — он глядит на Лорен Напье, как голодный пес на аппетитную косточку.

— Тоби, — тихо говорю я, доставая из бумажника две стодолларовые купюры, — у меня возникла одна мысль. Давай-ка ты поиграешь в автоматы. Вот деньги.

Он смотрит на деньги, но не берет их.

— Но я думал с вами еще посидеть.

Знаете, желание дать пинка собственному сыну — весьма любопытное ощущение. Должен признаться, за всю свою богатую на события жизнь я такого не испытывал.

— Тоби, сынок, — нежно прошу его я, — мы же договаривались.

Он озадаченно смотрит на меня.

— Что ты можешь присоединиться, — все тем же голосом продолжаю я. — Но должен следовать моим указаниям. Ты пока только учишься, и сейчас главный здесь я. Согласен?

Тоби молча глядит на меня. По его лицу ничего не понять. На лице у него улыбка, но особенно радостной ее не назовешь.

Он переводит взгляд на Лорен Напье. Та спокойна и безмятежна. Видимо, она привыкла, что отцы всегда борются за нее со своими сыновьями.

— Тоби, — мягко повторяю я.

Наконец он кивает и забирает у меня двести долларов. Он встает на здоровую ногу и берет костыли.

— Пойду поиграю, — прощается Тоби.

Я хочу похлопать его по плечу и сказать «спасибо» как мужчина мужчине, но он так быстро ускакал на своих костылях, что я и моргнуть не успел.

* * *

Мы с Лорен проходим через все казино. Она вызывает лифт, и ждем мы его в тишине. Когда лифт приезжает, из него выходят шестеро японских бизнесменов. Проходя мимо Лорен, которая выше их сантиметров на тридцать, они игриво смотрят на прекрасную незнакомку. Наверное, в своей стране это тихие и вежливые люди, инженеры или чиновники, которые никогда не позволят себе так откровенно разглядывать красивую женщину. Но Лас-Вегас меняет нас, заставляет ослабить узлы запретов, чтобы мы делали то, чего на самом деле не должны.

Например: я захожу в лифт вместе с Лорен Напье, зная, что займусь с ней сексом. Она нажимает кнопку с цифрой «33».

— У нас с мужем разные этажи, — объясняет она.

— Удобно.

— Да, для нас обоих.

На тридцать третьем этаже мы проходим по короткому коридору. Лорен вставляет карточку в электронный замок. Раздается щелчок, и Лорен открывает дверь одним пальцем.

Мы оказываемся в скромном номере, украшенном в строго азиатском стиле. Кроватью служит матрац на плетеных татами. У кровати стоит лакированный китайский шкафчик. Он черный, но с красными вставками. Есть еще черный комод, на котором в вазе стоит одинокая орхидея. На белых лепестках красные пятнышки, похожие на кровь. На стене висит плазменная панель.

Лорен закрывает дверь и, ничего не говоря, целует меня. Последний раз я целовался с женщиной шесть лет назад — за год до тюрьмы. Странно ощущать ее язык у себя во рту. Она обхватила мою голову и крепко держит. Я не ожидал от нее такой напористости.

Лорен расстегивает мне рубашку и проводит ногтями по волосам на груди. Она ведет меня к постели. Мы снимаем одежду друг с друга. И занимаемся любовью.

* * *

Насчет ногтей на пальцах ног я оказался прав. Они красные, как детские леденцы.

* * *

Час спустя, когда мы закончили, удовлетворив любопытство и разогнав скуку, я ухожу к себе.

Пока лифт едет наверх, я думаю о Джесс с Напье. Сколько раз они занимались любовью? Получала ли Джесс настоящее удовольствие, или просто играла свою роль, помогая мне провернуть аферу?

* * *

Оказавшись в своем номере, я думаю о Джесс. Я утешаю себя мыслью о том, что иногда жертву нужно соблазнить женщиной, чтобы он перестал все анализировать и думал чем угодно, только не головой.

* * *

На следующее утро один из верзил Напье везет нас на лимузине обратно в аэропорт. Мы садимся на тот же самолет Напье и летим в Пало-Альто.

Все та же блондинка обслуживает наш рейс, но на этот раз ассортимент вин еще шире. Никто из нас — удивительно, но и Тоби тоже — вина не хочет.

Полет проходит в тишине. Тоби не разговаривает со мной. Я не разговариваю с Джесс. Питер вообще ни кем не разговаривает. Мы сидим каждый в своем ряду и глядим в иллюминаторы. Самолет садится, и я с радостью жду момента, когда мы все расстанемся хотя бы на час, потому что тишина была невыносима.

* * *

В организации крупных афер есть одна загвоздка. Крупную аферу нужно готовить несколько месяцев. Ее нельзя провернуть в одиночку, и поэтому необходимо собрать команду. Вам придется работать со своими товарищами вместе, и потому вы должны каждого видеть насквозь, чтобы предсказывать следующий его ход. Иными словами, вы должны им доверять.

А каких людей вы берете к себе в команду? Естественно, мошенников. В этом-то и загвоздка. Как можно доверить кому-то прикрывать тебя, если ты сам с опаской задумываешься, чем этот человек занимается у тебя за спиной?

22

Вернувшись домой, я слушаю автоответчик. Там два сообщения, оба от Селии. Первый раз она звонила вчера в три часа дня и попросила перезвонить. Второе сообщение Селия оставила час назад, в одиннадцать утра. На этот раз голос у нее более обеспокоенный: «Кип, ты где? Это Селия. Перезвони мне».

Я поднимаю трубку и набираю ее номер. Она отвечает после первого же гудка.

— Это я, — говорю я. — Кип.

— Ты где был? — наседает она.

— Селия, мы в разводе, — отвечаю я. — Ты не забыла?

— Я беспокоилась. Где Тоби?

Когда нас довезли на лимузине до дома, Тоби отказался выходить из машины, решив погулять по Пало-Альто. Он попросил водителя отвезти его в центр. Тоби не сказал, когда вернется домой. И вернется ли вообще.

— Он в городе. Гуляет, — объясняю я, не вдаваясь в подробности.

— У тебя все в порядке?

— Да, а что?

— Нам надо поговорить. Вчера какие-то люди приходили.

— Какие еще люди?

— Двое мужчин. Сказали, что они детективы, и помахали у меня перед носом полицейским значком, хотя сейчас я уже не уверена.

— Как их звали?

Селия ненадолго задумывается, а потом признается:

— Не помню. Прости, Кип.

— Да ладно. Чего им надо было?

— Все так странно. Они про тебя расспрашивали. Кучу вопросов задали.

У меня по спине пробегает холодок. Пытаясь держать себя в руках, спокойным голосом интересуюсь:

— И каких именно?

— Кто ты такой, где живешь, чем на жизнь зарабатываешь. Общие такие вопросы. Это меня и смутило.

— И что ты им рассказала?

— Ничего, клянусь тебе. Объяснила, что мы в разводе. Что мы с тобой уже несколько лет не разговаривали. Похоже, они не поверили.

— Хорошо, — говорю я. — Ты все правильно сделала. Спасибо, Селия.

— Кип, что происходит? У вас все в порядке?

— Все нормально.

— А ты опять… — заводит было она, но потом все же решает начать издалека. — Ты все еще работаешь в химчистке?

— Нет, — признаюсь я.

— Понятно, — разочарованно произносит Селия. — Мне казалось, тебе нравится эта работа.

— Да, — соглашаюсь я. — Просто пришлось заняться другим делом. Но это ненадолго.

— Тоби замешан в этом?

— Нет, конечно, — вру я.

— Кип, будь осторожен, — просит она. — Тоби рад снова быть с тобой. Ему нравится, что ты завязал с прошлым. В общем, ты… не исчезай никуда.

Селия имеет в виду: «Не попадись и не окажись снова в тюрьме, дурак».

— Все будет хорошо. Я обещаю.

— Попроси Тоби позвонить, когда он вернется.

— Обязательно, — обещаю я.

На этом мы заканчиваем разговор.

Я брожу по квартире в поисках следов обыска. На первый взгляд все на месте. Захожу в спальню. Открываю ящик комода. Мое нижнее белье лежит аккуратно стопкой, как и прежде.

Кажется, все в квартире так, как было до отъезда. Но обыскать квартиру, не оставив следов, — дело нехитрое. Большинство полицейских и преступников это умеют.

Интересно, кто приходил к Селии? Скорее всего, люди Напье. Но, возможно, это подручные Сустевича меня проверяли. В конце концов, у меня шесть миллионов его долларов. Быть может, он видел, как я сел на загадочный самолет, и занервничал? Не исключено, что его люди с самого начала следят за мной, приглядывают за тем, как используются их инвестиции. Может, за мной прямо сейчас наблюдают?

Выйдя в комнату, я резко отодвигаю занавеску. Окидываю беглым взглядом кусты роз, потом улицу. Машин нет, людей тоже, на соседней крыше отблеска бинокля не заметно.

Гости Селии вполне могли быть и настоящими полицейскими. Возможно, они пришли потому, что им птичка напела про мои нехорошие замыслы.

Естественно, у меня возникает еще один вопрос: а кто эта птичка? И о чем она успела нащебетать?

* * *

Наступает среда, время дать Эду Напье завоевать фондовую биржу.

Тоби не появлялся два дня, но вчера он вернулся. Он появился, ковыляя, в девять вечера, когда я, напившись, засыпал на кухонном столе. Он вел себя так, будто ничего не произошло.

— Знаешь, пап, пить одному — последнее дело, — сказал Тоби, прислонив костыли к стене и плюхнувшись на стул напротив. — Давай помогу.

Он действительно не оставил отца в беде. Мы приговорили бутылку «Джека Дэниелса». Кто после этого скажет, что я плохой отец?

Когда я спросил Тоби, где он провел эти два дня, ответил он уклончиво:

— В гостинице. Надо было побыть одному.

Я мог бы расспросить поподробнее, узнать название гостиницы и все проверить, но зачем? Что я мог выяснить? Главное, Тоби вернулся, он в хорошем расположении духа и все произошедшее в Вегасе забыто.

Когда появляется Напье, мы все в сборе. Он приезжает на вишневом «мерседесе». Возможно, из ресторана. Быть может, он только вылез из-под своей набитой гусиным пухом перины. В дверь Напье стучит со странной настойчивостью.

— Доброе утро, Франклин. Готовы делать деньги? — приветствует он меня, как только я открываю дверь.

Эд Напье в хорошем настроении. Как и все люди, которые скоро получат всё из ничего.

Я веду его в зал для заседаний. Джесс уже все подготовила: экран развернут, свет приглушен, проектор работает. Правда, она забыла поздороваться со мной. Со времени поездки в Вегас мы и словом не перекинулись.

Питер работал над программой последние двое суток. Напье ждет интересное представление.

Я пододвигаю стул для Напье, и он садится напротив экрана.

— Мы обналичили ваш чек на пятьдесят тысяч долларов и положили их на брокерский счет в «Датек». Как вы и предлагали, на эти деньги мы будем покупать акции, основываясь на прогнозах «Пифии». Питер, ты не объяснишь, что сейчас на экране?

Питер выходит в центр комнаты.

— Ладно. На самом деле все очень просто, — показывает он на экран. — «Пифия» проанализирует рынок акций и выберет пять компаний, на чьи акции у нее будет наиболее точный прогноз. Я понятия не имею, какие именно акции она выберет, все зависит от ситуации на рынке. Жадничать мы не будем. Пять пакетов акций по десять тысяч. Мы также можем использовать прибыль, что даст нам пакеты акций стоимостью в двадцать тысяч долларов. У кого-нибудь есть вопросы?

Напье мотает головой.

— Поехали, — говорит он.

— Ладно.

Питер поворачивается к компьютеру и что-то печатает. На экране появляются пять графиков. На этих графиках изображены тонкие зеленые линии — колебания цен на акции с минутным интервалом. В правой части каждого графика есть красный круг — момент, когда по прогнозам «Пифии» рынок будет расти.

— Временной интервал прогноза составляет около тридцати секунд, — объясняет Питер. — Сейчас «Пифия» покупает акции.

Словно в доказательство его слов, на графиках появляются надписи: «10 000$/1101 акция», «10 000$/784 акции» и так далее.

Мы ждем, пока «Пифия» закончит скупать акции.

— Хорошо, — подытоживает Питер. — Теперь мы вложили все деньги и оперируем акциями на сумму пятьдесят тысяч долларов. Пятьдесят тысяч долларов мистера Напье. Давайте посмотрим, сбудутся ли предсказания «Пифии».

— Лучше бы сбылись, — замечает Напье. По его добродушному тону ясно, что он в этом не сомневается.

Уровень вероятности появляется на каждом графике. 92 %… 95 %… 93 %…

Проходит несколько секунд, и уровень вероятности повышается. Теперь уже 95 %… 96 %… 98 %…

Цены на все акции поднимаются к красному кружочку.

Проходит еще десять секунд.

На всех графиках цены растут медленно, но верно. Они подбираются к прогнозируемому уровню.

— Вот и все, — говорит Питер.

Одна за другой, словно костяшки домино, текущие цены оказываются в красных кружках, возле которых загорается надпись «Прогнозируемый уровень достигнут».

— А теперь давайте посмотрим, что у нас получилось. — Питер печатает что-то на клавиатуре.

Графики цен исчезают, и вместо них появляется табличка:

— Похоже, мы заработали около трех тысяч долларов, — подытоживает программист. — Вернее, чуть меньше, за вычетом комиссионных.

— Всего? — не выдержал Тоби. — Какие-то три тысячи?

— Для тридцатисекундной работы неплохо, — возражаю я. — Сколько мы окупили?

— Около шести процентов, — подсказывает Джесс.

— Точно. Шесть процентов от суммы за тридцать секунд, — продолжаю я. — И каждые полминуты можно вкладывать имеющиеся деньги плюс доход. Можно запрограммировать компьютер делать это автоматически. Если так делать, не останавливаясь, то наши доходы составят… составят большую сумму.

— Астрономическую, — поправляет меня Напье.

Он по-прежнему глядит на экран, не в силах оторвать от него взгляд.

В комнате повисает тишина. Мы глядим на Напье, а тот смотрит на экран. Наконец он поворачивается к Питеру:

— Ты сможешь это устроить? Сегодня? Прямо сейчас?

— Что? — не понимает Питер.

— Сделать так, чтобы программа покупала и продавала акции без остановки.

— Нет. Не сегодня. Надо доработать программу. Но много времени не потребуется…

— До завтра успеешь?

— Да, наверное… — задумывается Питер и, повернувшись ко мне, спрашивает: — Что скажешь, Франклин?

Я пожимаю плечами.

— Допустим, я переведу вам двести тысяч, — предлагает Напье. — Прямо сейчас. На ваш счет деньги придут завтра. Тогда мы сможем попробовать еще раз?

— Да, — отвечаю я.

— Завтра, ладно? — говорит Напье. — Проведем эксперимент. Мы проделаем то же самое несколько раз, пока не удвоим наши деньги. Договорились?

Питер сомневается. Он глядит на меня. Я киваю ему.

— Ладно, — соглашается он.

Напье встает и поправляет галстук.

— Хорошо. Франклин, можно вас? — подзывает он меня.

Мы выходим из комнаты, и я закрываю дверь.

— Что это с ним? — беспокоится Напье.

— С кем?

— С Питером.

Я пожимаю плечами.

— Ему кажется, он занимается чем-то противозаконным.

— А вы занимаетесь чем-то противозаконным? — сверлит он меня взглядом.

— Нет.

— Тогда вам не о чем беспокоиться.

Я киваю.

— Дайте мне ваши реквизиты, — просит он. — Я положу на счет двести тысяч. Завтра поглядим, сможет ли «Пифия» удвоить эти деньги.

Напье уходит, и я возвращаюсь в зал для переговоров. Там меня встречают не улыбками и поздравлениями, а гробовой тишиной. Мы все смотрим в окно, наблюдая за отъезжающим с парковки «мерседесом» Напье.

Когда он уезжает, Джесс наконец заговаривает:

— Все оказалось несложно.

— Да, — соглашаюсь я.

Но я не ощущаю себя победителем. Скоро мы дойдем до момента, когда обратного пути не будет. Эдвард Напье устроит нам последнюю проверку, переведя на наш счет почти четверть миллиона долларов.

Большинство мелких мошенников на этом бы и остановились. Они бы взяли двести тысяч, разделили на четыре части и исчезли из города.

Но для нас все только начинается. Скоро четверть миллиона долларов из крупного куша превратится в мелочь, допустимую погрешность при округлении.

В этом вся разница между мелкими мошенниками и мной. У меня есть амбиции. Вера в свои силы. Желание изменить мир. По-моему, если уж собрался играть, то можно играть по-крупному. Если тебе грозит тюрьма или вообще смерть, то надо попытаться сорвать банк. Второго шанса может и не быть.

Я сижу за столом в этом зале, гляжу на машины, несущиеся по шоссе, и у меня вдруг появляется странное ощущение. Я вспоминаю вечер за карточным столом, когда я просил еще и еще, хотя надо было остановиться на тех картах, которые были у меня на руках. Естественно, у меня вечно был перебор, и в итоге — иначе и быть не могло — я проигрался в пух и прах.

Да-да, я знаю, о чем вы подумали.

Но не всегда получается так, как мы предполагаем. В настоящей жизни предчувствие иногда оказывается пустышкой, путем в никуда.

23

Мы с Тоби едем домой. Тоби сидит сзади, вытянув ногу и пристроив ее на коробке передач, словно на пуфике.

— Пап, расскажи, какой у нас план, — просит он.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

— Ты и так знаешь, — отвечаю я.

— Но только в общих чертах, — возражает сын. — Я думаю так. Завтра Напье переведет нам деньги. Мы удвоим их. Затем раскрутим его на последнюю, серьезную ставку. Я прав?

Мы едем по шоссе вдоль залива, мимо соляных карьеров. Компания «Каргилл» владеет огромными территориями на побережье. Со времен Золотой лихорадки она добывает здесь соль, выкачивая воду из залива и просто высушивая ее на солнце. Осенью они собирают оставшуюся соль. Процесс отвратительный — теперь все побережье усыпано сталагмитами — но зато производители картофельных чипсов, наверное, богатеют.

— Примерно так, — отвечаю я.

— И чем все закончится?

— А ты как думаешь?

— Не знаю. Ты собьешь его со следа? Заставишь поверить, что мы все потеряли. Вообще все. И тогда он не будет нас преследовать.

Меня удивляет внезапно возникший интерес Тоби к моей работе.

— С каких это пор ты стал таким любопытным? — спрашиваю я.

— Я хочу научиться.

— Собираешься пойти по моим стопам?

— Нет, — отвечает он, пытаясь поймать мой взгляд в зеркале и понять, говорю ли я всерьез. — Просто интересно.

Я собираюсь извиниться, но не успеваю. Я гляжу в зеркало и замечаю кое-что странное — черный «линкольн». Из-за тонировки на лобовом стекле я едва могу различить очертания сидящих внутри мужчин. «Линкольн» явно сидит у меня на хвосте.

— Не оборачивайся, — предупреждаю я Тоби. — За нами следят.

Но сын оборачивается и вытягивает шею, чтобы поглядеть на преследователей. Он с пяти лет не слушает, что ему говорят.

— Кто это? — спрашивает он.

— Не знаю. Ты раньше видел эту машину?

— Нет.

Я жму на газ, разгоняясь до ста десяти километров в час. Я вылетаю на левую полосу, подрезая монашку на «вольво», которая еле-еле тащится по шоссе. Пролетая мимо нее, успеваю заметить, как она с укором мотает головой. Я пристыженно отворачиваюсь.

— Знаешь, пап, — замечает Тоби, — кажется, монашка показывает тебе что-то не очень приличное.

Я бросаю взгляд в зеркало. И правда, монашка показывает мне средний палец.

— Такое нечасто увидишь, — говорит Тоби.

Да уж. Я снова гляжу назад. «Линкольн» по-прежнему едет за нами, метрах в двадцати. Теперь я могу различить номер машины: С5К-885.

— Запиши номер, — прошу я Тоби. — С5К-885.

— Хорошо, — отвечает он, но медлит. — Слушай… А у тебя ручка есть?

Я мотаю головой. Не ребенок, а сплошное разочарование. Я нагибаюсь к бардачку и локтем задеваю его ногу.

— Ай, больно.

— Может, уберешь ногу?

— Не могу.

Я открываю бардачок, достаю оттуда ручку и протягиваю ему.

— С5К-885, — напоминаю я ему.

— Ага, погоди секунду. Да, сейчас…

— С5К-885, — повторяю я.

— Какой номер?

— С5К-885.

— Не так быстро.

— С… 5… К…

— Папа, осторожно!

Я бью по тормозам. Впереди меня — непонятно откуда взявшийся светофор, на котором, как ни странно, горит красный. Между мной и светофором — четыре послушно остановившиеся машины.

Визг шин, и мою «хонду» заносит. Я теряю управление. Пытаюсь вывернуть руль влево, в сторону заноса, как и учили.

Кто придумал выворачивать руль в сторону заноса? Надо будет найти этого человека и серьезно с ним поговорить. Машина дергается, и нас выносит прямо в бетонную стену, разделяющую проезжие части. Мы впечатываемся в нее, и я чувствую, как натягивается ремень безопасности, сдавливая мне грудь.

И даже сейчас я думаю о Тоби. Я даже слышал свои слова — хотя это невозможно, все произошло меньше, чем за секунду, — «Господи, только бы он был пристегнут. Тоби, пожалуйста, хоть раз в жизни сделай все правильно».

Со звуком пистолетного выстрела срабатывает подушка безопасности. Она бьет меня по лицу, как обиженная женщина. Затем подушка сдувается и повисает на руле стыдливым напоминанием о былой страсти.

Машину развернуло и отбросило на середину шоссе. «Линкольн», мигнув поворотником, перестраивается в правый ряд и уезжает.

Затем я замечаю монашку в «вольво». Она едет прямо на нас. Заметив меня, она бьет по тормозам. И опять раздается визг шин. Она оттормаживается, вцепившись в руль, не поворачивая его ни на миллиметр. Зубы у женщины сжаты — не разжать, наверное, и клещами.

«Вольво» останавливается, слегка ударившись в нас. Я слышу, как осколки фар падают на асфальт. С монашкой все в порядке. Скорее всего, в порядке, потому что она клянет меня на чем свет стоит, хотя слова и не долетают до меня сквозь стекла.

Я медленно оборачиваюсь, ужасаясь тому, что могу сейчас увидеть: его мертвое тело, сломанную шею, струйку крови из уголка рта или вообще ничего, если он вылетел из машины и теперь лежит на асфальте в пятнадцати метрах отсюда.

Обернувшись, я вижу Тоби. Он улыбается и держит ручку около уха, словно ждет, пока тут все уляжется и он сможет записать номер машины — тот самый, который я ему три раза повторил.

— Господи, пап, ты убить меня хочешь?

— Я спасти тебя хочу, — смеюсь я, хотя, надо признать, обстоятельства свидетельствуют об обратном.

Вскоре приезжает местный полицейский и записывает наши показания. Он делает фотографии места происшествия.

Я не стал упоминать про черный «линкольн» и не пытался оправдаться. Я сказал полицейскому правду: я рылся в бардачке вместо того, чтобы смотреть на дорогу. Я не стал ему рассказывать, что виноват во всем только мой сын, хотя именно так я на самом деле считаю.

Полицейский проверяет меня на алкоголь и отпускает. После аварии не прошло и получаса, а мы уже садимся в такси, чтобы вернуться домой. Мы отъезжаем, и я гляжу, как мою «хонду» со смятой в гармошку крышей цепляет эвакуатор и увозит в автосервис. Прощай, «хонда».

Такси довозит нас до Пало-Альто и высаживает у дома. Мой восьмидесятилетний хозяин, мистер Грильо, поджидает нас на дорожке. Интересно, откуда он знает, когда я вернусь домой? Или он часами стоит здесь в ожидании? Неужели в его возрасте мне суждено часами стоять на дорожке и ждать чьего-то возвращения? Да и будет ли кто-нибудь ко мне возвращаться?

— Кип, мне нужна твоя помощь, — говорит он.

— Конечно, мистер Грильо. А вы уже знакомы с моим сыном, Тоби?

— Нет, моего внука сейчас нет, — отвечает мистер Грильо на какой-то другой вопрос.

— Хорошо, мистер Грильо.

Я обещаю Тоби скоро вернуться и бросаю ему ключи. Они со звоном падают сыну в ладонь.

Мы с мистером Грильо идем на второй этаж. У двери его квартиры мы останавливаемся. Он долго ищет нужный ключ и наконец находит.

Я словно оказываюсь в музее, на выставке, посвященной интерьерам пятидесятых годов: диван, обитый тонким сукном оливкового цвета, коричневатый ковер цвета изношенных ботинок, а еще кухня будущего (тогда символом будущего считались кофейники с фильтром и электрические плиты).

— Присаживайся, — показывает хозяин на диван. — Хочешь коктейль?

Я был в квартире мистера Грильо ровно пять раз, и каждый раз он предлагал мне коктейль. Я оглядываюсь. На книжных полках, на телевизоре, на кухонном столе — да везде — стоят фотографии давно уже умершей жены мистера Грильо и его самого — молодого, успешного, процветающего, счастливого, полного сил, готового покорить весь мир. Я представляю, как сорок лет назад в этой самой квартире они с женой развлекали гостей, угощали их коктейлями, а те толпились в гостиной и на балконе. Как здесь раздавались взрывы смеха, как мужчины отпускали неприличные шутки, а женщины болтали без умолку. Наверное, и дети здесь были. Они носились по квартире, то и дело натыкаясь на коленки взрослых. Иногда их ловили, чтобы поцеловать или сфотографировать.

Я гляжу на мистера Грильо. Передо мной сухонький старичок — тело его скукожилось, волосы поседели, лицо истончилось, зубы пожелтели, а местами даже почернели. Его жена умерла двадцать лет назад. Его дочь умерла совсем недавно. Он одинок. Его мир сжался до размеров этой квартиры и пяти метров бетонной дорожки около дома.

В каком возрасте это происходит? В каком возрасте тот мир, которым ты привык повелевать, сужается до замочной скважины? Это происходит внезапно? Однажды утром ты просыпаешься и понимаешь, что все кончено и тебя больше ничего не связывает с этим миром? Или же это происходит постепенно и ты медленно погружаешься в темноту? Мистер Грильо постепенно выживал из ума, и раньше я жалел его. Теперь я задумываюсь: а может, это на самом деле благо?

А чем я лучше? Я бывший аферист. Мне сорок восемь лет, меня бросила жена. Еще три недели назад я почти не разговаривал со своим сыном. Спал я один. И умру я точно в одиночестве. Быть может, это закон такой? Пока ты пытаешься исправить свои ошибки, пока стараешься наладить свою жизнь, она попросту кончается.

— Да. Пожалуй, я попробую ваш коктейль, — говорю я мистеру Грильо.

Его коктейль «Хайбол» — это виски, лед и имбирный эль в высоком бокале. Я не считаю себя профаном в области алкоголя, но на этот раз вынужден сознаться: мне стыдно, но я и понятия не имел, что такое «Хайбол». И не думал, что он может оказаться таким вкусным. Но, с другой стороны, откуда мне было знать? Ведь я сейчас пью коктейль, который в Северной Америке не делают с 1962 года.

Мистер Грильо садится рядом со мной на диван. Искушая меня, виски и эль он оставляет открытыми на самом виду.

— Кип, мне нужна твоя помощь, — говорит он.

— Чем я могу вам помочь, мистер Грильо? — спрашиваю я, потягивая коктейль.

— Надо разобраться со счетами, — объясняет он, показывая на буфет, на котором лежат кипа бумаг и чековая книжка. — Ты же поможешь мне, правда?

— Вы уверены? Вы хотите доверить мне оплату счетов?

Он хихикает в ответ. Возможно, это значит «да». Возможно, он не расслышал вопроса.

Я встаю с дивана и допиваю коктейль. Потряхивая лед в бокале, я подхожу к буфету и проглядываю бумаги. Тут счета месяца за три: кабельное телевидение, электричество, телефон, вода. На свежих конвертах стоит угрожающий штамп «Последнее извещение».

— Я ж ни черта разобрать не могу, — жалуется мистер Грильо. — Буквы такие маленькие.

— А где ваш внук? — спрашиваю я.

Я имею в виду: «Почему бы его не попросить?».

— Мой внук — Арабчик, — кивает мистер Грильо.

— Ясно, — сдаюсь я.

Судя по всему, этим странным ответом наш разговор закончится и я спокойно удалюсь к себе в комнату, где убью час на оплату его счетов.

— Ладно, мистер Грильо. Со счетами я разберусь. Не беспокойтесь. И спасибо за коктейль.

Мистер Грильо кивает и говорит:

— Он хочет, чтобы я изменил завещание.

— Кто?

— Мой внук. Но я ему сказал. Я-то знаю, что у него на уме, — грозит он указательным пальцем. — Я знаю.

— И что же?

— Я знаю, что у него на уме, — повторяет старик.

Я аккуратно ставлю пустой бокал на буфет и собираю счета. Беру чековую книжку.

— Я оплачу все и оставлю в вашем почтовом ящике.

— Спасибо, Кип.

Я иду к выходу.

— Мой внук — Арабчик, — объясняет мистер Грильо.

— Да, — отвечаю я, тихо закрывая дверь.

* * *

Так вот как в итоге получается.

Обманывают все. В некоторых столько подлости, что они пытаются обокрасть собственных родственников. Другие не гнушаются воровать у несчастных и старых людей.

Если задуматься, такой ли уж я плохой? Все пытаются надуть друг друга. Только у меня достает порядочности честно зарабатывать этим на жизнь.

24

Сегодня утром я просыпаюсь рано. Тоби все еще спит. Я беру телефонную трубку и звоню Джесс с кухни.

— Доброе утро, — здороваюсь я. — Не спишь?

— Ну… — протягивает она.

Я представляю себе, как она потягивается, выгибая спину. На ней обтягивающая футболка, и сквозь измятый хлопок просвечивают соски, как маленькие розовые кончики пальцев.

— Что-то случилось? — беспокоится она.

— Ничего, — пытаюсь я не выдавать волнения. — Мы с тобой не разговаривали с тех пор, как вернулись из Вегаса. Ты одна?

— Да, конечно.

— У тебя все в порядке? С Напье?

— Ага.

Судя по голосу, Джессика еще не проснулась. Возможно, она протирает глаза и глядит на часы. Она зевает и наконец отвечает:

— Он хочет со мной сегодня встретиться. Жене сказал, что у него деловая встреча.

— Понятно, — как можно спокойнее говорю я.

— Ты же этого и хотел, правда?

— Ну, да.

— Я все это делаю ради тебя. Ты просил меня приглядеть за ним. Ты же так сказал.

— Да, ладно. Я так сказал.

Хоть я и говорю это вслух, я не так уж уверен.

— А знаешь, что самое интересное?

— Нет.

— Он меня не бил.

— Кто?

— Эд, — объясняет она.

Эд? Такая фамильярность по отношению к нашей жертве невольно сбивает с толку.

— В каком смысле?

— Когда все начиналось, ты рассказал мне, что он бьет жену. И, зная это, было проще. Ну, оправдать аферу. И я ожидала… не знаю, чего-то ожидала от него. Если не удара, то хотя бы каких-то угроз. Но пока ничего подобного. Он ведет себя как джентльмен.

— Быть может, ты недостаточно хорошо его знаешь?

— Ну… — задумывается Джессика. — Я его уже неплохо знаю.

Мне немного неприятно это слышать.

— Понятно.

— Да, и еще…

— Что?

— Он как-то странно себя ведет. Не могу понять, в чем тут дело. Но что-то здесь нечисто.

— Думаешь, он нас раскусил?

— Эд?

Опять она его так называет: «Эд». Меня так и подмывает сказать: «Да, Эд. Придурок этот». Но я молчу.

— Знаешь, Кип, я думаю… Думаю, он… что-то подозревает.

— Это нам и нужно, — объясняю я.

Я слышу шелест простыней. Видимо, Джессика привстает и облокачивается на спинку кровати.

— Это нам и нужно, — повторяет она. — Понимаешь, он не просто так стал миллиардером. Он эти деньги не в наследство получил. Он их заработал.

— Что это с тобой?

В первый раз я слышу ее раздраженный голос.

— Ничего. Я просто объясняю. Он как-то странно себя ведет. Тебе надо быть осторожнее.

— Это тебе надо быть осторожнее, — парирую я.

— Нам всем надо быть осторожнее.

Мы прощаемся, и я задумываюсь: Джесс когда-нибудь простит меня за то, что я собираюсь сделать?

* * *

«Хонда» до сих пор в ремонте, и мы с Тоби едем на работу на такси. Напье появляется в две минуты одиннадцатого. На этот раз он приходит не один, а с бугаем в костюме, которого я раньше не видел. Бугай следует за ним на расстоянии полуметра и тоже заходит в зал для заседаний. Кажется, под пиджаком у него что-то топорщится; он вооружен.

Напье не находит нужным нас представить. Его мысль ясна. Теперь я здесь главный, познакомьтесь с вашим новым специалистом по кадрам, мистером Качком, и его помощником, мистером Стволом. Они будут следить за эффективностью работы персонала.

В зале для переговоров обстановка такая же, как и вчера: развернутый экран, приглушенный свет, шум работающего компьютера.

— Деньги уже на счете? — спрашивает у меня Напье.

— Да, ровно двести тысяч долларов.

— Давайте их удвоим, — говорит Напье таким тоном, словно просит мальчика на бензоколонке залить «под завязку».

«Конечно, — мысленно отвечаю я. — Давайте-ка удвоим ваши двести штук. Вам заодно уровень масла проверить?»

— Я всю ночь работал над программой, — говорит Питер.

Он ждет какой-то похвалы. Не дождавшись ее, он принимается объяснять:

— В общем, все будет происходить так. Каждые тридцать секунд «Пифия» будет анализировать рынок акций. Она будет выбирать десять компаний, на чьи акции у нее будет наиболее точный прогноз, и покупать акции на десять процентов имеющихся в наличии денег. Каждый раз «Пифия» будет использовать все деньги, включая доходы от предыдущих сделок. Если предположить скромный доход в четыре процента каждые полминуты, то мы сможем удвоить деньги за…

— Десять минут, — подсказывает Напье.

— Точно, — соглашается Питер.

Я смотрю на Джесс. В ее взгляде читается: «Видишь? Он умен».

— Я готов, — говорит Напье.

Питер смотрит на меня. Становится все более глупо делать вид, будто распоряжения здесь отдаю я. Но я киваю и жестом разрешаю ему начать.

Питер садится за компьютер и что-то печатает. На экране появляется десять небольших графиков. «Пифия» расставляет десять красных кружочков. Через тридцать секунд девять из десяти прогнозов сбываются.

На экране тут же появляются другие десять графиков. Еще десять красных кружков. Проходит полминуты. Десять из десяти.

Это повторяется еще девять раз. Снова десять из десяти… Восемь… Десять… Опять восемь…

Мы глядим на экран, не говоря ни слова. Мы словно под гипнозом. С появлением каждого нового графика у нас в крови прибавляется эндорфина. Здесь мы три тысячи зарабатываем, там четыре. Я довольно быстро сбиваюсь со счета, но знаю — деньги мы делаем большие.

— Боже мой, — слышу я голос Тоби.

Проходит десять минут, но мы сидим, не отрывая взгляда от экрана, хотя торги закончились.

Наконец Питер нарушает тишину:

— Все. Готово.

Он что-то печатает на клавиатуре. Появляется таблица с результатами наших сегодняшних торгов. В строке «Итого» красуется цифра «$485 163,30». Мы удвоили деньги Напье за десять минут.

Я подхожу к телефону, набираю номер и включаю громкую связь.

— Спасибо за звонок в «Датек онлайн», — говорит приятный женский голос. — Меня зовут Бонни. Назовите, пожалуйста, номер вашего счета.

Я диктую ей номер счета.

— Спасибо, сэр. Чем я могу вам помочь?

— Бонни, вы не могли бы назвать мне точный баланс моего счета на данный момент?

— Одну минуту, сэр.

Мы слышим, как она что-то печатает на клавиатуре где-то на западе США.

— Да, пожалуйста, — снова слышим мы ее голос. — На данный момент баланс вашего счета составляет четыреста восемьдесят пять тысяч сто шестьдесят три доллара. И тридцать центов.

— Спасибо, — благодарю я Бонни и вешаю трубку.

Я киваю Тоби, стоящему у стены. Он включает свет.

Мы все моргаем, пытаясь привыкнуть к свету.

— Я хочу, чтобы вся сумма была немедленно переведена на мой счет, — заявляет Напье.

— Да, сейчас сделаем, — киваю я.

— Вы мои партнеры и не думайте, будто я вам не доверяю. Просто хочу удостовериться, что все честно.

Повернувшись к охраннику с пистолетом, он добавляет:

— Осторожность излишней не бывает. Ведь сейчас речь идет о серьезных деньгах.

25

Сегодня у нас на ужин бифштекс на гриле. На заднем дворе дома мистера Грильо, под лестницей, я храню старый ржавый мангал. Мы с Тоби вытаскиваем его. Затем садимся на дешевые пластиковые стулья и глядим на горящие угли, потягивая пивко.

На улице теплый августовский вечер, на мне только футболка и джинсы, рядом со мной сидит мой сын, и я испытываю нечто противоположное дежавю. Напротив, к моему сожалению и стыду, у меня в жизни еще никогда не было такого прекрасного момента.

Угли, запах жидкости для розжига, кружащиеся вокруг куста розмарина светлячки — все это завораживает. Нет нужды разговаривать. Мы просто сидим, и больше ничего не надо.

Через несколько дней все закончится и я уеду отсюда, исчезну на несколько месяцев, а то и лет. Я сниму где-нибудь домик. Быть может, домик на сваях с соломенной крышей на берегу моря. Я возьму с собой сына. Или Джессику Смит.

Можно ли взять обоих? Я стараюсь не думать об этом. Ведь я знаю ответ. Нет, нельзя.

* * *

Я бросаю мясо на раскаленную решетку.

— Я хотел обсудить с тобой аферу, — говорит Тоби.

— Валяй.

— Я расскажу, что, по-моему, будет дальше. А ты скажешь, прав ли я.

Я молча переворачиваю мясо, ни соглашаясь, ни отказываясь.

— Итак, теперь Эд Напье уверен в том, что у него есть беспроигрышный способ зарабатывать деньги на бирже. А ему не хватает средств на покупку еще одного отеля.

Чует мое сердце, Тоби ждет от меня подтверждения. Я делаю вид, будто не замечаю, и втыкаю вилку в мясо.

— В общем, — продолжает Тоби, — мы позволим Напье ставить все больше и больше. Чтобы все выглядело как по-настоящему, мы будем платить ему из денег, взятых у Профессора. Затем Напье делает последнюю, самую крупную ставку, проигрывает, и мы остаемся с его деньгами.

— Ты какое мясо предпочитаешь?

— Лучше с кровью.

— Надо было спросить тебя пять минут назад. Как насчет хорошо прожаренного?

— Сойдет.

Я выкладываю мясо в тарелку и закрываю гриль крышкой. И снова чувствую, как Тоби сверлит меня взглядом.

— Ну? — спрашивает он.

— Что «ну»?

— Все будет происходить, как я описал?

— Да, — отвечаю я. — Так все и будет происходить. Более или менее.

— Более или менее?

— Давай лучше ужинать, — заканчиваю я этот разговор.

26

На следующее утро меня будит телефонный звонок.

— Алло? — говорю я, думая, что это Джесс звонит рассказать про вчерашний вечер с Напье.

Но звонит мне сам Эд Напье. Я еще не проснулся, но сквозь туман удивляюсь, как это он раздобыл мой домашний телефон. Я ему давал только номер сотового.

— Франклин? Это Эд Напье.

По телефону голос у него такой же, как и в жизни — раскатистый и решительный.

— Здравствуйте, — бормочу я.

— Я связался со своим банком. Переведенные вами деньги уже у меня. Все четыреста тысяч. Похоже, ваша программа настоящая.

— А вы сомневались?

— Я хочу, чтобы вы с Тоби со мной позавтракали. Приезжайте ко мне в гости. Нам надо поговорить.

— Ладно, — соглашаюсь я.

Он диктует мне свой адрес и вешает трубку.

Я иду в комнату. Тоби, как всегда, спит. Я бужу его. Я хочу взять сына с собой.

* * *

Таксист высаживает нас у ворот особняка Напье. Нас встречает охранник средних лет, он с удивлением провожает взглядом такси, на котором мы приехали. Вряд ли многие коллеги и партнеры Напье приезжают к нему на этих желтых колымагах.

Я объясняю, что меня зовут Франклин Эдисон и я хочу увидеть мистера Напье.

— Да, — сверяется он со своими записями. — Мистер Напье предупредил о вашем приходе. Вам сюда.

Охранник закрывает ворота и ведет нас по вымощенной камнем дорожке. Мы приближаемся к особняку на холме. Он выполнен в испанско-мавританском стиле — белый, с черепичной крышей.

— Ни фига себе, — восхищается Тоби. — Клевый дом.

Дорожка выводит нас к сводчатой галерее с мебелью из пальмы. В горшках красуются растения с Соломоновых островов. Этот дом оставляет любопытное ощущение, как показ Ральфа Лорана. Не удивлюсь, если нас встретит улыбающаяся блондинка в сарафане в цветочек. Можете себе представить, как я расстроился, когда вместо блондинки увидел двух бугаев в костюмах.

— Пройдемте-ка со мной, — говорит один из них, хватая меня за локоть.

Второй берет за локоть Тоби.

— Эй, — возмущается Тоби.

Он пытается выдернуть руку, но хватка у бугая крепкая.

Тоби рассчитывал на чудесный завтрак на веранде, где он отведал бы яйца-пашот и салатик, но у Напье, похоже, другие планы.

Нас ведут по галерее, а потом в дом. Мы идем через гостиную, украшенную в стиле гасиенды тридцатых годов с непременным коричневым кожаным диваном и бильярдным столом. У меня мелькает надежда, что нас здесь и оставят и я смогу потренироваться в игре на бильярде, пока Напье не придет. Увы, шансы на это тают на глазах. Нас выводят из гостиной, и мы оказываемся в длинном коридоре. Стены его сделаны из обычного темного дерева. У меня появляется нехорошее предчувствие.

В конце коридора мы утыкаемся в стальную дверь. Мой охранник отпускает меня и лезет в карман за связкой ключей. Затем поворачивает ключ в замке, и дверь открывается.

Они и без того не особо вежливо с нами обходились, но теперь от вежливости не остается и следа. Нас грубо вталкивают внутрь. Мы оказываемся в холодной бетонной коробке, залитой люминесцентным светом. Напротив входа у стены стоят стол и два складных металлических стула. Около стола — Джесс и Питер. На них лица нет. У Питера трясутся руки.

— Привет, — здороваюсь я ними. — Джесс, как вчера вечер провела?

Охранники тоже заходят и закрывают дверь изнутри на ключ. Один из них достает из кармана пистолет.

— А разве мистер Напье с нами не позавтракает? — интересуюсь я.

— Он придет позже, — отвечает бугай с пистолетом.

— Мы сначала что-то должны сделать? — предполагаю я.

Второй охранник подходит ко мне, улыбаясь.

— Да. Точнее, я должен кое-что сделать.

Безо всякого предупреждения он бьет меня кулаком в живот.

— Уф-ф, — выдыхаю я, оседая на колени. Второй охранник стоит у двери и спокойно смотрит на меня.

— Эй, — Тоби делает шаг в мою сторону.

Охранник с пистолетом поворачивается к нему, целясь в голову. Мой сын передумывает. Он останавливается и поднимает руки вверх.

— Все-все, — отступает Тоби. — Я молчу.

Тот охранник, у которого хороший удар справа, замахивается, словно собирается ударить ногой по футбольному мячу. На мою беду, в данном случае футбольным мячом буду я. Он попадает мне прямо в грудь. Я раскидываю руки и отлетаю назад. Джесс кричит. Я приземляюсь на бетон, стараясь извернуться и не разбить челюсть об пол. Я теряю равновесие, не могу дышать. Из последних сил закрываю голову рукой, чтобы хоть как-то защититься.

Видимо, у этого громилы есть решимость, которой так восхищается Напье. Я прихожу к такому выводу, поскольку этими двумя ударами он не ограничивается. Он идет в другой конец комнаты за металлическим стулом. Громила аккуратно складывает его, словно зонтик, и возвращается ко мне, свернувшемуся клубком на полу. Он поднимает стул высоко над головой и обрушивает его мне на спину.

— Пожалуйста, перестаньте! — вопит Джесс.

— Погодите вы, — пытаюсь сказать я, но не знаю, получается ли это у меня.

В голове шумит. Откашливаясь, я чувствую что-то жидкое у себя в глотке. Не знаю, мокрота это или кровь.

Свернувшись в позе эмбриона, я перекатываюсь по бетонному полу. Руками закрываю голову и лицо, пытаясь уберечь их от следующего удара, который сейчас последует. Но ничего не происходит. Я слышу, как один из охранников прокашливается. Потом поворот ключа в замке и скрип открывающейся двери.

Я поднимаю глаза. К нам присоединился Эд Напье. Он захлопывает дверь.

— Здравствуй, Франклин Эдисон, — улыбается он. — Ведь тебя именно так зовут? А ты не будешь возражать, если я буду называть тебя Кипом Ларго?

Цепляясь за бетон, я приподнимаюсь на колени.

— Да, пожалуйста, — соглашаюсь я.

— Я знаю, кто вы такой, мистер Ларго, — говорит Напье. — Вы аферист. Вы недавно вышли из тюрьмы. Вы отсидели пять лет в федеральной тюрьме за то, что обирали толстяков.

— Это неправда, — возражаю я.

Я хочу поспорить с последней частью его заявления. Раз уж Тоби и Джесс здесь, я хочу объяснить, что «Карточная диета» не была надувательством. Возможно даже, кому-то она помогла. Посадили меня за мошенничество со вкладами. Но у меня кровь во рту, да и дышать тяжело. Подробности я решаю опустить.

— Ты действительно думал, что сможешь обвести меня вокруг пальца? — удивляется Напье. — Ты вообще знаешь, кто я такой?

Я киваю.

— Скажи ему, — просит Напье охранника.

Тот подходит и бьет меня в грудь. Меня опять отбрасывает на пол.

— Он — Эд Напье, — громко говорит верзила.

Я пытаюсь откатиться подальше от своих мучителей. И замечаю за собой струйку крови.

— Ладно-ладно, — говорю я. — Я все понял.

— Так какую аферу ты придумал на этот раз? — спрашивает Напье. — Ведь нет никакой «Пифии», да?

— Хватит меня бить, — прошу я.

— Похоже, он не расслышал, — говорит Напье своему верзиле.

Тот подходит ко мне и бьет ногой в лицо. У меня в шее раздается хруст. Я опускаю глаза и замечаю на полу два зуба, валяющихся, как рассыпанные подушечки жевательной резинки.

— Мистер Напье задал тебе вопрос, — объясняет мне верзила.

— Пожалуйста, перестаньте, — снова просит Джесс. — Вы же его убьете.

— Интересный прогноз, — замечает Напье. — Думаю, вероятность этого составляет девяносто процентов.

— Перестаньте. Пожалуйста, — прошу я. Я дотрагиваюсь до рта. На пальцах остается кровь. — Ладно, вы правы. Нет никакой «Пифии».

— Так что ты хотел сделать? — спрашивает Напье. — Хотел обвести меня вокруг пальца? Да ты каким местом думал, идиот? Ты разве не знаешь, какие у меня есть друзья? Разве не знаешь, какие у меня есть партнеры?

Я откашливаюсь. Похоже, я могу потерять сознание. А потери сознания в моем плане нет. Да и удара ногой в лицо тоже. Ребята Напье явно переусердствовали.

— Все не так, как вы думаете, — объясняю я.

— Ну расскажи тогда, как мне думать?

Я опять кашляю. Издаю стон.

— Похоже, меня опять не слышат, — говорит Напье охраннику.

Тот подходит ко мне и заносит ногу для очередного удара.

— Стой, — прошу я. — Я все сейчас расскажу.

Напье поднимает вверх два пальца. Громила так и застывает с занесенной ногой, словно танцор, который боится завалить все представление.

— Это действительно афера, — признаюсь я. — В этом вы правы. Но деньги настоящие. И прибыль настоящая.

Громила глядит на Напье, словно спрашивая: теперь можно бить?

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы все мне рассказать.

На лице охранника появляется недовольство. «Тридцать секунд? Не могу же я полминуты стоять с поднятой ногой». Он опускает ее на землю.

— Нам нужны ваши деньги, чтобы раскрутить дело. Мы не собираемся ничего у вас красть. Свои деньги вы получите. И ваш сегодняшний доход — настоящий.

— Врешь.

— Та программа действительно ничего не предсказывает. Нет там никаких генетических алгоритмов. И сетей нейронных нет. Все намного проще. Мы перехватываем брокерские заказы. Мы меняем маршрутизацию IP-пакетов. Это касается всех сетевых брокерских компаний — «Датека», «Америтрейда», «Е-Трейда». Мы перехватываем все запросы на сделки, которые идут через них. Эти запросы сначала приходят к нам. Мы держим их двадцать-тридцать секунд. Программа их за это время анализирует. Затем мы отсылаем собственный запрос на покупку акций, после чего пропускаем остальные.

— Так, еще раз, — просит Напье. — И помедленнее.

Я набираю воздуха, кашляю. Глядя на свою руку, замечаю на ней капли крови.

— Все просто. Когда кто-то хочет купить акции в Интернете, мы перехватываем его запрос. Сначала запрос попадает к нам, а не к брокеру. Мы собираем тысячи запросов, сотни тысяч, и смотрим, какие акции люди собираются покупать. Если мы видим тысячу запросов на акции одной компании, мы посылаем свой запрос на покупку этих акций. После того как мы купили нужные акции, мы пропускаем остальные запросы. Из-за высокого спроса цена растет. И мы продаем акции, делая на этом деньги.

— То есть ты просто…

— Перехватываю информацию о сделках, прежде чем они осуществятся. Никто от этого не страдает.

— Это же незаконно, — удивляется Напье.

Я пожимаю плечами в ответ.

— А зачем весь этот спектакль с компанией «Пифия»? Я-то вам зачем понадобился?

— Нам нужны деньги. Много и сразу.

— Зачем?

— У нас есть месяц или два, прежде чем все обнаружится. Поэтому мне нужны деньги. За этот месяц нужно наварить как можно больше, пока брокерские компании ни о чем не подозревают. Если уж сыграть можно только несколько раз, надо играть по-крупному.

— Ты собрался меня обчистить, — не отступается Напье, хотя уверенности в голосе уже меньше.

— Нет, — отвечаю я. — Клянусь. Деньги настоящие. Мы делимся с вами, как и договаривались, пятьдесят на пятьдесят. Слушайте, вы же проверяли баланс своего счета. Там четыреста тысяч долларов. Я не пытаюсь вас обчистить.

— Если ты мне врешь, я тебя убью.

— Да не вру я.

— Я в любом случае могу тебя убить, — отвечает Напье.

Он сверлит меня взглядом, взвешивая все за и против. Я аферист, но при этом только что перевел на его счет четыреста тысяч. А это не те деньги, которые любой может вот так запросто достать из кармана.

— То есть программа все-таки есть? — уточняет Напье.

— Да, но это не верх компьютерной мысли. Она просто смотрит, что люди собираются сделать. А мы их опережаем. Самое сложное — это перехват запросов.

— И как вы их перехватываете?

— Могу показать, — предлагаю я.

* * *

Я сижу в самолете Напье, летящем на высоте три с половиной тысячи километров. Рядом со мной Питер. Тоби и Джесс — в хвосте самолета. Напье спит, храпит в кресле впереди. Быть может, ему снятся предстоящие выходные в Сен-Круа или раки на ужин где-нибудь в Палм-Бич. Напротив нас сидит громила в ботинках «Коул Хан», на которых остались следы моей крови. Он не спит и не сводит с нас глаз.

Во время предыдущего полета на этом самолете блондинка с огромной грудью разносила шампанское и икру. Теперь за мной приглядывает мускулистый итальянец с грубой кожей, из которого получился бы отличный исполнитель угловых ударов. Времена меняются.

Перед поездкой в аэропорт мне позволили привести себя в порядок. Точнее, мне разрешили подобрать зубы с пола и спрятать их в карман, а еще смыть кровь с лица холодной водой. Но, сдается мне, несмотря на все старания, когда мы окажемся в Нью-Йорке, владелец известного модельного агентства не заметит меня на оживленной улице и не предложит заключить с ним контракт.

Проведя в воздухе шесть часов, мы садимся в нью-йоркском аэропорту Ла-Гуардиа. У выхода нас встречают двое плотных ребят в костюмах. Они жмут Напье руку и почтительно кланяются. Нас ведут на парковку. Я ожидаю увидеть лимузин или на худой конец «роллс-ройс». Но нас сажают в синий фургон с логотипом компании «Консолидейтед Эдисон», на крыше — желтая мигалка.

— Все, как вы просили, — говорит один из встречающих.

Нас четверых сажают в заднюю часть фургона, заваленного мотками медного кабеля, кусачками и рабочими поясами с разным инструментом. Напье со своим громилой устраивается на заднем сиденье, нью-йоркские бандиты садятся вперед.

— Куда ехать, мистер Напье? — спрашивает водитель, отъезжая со стоянки аэропорта.

Напье оборачивается и переспрашивает у меня:

— Где это?

— На Манхэттене, — объясняю я. — Угол Пятой и Четырнадцатой.

Мы проносимся по Квинсу, а потом через туннель въезжаем на Манхэттен. Спустя полчаса после отъезда из аэропорта мы останавливаемся у пятиэтажного здания в стиле «арт деко». На стальной табличке у входа выгравировано: «Датек секьюритиз».

— Приехали, — говорю я.

Мы паркуемся на Четырнадцатой улице. Подручный Напье вылезает первым и идет выпускать нас.

Один из местных бандитов выходит из машины. Он раздает всем нам каски с логотипом «Консолидейтед Эдисон». Хотя мы все смотримся в них по-дурацки, но Эд Напье явно выглядит глупее всех: карибский загар, галстук Гермес, костюм Армани и белая пластмассовая каска впридачу. Но, с другой стороны, у меня выбито два передних зуба, а на лбу — смахивающая на свастику рана, из-за которой я выгляжу как Чарльз Мэнсон. Быть может, это Напье надо мной потешается.

— Пошли, — приказывает он нам.

Дорогу показывает Питер. Мы идем до Пятой улицы.

— Вот, — говорит Питер, ткнув рукой на крышку люка в асфальте.

Местные громилы пытаются поднять ее руками, но у них не получается. Один из них, помотав головой, возвращается к фургону. Вскоре он приходит обратно — у него в руках лом и фонарик. Громила подцепляет крышку люка и оттаскивает ее на асфальт.

— Нам вниз, — объясняет Питер.

Питер присаживается на корточки и начинает спускаться по лестнице. Я взглядом спрашиваю у Напье разрешения последовать за программистом. Он кивает.

Я спускаюсь вниз, в подземный проход на глубине четырех метров. Здесь прохладно и темно, и в этой темноте едва угадываются очертания труб и проводов, расползшихся по стенам. Я отхожу от лестницы, чтобы Напье мог спуститься. Он спрыгивает на землю позади меня. За ним следуют Тоби и Джесс.

— Дай фонарик, — говорит Напье своему человеку.

Громила бросает фонарик в люк. Напье ловит его и тут же поворачивается к Питеру.

— Здесь я его и установил, — объясняет тот, показывая на стену. — Вот.

Напье поворачивается к стене. Свет фонарика выхватывает черную пластмассовую коробку размером с ящичек для сигар. На ней — две истерически мигающие зеленые лампочки.

— У «Датека» здесь оптоволоконный кабель проходит, — показывает Питер на черный кабель, подсоединенный к задней части нашей коробки. — А здесь он продолжается, — показывает программист на другой черный кабель, идущий из нее. — Можете считать это маршрутизатором. Мы его поставили сюда полтора месяца назад. Все данные, поступающие в «Датек», сначала попадают сюда.

— И вы все перехватываете? — спрашивает Напье.

— Именно так. Когда пакет данных оказывается в нашей коробочке, он отсылается в Калифорнию, в наш офис. А уж мы решаем, пропустить его сразу или придержать.

— Если вам попадается запрос на покупку или продажу акций, вы его задерживаете, — догадывается Напье. Он начинает понимать суть аферы.

— Все правильно, — отвечает Питер. — Мы можем одновременно держать десятки тысяч заявок на покупку и продажу акций. Тогда мы смотрим на заявки и видим, кто что покупает. Если мы замечаем много заявок на покупку акций какой-нибудь компании, мы отсылаем свою заявку на покупку акций этой компании. И только когда наша сделка пройдет, мы пропускаем все остальные заявки. Звучит внушительно, но на самом деле все происходит быстро. На передачу информации отсюда в Калифорнию, а потом обратно уходит около десятой доли секунды. Плюс то время, в течение которого мы держим заявки.

— И никто ничего не замечает? — удивляется Напье.

— Пока нет. Возможно, рано или поздно это случится. Но мы никогда не держим заявки подолгу. Не дольше тридцати секунд. Да и делаем мы это нечасто. Получается несколько минут в течение дня. Так что пройдет немало времени, прежде чем они спохватятся.

— А с чего вы взяли, что вы вообще попадетесь?

Я решаю ответить за Питера:

— Понимаете, в итоге всегда попадаешься. Это правило. Закон жизни.

Напье кивает. Он знает этот закон. Вся его жизнь — начиная с покупки первого казино на деньги мафии и заканчивая выплатой долга семье Дженовезе или взятками членам комиссии по азартным играм — это свидетельство того, как он чуть не попался. Он-то знает, что к чему.

— У нас есть один прибор здесь, у «Датека», — продолжает Питер, — еще один в Омахе, у «Америтрейд», а еще третий в другом районе, у «Е-Трейд», С их помощью мы просматриваем около сорока процентов сделок в рамках системы NASDAQ. Цифра, быть может, и не самая большая, но этого достаточно, чтобы практически наверняка предсказывать колебания рынка.

— Удивительно, — говорит Напье и тут же задумывается: — А с помощью этой коробочки можно выйти на вас? Если, скажем, ее кто-нибудь обнаружит.

— Раз в сутки они связываются с калифорнийскими серверами, — объясняет Питер. — Если серверы не выдают правильный код, то наши устройства стирают все данные. Они просто перестают передавать нам информацию. Как будто их вообще нет. Даже если кто-то сюда спустится, нам это ничем не грозит. На нас ничего не указывает. Детали, из которых сделаны приборы, можно купить в самом обычном магазине.

— Хорошо, — успокаивается Напье.

Я ощупываю языком дырки от выбитых зубов.

— И что вы обо всем этом думаете? — спрашиваю я Напье.

Он одобрительно кивает в ответ.

— Хоть вы и придурки, сработано неплохо.

* * *

В одиннадцать часов вечера мы приземляемся в Пало-Альто. Напье везет нас в свой особняк.

Вечер выдался теплый. Мы идем по веранде, вокруг стрекочут сверчки. Я чувствую аромат жасмина и розмарина. С того момента, как меня отметелили люди Напье, прошло часов двенадцать, и, пожалуй, мне надо выпить.

Хозяин ведет нас через гостиную прямо в столовую. Там накрыт стол — белые скатерти и свечи.

— Присаживайтесь, — говорит Напье.

Мы садимся за стол. Мужчина в костюме приносит бутылку вина на серебряном подносе. Он наливает всем по бокалу.

— А теперь давайте выпьем за наше новое соглашение, — предлагает Напье.

— Какое еще новое соглашение? — не понимаю я.

— Я дам вам денег. Вы продолжите заниматься тем, чем занимаетесь. Будете зарабатывать на бирже. И будете получать двадцать процентов от прибыли.

— Мы так не договаривались, — возражаю я.

— Я же объяснил, — отвечает Напье, — у нас новое соглашение.

— А если я откажусь? — спрашиваю я, хотя и знаю ответ заранее.

— Тогда я вас сдам. Позвоню в ФБР и расскажу, чем вы занимаетесь. И ты, Кип, вернешься в тюрьму, причем надолго. Ясно?

Я киваю в ответ.

— Да, и еще, — добавляет Напье. — Если вы вздумаете обмануть меня, если у меня возникнет хоть малейшее подозрение, вас убьют. Всех вас.

Он подолгу глядит на каждого из нас — быть может, в том порядке, в котором нас убьют? — желая убедиться, что мы все поняли.

— А теперь — тост, — поднимает он бокал. — За наше новое сотрудничество.

Остальные поворачиваются ко мне, словно ожидая какого-то решения. Я пожимаю плечами: я-то что могу поделать? Я поднимаю бокал.

— За наше новое сотрудничество, — повторяю я за Напье и добавляю: — А еще за абсолютно кристальную честность.

Вслед за нами и остальные поднимают свои бокалы.

Я невольно замечаю улыбку на лице Напье, словно я сказал что-то смешное.

27

Естественно, вся электроника в установленном под Четырнадцатой улицей приборе сводится к батарейке на девять вольт и двум мигающим зеленым лампочкам. Я, конечно, много нарассказывал про перехват пакетов данных, про переадресацию в Калифорнию, про анализ десятков тысяч операций, но на деле все куда более банально. Прибор ничего не делает, разве только лампочками мигает. Мы ничего не перехватываем. И ничего не анализируем.

Зато лампочки мигают.

А вы думали иначе? Не забывайте, я вам рассказываю об афере. А афера — это спектакль, в котором у каждого своя роль. И все знают, что это спектакль, за исключением одного человека. И самое главное для афериста — не оказаться этим человеком.

28

Проснувшись на следующее утро, я понимаю, что таинственным образом оказался во Франции, в главном соборе Шартра; моя голова находится в огромном колоколе, а местный весельчак-звонарь исполняет марш «Янки-Дудл».

По крайней мере, именно так лучше всего описать состояние моей головы. Я не сразу осознаю, что я не в Шартре, а в куда более прозаичном месте — в своей квартире в Пало-Альто. Я лежу на диване, весь в слюне, у меня болят ребра, двух зубов нет, а голова раскалывается, словно в нее всю ночь сваи вбивали.

Я пытаюсь присесть. Я провожу рукой по щеке — на ней следы от подушки, по ощущениям похоже на сырную корку. Я начинаю припоминать события вчерашнего вечера: возвращение из Нью-Йорка, ужин в доме Напье, заключенное под угрозой смерти соглашение, несколько бокалов вина и спокойное возвращение домой в машине Джесс.

Я бросаю взгляд на часы. Десять утра. Суббота. Встав с дивана, я с удивлением замечаю, что вчера — пока меня били бандиты — на сайте MrVitamin.com было продано витаминов на девятьсот восемьдесят три доллара. Я не верю своим глазам и потому сажусь за компьютер, чтобы проверить список заказов. Сомнений нет, я действительно заработал эти деньги. Заказы вчера сыпались со всей страны — там упаковка витаминов, тут баночка рыбьего жира. Причина внезапного интереса к моему сайту — тайна, покрытая мраком. Может, обо мне в газете написали или просто подфартило. В любом случае приятно знать, что даже если афера века провалится, а я сумею остаться после этого в живых, меня может спасти Интернет-торговля.

* * *

Я полчаса листаю «Желтые страницы» и обзваниваю стоматологов, пытаясь найти поблизости хоть кого-нибудь, кто работает по субботам.

В итоге я вызываю такси и еду в Сан-Хосе к дантисту со странной фамилией и подозрительно малым количеством пациентов.

Но доктор Чатчадабенджакалани — если он и вправду доктор — оказался приятным и знающим свое дело человеком. В его кабинете — расположенном на втором этаже, прямо над вьетнамским ресторанчиком — чисто и опрятно, хотя и чувствуется легкий запах тайского рыбного соуса «нам пла». Прежде чем усесться в кресло, я достаю из кармана свои зубы, которые весь день с собой носил, как амулетики на счастье. У корня они уже успели почернеть.

Доктор Чатчадабенджакалани протягивает руку и с любезной улыбкой забирает мои зубы. Он приподнимает очки и принимается рассматривать мои резцы с тщательностью амстердамского скупщика бриллиантов. В итоге он оглашает свой вердикт:

— Эти зубы никуда не годятся. — И протягивает их мне на случай, если я захочу оставить зубы себе.

— Ладно, — отвечаю я. — Пусть они у вас останутся.

Спустя два часа я снова в Пало-Альто, во рту у меня блестят два новых зуба. Меня даже не беспокоит счет на пятьсот долларов, который мне вручил доктор. Я склонен считать это представительскими расходами, как затраты на юристов или ксерокс у обычных деловых людей. Бывает, приходится вставлять зубы, которые тебе выбили головорезы твоей жертвы. Обычное дело.

* * *

Вернувшись домой, я застаю там Тоби. Он сидит на диване, разговаривая с кем-то по мобильному. Как только я вхожу, он говорит в трубку:

— Мне пора. Отец пришел.

Я закрываю дверь. Он прощается со своим собеседником и бросает телефон на диван.

— С кем ты разговаривал? — интересуюсь я.

— С мамой.

— И чего она хотела?

— Просто звонила узнать, как я. Убедиться, что я жив.

Я кладу ключи на столик в прихожей и захожу в комнату. Тоби удивленно смотрит на мои зубы.

— Выглядит неплохо, — удивляется он.

— Спасибо доктору Чатчадабенджакалани.

— Чего?

— Он из Таиланда.

— Так вот почему они до сих пор едят палочками. Они все время тратят на то, чтобы выговорить имена друг друга, а на изобретение таких полезных предметов, как вилка, времени не остается.

Я сажусь рядом с сыном.

— Ты говоришь, как расист.

— Но ведь правду говорю, тебе не кажется?

— Возможно.

— Можно задать тебе один вопрос?

Я пожимаю плечами.

— Ты хотел, чтобы Напье обо всем догадался, так? Ты позволил ему раскусить себя. Получается, это часть плана?

— А ты не оставляешь попыток научиться мастерству афериста.

— Разве ты не хочешь меня научить?

— Я не хочу, чтобы ты занимался этим. Хочу, чтобы ты стал доктором. Или инженером. Или стоматологом. Я сегодня выяснил, что они неплохо живут.

— Поздновато уже мне меняться, — отвечает Тоби. — Что выросло, то выросло.

Меня подмывает спросить: «И что же выросло?» Но в кои-то веки мне удается сдержаться от оскорблений в адрес сына.

— Меняться никогда не поздно, — уверяю его я.

— Это ты по себе судишь? — ухмыляется он.

Я вздыхаю. Иногда Тоби бывает жесток. Интересно, в кого он такой? В меня или в Селию? Потом догадываюсь — в моего отца. В этого старого засранца.

Я решаю сменить тему.

— Да, я позволил Напье раскусить меня. Другого выхода не было. Он должен верить, что делает нечто противозаконное.

Тоби кивает.

— Чтобы потом мы смогли сбить его со следа? Устроить все так, как будто нас арестовали? Я прав?

Я не отвечаю.

— Я умираю с голода, — говорю я, вставая с дивана. — Не хочешь перекусить?

— Я только что ел.

— Ладно. Я ненадолго.

* * *

Я ухожу.

На дворе конце августа, и у стенфордских студентов летняя сессия. На улице перед университетом — обычно забитой студентами и скейтбордистами — никого нет. Весь город опустел, словно я гуляю по декорациям к фильму, которые скоро снесут. Я достаю мобильный телефон и набираю номер Селии.

После двух гудков она берет трубку:

— Алло.

— Привет. Это Кип.

— Привет, Кип.

Кажется, в комнате есть кто-то еще. Я слышу, как она что-то говорит — кажется, «мой муж». Затем слышу мужской голос и шорох простыней. Наконец она возвращается к нашему разговору:

— Что ты хотел сказать, Кип?

— Тоби просил позвонить тебе и извиниться. Он повесил трубку, даже не договорив с тобой.

— В смысле?

— Когда вы с ним разговаривали. Ему стыдно за то, что он так внезапно повесил трубку. И попросил меня извиниться за него.

— Но я… Я не разговаривала с Тоби, — удивленно отвечает Селия.

— Забавно. Наверное, мы с ним друг друга неправильно поняли. Ну да ладно, как у тебя дела?

— Ты просто так звонишь?

— Да, — уверяю ее я. — Как Карл? Все в порядке?

— Все хорошо.

Тон у нее ледяной. Ну и ладно.

— Похоже, я не вовремя позвонил.

— Нет, просто…

— Я все понимаю. Я еще позвоню. Пока, Селия.

— Пока.

Я отсоединяюсь и кладу мобильник в карман.

Оказывается, Тоби неплохо умеет врать. По телефону он вовсе не с матерью разговаривал. Быть может, я ошибался в своих предположениях насчет того, в кого он пошел. Быть может, все же в меня?

* * *

Я решаю обойтись без завтрака и сразу приступить к обеду.

По пути в кафе я останавливаюсь у газетного автомата и, бросив в него два четвертака, беру «Сан-Хосе мерк». Добравшись до «Эль Полло Локо», я заказываю тако с рыбой и колу. Мальчик за стойкой протягивает мне чек.

— У вас номер тринадцать, — говорит он. — Когда ваш заказ будет готов, мы вас позовем.

Я сажусь за столик и раскрываю газету. И сразу же натыкаюсь на раздел новостей бизнеса, а там красуется фотография Эда Напье в смокинге за рулеточным столом. Похоже, это какая-то вселенская кармическая шутка — я не могу избежать встречи с Эдом Напье, даже когда все мои мысли занимает тако с рыбой. В статье написано про то, как Напье старается стать хозяином старого «Трокадеро». Изначально вся эта история была интересна узкому кругу специалистов по коммерческой недвижимости, теперь же она стала настоящей мыльной оперой для всей страны. В общих чертах дело обстоит так: старое «Трокадеро» прогорает. Потом появляется Напье, рыцарь на белом коне. Он хочет купить «Трокадеро» и снести его. На этом месте он готов построить крупнейшее казино в Лас-Вегасе — казино, которое будет в четыре раза больше, чем «Облака»! (Именно так газетчики цитируют Напье — добавляя восклицательные знаки после каждого его заявления! Отель будет огромный! Самый большой в Лас-Вегасе!) Держатели облигаций старого «Трокадеро», уже смирившиеся было с тем, что с каждого вложенного доллара они получат всего несколько центов, соглашаются на предложение Напье. На его беду, в последний момент на сцене появляется другая инвестиционная компания и тоже изъявляет желание купить «Трокадеро». Соперником Напье оказывается малоизвестный консорциум европейских и японских инвесторов. Напье делает еще более щедрое предложение, теперь держатели облигаций могут продать их по цене, превышающей номинальную. Они соглашаются на новое предложение Напье. Но затем европейцы с японцами поднимают цену еще выше. Напье отвечает. Это переросло в настоящие торги, и газетчики чуют историю для передовиц. Некоторые утверждают, что у Напье может и не оказаться тех денег, которые он предлагает за казино. Компания у него частная, свои финансовые отчеты не делает достоянием публики, но все же упорно ходят слухи, а дыма без огня не бывает. Поговаривали, строительство «Облаков» чуть не оставило Напье банкротом. Некоторые политики заговорили о связях Напье с криминальным миром. Другие политики заявляли, что район вокруг «Трокадеро» — это последнее место на главной улице Лас-Вегаса, где еще возможно строительство, и оно не должно достаться иностранцам.

Если отбросить всю шумиху, проплаченные статьи и заявления политиков, останутся две компании, погрязшие в битве за казино, за которое в один прекрасный день придется выложить баснословные деньги. У Напье кончаются средства, ему нужно заработать, причем быстро, чтобы заполучить «Трокадеро».

Естественно, именно в этот момент появляюсь я.

Занятый этими мыслями, я вдруг замечаю, как кто-то присаживается за мой столик. Я откладываю газету. Напротив меня сидит Дима, человек профессора Сустевича.

— Привет, Дима, — здороваюсь я. — Как дела на бандитском фронте?

— Пройдемте со мной, — отвечает он.

— Прости, Дима, но у меня номер тринадцать, — объясняю я, доставая из кармана чек. — Я жду тако с рыбой.

— Профессор Сустевич хочет вас видеть.

В этот момент по громкоговорителю объявляют:

— Номер тринадцать. Номер тринадцать.

— Вот видишь?

Я пытаюсь встать, но, к моему удивлению, на плечо мне опускается чья-то рука. Обернувшись, я вижу Игоря, главного по спичкам. Он-то как тут оказался? Я чувствую холодное прикосновение пальца, вжимающегося мне в спину, прямо в область почки. Я не сразу догадываюсь, что это совсем не палец.

— Ну и что теперь? — возмущаюсь я. — Вы в меня выстрелите? Прямо в «Эль Полло Локо»?

Дима явно сбит с толку.

— Это где? — спрашивает он.

Я не понимаю вопроса, но потом наконец догадываюсь: парень принял «Эль Полло Локо» за часть тела, о которой он никогда не слышал.

— Я имею в виду, неужели вы пристрелите меня прямо в ресторане?

— Да, — отвечает Дима.

— Вам Профессор так велел? Приказал застрелить меня на глазах у всех?

— Да, — повторяет Дима с каменным лицом.

— Ну ладно, — соглашаюсь я. — Потом поем. Машина на улице?

* * *

Меня ведут к черному «линкольну». Мы выезжаем на шоссе N I-280 и едем на север.

Спустя полчаса мы оказываемся у ворот особняка Сустевича в Пасифик-Хайтс. Из будки охраны появляется крепкий мужчина. Он подходит к машине и наклоняется к водителю. Дима опускает стекло и что-то говорит охраннику по-русски. Оба смеются. Быть может, они обсудили результаты хоккейного матча или припомнили вчерашний вечер в стриптиз-клубе. Или они предвкушают то, что случится со мной.

Охранник возвращается в свою будку, нажимает на кнопку, и кованые ворота начинают открываться. Мы заезжаем, и за спиной я слышу лязг закрывающихся ворот.

В галерее у дома меня встречает тот самый блондин, который несколько недель назад ощупывал мои яйца в поисках оружия.

— Опять ты? — удивляюсь я. — После того, что между нами было, я надеялся хотя бы на телефонный звонок.

— Ваш мобильный, пожалуйста, — просит он, протягивая руку.

Я лезу в карман, достаю оттуда свою «Моторолу» и кладу в его ладонь.

— Поднимите руки, — приказывает блондин.

Я поднимаю руки. Он обыскивает меня. Сначала прохлопывает рукава, потом грудь, ноги и в конце быстро проходится по мошонке.

— Следуйте за мной, — говорит он.

Он ведет меня в зал с черно-белой дорогой плиткой и закругляющейся лестницей. На столе в центре зала стоит ваза с гладиолусами, словно на похоронах. Я замечаю Сустевича, спускающегося со второго этажа.

— Ах, мистер Ларго. Спасибо, что зашли.

— Разве я мог отказать себе в этом удовольствии?

— Идите за мной, — приглашает он меня в гостиную. Я иду за ним.

— Хотите чего-нибудь съесть?

— Тако.

— Тако? — удивленно переспрашивает он. — Это что?

— Ничего, просто выражение такое. Когда вам хорошо, надо кричать «Тако!».

— Ясно.

— Так сейчас молодежь говорит. Поколение MTV.

— Хмм… А выпить хотите?

— Тако! Да.

— Понятно, — говорит Сустевич. Он подходит к столику и открывает бутылку «Джонни Уокер Блю Лэйбл». — Виски пьешь?

— Сегодня — да. Только что от стоматолога, — объясняю я, показывая на зубы.

— Правда?

— Два придурка выбили мне передние зубы.

— А сразу и не скажешь, — говорит он, приглядываясь.

— Спасибо доктору Чатчадабенджакалани. Конечно, произносить его фамилию, когда нет двух передних зубов, — дело непростое, но зато он настоящий мастер. И за эту красоту взял всего пятьсот долларов.

— Ясно, — отвечает Профессор, протягивая мне бокал. — Ты понимаешь, зачем я попросил тебя привезти?

Я расправляюсь с виски в три глотка. Похоже, алкоголь мне понадобится.

— Полагаю, вы собираетесь мне угрожать и требовать уплаты долга.

— Да, ты абсолютно прав.

— Вы не обижайтесь, но почему вы не могли просто позвонить? Неужели было обязательно везти меня через весь город?

— Я должен кое-что наглядно тебе объяснить.

— Не нравится мне эта фраза, — настораживаюсь я.

Сустевич оборачивается и говорит в пустоту:

— Дима.

Он произносит имя подручного так тихо, словно тот стоит прямо у него за спиной. Сустевич смахивает на психа, разговаривающего с воображаемым другом. Но через секунду, словно по мановению волшебной палочки, из-за угла появляется Дима и встает туда, куда были обращены слова Сустевича.

— Да, Профессор.

— Сколько времени осталось у мистера Ларго, чтобы вернуть нам двенадцать миллионов долларов?

— Восемь дней.

— Восемь дней, — кивает Профессор. — Немного. Ты сможешь со мной расплатиться?

— Думаю, да. Но, допустим, — чисто гипотетически — мне понадобится еще несколько дней. Это вопрос обсуждаемый?

— Да, — отвечает Сустевич.

— Вот и хорошо, — успокаиваюсь я, радуясь разумности Профессора.

— Но за каждый день просрочки я буду отрезать тебе по пальцу.

— Понятно, — киваю я. — Получается, если брать по максимуму, у меня есть десять дней.

— Не обязательно.

— Ну, тогда я постараюсь успеть в срок.

— Очень мудро с твоей стороны. Дима, отведи мистера Ларго в подвал и наглядно объясни, насколько важно возвращать долги в срок.

— Знаете, в этом нет особой необходимости, — возражаю я.

Дима, улыбаясь, достает пистолет.

— Будьте добры, — говорит он, — идите за мной.

— Послушайте, — пытаюсь урезонить я Сустевича. — Мы же деловые партнеры. Ни к чему прибегать к насилию.

— Насколько мне известно, на днях ты ездил в аэропорт Пало-Альто. Сел там на самолет. И это во второй раз за два дня. Надеюсь, ты не попытаешься слинять, не расплатившись со мной. Это был бы очень неразумный поступок.

— Конечно, нет, — уверяю его я.

— Будьте добры, — повторяет Дима, — идите за мной.

— Да не пойду я никуда, — кипячусь я.

Дима приставляет дуло пистолета мне ко лбу. Мясистым пальцем он снимает оружие с предохранителя.

— Эй-эй, — успокаиваю я парня, поднимая руки вверх. — Давай ты уберешь палец с курка. В кино выглядит круто, но не стоит этого делать в реальной жизни. Ты где этому научился?

— В русской армии.

— А-а, — понимающе протягиваю я.

— Дима — человек нервный, — объясняет мне Сустевич. — Лучше тебе пойти с ним.

— Ладно.

Дима отводит пистолет от моей головы.

— Встретимся через восемь дней, — говорит Профессор. — Ты придешь?

— Не премину.

— Тогда тако, мистер Ларго, — прощается со мной Сустевич.

— Да-да, и вам того же.

* * *

Дима ведет меня темными лестничными пролетами прямо в подвал. Я оказываюсь в цементном мешке два на два метра. Кроме лампочки и выключателя там ничего нет. Боюсь, эта комнатка — последнее, что видели в жизни многие люди.

— Ладно, Дима. И каков план? Бить меня будешь?

— Да.

— В этом нет необходимости. У меня с твоим боссом деловое соглашение. Я для него деньги зарабатываю. Я с ним сотрудничаю.

— Да, — отвечает он.

— Дима, — продолжаю я увещевать его. — Быть может, в России и принято бить компаньонов, но мы в Силиконовой долине. Здесь Новая Экономика. Все работают на себя. Интернет меняет мир. Каждый из нас — хозяин своей судьбы.

— Да, — снова отвечает он и, удовольствовавшись таким предупреждением, бьет меня в челюсть. Я подлетаю и падаю на бетонный пол. У меня все болит — от копчика до шеи. Не сломал ли я бедро?

— Черт тебя возьми, — злюсь я. — Я только что отдал пятьсот баксов стоматологу. Ты совсем сдурел?

Я успеваю пожалеть об этом вопросе, поскольку Дима как-то странно на него реагирует. Он бьет меня по зубам ногой. Не будь мне так больно, я бы рассмеялся, увидев, как пропадают труды доктора Чатчадабенджакалани: мой передний зуб летит к стене и ударяется об нее, как шарик о стенку колеса рулетки.

— Ой! — Я издаю стон, ощупывая указательным пальцем новую прореху во рту.

— Ладно, хватит, — останавливается Дима. — У тебя есть восемь дней. В следующий раз я напою тебя кислотой.

— Напоишь кислотой? Вы, русские, совсем с катушек слетели, — качаю я головой. — Я никогда не пойму, почему мы не сбросили на вас атомную бомбу, когда была такая возможность.

— Да, — соглашается Дима.

Он наклоняется и протягивает мне руку. Теперь, избив меня и оставив без зуба, он вполне дружелюбен. Он помогает мне встать и похлопывает по плечу.

— У тебя восемь дней, — напоминает Дима. — Потом ты должен вернуть нам двенадцать миллионов долларов.

— Знаю, — отвечаю я. — В противном случае ты возьмешь кислоту и убьешь меня.

— И твоего сына тоже, — добавляет Дима, поднимая указательный палец. — Не забывай про сына.

* * *

Поездка до дома на такси обходится мне в сто двадцать долларов. Я выхожу из машины и захлопываю дверь в полной уверенности, что меня ограбили. После той аварии я потратил на такси больше, чем на свою подержанную «хонду».

Вернувшись домой, я делаю два звонка: сначала — в автосервис, справиться насчет своей машины («Приезжайте дня через три»), потом — доктору Чатчадабенджакалани («Приезжайте прямо сейчас»). Я снова вызываю такси, чтобы добраться до Сан-Хосе (двадцать три доллара). Две инъекции новокаина, и у меня уже другой новый зуб, который — как ни печально — лишь приблизительно соответствует по цвету моему предыдущему новому зубу. Вставив его, доктор Чатчадабенджакалани дает мне зеркало, чтобы я полюбовался на его работу, словно я в парикмахерскую пришел.

— Нравится? — интересуется он.

Я гляжу на свою слегка разноцветную улыбку, которая по цветовой гамме смахивает на фойе гостиницы, дизайном которой занимался Ян Шрагер. «Да ну и черт с ним, — сдаюсь я. — Мои подвиги соблазнителя остались в далеком прошлом».

— Отлично поработали, — отвечаю я.

Доктор подводит меня к стойке приемной и высчитывает на компьютере стоимость работ. Я жду какой-нибудь скидки — в конце концов, я вставил у него три зуба за двенадцать часов, — но доктор Чатчадабенджакалани протягивает мне счет на 250 долларов, то есть на сумму ровно в два раза меньшую, чем та, которую я отдал за пару зубов.

Надо признать, спокойное отношение к «представительским расходам», которое возникло у меня в прошлый раз, вдруг куда-то пропало. Я ухожу, и доктор Чатчадабенджакалани говорит мне вслед:

— Всего доброго. Может, ближе к вечеру снова свидимся.

Я машу ему рукой и, не оборачиваясь, процеживаю сквозь зубы:

— До свидания.

* * *

Вечером мы с Тоби смотрим по телевизору рестлинг. Оказывается, я не так плохо отношусь к спорту. Я смотрю, как двое длинноволосых мускулистых мужчин, грудь которых блестит от масла, скачут по рингу, и до меня вдруг доходит, как много общего у меня с Душегубом Черным Шаром и Фрэнки Кулаком, Естественно, они актеры, и просто следуют сценарию. Вся эта битва похожа на мультфильм, в ней не столько насилия, сколько хореографии. Но время от времени происходят неожиданные оплошности: то удар слишком резкий, то падение неудачное, то прыжок выполнен не вовремя. Отсюда и ушибы, и переломы. Я слышал, бывали и случаи со смертельным исходом.

Я ощупываю языком передние зубы. Единственная разница между моим мошенничеством и их — это, думаю, стоящие на кону деньги. Ну и, конечно, перспектива, что тебя напоят кислотой. Насколько мне известно, такого с рестлерами еще никто не делал.

* * *

Мы сидим перед телевизором, как вдруг раздается телефонный звонок. Я снимаю трубку. Это Эд Напье.

— Завтра утром, — говорит он, — я переведу деньги на ваш счет. Три миллиона долларов.

— Три миллиона долларов? — повторяю я. — Хорошо.

— Помнишь, о чем мы договорились?

— Конечно, — уверяю его я.

— Смотри не наделай глупостей.

— Ни за что.

— Перезвони мне, когда деньги дойдут.

Он вешает трубку.

— С кем ты разговаривал? — поворачивается ко мне Тоби.

— С Эдом Напье.

— И?

— Завтра он переведет на мой счет три миллиона долларов.

— Три миллиона долларов. А Сустевичу ты должен двенадцать. Но ты уже близок к цели.

— Это точно, — соглашаюсь я.

Тоби улыбается и кивает. Впервые на моей памяти он гордится своим отцом.

29

Настало утро понедельника. Сейчас десять утра, и мы с Тоби и Джесс играем в настольный футбол.

Настольный футбол — игра, где насилия практически нет. Мы крутим рукоятку, пытаясь попасть десятисантиметровыми фигурками игроков по желтому шарику для пинг-понга. Стол то и дело трясет. Шарик взмывает вверх, попадает в стенку и отлетает от нее.

Резким движением я раскручиваю своих игроков, и один из них попадает по мячу.

— Нет! — вопит Джесс.

Шарик пролетает мимо ее защитника и вонзается в сетку.

— Черт, — кипятится Джессика. — Куда же Питер запропастился?

Получается двое на одного: с одной стороны мы с Тоби, с другой — Джесс. Питера нет с самого утра. А если без его способностей программиста мы по утрам обойтись можем, то вот в футбол без него никак не поиграешь.

— Тоби, позвони ему, — прошу я.

— Только что звонил.

— Попробуй еще раз.

Тоби отходит от стола, берет костыли и ковыляет к телефону. Он набирает номер Питера, выслушивает приветствие автоответчика и вешает трубку.

— Дома Питера нет, — заключает он.

— Да где же он? — снова восклицает Джесс.

— Скоро придет, — отвечаю я, доставая шарик из ворот и бросая его на поле. — Счет пять-два, — добавляю я, отдавая мяч игроку Джесс.

* * *

В начале двенадцатого появляется Питер, бледный и запыхавшийся.

— Нам надо поговорить, — говорит он, едва войдя.

Мы с Тоби и Джесс не отрываемся от футбола. Она проигрывает, причем с разгромным счетом.

— Давай быстрее сюда, — зовет она Питера. И, не поднимая глаз, показывает, куда ему встать.

Тоби вбрасывает мяч. Джесс резким движением посылает его в сторону наших ворот. Тоби с силой дергает ручку на себя. Стол даже покачнулся, но его защитникам удалось остановить мяч.

— Нам надо поговорить, — повторяет Питер Рум.

Он наклоняется к столу, берет шарик и кладет себе в карман.

— Эй! — возмущается Тоби.

— Это важно, — объясняет Питер.

— Что стряслось? — спрашиваю я.

— Я выхожу из игры.

— Чего?

— Я выхожу из игры.

— Ты не можешь просто взять и все бросить, — возражаю я. — Наша… в общем, все в самом разгаре. Ты нам нужен.

— Что-то здесь неладно, — отвечает он.

— В каком смысле?

— За мной следят.

— Так за тобой следят, — успокаиваюсь я. — Тоже мне беда. За нами с Тоби тоже следят. Правда, Тоби?

— Правда. Папа так перепугался, что попал в аварию, в которой чуть не лишил жизни монашку.

— Наверное, это люди Напье, — объясняю я. — Или Сустевича.

— Сомневаюсь, — отвечает Питер. — Их слишком много. Я заметил пять разных групп. Одни ждут меня на парковке у дома. Вторые висят у меня на хвосте на сто первом шоссе. Третьих я вчера заметил в Маунтин-Вью. А еще все эти лица. Они кажутся такими знакомыми, но я не могу вспомнить, где их видел. Я встречаю одних и тех же людей на улице, в кафе. За мной точно следят.

— Кто? — удивляюсь я.

— Может, полиция?

— Полиция Пало-Альто не организует слежку с участием двадцати человек. Их работа заключается в том, чтобы снимать с деревьев испуганных кошек.

— Тогда ФБР, — не отступается Питер.

— Тебе кажется.

— Не исключено. Но я пас.

— Питер, успокойся. Ты останешься с нами.

— Я не хочу в тюрьму, Кип. Я понимаю, для тебя это обычное дело, досадная неприятность. Но, прости, я в эти игры не играю. Игра не стоит свеч.

— Во-первых, — спокойно говорю я, — это не игра. Теперь уже не игра. На карте человеческие жизни. Например, наши с Тоби жизни, — добавляю я на всякий случай, вдруг он не догадался.

— Но…

— Во-вторых, — перебиваю я его, — игра стоит свеч. Речь идет об огромных деньгах.

— Но ты мне обещал, — не унимается Питер. — Обещал, что мне ничего не будет угрожать.

— А тебе ничего и не угрожает.

— А почему тогда за мной полиция следит?

— Питер, ты можешь успокоиться? — спрашиваю я и поворачиваюсь к Джесс: — Джесс, ты замечала за собой слежку?

— Не знаю. Может, один-два раза. Но я не уверена.

— Питер, ты нам нужен, — объясняю я ему. — Через неделю все закончится. Ты станешь богаче на миллион долларов. Нужно лишь поработать одну неделю.

— Кип, разве ты не видишь? Все пошло наперекосяк. — Он мотает головой. Потом добавляет, показывая на меня: — Ты на свои зубы погляди.

— А что с ними такое? — смущаюсь я. И прикрываю верхние зубы губой.

— Они разного цвета.

— Это заметно?

— Да, заметно.

Я гляжу на Джесс. Она пожимает плечами. Видимо, и ей заметно.

— Послушай, — говорит Питер. — Все слишком серьезно. Тебя избивают итальянцы в костюмах. А еще русские с пистолетами.

— Дима — мой друг, — возражаю я. Как бы то ни было, он все же помог мне подняться, после того как выбил мне зуб.

— Прости, но я не хочу умирать. Я пишу код, зарабатываю на этом сто штук в год и вполне доволен. Это дерьмо мне ни к чему.

— Питер, помнишь мои слова? Помнишь, что я сказал, когда ты попросил взять тебя в дело? — Я повторяю последнюю фразу, подчеркивая ее: — Когда ты попросил взять тебя в дело.

— Что?

— Решение должно быть окончательным и бесповоротным.

— Ты мне угрожаешь, Кип?

— Нет, — отвечаю я, поднимая руки. — Я никогда тебя не трону.

— Не тронешь? То есть мы уже говорим о насилии? По отношению ко мне?

— Я же сказал, я никогда тебя не трону. Расслабься.

Он мотает головой.

— Кип не угрожал тебе, Питер, — вступается за меня Джесс. — Успокойся. Ты нужен нам на неделю. Потом ты сможешь уехать в отпуск.

— Да ладно тебе, — говорит Тоби. — Неужели так трудно подождать семь дней?

— Семь дней? — переспрашивает Питер.

— Ровно семь дней, — заверяю я его. — Пожалуйста.

Питер снова качает головой и выходит из комнаты. Но он не вылетает пулей из офиса, и у всех присутствующих складывается впечатление, что в ближайшие семь дней Питер будет нам помогать. Именно такого впечатления я и добивался.

30

Когда афера проходит гладко, ты ощущаешь себя Иисусом Христом, обращающим воду в вино, кормящим толпу, воскрешающим мертвецов.

Этим утром приходит Напье — именно за таким ощущением. Он перевел на мой брокерский счет три миллиона долларов. За несколько мгновений я превращу его три миллиона в шесть и переведу деньги на его счет. Это станет началом конца. После этого жадность полностью им овладеет. Напье увидит возможность умножить свои хлеба и уцепится за нее. Потом, когда уже будет поздно, он поймет, что деньги сродни спасению: они непросто достаются, а когда добьешься своего, то не сможешь удержать.

* * *

Мы приглушаем свет в зале для совещаний, включаем проектор и наблюдаем за тем, как «Пифия» рисует десять графиков и выдает десять прогнозов. Красные кружки один за другим появляются на экране, как капли дождя, падающие в лужу. Цены на акции скачут, но в итоге оказываются там, где предсказала «Пифия». Тут мы зарабатываем десять тысяч. Там еще девять. «Пифия» повторяет эту процедуру раз за разом, выбирая очередные десять компаний, зарабатывая для нас сто тысяч за полминуты, пока общий доход не достиг отметки в пятьсот тысяч, потом в семьсот тысяч и в итоге в миллион долларов.

За четыре минуты мы заработали два миллиона долларов. Через шесть минут после начала игры мы стали богаче на три миллиона.

Питер подходит к клавиатуре и что-то печатает. На экране появляется таблица с результатами. Он поворачивается к Эду Напье:

— Вы только что превратили свои три миллиона в шесть.

— Правда? — удивляется Напье. — Никогда мне деньги не доставались так легко. А это о многом говорит.

* * *

Я звоню брокеру и, включив громкую связь, прошу его перевести шесть миллионов долларов на счет Напье. Естественно, я не могу предсказать колебания цен на рынке; естественно, «Пифия» ничего не покупала и не продавала и, естественно, наше хитроумное программное обеспечение и передовые научные технологии, на которых оно якобы основывается, — не более чем пыль в глаза. Однако для того, чтобы афера удалась, деньги должны быть настоящими. Поэтому шесть миллионов, которые я перевожу на счет Напье, — не мифические. Это деньги Сустевича. Он вложил деньги в нашу аферу, это его инвестиция.

* * *

Спустя полминуты после того, как я кладу трубку, раздается стук в дверь. Я иду открывать. Джесс и Тоби следуют за мной.

Я открываю дверь. Передо мной стоят двое мужчин — один белый, другой негр — в одинаковых костюмах и элегантных темных очках.

— Кип Ларго? — интересуется белый мужчина. — Да.

— Агент Фаррел, — представляется он, махнув у меня перед носом значком. — А это агент Кросби. Мы из ФБР. Можно зайти? Нам нужно задать вам пару вопросов.

Часть 3

«Куриный пузырь»

31

Я веду агентов ФБР по коридору мимо игрового автомата, мимо наших потемкинских деревень в виде серверной, прямо в зал для совещаний. Хорошо хоть, Питер почуял неладное и выключил проектор, спрятав от агентов свидетельство махинаций на бирже, которое сияло на полутораметровом экране.

— А в чем дело, джентльмены? — интересуюсь я.

Я слышу собственный голос. Тон у меня дружелюбный, но выдает нервозность. Я жестом предлагаю агентам присесть. Они никак не реагируют на приглашение, продолжая неподвижно стоять.

— Вы здесь главный? — спрашивает агент Кросби.

— Время от времени, — признаюсь я. — Когда все хорошо, то да.

Моя попытка отшутиться осталась без внимания. Кросби не сводит с меня взгляда. Крупный темнокожий мужчина, явно хорошо подстриженный неделю назад, но теперь его голова скорее похожа на кусок лужайки, о котором не вспоминали несколько дней. У него широкие плечи, хорошая выправка — возможно, армейская. Или, возможно, его отец тоже был полицейским. Он не сводит с меня сурового взгляда.

— Я хотел бы спросить вас о вашей компании, — наконец произносит он. — Чем вы занимаетесь?

— Чем занимаемся? Ну, это сложно объяснить… — задумываюсь я и, сделав глубокий вдох, продолжаю: — Понимаете, тут много разных технических тонкостей…

— Погоди-ка, Кип, — встревает Напье, делая шаг вперед. — Ты не обязан ничего отвечать.

Агенты поворачиваются к нему, словно только что его заметили.

— А вы кто? — спрашивает агент Кросби.

— Меня зовут Эд Напье. Я инвестор. Я также вхожу в совет директоров «Пифии». Компания разрабатывает интереснейшую технологию, но, боюсь, мы не можем рассказать о ней. Это коммерческая тайна.

— Понятно, — говорит Кросби.

Он бросает взгляд на Напье, потом на напарника, словно спрашивая того: «Неужели это тот, кто я думаю?»

— Погодите, — заговаривает Фаррел. — Вас зовут Эд Напье? Вы — тот самый Эд Напье из Лас-Вегаса?

— Именно.

— А я буквально в прошлые выходные был в вашем отеле, в «Облаках».

— Правда? — озаряет его Напье своей фирменной улыбкой. — И как вам?

— Двести баксов спустил.

— И это все, что мы на вас заработали? Похоже, в следующие выходные вам снова стоит к нам приехать.

Агенты ФБР смеются. Напье смеется. Даже я пытаюсь рассмеяться. А Питер стоит в углу. Ему совсем не весело.

— Понимаете, мистер Напье, — объясняет агент Кросби, — мы здесь оказались в рамках расследования, нам нужно кое-что выяснить про ваших сотрудников. Мы с агентом Фаррелом работаем в ОБКП. Простите, в Отделе по борьбе с кибер-преступлениями. Были зафиксированы попытки компьютерного взлома, а IP-адреса, использовавшиеся злоумышленниками, принадлежат вашей компании.

— Понятно.

— Целью являются крупные брокерские компании, — продолжает Кросби. — «Датек», «Е-Трейд», «Шваб». Но не поймите меня неправильно, — поднимает он ладонь. — Мы никого из присутствующих не обвиняем в попытке взлома. Но, бывает, сотрудники компаний используют рабочие компьютеры для совершения преступлений.

— Ах, вот оно как, — говорю я.

— Мы надеялись, что вы сможете предоставить нам список сотрудников «Пифии». Ведь ваша компания так называется?

— Да, именно так, — отвечаю я.

— Тогда мы смогли бы сравнить ваш список с нашим.

— С вашим списком?

— Ну да. Уголовники, преступники, люди с темным прошлым.

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с Питером. У него на лице написано: «То есть такие люди, как ты».

— Да, конечно, — отвечаю я агенту.

— Затем мы бы хотели переговорить со всеми сотрудниками. Если, конечно, они согласятся. Больше нескольких минут мы не отнимем. Понимаете, иногда одного появления агентов ФБР достаточно, чтобы напугать людей до смерти, и тогда они во всем сознаются.

— Логично, — соглашаюсь я. — Но у нас многие работают по контракту. Человек десять, наверное. Строго говоря, они не являются нашими сотрудниками.

— Но вы же знаете, кто эти люди? — предполагает Кросби.

— Естественно.

— Вот и хорошо. Тогда подготовьте, пожалуйста, еще и список этих людей.

Я прокашливаюсь.

— А чем именно, по вашей версии, занимаются эти взломщики? И почему целью выбраны именно брокерские компании? Эти хакеры воруют деньги?

— Мы еще в точности не знаем, — признается агент Фаррел. — Потому мы и хотим поговорить с вашими людьми. Чтобы вычислить злоумышленников.

Произнося последнюю фразу, он показывает на свою голову, словно объясняя, где будет происходить процесс вычисления злоумышленников.

— Ладно, я подготовлю для вас список, — обещаю я. — Он будет готов во второй половине дня.

Агент Кросби делает шаг мне навстречу и протягивает визитку. Я гляжу на нее. На ней золотой фольгой проштампован символ ФБР — орел со стрелами в когтях. Очень впечатляет. Точно такие же визитки можно купить за тридцать четыре доллара девяносто пять центов на businesscards.com. Можете мне поверить, уж я-то знаю.

— Когда подготовите список, можете позвонить и выслать его по факсу, — говорит Кросби.

— Все понял, — отвечаю я. — Так и сделаю.

— Послушайте, господа, — вмешивается Напье. — Если у вас нет особых планов на выходные, почему бы вам не заехать снова в «Облака»? Я приглашаю вас обоих. В вашем распоряжении будут роскошные номера в пентхаусе на тридцать пятом этаже. Возьмите с собой жен.

— Я на самом деле не женат, — признается Фаррел.

— А это вообще замечательно, — отвечает Напье, подмигивая. — Я придумаю, чем вас развлечь.

Кросби смеется.

— Ну, не знаю…

— Я серьезно. Вот моя визитка, — говорит Напье, доставая из кармана целую пачку, протягивая каждому из агентов по визитке. — Звоните моей помощнице Клариссе в любое время. На этих выходных, на следующих, когда захотите. Просто назовите ей свои фамилии, а она все устроит. Может, там и увидимся.

— Мы польщены, но, боюсь, не получится, — объясняет Кросби. — Принимать подарки от фигурантов расследования нам…

— А я являюсь фигурантом расследования? — удивляется Напье.

— Ну, в каком-то смысле. На данный момент.

— Ну ладно, — пожимает плечами Напье. — Тогда, быть может, после окончания расследования.

— Да, — отзывается Кросби. — Быть может.

Я замечаю, как изменился язык тела агента. Он уже не так непреклонен и агрессивен. Плечи опустились, тело расслаблено.

Видите, как нужно становиться миллиардером? Когда кто-то начинает разбираться в вашей преступной деятельности, предлагайте этому человеку номер в пентхаусе и шлюх. А вы, небось, думали, что миллиарды — результат упорного труда и умных мыслей.

Агенты разворачиваются, намереваясь уйти. Фаррел подходит к двери, берется за ручку, но вдруг замирает. Он поворачивается и говорит Питеру:

— Да, и проформы ради, назовите, пожалуйста ваше имя, я запишу.

Лицо Питера, который и до появления ФБР был бледен, теперь похоже на выпавший неделю назад снег — грязновато-белый и подтаивающий.

— Мое имя?

— Да.

— Питер. Питер Рум.

Фаррел достает из кармана блокнот и записывает, повторяя вслух: «Питер Рум».

— А вас как зовут? — интересуется он у Джесс и Тоби.

— Тоби Ларго, — представляется мой сын.

— Джессика Смит.

Фаррел кивает и записывает имена и фамилии. Он щелкает ручкой, засовывает ее в пружину блокнота, а потом кладет его обратно в карман.

— Спасибо, — говорит он, после чего кивает агенту Кросби, и оба уходят.

* * *

Минуту спустя, когда мы наблюдаем за отъезжающим с парковки «понтиаком» ФБР, Питер вдруг заявляет:

— Все. С меня хватит.

— В каком смысле? — не понимаю я.

— Я ухожу.

— Питер, — говорю я, бросая многозначительный взгляд на Напье, — только не сейчас.

— На него мне наплевать, — отвечает Питер. — Я не собираюсь садиться в тюрьму ради тебя, его или кого-нибудь еще. Я выхожу из игры.

— Питер, успокойся, — пытается урезонить его Напье. — Это ж клоуны. Поверь мне. Они просто прощупывают почву. Если бы у них что-нибудь на нас было, они бы нас арестовали. Но ничего такого не произошло.

— Если у них на нас ничего нет, почему они пришли? Откуда им известно про «Датек» и остальные брокерские конторы?

— Быть может, виной тому твоя неосторожность, — предполагает Напье.

— Да пошел ты, — отвечает Питер.

— Ух ты, — невольно вырывается у меня.

Напье выгибает бровь. Я впервые в жизни слышу, чтобы Напье говорил тихо, вполголоса.

— Не забывайся, Питер, — предупреждает он.

— Не забываться? И что ты со мной сделаешь? Изобьешь?

Напье продолжает улыбаться.

— Питер, пожалуйста, — говорю я, — относись к мистеру Напье с уважением.

— С уважением? Да пожалуйста, будет ему уважение, — переводит он взгляд на Напье. — Глубокоуважаемый мистер Напье, сообщаю вам… — Питер снова оборачивается ко мне. — Я ухожу.

Он идет по направлению к двери. У порога останавливается и, обернувшись, добавляет:

— Да, и кстати. Если вы думаете, будто у меня не хватит мозгов уничтожить улики против себя, то вы ошибаетесь.

И с этими словами Питер уходит, хлопнув дверью.

— Не в первый раз замечаю, — говорит Напье, словно продолжая другой разговор, — что компьютерщики — просто заносчивые засранцы. Вечно мнят себя самыми умными.

— Но в случае с Питером это действительно так, — отвечаю я.

— Мы еще посмотрим, — отвечает Напье.

Он задумчиво глядит в пустоту. Если бы меня попросили попробовать прочитать его мысли, я бы предложил такой вариант: «Может, надо было убить его прямо сейчас? Или повременить?»

— Что он имел в виду под уликами, которые собирается уничтожить? — спрашивает Напье.

— Не знаю, — говорю я.

— Джессика? — поворачивается он к Джесс.

— Понятия не имею, — отвечает та.

— В последнее время Питер странно себя вел, — говорю я. — Он боялся, что его поймают.

Напье кивает. Потом замечает:

— Теперь Питеру стоит бояться совсем другого.

* * *

После того как Напье ушел, мы с Тоби заказываем такси до автосервиса на Уиллоу-роуд, откуда я наконец смогу забрать свою «хонду». Я расплачиваюсь с таксистом, надеясь, что это в последний раз, утрясаю финансовые вопросы с мастером (страховка не полностью покрыла стоимость ремонта, пришлось еще доплатить пятьсот долларов), после чего мы садимся в машину и уезжаем. Теперь, когда до завершения аферы осталось не больше четырех дней, я думаю, не расщедриться ли мне на обед с Тоби.

Сын сидит на заднем сиденье, загипсованная нога покоится на коробке передач у меня под локтем. Он молча глядит в окно.

— Это называется сирена? — наконец спрашивает он.

— Какая еще сирена?

— Когда у тебя в офисе появляются подставные агенты ФБР, чтобы напугать жертву. Чтобы надавить на Напье.

— Ты действительно так думаешь?

— Пап, ты должен мне рассказать, — не успокаивается Тоби. — Мне казалось, суть всей этой затеи — научить меня твоему мастерству.

— Суть всей этой затеи — спасти тебе жизнь, — поправляю его я.

— Это тебе удалось.

— Пока удается.

Тоби на время замолкает. Но не выдерживает:

— Так я прав? Это сирена? Ведь агенты ФБР ненастоящие?

— Нет, — признаюсь я.

— Просто актеры?

— Просто актеры.

— А они неплохо смотрелись. Очень убедительно.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Накачанный чернокожий агент был хорош.

— Да уж.

— А еще эта его бритая голова. Прям как из сериала про полицейских.

Я сворачиваю налево, на Пало-Альто. На горизонте я замечаю тучи — странное зрелище для этого времени года. Как правило, на севере Калифорнии бывает только два сезона: когда сухо и когда мокро, причем они никогда не пересекаются. Однако в последние годы летом стал идти дождь, а зимой его, бывало, не дождаться. Сдается мне, все это часть плана Господа Бога — он хочет, чтобы у нас ум за разум зашел. Ради объяснения этого Божьего плана основывались целые религиозные течения. А меня это не беспокоит. Афера всегда остается аферой, кто бы ее ни проворачивал.

— А Питер? — снова спрашивает Тоби.

— Что Питер?

— Он ведь тоже просто играет свою роль? Это часть твоего плана?

— Тоби, ты задаешь слишком много вопросов.

— Мне интересно.

— Знаешь, любопытство до добра не доводит.

— Просто как-то странно все это.

— Что именно?

— Странно участвовать в афере, не понимая, что происходит.

— Не обижайся, — успокаиваю его я. — Это ради твоего же блага. Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

Тоби прокашливается. Быть может, он так соглашается со мной. Возможно, сын все же взрослеет, принимая такое положение вещей, когда ему известно не все. Или же он прокашлялся просто так.

32

Главный вопрос мошенника — как закончить аферу. Украсть деньги просто; сложно скрыться с ними. Вам ведь не хочется, чтобы ваша жертва пошла в полицию или — если это богатый, могущественный и жестокий человек — преследовала вас самостоятельно, настигая в любом уголке земного шара.

В идеале, ваш бедолага вообще не должен понять, что его обвели вокруг пальца. Надо уверить его в том, что сулившее так много предприятие не состоялось из-за странного телефонного звонка, из-за неудачно выбранного времени или что просто не повезло. На самом деле он должен гореть желанием попытать счастья еще раз! По-настоящему хорошие аферы — это когда вы можете возвращаться к своим жертвам несколько раз подряд, все время повышая ставки, пока не оберете их до нитки. Если ваша жертва расстается с вами, не догадываясь о том, что ее обманули, то у вас все получилось и вы можете собой гордиться.

* * *

Как же избавиться от жертвы после того, как вы заполучили деньги? Один из вариантов — это «Сирена», о которой говорил Тоби. Сирена выглядит примерно так.

Несколько недель вы готовитесь к афере. Вы постепенно подводите жертву к осознанию того, что участие в незаконном предприятии может ее озолотить, причем безо всякого риска. Вы позволяете жертве несколько раз нажиться, чтобы жадность начала ей потихоньку овладевать. Например, жертва может несколько раз заработать с помощью «перехваченных» сообщений о победителе на скачках. Или можно позволить жертве заработать несколько миллионов на бирже с помощью заветной коробочки, спрятанной в нью-йоркской канализации.

На ваших глазах жертва загорается желанием зарабатывать все больше и больше. Вы уже видите движение ее губ, подсчитывающих грядущие барыши…

Затем вы подготавливаете финальный залп. Жертве предоставляется возможность сделать целое состояние. Но, естественно, на кон надо будет поставить все сбережения.

И тогда бедолага ставит все деньги на лошадь…

Или покупает миллион акций…

Или выкупает выигрышный лотерейный билет у ни о чем не подозревающей старушки…

Вариантов много, но итог всегда одинаков: жертва выигрывает. Лошадь приходит первой. Цена акций вырастает втрое. Иными словами, через несколько минут он сорвет джек-пот, станет обладателем миллионов. Но когда он пытается получить выигрыш у букмекера или продать акции, происходит нечто неожиданное. Появляются агенты ФБР. Или полицейский. Или раздается звонок от окружного прокурора.

Как правило, в букмекерскую контору врываются полицейские, грозя всех арестовать. Но жертве в последний момент удается ускользнуть. Он благодарит Бога за избавление. Ему жаль, что выигрыш ему не достался, да и поставленные на кон деньги пропали. Но, к счастью, он не оказался в тюрьме, жизнь не кончена.

Жертва вспоминает, как близок был выигрыш. Он ждет того дня, когда аферист позвонит ему снова и предложит попробовать еще раз.

Вот это — по-настоящему хорошая афера. Когда жертва ни о чем не подозревает. Когда только и ждет еще одного шанса быть одураченным.

* * *

Тоби прав насчет агентов Фаррела и Кросби. Они вовсе не в ФБР работают, а на Элиху Катца, или на одного из его друзей, или на одного из друзей его друзей. Они — аферисты, как и я. Найти их можно под Лос-Анджелесом. Их можно нанять за пятьсот долларов в день плюс текущие расходы и небольшой процент итогового барыша. Об «агентах» Фарреле и Кросби я почти ничего не знаю, но я, кажется, слышал, что они — бывшие актеры мыльных опер, оставшиеся без работы, а агент Кросби даже снимался в сериале «Дни нашей жизни». Правда, снимался только две недели, он играл доктора, но потом сценаристы сочли его персонажа «слишком чернокожим» и устроили ему какой-то невообразимый несчастный случай со смертельным исходом. Насколько мне известно, никто из жертв не узнавал в агенте Кросби актера с телевидения. Белые американцы так боятся обвинений из серии «Вы думаете, будто все чернокожие выглядят одинаково», что не обращают внимания на очевидную неувязку: угрожающего им тюрьмой агента ФБР всего несколько месяцев назад показывали по телевизору, и тогда он проводил операцию на головном мозге.

* * *

В каком-то смысле мне приятно сознавать, что Тоби так быстро вычислил суть аферы. Он знает, как мы поступим с Напье. Он почуял, что появление ФБР в нашем офисе — это маскарад, подготовка к «сирене».

Чутье у Тоби есть. Одна часть меня горда за него. Другая — расстроена. Правда, есть еще и третья часть. И она немного побаивается.

33

Вернувшись домой, мы с Тоби засели на диван смотреть по телевизору «Битвы рестлеров!» (Восклицательный знак — это просто часть названия программы, а не свидетельство моей увлеченности.) Потом мы отправились в город — съесть по гамбургеру и выпить пива.

Вечер выдался теплый. С запада дует легкий бриз, он спускается с подножия гор, неся с собой пыль и запах розмарина. Я чую надвигающийся дождь. Пройдя три квартала, я уже готов вернуться за зонтиком, но все же решаю рискнуть и пойти дальше — до кафе осталось всего четыре квартала. Любое мгновение жизни — как сдача карт. Выходишь ли ты из дома, садишься ли в машину, пытаешься ли обобрать бандитов, суть всегда одна: ты идешь на риск. Ты всегда можешь промокнуть или погибнуть. Смотря какая карта выпадет.

Тоби ковыляет на костылях позади меня.

— На этой неделе гипс снимут, — сообщает он.

Я не знаю, что ответить, и неуверенно говорю:

— Хорошо.

Куцый ответ, не отеческий. Я добавляю:

— Ты, наверное, ждешь не дождешься?

— А ты думал? — вскипает Тоби. — Попробуй походи полтора месяца в гипсе по жаре.

— Спасибо, но я не хочу пробовать.

— Тогда не зли русских.

— Дельный совет, — замечаю я.

Мы садимся в кафе «Гордон Бирш» — одном из трех заведений этой сети в округе — здесь варят собственное пиво, которое потом доставляют на дом программистам и студентам Стэнфорда. Сейчас каникулы, и потому здесь почти никого нет. Я выпиваю слишком много пива, но мне же хорошо, афера проходит удачно — без сюрпризов — так почему бы и не выпить?

Домой мы возвращаемся через полтора часа. Тоби сразу же кидается в туалет, где и справляет малую нужду, даже не прикрыв дверь. Прелестно.

Я решаю ничего не говорить по этому поводу. Я просто иду к окну и задергиваю шторы — день закончен. Через пятнадцать минут я уже буду спать. Через три дня я буду лететь на самолете в какое-нибудь далекое теплое место — на остров Пхукет или на Мальдивы. Даже если все идет как по маслу и жертва ни о чем не подозревает, лучше не испытывать судьбу и уехать. С глаз долой — из сердца вон.

Тоби очень быстро возвращается из туалета.

— А руки мыть ты не собираешься? — интересуюсь я.

— Господи, папа, мне уже двадцать пять лет.

— Пусть так, но в туалет-то ты сходил.

— Он же весь день был у меня в трусах. Самая чистая часть тела.

Тоби задумывается и, решив, что разговор яйца выеденного не стоит, пожимает плечами. Ковыляет обратно в ванную. Я слышу, как он включает воду и роняет мыльницу в раковину.

Раздается стук в дверь. Я смотрю в глазок. Это Арабчик, внук мистера Грильо.

Я открываю. Наверное, опять будет донимать рассказами про необходимость лицензии на торговлю витаминами. Или припомнит, как я сидел у мистера Грильо, попивая коктейль, и помогал ему со счетами.

Но он выбрал другую тему для разговора.

— Привет, Кип. Можно войти?

Я открываю дверь и даю ему пройти.

— Я хотел тебе рассказать. Тут приходили двое, пока тебя не было.

— Кто?

— Агенты ФБР. Они показали мне удостоверения.

Я могу вздохнуть с облегчением. Естественно, это «агент Фаррел» и «агент Кросби», они прекрасно играют свою роль. Если Напье вдруг следит за домом, он увидит, как у моего дома снуют агенты ФБР. Очень жизненная деталь. Великолепно. Я для себя решаю дать «агентам» немного сверх обещанного, когда все закончится. Они молодцы. Заслужили.

— А как их звали? — спрашиваю я. — Агент Фаррел? Кросби?

Арабчик неуверенно щурится.

— Вроде нет. Они как-то по-другому представились.

— Один чернокожий, другой белый?

— Нет, — мотает он головой. — Оба белые. Мужчина и женщина. Вот, они визитку оставили.

Он достает из кармана визитку и протягивает ее мне. Она очень похожа на визитку агента Фаррела, только отпечатана лучше. Такие за тридцать пять долларов в Интернете не купить. Чтобы раздавать такие визитки, надо работать на ФБР. Настоящее ФБР. На визитке напечатан адрес подразделения в Сан-Франциско и чуть ниже — спецагент Луис Дэвис.

Не в первый уже раз у меня к горлу подступает комок, а земля словно уходит из-под ног. Это неправильно. В моей афере нет никакого специалиста Луиса Дэвиса. По крайней мере, я такого не нанимал.

— У него был ордер. Он обыскал квартиру.

— Обыскал? — удивляюсь я, оглядывая квартиру.

Все вроде на месте. А затем мой взгляд падает на монитор компьютера. Там должен прыгать витамин, если с компьютером ничего не делать в течение двадцати минут, то появляется заставка. Но на экране мой рабочий стол. Менее двадцати минут назад кто-то сидел за моим компьютером. Что-то искал. Но что?

— Я спросил, хотят ли они побеседовать с тобой, но они сказали, что нет.

— Спасибо, что предупредил, — говорю я.

— Странное дело, но они сами попросили тебе рассказать.

— Попросили?

— Да. Сказали: «Сделайте так, чтобы мистер Ларго узнал о нашем визите».

— Понятно.

— А что происходит? — интересуется Тоби, выходя из ванной.

— Ничего, — отвечаю я, похлопывая Арабчика по плечу. — Спасибо.

— Пожалуйста, — отвечает тот.

Я замечаю, что Арабчик как-то странно смотрит на меня.

— Чего? — не понимаю я.

— Нет, ничего.

— Да скажи, чего ты так смотришь?

— Просто… У тебя зубы разного цвета.

— Правда?

— Извини. Визитку я тебе оставлю, — говорит он и уходит.

* * *

— И как это понимать? — спрашивает Тоби.

— Не знаю, — признаюсь я.

— Да неужели? А мне казалось, ты всегда все знаешь. У тебя ведь всегда есть план. Я думал, ты не оставляешь зацепок для полиции.

— Видимо, зацепка все же нашлась.

Я лихорадочно пытаюсь понять, в чем тут дело. Настоящие ли это агенты ФБР? Почему они приходили? Что вынюхивают? Что им известно? Зачем я им понадобился? Знают ли они про мою аферу?

— Знаешь, пап, не очень приятно это слышать, — говорит Тоби.

— Да уж.

— Хотя и удивляться тут особо нечему.

Я поднимаю взгляд на сына, пытаюсь улыбнуться. Что можно ответить? Я иду в спальню.

— Сегодня я сплю на кровати, — говорю я. — Ты на диване.

Я закрываю дверь. Надо попробовать заснуть.

* * *

Ночью прошел дождь. Наутро ведущий в выпуске новостей сообщает об этой «сбрендившей» погоде и принимается рассуждать, откуда мог взяться дождь летом и что бы это могло значить.

34

Но афера — как и шоу — должна продолжаться. Ввязавшись в нее, оказываешься на беговой дорожке, с которой нельзя сойти. Когда откуда ни возьмись появляются две зацепки с ордером на обыск, нельзя просто вскинуть руки и сказать: «Все, я больше не играю». Все в самом разгаре. У Напье три миллиона, принадлежащих Сустевичу. Русской мафии ты должен двенадцать миллионов. А расплатиться надо через два дня. Иначе придется стать одним из первых, кто отведает самый модный напиток московских клубов — Кислотный коктейль. Возьмите одну часть кислоты. И одну часть имбирного эля. Впрочем, эль по вкусу. Встряхните. Перемешайте. Выпейте. И умрите.

Ну да ладно. Уже утро. Мы с Тоби едем на работу. Вчера он распустил нюни, но я его простил. В конце концов, он мой сын. Нюни распустил? Это моя наследственность. Я вспоминаю себя в двадцатипятилетнем возрасте. Тогда мы с отцом вместе работали. Я ненавидел его топорные методы. Возможно, и сам отпускал малодушные комментарии, когда не сидел в тюрьме. Отпускал ли? Я пытаюсь вспомнить. Последние тридцать лет я старался не вспоминать об отце, который всегда меня подводил: вместо рыбалки научил меня мошенническому искусству, никогда не платил за квартиру, а в итоге окочурился, оставив нас с мамой ни с чем.

У меня получалось не думать о нем. Смутные воспоминания об отце оказались на задворках моей памяти, и я практически никогда не думаю о нем. Но, естественно, из моей жизни он никуда не делся. А этого не понимаешь до самого конца. Мне скоро пятьдесят, жизнь уже на излете, и только сейчас, когда я еду со своим собственным сыном совершать преступление, я понимаю: все, вообще все, что я делал в жизни, — это лишь ответ отцу. Я пытался вырваться из его мира и вернулся в него; я бросил сына и пытаюсь снова его обрести; я ищу искупления своих грехов, но найти не могу — по крайней мере пока.

Вы понимаете, что я себя жалею? Так и происходит со мне подобными. Мы мужчины, супергерои, мы — хозяева своей жизни. А когда кто-то влезает в наши продуманные до малейших деталей планы, мы впадаем в истерику. Успокойся. Только так можно довести аферу до конца. Будь спокойнее. Думай о выигрыше. Ты уже близок к цели.

Плохо дело, если уже начинаешь разговаривать сам с собой. Не к добру это.

35

Мы с Тоби едем не в офис, а в город. Мы направляемся в центр, на Монтгомери-стрит, невозможно узкую улочку, которая является одновременно и восточной границей китайского квартала, и главной артерией банковского квартала. Повсюду китайские забегаловки, а дороги заставлены оранжевыми «колпаками». Из дыр в люках валит пар. Машины припаркованы настолько тесно, насколько возможно и даже невозможно — и на тротуарах, и посреди дороги. По Монтгомери-стрит невозможно проехать, но и избежать ее тоже не получается. Куда бы ты ни ехал в центре, все равно приходится сворачивать сюда. А оказавшись на этой улочке, начинаешь себя проклинать, что выехал на нее.

Посигналив, я ухожу с Монтгомери-стрит на улицу Сэнсом. Нам надо в «Пирамиду», самый большой небоскреб в Сан-Франциско. Мы оставляем машину на подземной парковке, поднимаемся к стойке регистрации, где сообщаем свои данные. Нам выдают бейджики посетителей, которые мы обязаны приколоть к рубашкам. Мы едем на восемнадцатый этаж, где располагается адвокатская контора «Рифкинд, Стюарт и Келлог», которую мне посоветовал Элиху Катц.

В приемной мы замечаем ожидающую нас Джессику.

— Я уже сказала им, из какой мы компании, — говорит она. — Питера пока нет.

— Питера не будет, — отвечаю я.

Она кивает, словно ожидала такого ответа. Я подхожу к секретарше — жгучей брюнетке, у которой такой вид, словно она только что со съемок «Плейбоя». У юристов всегда самые красивые секретарши. Правда, долгое скучное время обучения проходит без секретарш. Но зато потом, спустя двадцать лет, они становятся совладельцами, и тогда их старания вознаграждаются. Вознаграждение приходит в виде девиц с иссиня-черными волосами, коллагеновыми губами и соблазнительной грудью.

— Меня зовут Кип Ларго, — представляюсь я. — А это Тоби. Мы все в сборе.

Брюнетка нажимает кнопку на телефоне.

— Харрис, пришел мистер Ларго с компаньонами. — А затем оборачивается к нам и встает. — Пойдемте за мной.

Секретарша ведет нас по коридору. Я замечаю, как Тоби в открытую пялится на ее задницу. Брюнетка приводит нас в конференц-зал с панорамными окнами, из которых с высоты восемнадцати этажей открывается чудесный вид на залив.

— Вам принести воды? — спрашивает она.

Не спрашивая никого, я тут же отказываюсь от воды. Не хочу я, чтобы Тоби пытался с ней заигрывать и смущал меня.

— Мистер Стюарт сейчас подойдет, — обещает секретарша и уходит.

— Классная девица, — восхищается Тоби.

— Садись, — прошу я его.

Харрис Стюарт появляется спустя две минуты. Несмотря на звучное имя, он оказывается невысоким лысым мужчиной славянской наружности, чем-то смахивающим на русскую матрешку — большой округлый зад и блестящая, как чан на солнце, макушка.

— Рад встрече, мистер Ларго, — здоровается он, пожимая мне руку. — У нашей фирмы самые теплые отношения с Элиху Катцем.

Быть может, в этих словах кроется тайный смысл. А может, и нет. Элиху Катц давно с ними работает. В свое время он обводил вокруг пальца и известных людей, и самых обычных, а адвокаты помогали ему во всем: иногда устраивали неприятности жертвам, иногда выручали Элиху из беды. О конторе «Рифкинд, Стюарт и Келлог» мне не известно почти ничего, но со слов Элиху я знаю самое главное: они с готовностью выполнят любую мою просьбу, сколь бы странной она ни была.

Мы садимся за стол: с одной стороны я, Тоби и Джесс, с другой — мистер Харрис Стюарт.

— Я знаю, вы цените свое время, и не стану тратить его попусту, — сразу переходит к делу Стюарт. — Я поработал над вашим запросом. Нашлась одна компания, вполне чистая с юридической точки зрения. Хозяин — человек сговорчивый. Сделку можно оформить быстро. Цена вопроса — двести пятьдесят тысяч плюс затраты на оформление. Скажем, за все про все получается меньше трехсот тысяч.

— Звучит неплохо. А что за компания?

— Она называется «Галифакс протеин продактс».

— Протеин?

— Они делают рыбий жир, — объясняет Стюарт. — Они получали жир из печени трески, а жирные кислоты из свежих рыбьих потрохов, кажется.

— На этом еще можно заработать?

— Похоже, нельзя, — отвечает Стюарт. — Они не работали три года. Ни одной сделки, ни одной банковской операции с девяносто шестого года. Но бумаги они не забросили, и компания до сих пор котируется на бирже. Торговля практически на нуле.

— Звучит прекрасно. Можно оформить сделку сегодня?

— Можно еще до обеда успеть.

— Ну и страна, — улыбаюсь я.

Но Харрис Стюарт серьезен.

— Да, в этой стране все возможно, — кивает он.

* * *

Через двадцать четыре часа я стану владельцем контрольного пакета акций компании «Галифакс протеин продактс», представленной на бирже NASDAQ под символом акций HPPR. Сегодня же, после того как я подпишу все необходимые бумаги, я попрошу юристов отнести их государственному секретарю штата Делавэр и на биржу, чтобы мы могли выпустить десять миллионов акций.

Цена одной акции колеблется в районе нуля долларов, поскольку компания ничего не производит и не имеет ни одного клиента. Изготовление жира из печени трески оказалось не столь прибыльным, как думали (если вообще думали) основатели компании.

«Галифакс протеин продактс» — компания-пустышка, которая существует лишь на бумаге. Она ценна лишь тем, что предыдущие хозяева продолжали заниматься бумажной работой, чтобы компания осталась на бирже.

Вас может удивить мой интерес к компании, которая раньше занималась рыбьим жиром, а теперь и вовсе ничего не делает. Естественно, глупо вкладывать средства в такое предприятие, равно как и в Интернет-магазины, теряющие доллар на каждые пятьдесят центов прибыли, или в компании, работающие бесплатно, в надежде заработать в отдаленном будущем. Конечно, глупо вкладывать деньги. Но если только не знаешь, что цена одной акции HPPR поднимется с десяти центов до десяти долларов.

Если бы вы об этом узнали, вы бы мигом захотели купить много акций этой компании. Настолько много, насколько сможете.

* * *

Присутствие Тоби и Джесс на встрече с Харрисом Стюартом — это важная часть аферы. Я ее планировал с самого первого дня.

* * *

Пожалуй, идею я позаимствовал у того очкарика из бара «Блоуфиш». Еще в самом начале всей этой истории. Такое ощущение, будто это было очень давно…

Паренек пытался обвести вокруг пальца итальянца с накачанными руками и идиотским перстнем-печаткой. Помните? Очкарик показал ему на банк, в котором лежало сорок долларов, и спросил, сколько он готов заплатить, чтобы их выиграть.

Туповатый качок подумал: «Сорок долларов? Я поставлю тридцать и заберу деньги себе».

Здесь та же логика. Сколько вы готовы заплатить за акции, если знаете, что цена вырастет до десяти долларов? Пять? Семь? Черт возьми, девять долларов?

Наверное, так я все и придумал.

Но теперь, спускаясь на лифте из офиса «Рифкинд, Стюарт и Келлог», я кое-что вспоминаю. Очкарик пытался провернуть похожую аферу, но в итоге оказался размазан по барной стойке. Он едва дышал, его чуть не убили. Только мое вмешательство в последний момент спасло его.

Ну вот. Есть над чем призадуматься. Если я сам окажусь на барной стойке, если меня будут душить, кто, черт побери, меня-то спасет?

36

Приехав в офис, Питера мы там не застаем.

На встречу с адвокатом он не явился. В офисе его нет. Домашний телефон не отвечает. В его рабочей комнатушке пусто. Исчезли фотографии и диски, остались только провода на том месте, где стоял его ноутбук.

В довершение ко всему Джесс несет мне запечатанный конверт. На нем почерком Питера написано: «Кипу Ларго».

— Я нашла его на футбольном столе, — поясняет Джесс.

Она протягивает мне конверт и как-то странно на меня смотрит. Знает, что я ее обманываю, но все равно продолжает играть свою роль. В ее взгляде одновременно уживаются и любопытство, и негодование. Джессике любопытно, что произойдет дальше, и она негодует, поскольку я ей ничего не сказал заранее. Но — как я попробую ей потом объяснить — это сделано для ее же собственного блага.

Я открываю конверт. Бумага отходит легко — запечатывали недавно. Видимо, Питер написал записку, пока мы были у юристов. Через час он уже будет на самолете, направляющемся куда-нибудь подальше отсюда.

По крайней мере, я на это надеюсь. Так будет лучше для него.

Я достаю из конверта какой-то непонятный листок бумаги. Записка написана от руки на зеленой миллиметровке — выбор настоящего программиста. Я читаю ее про себя.

— Звони Напье, — говорю я Джесс.

— Что там написано?

— Звони Напье, — повторяю я, складывая записку и пряча ее в карман.

Впервые за восемнадцать лет общения с Джессикой Смит, урожденной Бриллиантовой Бриттани, я замечаю в ее взгляде нечто, похожее на ненависть. Ее подозрение оказалось не беспочвенным: похоже, я действительно ей не доверяю.

Ее злость и обида кажутся неподдельными. Но я убеждаю себя: эта женщина двадцать лет обманывала мужчин, и, естественно, ее эмоции выглядят настоящими. Она профессионал. Работа у нее такая.

* * *

Напье появляется через двадцать минут в сопровождении двух «шкафов». Вся напускная вежливость последних дней — внимательное отношение к нам, ослепительная улыбка, мальчишеское воодушевление при мысли о предстоящей игре на бирже — исчезла. Теперь перед нами старый Напье — тот Напье, который руководил моим избиением в бетонном подвале, который обещал найти нас и убить, если мы вздумаем его обмануть.

— Что случилось? — с порога спрашивает он.

Его головорезы не отступают от него ни на шаг.

— Вот, Питер записку оставил, — отвечаю я, протягивая ее.

Там написано:

Прости, Кип.

Надо остановиться. Все слишком опасно. Маршрутизаторы скоро отключатся. Извини.

Питер.

P. S. Я уезжаю в отпуск. Надолго. Пожалуйста, не пытайся меня отыскать.

Напье комкает записку и кладет себе в карман. Мы идем в комнату для переговоров, где уже сидят Тоби и Джесс. Они молчат.

— Как это понимать? «Маршрутизаторы скоро отключатся»?

— Это значит, все кончено.

Напье искоса смотрит на меня, пытаясь понять, о чем я говорю.

— Помните, я показывал вам коробочки на Манхэттене? — напоминаю я. — Каждые сорок восемь часов они связываются с нашим офисом. Это сделано из соображений безопасности. Если они не получат код доступа, то выключатся, стерев все из своей памяти.

— Тогда сделайте так, чтобы они получили код доступа…

— Не все так просто. Питер удалил программу.

— Удалил, — Напье глядит на меня, как на идиота. — Ты позволил ему удалить программу?

— Ничего подобного. Он просто взял и удалил ее.

— Вот засранец, — задумчиво произносит Напье.

Но по его лицу я вижу: о Питере он даже не думает. На самом деле его волнует другое — как не загубить аферу.

— Сколько у нас осталось времени? — спрашивает он.

— Маршрутизаторы запрашивали код прошлой ночью, — объясняет Тоби. — Значит, Питер все удалил сегодня утром.

— То есть до завтрашнего вечера время у нас есть, — говорит Напье.

— Время на что? — удивляюсь я.

Напье бросает на меня взгляд, в котором читается и ненависть, и жалость: «Как можно быть таким тупым?».

— У нас есть время, чтобы заработать.

— Вы не понимаете. Все кончено. Через два дня «Пифия» перестанет работать. А мы не программисты, мы не сможем восстановить ее. Для этого нужен Питер.

— Но у нас есть время до завтрашнего вечера, прежде чем ваши коробочки выйдут из строя, правильно?

— Да, — отвечаю я.

— Тогда ладно, — успокаивается Напье. — Больше нам и не надо. Одного дня хватит. Завтра мы с помощью «Пифии» будем играть по-крупному. Всего один день. Больше мне и не надо.

* * *

— Теперь я понимаю, — расцветает Тоби после ухода Напье. — Так мы и украдем его деньги, и заодно оставим его в неведении.

— А вот я ничего не понимаю, — заявляет Джесс.

Она до сих пор злится на меня за то, что у меня были от нее секреты.

Улыбнувшись, Тоби принимается восхищенно объяснять суть аферы. Наверное, впервые за все время его обучения где-либо он был искренне заинтересован в предмете. Наконец-то мой сын стал отличником.

— Завтра «Пифия» предложит Напье купить акции, — рассказывает Тоби. — И мы все знаем, чьи это будут акции.

— Ах вот оно что, — догадывается Джесс. — Акции HPPR. Которыми владеет Кип.

— Папа заплатил за всю компанию триста штук. У него десять миллионов акций. По какой цене ты будешь продавать их?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Может, долларов по десять за акцию?

Тоби, улыбаясь, кивает. Это официальное признание меня Самым Крутым Папой в Мире.

— Так ты продашь Напье десять миллионов акций по десять долларов. Ты останешься с сотней миллионов. А он станет обладателем акций, которые вообще ничего не стоят. Он даже не узнает, что именно ты прикарманил его деньги.

— В принципе, Напье может затеять расследование, пойти в комиссию по ценным бумагам, — отвечаю я. — Но тогда ему придется рассказать, как он перехватывал данные, идущие по федеральным каналам связи, и вел нечестные торги. Вряд ли он решится на это.

По лицу Тоби видно, что он целиком поглощен аферой.

— Это же блестяще! Ты платишь за акцию три цента, а продаешь за десять долларов.

— Да, — тихо отвечаю я. — Сумасшедшая прибыль.

37

На жаргоне аферистов «Куриный пузырь» — это резиновый пузырь, наполненный теплой куриной кровью.

Куриный пузырь — еще один способ избавиться от жертвы после аферы. В последний момент вы прячете его во рту. Когда жертва лишается всех денег, другой мошенник набрасывается на вас с пистолетом. «Как ты мог поставить не на ту лошадь?» — кричит он. (Или «Как ты мог купить не те акции?», или «Как ты мог поставить все на красное? Я же сказал, на черное!»)

Раздается выстрел. Вы падаете на землю. Жертва наклоняется к вам. А у вас изо рта брызжет теплая кровь, прямо на него. Остальные ваши помощники бросаются в гущу свалки. «Мертвеца» уносят. Жертве велят скрыться, уехать из города и не говорить никому ни слова о том, что он видел, если он хочет остаться в стороне от истории, которая закончилась не просто финансовой махинацией, а убийством…

Такой вариант подходит для простых людей — продавцов фруктов из Омахи или мелких служащих из городка Покипси. Но если жертва — преступник, привычный к хлещущей изо рта крови, знакомый с жестокостью не понаслышке, эффект может оказаться не столь уж предсказуемым. Цель «Куриного пузыря» — повергнув жертву в шок, добиться покорности.

Но как шокировать человека, для которого кровь и боль — обычное дело, нормальный стиль общения с деловыми партнерами?

38

Последний вечер перед финалом аферы.

Завтра все закончится, мы облегчим карман нашей жертвы на десятки миллионов долларов, а потом я сяду в самолет. Только в самый последний момент я решу, куда полечу и с кем. С планом легче обобрать жертву, но вот планировать пути отступления опасно. Тут лучше придержать язык за зубами. Иначе кто-нибудь узнает, где вас можно будет отыскать. А еще опаснее покупать второй билет на самолет, доверяясь кому-то еще до того, как игра закончится и все снимут маски.

* * *

Мы с Тоби смотрим телевизор. Он орет очень громко. Узелок на память: когда все кончится, надо купить новый телевизор с работающей кнопкой регулировки звука.

Меня вдруг охватывает внезапный приступ страха. Я чувствую себя провинциалом, выигравшим в лотерею и решившим пожить красиво…

Может, стоит брать повыше, чем какой-то телевизор?

— Господи, папа, — не выдерживает Тоби. — Ты когда-нибудь починишь этот чертов телевизор?

Нет. Решено. Сначала нужен нормальный телевизор.

* * *

Вместо рестлинга мы смотрим Си-эн-би-си, кабельный канал про финансы, по которому двадцать четыре часа в сутки бегущей строкой показывают цены на акции. На фоне зануды ведущего в сером костюме зеленые и красные буквы, медленно ползущие по экрану, как вереница муравьев по покрывалу, смотрятся странно, но выигрышно.

Тоби хочет переключить на рестлинг. Я объясняю, что он, конечно, сможет переключить канал. Когда будет у себя дома.

— Ну, пап, — жалуется он. — Я думал, ты хотел, чтобы я пожил у тебя.

Я не утруждаю себя попытками пощадить его задетые чувства. Ведущий наконец добирается до новостей, которых я ждал. За головой ведущего появляется фотография Эда Напье крупным планом. Напье так довольно улыбается, будто за кадром осталась шлюха, которая с воодушевлением делает ему минет.

«Продолжается эпохальная битва за отель „Трокадеро“, — сообщает ведущий. — Сегодня Эд Напье предложил новую цену за отель, который после реконструкции изменит облик центральной улицы Лас-Вегаса. Теперь Напье готов заплатить девяносто миллионов долларов наличными».

— Девяносто миллионов долларов, — удивляется Тоби. — Интересно, где он собирается их раздобыть?

— Да, мне тоже интересно, — отвечаю я.

«Представители „Евробет“, — продолжает ведущий, — консорциума европейских и японских инвесторов, борющихся с Напье за право завладеть отелем, заявили, что постараются сделать ответное предложение. Комментариев от правления отеля нам получить не удалось».

— Я думаю, он сначала закончит дела на бирже, прежде чем отдавать деньги за отель, — предполагает Тоби.

— Это ты так думаешь. А богатые люди думают иначе. Они всегда предполагают, что победа останется за ними. Быть может, потому они и богаты.

— Возможно, — отвечает Тоби. Он пару секунд обдумывает мудрость, которой я с ним поделился, после чего заявляет: — Ладно, хватит. Переключай на рестлинг.

* * *

В десять часов вечера я, похлопав сына по плечу, желаю ему спокойной ночи и иду в спальню. Через несколько минут я засыпаю.

Я просыпаюсь от звонка на мобильный. Дотянувшись до прикроватной тумбочки, выдергиваю из него шнур зарядки и подношу к уху.

— Алло?

— Кип, это я.

Джессика Смит.

— Что стряслось?

— Ничего, — отвечает она. Затем, подумав, объясняет: — То есть кое-что. Нам надо поговорить.

Я бросаю взгляд на часы. Половина двенадцатого.

— А этот разговор не может подождать? Уже поздно. А завтра важный день.

— Разговор серьезный.

Я присаживаюсь на кровати, продирая глаза.

— Ладно. Сейчас приеду.

Она диктует мне адрес. Через несколько минут я, крадучись, выхожу, не тревожа Тоби, и сажусь в машину. Мне нужно проехать шестьдесят пять километров на север по шоссе N 280.

* * *

Она живет в Ноу-Вэлли, в викторианском доме, половина которого принадлежит ей, а вторая — соседям. На ее половине есть черный вход. В этом городе градусов на десять прохладнее, сыро и висит туман. Я тихо стучу в стеклянную дверь. Джессика открывает через несколько секунд, словно сидела прямо перед дверью в нетерпеливом ожидании.

— Спасибо, что приехал, — говорит она, впуская меня.

Она запирает дверь на цепочку и ведет меня по узкой лестнице в гостиную. На полу — нелакированный паркет, стены выкрашены в желтый цвет, а в них встроены книжные полки с дорогими книгами по искусству и романами в твердом переплете. Не знаю, чего я ожидал. Быть может, горы видеокассет с порнофильмами «Ария Видео» или анкеты с фотографиями голых женщин, или россыпь фаллоимитаторов на полу. Но уж точно не этого. Отсюда мне видна еще и кухня. Там, на столике, я замечаю электрическую соковыжималку, тостер и явно зачитанную до дыр толстую поваренную книгу.

На этом столике я вижу свидетельства самой тайной ее любви — любви к уюту: свежий сок с утра, два тоста, хорошая домашняя еда на ужин. Но, увы, кое-чего здесь не хватает — меня. Я вспоминаю о предложении, которое я сделал этой женщине месяц назад в ее кабинете и которое она намеренно оставила без внимания. Мне оно снова кажется интересным. Вполне логично, если Джесс выйдет замуж за бывшего сообщника-афериста. Она меня знает с девятнадцати лет. Полжизни. Быть может, такова настоящая любовь: скучная близость и серое однообразие? Быть может, именно поиск новизны и волнующих эмоций губит нас? Ведь новизна невольно проходит, как только ее найдешь. А близость может только крепнуть.

Джессика ведет меня к дивану. Я присаживаюсь.

— Хочешь выпить? — спрашивает она.

— Нет, спасибо.

Она садится рядом.

— Нам надо поговорить.

— Я приехал. Говори.

— Мне больно.

Она явно ожидает какой-то реакции.

— Больно? — наудачу переспрашиваю я.

— Больно понимать, что ты мне не веришь.

Это обвинение застает меня врасплох. Я ожидал теплоты и нежности. Возможно, даже секса на этом диване. Теперь я понял: меня вызвали на бой.

— Конечно, верю, — отвечаю я.

И тут Джессика принимается обличать меня. Она готовилась к произнесению этой речи, репетировала ее. Звучит, как обвинительная речь прокурора.

— Ты сам ко мне пришел, Кип. Тебе нужна была моя помощь. Я согласилась. Ты попросил забросить работу на несколько месяцев, и я забросила. Ты попросил переспать с Эдом Напье, и я переспала с ним. — Она наклоняется ко мне, касаясь предплечья. — Я сделала все, о чем ты просил.

— Да, сделала.

— Так откуда у меня чувство, будто ты всегда на три шага впереди? Почему ты не хочешь рассказать мне план аферы?

— Я же объяснял тебе…

— Ты знал, что Эд Напье тебя раскусит. Ты хотел этого. Но не рассказал, что это часть плана. А еще нанятые тобой агенты ФБР — почему ты о них не предупредил? А истерика Питера, его исчезновение. И это ведь тоже часть плана, так?

— Ну какая разница?

— А как бы, интересно, ты себя чувствовал, если бы я тебе не доверяла?

— Мне было бы неприятно. Но я бы понял тебя.

— Чем все закончится, Кип?

— Я же объяснял тебе…

— Знаю, — перебивает она. — Ты не можешь мне рассказать. Ради моего же блага.

— Именно.

— Знаешь, я думаю, ты мне вообще не доверял. С самого начала.

— Это неправда, — возражаю я.

Но она права. Я перестал верить Джессике в ту ночь, когда она внезапно позвонила мне два месяца назад. Очень уж удачным оказалось совпадение: она ни с того ни с сего звонит после многих лет молчания. Звонит в тот самый момент, когда я продумываю план аферы. Подобное просто так не происходит. По крайней мере, не в моем мире.

— Расскажи мне, чем все закончится, Кип. После завтрашних событий ты сядешь на самолет и улетишь подальше отсюда. С кем?

— Со всеми, кто захочет.

— А можно мне с тобой?

— Конечно. Я буду только счастлив, — отвечаю я.

«Это правда. Я бы с радостью женился на тебе, Джессика Смит. Я бы сел на самолет вместе с тобой, улетел в далекую страну, где бы мы начали новую жизнь».

Если бы я только мог быть уверен, что не она меня завтра предаст.

— Тогда расскажи мне, — просит Джесс. — Будь честен. Расскажи, чем закончится афера. Докажи, что веришь мне. Начни прямо сейчас. У нас не должно быть секретов друг от друга.

— У нас всегда будут секреты.

Она улыбается. Ее лицо мгновенно меняется. Глаза тускнеют. Она глядит мимо меня, в будущее, в котором для меня места нет.

— Думаю, тебе пора, — говорит она.

— Джесс… — пытаюсь я придумать, что сказать. Но не получается. Я встаю с дивана.

По той же лестнице Джессика ведет меня к выходу.

— До завтра, — прощается она.

Она произносит эти слова холодным и бесстрастным голосом профессионала. Не успеваю я обернуться, как дверь за мной закрывается.

* * *

Вам, возможно, интересно, почему я добивался ее согласия на участие в афере, если не доверял ей. Я вам объясню. Я на самом деле не доверял Джесс. Но пусть лучше враг будет в твоем лагере, так легче управлять противником. Между тобой и твоим противником словно появляется нить. Вопрос лишь в том, кто и как будет за нее тянуть.

* * *

И, в конце концов, Джессика могла на самом деле позвонить мне просто так. Вероятность небольшая, но есть. Ведь случаются же в жизни совпадения? В общем, пусть уж она будет рядом на всякий случай. Когда все закончится, я, возможно, снова попытаюсь сделать ей предложение.

* * *

На обратном пути я размышляю о трех женщинах, вокруг которых сейчас крутится моя жизнь: Селии, Джессике и Лорен Напье.

Каждая из них по-своему делает меня несчастным. Но вместе с тем, вернувшись домой, я был бы не прочь оказаться в теплой постели с любой из них.

39

В семь утра нас с Тоби будит грохот мусорных баков за окном — по четвергам в Пало-Альто вывозят мусор.

Поскольку проснулись мы одновременно, предстоит борьба за право первому воспользоваться ванной. Костыли и гипс, конечно, ограничивают Тоби в скорости, но он берет хитростью. Мы встречаемся в коридоре у двери ванной.

— Это же твоя квартира, ты и идешь первым, — широким жестом пропускает он меня. — Я только зубную щетку возьму…

Сын заходит и закрывает дверь. Потом я слышу, как щелкает замок.

— Эй, — возмущаюсь я.

— А я тебя обскакал, я тебя обскакал, — радуется он за закрытой дверью.

Покачав головой, я ухожу. Мне надо отлить. Мой сын не знаком с мужской физиологией. Но еще настанет день, когда он доживет до моих лет, его простата дорастет до размеров косточки авокадо, а по утрам он будет просыпаться с таким ощущением, будто у него в животе балластные цистерны от подводной лодки, заполненные морской водой.

Я иду в гостиную. Услышав телефонный звонок, захожу на кухню и беру трубку.

— Алло?

— Мистер Ларго?

Знакомый голос. Русский акцент. Вежливый. Голос изысканного человека. Профессора.

— Да.

— Мне надо представляться?

— Конечно, нет.

— Вы знаете, какой завтра день?

— Пятница?

— Правильно, — отвечает Сустевич. — А еще у вас останется три дня на то, чтобы погасить свой долг. Вы помните, сколько мне должны?

— Погодите-ка, — задумываюсь я, словно подзабыл. — Погодите. Я, к счастью, записал на чеке из «Макдоналдса». Где-то тут должен быть. Подождите секунду…

— Двенадцать миллионов долларов.

— Ну ладно, — отвечаю я. — Поверю вам на слово.

— Вы сможете вернуть мне эти деньги?

— Я же дал слово.

— Да, я это оценил, — говорит Сустевич. — Но вы должны понимать: в нашем деле одного слова, порой, недостаточно.

— Я понимаю. Но не беспокойтесь. Деньги у меня будут.

— Надеюсь. Так будет лучше для вас. И для вашего сына.

— Знаете, я тут насчет сына подумал. Можете его себе забрать. Вам не нужен мальчик по дому помогать? Он мог бы составить вам компанию в вашем огромном старом особняке. Кстати, сколько у вас там ванных комнат?

— Мистер Ларго, вы уже были сегодня на улице? Проверяли мусорные баки?

Меня прошибает холодный пот.

— В каком смысле? Что я должен там найти?

— Там для вас кое-что есть. Предупреждение. Мне подождать, пока вы сходите и посмотрите?

Ничего не отвечая, я бросаю трубку на ковер.

Я выбегаю из квартиры прямо в семейных трусах, несусь мимо розовых кустов. Мой член хлопает по ляжкам. Я замечаю свою соседку, выгуливающую пуделя — я здоровался с ней пять лет — она в ужасе отворачивается. Я бросаю взгляд вниз: в разрезе трусов видны седеющие лобковые волосы, словно трусы отделаны мехом. Прикрыв разрез рукой, я бегу дальше.

За домом я вижу три мусорных бака. Старых, стальных, со следами двадцатилетней истории падений и ударов.

Я пытаюсь снять крышку с первого бака. Пока я это делаю, внутри создается вакуум и стенки бака втягиваются. Наконец крышка подается. Внутри я вижу белый полиэтиленовый пакет. Пахнет протухшей рыбой. Я бросаю крышку на землю, и она с лязгом падает.

Открываю второй бак. Там черный пакет для мусора и упаковка от пиццы, сложенная по диагонали, чтобы пролезла внутрь.

Оттолкнув второй бак, я перехожу к третьему. Крышка сидит плотно. Я тяну ее. Снова вакуум — крышка остается на месте. Но потом она вдруг слетает, причем резко, мне даже приходится сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие.

Бак забит белыми мешками для мусора. На них лежит предупреждение Сустевича. Я не сразу догадываюсь, что это. А потом понимаю: хвост длинных рыжих волос с куском окровавленной кожи и хрящей. Человеческий скальп на мусорных мешках, словно вишенка на стаканчике с мороженым.

Длинный рыжий хвост принадлежал Питеру Руму.

Черт бы побрал этого Питера Рума. Я же велел ему уехать из города. Он промедлил лишнюю минуту, так и не поверив в серьезность моих предостережений. Для него все происходящее было большой игрой: он понарошку предсказывал цены на акции, понарошку испугался агентов ФБР, понарошку сбежал из офиса…

Ему нравилось играть свою роль. Но он не понял: это серьезная афера и некоторые воспринимают ее отнюдь не как игру.

* * *

Я бегом возвращаюсь в квартиру и несусь обратно на кухню. И как раз в этот момент Тоби выходит из ванной.

— Я все, можешь… — начинает он. Затем замечает мое бледное как мел лицо, а еще нечто с рыжими волосами у меня в руке. Он останавливается и делает шаг назад: — Это еще что?..

Ничего не отвечая, я хватаю трубку.

— Ах ты сукин сын! — ору я.

— Я же только помог вам, — отвечает Сустевич. — Спрятать концы в воду.

— Какие еще концы в воду? Все, что он делал, было частью плана.

— Ну, мне-то откуда знать? Он же вылетел пулей из офиса.

Судя по тону Сустевича, его это забавляет. Он говорит так, словно речь идет об ошибке в ресторане, где мы заказали один и тот же столик.

— Где он? — спрашиваю я.

— Ох, далеко, — говорит Сустевич. — Мы не хотим, чтобы полиция обнаружила его тело. По крайней мере, пока мы не получили свои деньги.

— Зачем ты его убил?

— Считайте это предупреждением, мистер Ларго. Теперь вы знаете: это не игра.

— Я никогда не говорил, что это игра.

— До воскресенья. Двенадцать миллионов долларов. Тако, мистер Ларго.

Он вешает трубку.

* * *

Я бросаю скальп Питера в полиэтиленовый пакет книжного магазина «Барнс энд Ноубл» и завязываю двойным узлом, словно пакет с собачьими какашками. По пути в офис мы с Тоби остановимся у свалки. Там, посреди рваной бумаги и пустых картриджей от лазерных принтеров, скальп Питера найдет свое последнее пристанище в Силиконовой долине.

40

Откуда Сустевич узнал про решение Питера бросить все? Откуда он узнал про его побег из офиса?

Мог ли кто-то ему рассказать? Естественно, именно так все и было.

Но кто?

В глубине души я знаю, но надо во всем убедиться, прежде чем действовать.

41

Оставив скальп Питера на помойке, мы едем в офис.

— Джессике ни слова, — прошу я Тоби.

— О чем?

Он прекрасно понимает, о чем, но хочет, чтобы я сказал это вслух.

— Не говори ей о Питере.

Я не хочу, чтобы Джесс знала, поскольку не уверен, сможет ли она выдержать такую новость. Я не могу позволить Джессике выйти из себя и наломать дров. Иначе это может плохо кончиться и для нее, и для меня.

— Знаешь, пап, — отвечает Тоби, — по-моему, ты должен рассказать ей правду.

— Ты так думаешь? Ладно, учту.

Сын в ответ молчит.

Добравшись до офиса, мы застаем там Джесс. Она не здоровается. Все еще злится.

— Я написала пресс-релиз, как ты и просил, — говорит Джессика, протягивая мне лист бумаги.

ПАЛО-АЛЬТО, 28 августа. ПР-Ньюс.

Компания «Галифакс протеин продактс» заявила сегодня о реорганизации и смене стратегического курса. Компания, чьи акции представлены на бирже в течение последних семи лет, зарекомендовавшая себя в роли поставщика продуктов питания, заявила о смене названия на «Зип Интернет маркетинг» и намерениях стать ключевым игроком в сфере электронной коммерции и сбора контента. Компания откроет Интернет-портал с целью осуществления межкорпоративной электронной торговли и продвижения технологий электронной коммерции…

К концу параграфа текст читается все медленнее и медленнее: такое чувство, словно я увязаю в болоте. Дальше я читать не могу.

— Прекрасно. Разошли по новостным агентствам.

* * *

Пресс-релиз — прикрытие, отвлекающий маневр. Ведь потом люди начнут задавать вопросы. Их заинтересует, каким же образом цена акций этой компании поднялась с трех центов до десяти долларов всего за несколько дней?

К счастью, любой любопытствующий обнаружит пресс-релиз, в котором объясняется, что компания «Галифакс протеин» стала теперь «Зип Интернет маркетинг», что производство рыбьего жира превратилось в «межкорпоративную электронную торговлю» и «сбор контента». Взлетевшие до небес котировки акций посчитают очередным примером Интернет-мании, а никак не свидетельством стомиллионной аферы.

* * *

Половина девятого утра. Я сижу за столом в ожидании Напье. Жду, когда афера наконец закончится. Я чувствую, что Джессика стоит у меня за спиной.

— Знаешь, странно как-то все это, — говорит она.

— Что именно?

— Вот, погляди.

Она наклоняется к клавиатуре. Ее грудь едва касается моей спины. Подозреваю, она делает это специально, словно говоря: «Вот что ты теряешь».

Я закрываю глаза и пытаюсь представить, как мы с Джесс окажемся в одной постели после того, как все закончится. Но может ли все это кончиться?

— Видишь? — спрашивает она.

Я возвращаюсь из своих мечтаний. Она вывела на экран статистику по акциям нашей протеиновой компании.

— И что?

— Цена уже растет. За последние двадцать четыре часа она выросла с трех центов до пяти долларов.

— Это из-за пресс-релиза. Клюнули на межкорпоративную электронную торговлю.

— Он еще не попал в новостные ленты. Его опубликуют через полчаса.

— Странно, — удивляюсь я.

— Кому взбрело в голову платить пять долларов за ничего не стоящие акции компании по производству рыбьего жира?

— Хороший вопрос, — отвечаю я.

42

Вам знакома афера с бесценной дворняжкой?

Сценарий следующий. В бар заходит парень с собакой. Он говорит бармену:

— Послушай, ты мне не поможешь? У меня сейчас собеседование, я поступаю на работу. Ты мог бы приглядеть за моей собакой? Я через час вернусь.

Бармен, конечно, соглашается.

— Но учти, — добавляет хозяин собаки, — она выиграла не один конкурс, так что ты уж не спускай с нее глаз, ладно?

После чего парень уходит.

Спустя несколько минут в бар заявляется хорошо одетый мужчина. С «Ролексом» на запястье и в дорогом костюме. Явно богатый. Взглянув на пса, он говорит:

— Боже мой, какая красивая собака. Как две капли воды похожа на Маффи, с которой я играл еще ребенком. Как бы я хотел такую же собаку для своего сына. Послушайте, — подходит он к бармену, — давайте я куплю ее у вас. Только назовите цену. Тысяча долларов? Впрочем, нет. Две тысячи.

— Прости, дружище, не могу. Собака не моя. Но хозяин вернется через час.

Богач глядит на свой «Ролекс».

— Через час? Я не могу так долго ждать. Вы не могли бы сделать мне одолжение? Вот моя визитка. Передайте ее, пожалуйста, хозяину собаки. Пусть он мне позвонит.

— Конечно, — соглашается бармен.

Богач уходит.

Через час возвращается хозяин собаки. Он весь в слезах.

— Все кончено, — рыдает бедняга. — Меня опять не взяли. Мне нечем платить за квартиру. Как же теперь жить? Мне даже вот его, — парень глядит на пса, — кормить нечем.

Потом он поворачивается к бармену:

— Послушайте, не сочтите меня наглецом, но собаке вы вроде нравитесь. Почему бы вам не оставить ее себе? Купите ее, пожалуйста. Буквально за несколько сотен. Что скажете?

Бармен оказывается перед выбором. Он может либо рассказать о незнакомце, готовом отдать за собаку две тысячи долларов, либо же оставить это в секрете. Большинство выбирает второй вариант.

Бармен соглашается выложить несколько сотен за собаку. Он уверен, что сможет позвонить денежному мешку и перепродать ему пса за пару тысяч.

Деньги отданы, и хозяин собаки уходит.

Бармен слишком поздно узнает, что ему оставили несуществующий номер телефона, а собака, за которую он заплатил триста долларов, как ни печально, — обычная дворняжка, бесплатно взятая мошенниками из приюта.

43

Пора мне продать свою дворняжку за куда бо́льшие деньги, чем она стоит.

Напье появляется в девять утра. На этот раз без охранников, как мы и договаривались.

Он идет по коридору, довольно потирая руки.

— Ну, давайте сделаем миллионов сто, — говорит он.

Он заходит в комнату для переговоров, оглядывается, замечает Тоби с Джесс и спрашивает:

— Кто умеет обращаться с этой штукой?

— Я все сделаю, — отвечаю я.

Я подхожу к стене и опускаю экран проектора. Под столом нащупываю нужную кнопку и врубаю компьютер. Тоби включает проектор.

— Сегодня все будет немного иначе, — предупреждает Напье. — Вы мне говорите, какие акции покупать, я звоню своему человеку, который и осуществит сделку. Только не подумайте, будто я вам не доверяю.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но как же моя доля?

— Твоя доля? — улыбается Напье. — Ах да. Мы об этом позже поговорим.

Видимо, на моем лице нет абсолютной уверенности, поскольку он добавляет:

— Не беспокойся, Кип. Моя репутация всегда меня опережает. Я ее лишь догоняю.

Репутация действительно опережает его самого, как стоны опережают похоронную процессию. А согласно ей, деловая жизнь Эдварда Напье изобилует грандиозными обещаниями, сорванными сделками, внезапными отзывами обвинений за минуту до начала судебных процессов, а еще — если деловые партнеры упорствовали — внезапными исчезновениями людей. Иными словами, когда имеешь дело с Напье, деньги хочется получить вперед.

Но сегодня, видимо, шансов у нас нет. Напье наклоняется над столом и тянется к телефону. Нажав кнопку громкой связи, он набирает номер.

— Деррик слушает, — отвечают ему.

— Привет, — здоровается Напье. — Это я. Все готово?

— Да.

— Тогда начнем, — поворачивается он ко мне.

Напье закрывает дверь, ведущую в коридор.

Я подхожу к компьютеру и ввожу команду, которую всегда печатал Питер:

«>pythia — n=1».

На экране появляется зеленый график акций HPPR. Судя по нему, с акциями рыбной компании творится нечто странное: за сутки цена выросла с 3 центов до 6 долларов 20 центов. Над текущей ценой «Пифия» рисует кружок с предполагаемой ценой — 9,95.

— Хорошо, — кивает Напье, взглянув на график.

Затем он дает распоряжения своему человеку по телефону:

— Ты должен скупать все доступные акции HPPR. Максимальная цена — восемь долларов. Скупку продолжать до особого распоряжения.

Из динамика доносится голос Деррика, он уточняет:

— Мистер Напье, на ваш счет мы будем покупать акции HPPR. Максимальная цена — восемь долларов. Скупка по принципу айсберга, пока не будет достигнут ценовой потолок в восемь долларов, не останавливаемся до особого распоряжения.

— Все верно, — подтверждает Напье.

— Ваш запрос направлен на биржу…

Из динамика раздается щелчок. Лампочки мигают, словно решая, погаснуть или нет, но в итоге принимают решение отключиться. Экран «Пифии» выключается.

— Что за… — Напье растерян.

Он стоит спиной к окну, из которого льется солнечный свет. Из-за теней на лице сложно понять его выражение.

А затем: «Стоять! На месте! Стоять!» Мужские голоса. Громкие. Возможно, громкоговоритель.

Все происходит одновременно. Дверь слетает с петель, в комнату врываются двое в черных бронежилетах с желтой надписью «ФБР» спереди и сзади. Они разбегаются в противоположные концы помещения и опускаются на одно колено. Они машут пистолетами, целясь поочередно то в меня, то в Напье, то в Тоби, то в Джесс.

Теперь в комнату заходят еще двое: агенты Кросби и Фаррел. Эти идут спокойно. Пистолеты они вытащили, но их дула направлены вверх.

В итоге к ним присоединяется еще один агент — он постарше, седой человек в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на рукавах, больше похожий на профессора университета. Идет он медленно, целеустремленно, словно все время вламывается в залы для переговоров начинающих компаний.

— Руки вверх! — кричит агент Кросби.

Я поднимаю руки. Моему примеру следуют все остальные.

— Кип Ларго, — говорит седой агент. — Вы арестованы.

— Арестован? — удивляюсь я. — За что?

— Мошенничество с использованием электронных средств коммуникации, мошенничество с ценными бумагами, вымогательство, перехват данных электронной связи. У вас время есть? Тогда присядьте, я вам весь список зачитаю.

— Погодите, — говорю я. — Это какое-то невероятное недоразумение.

— Мистер Ларго, — не обращает на меня внимания седой агент, — вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано, и обязательно будет использовано, против вас в суде. Вы имеете право отвечать в присутствии адвоката. Если у вас нет возможности нанять адвоката, вам его назначат.

— Вот вляпался, — кляну я себя.

Агенты в бронежилетах идут ко мне. Они заводят мне руки за спину и надевают наручники.

— Больно же, — жалуюсь я.

— Хорошо, — говорит седой агент. — Давайте отвезем всех в участок.

— Господа, подождите, — встревает Напье. — Я не имею никакого отношения к происходящему.

— Кто это? — поворачивается к нему седой агент.

— Эд Напье, — объясняет агент Кросби.

— Здравствуйте, агент Кросби, — улыбается Напье, словно приветствуя гостя в своем отеле. — Что здесь происходит?

— Ваш партнер уличен в противозаконных действиях.

— Правда? — удивляется Напье. — Надо же, а я и понятия не имел. Я занимаюсь инвестициями, а не расследованиями.

— Он ведь нам не нужен? — спрашивает агент Кросби у шефа.

— А он есть в списке?

— Нет.

— Тогда отпустите его. Вы знаете, где его найти?

— Да, — отвечает агент Кросби.

— Хорошо. Мы с вами еще свяжемся, — говорит Напье седой агент. — Вы ведь никуда не собираетесь уезжать?

— Если только в Лас-Вегас. У меня там отели.

— Понятно, — отвечает агент. Его впечатлить непросто. — Я остановился в гостинице «Резиденс Инн» на этой же улице. Похоже, у нас с вами много общего.

Седой агент поворачивается к Кросби:

— А остальные?

— Тоби Ларго, Джессика Смит… А где Питер Рум? — спрашивает Кросби у меня.

— Его нет, — качаю я головой.

— Ладно, поехали, — говорит Кросби, после чего поворачивается к Напье: — Вам тоже пора идти.

Напье глядит на меня, словно раздумывая, сказать ли мне что-нибудь. Пригрозить? Или договориться о разговоре потом? Но в итоге он решает, что благоразумнее всего будет промолчать. Видимо, угрозы могут подождать. Он кивает и быстро выходит из комнаты, пока агенты не передумали.

Пока Напье идет по коридору, представление продолжается. Седой агент громко приказывает:

— Зачитайте этим двоим их права.

Кросби принимается зачитывать права Тоби и Джесс. Мы слышим, как на другом конце коридора открывается дверь и Напье уходит из офиса — впервые за все время нашего знакомства тихий и робкий.

* * *

Вишневый «мерседес» Напье уезжает с парковки, но мы еще минут пять продолжаем разыгрывать маскарад на случай, если он вернется за забытыми ключами или если он приказал своим людям следить за нами издалека. Я слыхал истории про мошенников, слишком рано начавших праздновать победу: они радовались и кричали, хотя жертва была в нескольких метрах и все слышала. Сложно поверить, что, проделав такую огромную работу, кто-то может все испортить из-за собственной глупости, жадности и лени. Но разве история мошенничества не учит, что человеческая сущность как раз и сводится к этим трем качествам?

Так вот: Тоби с Джесс сажают в машину с тонированными стеклами. Они страшно бледные и вот-вот расплачутся. Меня везут на второй темной машине. Когда мы отъезжаем, я замечаю двух агентов, растягивающих поперек входа желтую ленту с надписью «Полиция. Проход запрещен» и расставляющих оранжевые дорожные колпаки на парковке.

Когда мы выезжаем на прибрежное шоссе, к воняющим соляным карьерам, седой агент на переднем сиденье поворачивается ко мне. Это Элиху Катц.

— Знаешь, а у тебя ведь до сих пор есть право хранить молчание.

— Элиху, какой приятный сюрприз, — отвечаю я.

— А мне концовки больше всего нравятся. Всегда так было. Ничто не сравнится с удовольствием взглянуть на их лица. Как все прошло?

— Пока не знаю, — признаюсь я. — Это еще не совсем конец.

— Не конец? — удивляется Элиху.

И глядит на меня в ожидании подробностей. Он хочет, чтобы я объяснил, но я не могу. Пока не могу.

Вместо этого я оглядываю машину. Замечаю встроенный мини-бар. В нем банки колы и полупустая бутылка водки.

— Крутая тачка, — восхищаюсь я.

Элиху кивает.

— Ага. Со скидкой взял. Сезон выпускных кончился, и такие машины отдают по дешевке.

— Отлично сработано, — хвалю его я. — Настоящие фэбээровцы.

— Ну, как сказать, — сомневается Элиху. — Я подумал, такие машины больше подойдут, чем белые лимузины. Хотя их можно было взять вообще за гроши.

— Правильно рассудил. Я не видел, чтобы ФБР разъезжало на белых лимузинах.

— Да уж, — соглашается Элиху.

Он поворачивается обратно и берет с пола черный кожаный дипломат. Протягивает его мне:

— Вот, пожалуйста. Только ты уж поосторожнее. Они не застрахованы.

Я киваю.

Дальше мы едем в тишине.

* * *

Оказавшись в Сан-Хосе, я беру номер в отеле «Фэйрмонт» на имя Кайла Рейли. Плачу наличными за три дня вперед. Тоби и Джесс я попросил поселиться в разных отелях на противоположных концах полуострова Сан-Франциско. Я объяснил, что свяжусь с ними через три дня, удостоверившись, что наша жертва ничего не подозревает.

* * *

Оказавшись в номере, я включаю телевизор и иду в ванную, где долго мочусь, а потом принимаю теплый душ. Во-первых, я рад остаться в одиночестве, без Тоби. Я могу ходить в туалет, когда мне вздумается, я могу не бояться, что, зайдя в ванную, обнаружу свое полотенце мокрым на полу.

Но потом, решив спуститься в ресторан, чтобы выпить пива и съесть гамбургер, я вдруг понимаю: было бы неплохо, если бы Тоби сейчас оказался рядом. Я бы порадовался его циничному юмору, поспорил бы с сыном, подивился бы его неугомонному либидо. Последние два месяца он — к счастью или к несчастью — был моим верным спутником, моим приятелем. Мы никогда еще не были столь близкими людьми. По-моему, забавно — а в каком-то метафизическом смысле даже глубоко и значимо — мне пришлось совершить преступление, чтобы сблизиться с сыном; и, несмотря на желание не повторять ошибок своего отца, я как обезьянка делаю это теперь, спустя двадцать лет после его смерти; даже сейчас я не могу вырваться из его тисков.

* * *

По телевизору передают биржевую статистику, а диктор Си-эн-би-си читает: «К новостям игровой индустрии. Сегодня консорциум „Евробет“ заявил, что не будет более бороться за право приобретения отеля „Трокадеро“ в Лас-Вегасе. Отказ „Евробет“ от участия в торгах позволит Эду Напье приобрести „Трокадеро“ и на его месте построить самый большой отель в Соединенных Штатах».

* * *

Знаете, о чем еще я думаю, сидя в одиночестве в пустом ресторане, потягивая пиво и заедая его бургером? Я думаю, что удачная афера сродни ужину. И в том, и в другом имеется смысл, если есть с кем его разделить. Что проку, если все равно сидишь в отеле один-одинешенек и тебе даже поговорить не с кем?

* * *

Вернувшись в номер, я кладу черный дипломат Элиху Катца на кровать. Красно-коричневое одеяло сшито из толстой ткани, жесткой, как засохший французский багет, на нем осталась высушенная сперма сотен гостей. Цветы на одеяле призваны скрыть следы ботинок и колесиков от дорожных сумок, которые побывали в самых грязных уголках земли.

Я открываю дипломат и достаю из него три бумажных пакета. Пакеты мятые, туго завернутые, как в спешке собранные остатки обеда. Я осторожно разворачиваю один из пакетов и высыпаю его содержимое на одеяло. Гляжу на аккуратную горку небольших бриллиантов — в один-два карата каждый. Они похожи на маленький песчаный замок. Бриллианты сверкают даже в скудном свете гостиничной лампочки. В каждом пакете их на пять миллионов долларов.

Я складываю бриллианты обратно в пакет. Беру по одному, зажав между большим пальцем и указательным. Я сворачиваю пакет и кладу обратно в дипломат. Затем открываю второй пакет и высыпаю содержимое на одеяло. Еще один песочный замок стоимостью в пять миллионов долларов. Закончив со вторым пакетом, проверяю третий.

Бриллианты — это валюта для таких, как я. Они маленькие, ценные и не выдают обладателя. Ну и, конечно, они красивы. Главное, не привязываться к ним. Скоро у меня их не будет, я отдам их Андре Сустевичу.

* * *

Завтра я отдам эти бриллианты Профессору, чтобы рассчитаться с долгом.

Не каждый день крадешь деньги у человека, а потом выплачиваешь ему свой долг его же деньгами. Согласитесь, изящный ход. Этим я могу справедливо гордиться.

* * *

В понедельник, когда я закончу все дела с Сустевичем, настроение у него будет падать, несмотря на полученные от меня деньги. Настроение будет ухудшаться по мере того, как будет падать цена акций HPPR. В понедельник утром звездный час компании закончится, и ни один разумный инвестор не станет покупать их акции, все вернется на круги своя — цена акций «Галифакс протеин» резко упадет до первоначальной цены, где-нибудь центов до трех за акцию. Те восемь миллионов акций, которые Сустевич купил в надежде потом перепродать их Напье по десять долларов, окажутся ничем, как та породистая собака оказалась безродной дворняжкой.

44

В десять вечера я беру напрокат в аэропорту Сан-Хосе машину и еду на север, в Вудсайд, на встречу со своим сообщником.

Афера сродни браку. Все верят в романтические сказки про прекрасную половинку, которая будет тебя дополнять, которая сделает тебя цельной личностью и которую можно найти, надо только искать. Но реальность оказывается куда банальнее. Обычно сходишься на время с тем, кто рядом.

Так и в моей афере. Отчаяние и жадность заставляют выбирать странных компаньонов.

Подъехав к его особняку, я останавливаюсь у будки охранника. Там тот же человек, что и в прошлый раз. Именно он вел меня в подвал, после чего началась моя непростая история общения со стоматологом.

— Я приехал к господину Напье, — говорю я.

Охранник кивает.

— Езжайте по этой дороге к дому, там припаркуйтесь.

Он подходит к воротам и открывает их.

Луна почти полная, даже дорогу видно. Я медленно еду по гравию. Каждые десять метров по бокам встречаются фонарики. На вершине холма я вижу белый дом в испанском стиле с черепичной крышей. Снизу его освещают прожекторы. Я останавливаю машину в пятнадцати метрах от галереи. Меня встречает охранник в костюме. Лицо у него знакомое. Именно он выбил мне передние зубы.

— А новые зубы неплохо выглядят, — разглядывает он меня в свете луны.

— При нормальном освещении заметно, что они немного разного цвета, — объясняю я. Потом все же добавляю: — Стоматолог попался из Таиланда.

Охранник кивает и мерзко улыбается, словно я отпустил какую-то грязную шутку.

— Неважно, — сдаюсь я.

Он ведет меня по мощеной дорожке мимо плетеной мебели и горшков с бугенвиллией. Мы заходим в гостиную. Там я вижу Напье, склонившегося над бильярдным столом. На нем водолазка и брюки. Я впервые вижу его без костюма.

Охранник выходит из комнаты, не сказав ни слова. Напье не глядит на меня. Он отводит кий назад и бьет по шару. Биток, не вращаясь, попадает по «четверке», и та летит в угловую лузу. В одном этом движении кисти весь Эд Напье. Бьет он сильно, жестко, прямо. Никаких аккуратных ударов накатом. Никаких легких касаний.

Он примеривается к следующему удару: «пятерка» в центральную лузу. Не поднимая на меня глаз, Напье говорит:

— Неплохо сработано.

— Да, — соглашаюсь я.

Напье бьет по шару. «Пятерка» со свистом влетает в центральную лузу.

Наконец Напье отрывается от бильярда. Он прислоняет кий к столу.

— Какой-то ты невеселый для человека, только что ставшего обладателем двадцати миллионов долларов.

Я пожимаю плечами. Я хочу объяснить, что победа досталась мне дорогой ценой. Мои самые неприятные опасения подтвердились. Но зачем ему рассказывать? Напье — не тот человек, которого можно удивить предательством. С предателями он справляется. Одним движением. Сильным, жестким, прямым.

— Как твои зубы? — интересуется он.

— Ну, так.

Он вглядывается в мои зубы. Я улыбаюсь, как шестиклассник, которого фотографируют.

— Ты похож на мою бабушку, покойницу. Цвет разный.

— Это я исправлю.

— Ты прости, — извиняется Напье. — Джеки немного… увлекся.

— Прямо как в рестлинге.

— Что, прости?

— Нет, ничего, — отвечаю я.

Я вспоминаю, как мы с Тоби сидели на диване и смотрели поединок Душегуба Черного Шара и Фрэнки Кулака. Забавно было.

— Давай выпьем, — предлагает Напье. Он подходит к украшенному мозаикой бару и наливает два стакана виски. Один он протягивает мне: — Это виски. За победу, — поднимает он стакан.

— За победу, — повторяю я и выпиваю.

— Ах, хороший виски, — ставит он свой стакан. — Останешься на ужин?

— Конечно.

Он ведет меня в столовую. Стол накрыт на двоих. Мы подходим к стульям.

— Похоже, «Трокадеро» достанется мне.

— Да я и не сомневался. Вряд ли Сустевич сможет теперь тягаться с тобой. Ему сейчас и без того забот хватает. Его партнеры разозлились, они хотят знать, что случилось. Как он сорвал сделку. Куда дел их деньги.

— С этими русскими всегда непросто. Поверь мне. Уж я-то знаю.

Мы присаживаемся. Я замечаю, что третье место за столом пустует, там даже нет тарелок.

— Надо полагать, твоя жена к нам не присоединится?

Напье угрюмо мотает головой.

— Боюсь, что нет. С ней приключилась небольшая неприятность.

— Понятно.

— Насчет нее ты тоже оказался прав, — говорит Напье.

— В таких случаях я бы предпочел ошибаться.

Эд пожимает плечами.

— Я всегда ее подозревал. Но что поделать? Она была очень хороша. В постели была просто великолепна. — Он замолкает. — Да ты и сам знаешь.

Я вспоминаю ту ночь в «Облаках», черные полукруги на потолке казино. Вспоминаю номер Лорен Напье на тридцать третьем этаже, татами, ее ноги, обвивающие мою талию, ее накрашенные ногти на ногах.

— Да, ты уж прости, — говорю я. — Пожалуй, я немного… увлекся.

Напье улыбается.

* * *

Жена Напье и стала первой зацепкой. Странно, что она случайно встретила меня в баре однажды вечером, вы не находите? Что предложила сто тысяч, чтобы я обчистил ее мужа. Что у нее наготове была история про то, как муж ее бьет и как она боится за свою жизнь.

А затем, спустя несколько дней, я вдруг узнаю, что мой сын задолжал русскому бандиту. И вот он — счастливый случай: моему сыну отчаянно нужны деньги, а Лорен Напье совсем недавно их предлагала! Ясное дело — это судьба!

Подобные совпадения, возможно, и не вызовут подозрения у обычных людей.

Но такие, как я, шкурой чуют. Совпадение — это знак Божий, к которому надо относиться с должным уважением.

* * *

Когда я выяснил, что за спиной Лорен Напье стоит Сустевич? Что именно Профессор хотел обобрать Напье, чтобы заполучить «Трокадеро», а может, и еще что-нибудь из империи Напье? Я бы сказал, в тот самый момент, когда Профессор впустил меня в свой особняк в Пасифик-Хайтс. Он был слишком вежлив, слишком заинтересован в моих планах. Такие, как я, привыкли, что к нам относятся по-свински. Попробуйте обращаться с нами иначе, и мы сразу почуем неладное.

* * *

Когда Сустевич узнал, как именно я собираюсь обокрасть Напье, его ослепила жадность, и он решил тоже поучаствовать. Ему было мало видеть, как тонет его противник. Профессор захотел на этом подзаработать. Как я и предполагал.

На деньги мафии он начал скупать акции. Поскольку я был единственным владельцем компании, деньги шли мне. Он платил в среднем шесть долларов за акции, которые, как он думал, поднимутся в цене до десяти долларов. Удачное вложение, но только если бы это было правдой.

Вскоре он с сожалением поймет, что платил шесть долларов за акции, которые ничего не стоят. Я разделю доход с Напье — каждому примерно по двадцать пять миллионов — и отдам деньги Элиху Катцу за бриллианты.

Бриллианты — это отвлекающий маневр. Сустевич одолжил мне шесть миллионов, я ему верну пятнадцать. Когда мы с Профессором разойдемся, он будет считать нашу сделку самой удачной за всю свою жизнь. Он даже не узнает, что я его обокрал.

Об этом мы и договорились с Напье много недель назад.

* * *

У вас, наверное, еще один вопрос остался.

Когда Сустевич задумал свою аферу? Напье познакомился с Лорен, впоследствии ставшей его женой, четыре года назад на показе мод. Работала ли она уже тогда на Сустевича? Знал ли уже тогда Профессор, что Эд Напье станет его мишенью?

Быть может, ничего хитроумного в этом и нет. Если вы из русской мафии, если вы хотите осесть в Лас-Вегасе, чтобы отмывать деньги и одновременно с этим зарабатывать миллионы, то вы заранее прикинете, кто будет вам мешать. Вы узнаете, что Эд Напье — король Лас-Вегаса. Чтобы стать обладателем короны, надо сначала снять ее с головы Напье. И продумывать план вы начинаете задолго, для начала вручая Напье новую королеву — красивую юную девушку, которая потом должна будет его предать…

* * *

Вернувшись в отель, я прослушиваю сообщения на домашнем автоответчике. Я еще какое-то время не буду показываться в квартире. А может, вообще никогда туда не вернусь.

Первое сообщение оставила Селия. «Я просто так звоню, — слышу я голос бывшей жены. — Давно от вас ничего не слышно. Позвоните, хоть кто-нибудь». «Позвоните, хоть кто-нибудь». Это официальное признание: она звонит в квартиру Кипа и Тоби. Отца и сына. А что, неплохой сюжет для юмористического телесериала. Молодость никогда особо не уживается с родителями, весь день пропадающими на работе. «Но вы только представьте, — у меня перед глазами стоит рьяный работник студии, предлагающий идею сериала своим боссам. — Главный герой — немолодой мужчина, аферист. Видите? Блестяще!»

Второе сообщение от внука мистера Грильо. Он еще не успел договорить «Привет, Кип», но я уже знаю — что-то не так. «Я бы тебе лично сказал, — тихо говорит он. — Но тут такое дело… Если ты вдруг не в курсе… Дедушка вчера вечером умер. Похороны в субботу, в час дня на кладбище Сент-Мэри. Думаю, он был бы рад, если бы ты пришел».

Я вешаю трубку, вспоминая тот вечер, когда несколько недель назад я пил коктейль в квартире мистера Грильо. Он был хорошим человеком. Прожил долгую жизнь. А под конец остался один. Он всех обскакал, прожил дольше всех, но в этом соревновании, как ты с опозданием понимаешь, победа — это поражение. Ты пережил своих друзей, свою жену и даже свою дочь. Тебя все покинули, ты окружен людьми, которые ищут только выгоду, для которых ты — досадная мелочь, отделяющая их от наследства. Я подозреваю, сейчас он шаркает по небесам в своем халате и майке, с бокалом коктейля в руке. Интересно, ждет ли меня участь мистера Грильо? Умру ли я в одиночестве, покинутый всеми, поскольку они не могли верить мне, а я не мог верить им? Надеюсь, где бы ни был мистер Грильо, он припас для меня второй бокал с коктейлем.

45

В субботу я, несмотря ни на что, еду в Пало-Альто на похороны старика. Войдя в церковь, я думаю, что ошибся. Это не могут быть похороны — здесь никого нет.

Затем я замечаю скорбящих. Их едва набралось на первые два ряда — несколько стариков, пара молодых лиц, среди которых я распознаю Арабчика с женой, соседка с пуделем и одноглазый мужчина, живущий через несколько домов от нас.

Сразу видно, что священник не знал мистера Грильо. Возможно, даже никогда не встречался с ним. Поэтому он прибегает к помощи самых общих слов: рассказывает, как много радости и любви приносил покойный людям, с которыми сталкивался на протяжении своей долгой жизни, но теперь Господь забрал его к себе.

После похорон я ухожу, не обмолвившись ни с кем ни словом. Мне надо вернуться обратно в Сан-Хосе до того, как меня кто-нибудь увидит в Пало-Альто. Остался один день до того, как я сяду в самолет и улечу из Калифорнии. Завтра в это же время я уже буду в воздухе. Я еще не определился, куда полечу, но это явно будет теплая страна, чья экономика строится в основном на продаже рома.

Я выхожу из церкви и перехожу на другую сторону улицы. Роюсь в кармане в поисках ключей. Нажимаю на кнопку сигнализации. Мой «форд эскорт» радостно пищит.

Протягивая руку к двери, я чую неладное. Поначалу я не понимаю, что именно не так. А потом догадываюсь: машин совсем нет. Сейчас суббота, полдень, я в центре Пало-Альто, в одном квартале от крупнейшего супермаркета. Улица должна быть заполнена яппи на «вольво» и юными программистами на «нью-битлах», которые едут затариваться перуанским шпинатом и экологически чистым мясом цыплят. Но на улице пусто и тихо. В двух кварталах отсюда я замечаю желтые полицейские заграждения и человека в униформе, разворачивающего все машины. Я оборачиваюсь. Машина с тонированными стеклами медленно едет ко мне, хотя здесь одностороннее движение в другую сторону.

Я обдумываю, куда бежать. Но поздно. Я слышу женский голос у себя за спиной:

— Мистер Кип Ларго! Стоять! ФБР! Руки за голову!

Не оборачиваясь, я поднимаю руки. Я замечаю, как на противоположной стороне улицы из церкви выходят люди. Среди них Арабчик с женой. Он с любопытством глядит на меня, пытаясь понять, что здесь происходит. Затем в голове у него что-то щелкает: я практически вижу, как любопытство сменяется отвращением, он не верит своим глазам — как возможно, чтобы меня арестовали на похоронах?

«Дружище, я сам поверить не могу», — хочу я сказать ему. Но не успеваю. Агенты ФБР сводят руки у меня за спиной и стягивают их пластиковой лентой. Меня сгибают, как чертика в табакерке, и запихивают в подъехавшую машину.

* * *

Меня сопровождают двое мужчин с каменными лицами. Они оставляют без внимания все мои попытки заговорить с ними. Мы едем на юг по шоссе N 101 и через полчаса оказываемся в Сан-Хосе, где заезжаем в подземный гараж офисной высотки на Бескомб-стрит. На грузовом лифте я поднимаюсь на четырнадцатый этаж в сопровождении двух мраморных изваяний в костюмах. Раздается звоночек, и двери открываются. Меня ведут по коридору к двери без таблички. Один из моих сопровождающих стучит в дверь. Она открывается.

Мы проходим мимо ряда столов. За некоторыми сидят серьезные люди, за другими никого нет. В конце концов я оказываюсь в комнате без окон со столом и четырьмя стульями. Один из ребят достает перочинный нож и срезает пластиковые наручники.

— Присаживайтесь, мистер Ларго, — говорит он.

— Я арестован? — спрашиваю я.

— Пожалуйста, присядьте, — то ли просит, то ли угрожает он.

Я сажусь на стул. Агент кивает.

— Мы будем рядом.

Они уходят.

На несколько минут я остаюсь один. Наверное, чтобы хорошенько понервничал и решил все рассказать. Наконец дверь открывается, и в комнату заходят два других агента. Впереди идет женщина лет сорока пяти в брючном костюме. У нее короткие светлые волосы. Очень похожа на мамашу, только что выскочившую из своего фургончика, в котором она возит детей. Женщина заходит с такой улыбкой, словно сейчас предложит мне бутерброд с ореховым маслом и фруктовое желе.

— Мистер Ларго, я агент Уоррен, — представляется она.

Я замечаю, что, даже когда она не улыбается, морщинки надолго остаются в уголках рта.

Другой агент оказывается худощавым мужчиной того же возраста. У него очень короткие темные волосы, туго натянутая кожа и светло-голубые глаза. Он смахивает на какой-то диковинный скелет. Представившись агентом Дэвисом, мужчина спрашивает:

— Мистер Ларго, вы понимаете, почему тут оказались?

— Позвольте мне сперва у вас кое-что спросить, — не обращаю я внимания на вопрос. — Вы настоящие агенты ФБР?

— В каком смысле? — изумляется агент Дэвис.

— Ну, может, это очередной обман? «Сирена»?

— Сирена? — ничего не понимает агент Уоррен.

Дэвис мотает головой:

— Позвольте вас заверить, мистер Ларго, здесь все по-настоящему.

— Да, но откуда мне знать?

Агент Дэвис лезет в карман.

— Вот моя визитка, — протягивает он мне свою карточку.

Я внимательно разглядываю ее.

— Ах, визитка… Почему ж вы сразу не сказали? — Я достаю из своего кармана визитку агента Кросби и отдаю ему. — Видите? Моя симпатичнее.

Дэвис бросает взгляд на визитку.

— Кто такой агент Кросби?

— Чернокожий парень. Побрит наголо. Приходилось с ним работать?

Дэвис задумывается. Спустя восемь секунд он понимает, что я ухожу от изначальной темы разговора.

— Пожалуйста, мистер Ларго. Давайте все с начала. Вы знаете, как вообще тут оказались?

— Ну, — протягиваю я. — Когда мужчина и женщина сильно любят друг друга, как мои мама и папа, мужчина засовывает свой член…

— Мистер Ларго, — перебивает меня Дэвис. — У меня не так много времени. Мне нужна ваша помощь.

Впервые за весь день я слышу фразу настоящего агента ФБР. Никаких угроз, рассказов о грозящей тюрьме, никакого насилия. Просто скромная просьба. Я откидываюсь на спинку стула.

— Ладно, простите. Давайте с самого начала.

— Времени у меня немного, — объясняет агент Дэвис. — Я сразу перейду к сути. Вы не под арестом. Не совсем под арестом. Но это пока. К концу нашего разговора я вполне могу передумать.

— Понятно.

— Поначалу мы не могли понять, что вы задумали, — говорит Дэвис. — Мы кучу времени потратили на этот чертов сайт с витаминами. Как он там назывался? MrVitamin.com? Мы заказали бета-каротина на тысячу долларов, прежде чем поняли, что бизнес совершенно законный. Кстати, симпатичный сайт.

— Спасибо.

— Моя жена занимается веб-дизайном. Надо будет вас познакомить.

— Хорошо, — соглашаюсь я, похлопывая по карману. — Ваша визитка у меня есть.

— В общем, времени мы потратили много. Но в итоге выяснили, что вы обокрали русскую мафию.

Дэвис испытующе глядит на меня. Я молчу.

— Я не знаю в точности, как вам это удалось, — продолжает он, — зачем вы это сделали и сколько взяли. Пожалуй, и не хочу знать. Если честно, лучшей жертвы и придумать было нельзя.

Дэвис ждет от меня какого-то ответа. Но я ни подтверждаю, ни опровергаю его слова. Возможно, это ловушка. Я молча гляжу на него.

— К сожалению, — продолжает он, — это вылилось в серьезную проблему для меня и моей напарницы, а еще для десятка моих людей. Мы работали по Сустевичу девять месяцев. Мы скрупулезно собирали материал против него. Наркотики, проституция, вымогательства и так далее. Через неделю мы собирались накрыть всю банду Сустевича.

— И что вам мешает?

— Вы нам мешаете, — объясняет Дэвис. — Что бы вы ни натворили, это не дает нам поймать Сустевича.

— Ничего не понимаю.

— На его счете денег нет. Он исчез. Возможно, ударился в бега. Возможно, убит.

— Но вы же сами сказали: лучшей жертвы и придумать нельзя.

— Боюсь, не все так просто. Правительство потратило на расследование около шести миллионов долларов. Все очень серьезно. В случае провала может полететь голова нашего начальника. И начальника нашего начальника. Таким образом, и моя голова тоже может полететь. Вы понимаете, что это означает?

— Кажется, начинаю догадываться. Моя голова тоже может полететь?

Он выразительно тычет в меня пальцем: «Браво, ты угадал, засранец».

— Поймите, — говорю я. — Я не утверждаю, что имею какое-либо отношение к Андре Сустевичу. Но если бы имел, то предположил бы, что он поставил на кон чужие деньги и проиграл их. До последнего цента. И, возможно, он скрывается от взбешенной русской мафии.

— Вы не поняли, о чем я говорил.

— О чем же?

— Может, я смогу объяснить, — встревает в разговор мамаша Уоррен. Тихим, мягким голосом она принимается рассказывать: — Думаю, мой напарник имел в виду другое: кого-нибудь мы в любом случае арестуем… за какое-нибудь преступление. Мы не можем позволить себе остаться с пустыми руками, закрыв расследование.

— Ах, вот оно что, — начинаю я понимать, к чему она клонит.

— Вопрос лишь в том, мистер Ларго, — продолжает она, — арестуем ли мы мошенника или сутенера и вымогателя. Если честно, мы бы предпочли взять Сустевича. Но если придется, не побрезгуем и вторым вариантом.

— То есть мной.

Агент Уоррен пожимает плечами. Выражение лица у нее, как у мамаши, отчитывающей своего ребенка, у которого болит живот: «Вот видишь, как бывает, когда ешь слишком много печенья?»

Я делаю еще одну попытку. Когда тебя в чем-нибудь обвиняют, в супружеской ли измене или в неуплате налогов, самая безопасная линия поведения — это все отрицать, отрицать и еще раз отрицать.

— Поймите, ребята, я и вправду хочу вам помочь. Но я никак не связан с Андре Сустевичем. Я не имею к нему никакого отношения.

Судя по выражению лица агента Дэвиса, ему все это начинает надоедать. Он достает из кармана диктофон и ставит его на стол передо мной.

— Послушайте, пожалуйста, эту запись, — просит он, нажимая на кнопку.

Из динамика доносится голос, пробивающийся сквозь помехи. Судя по качеству записи, это перехваченный телефонный разговор.

Голос первого человека мне не знаком. У него непонятный восточноевропейский акцент, размазанный, как сметана по блинам. Он говорит:

— Но Кип Ларго — преступник. Мы не сможем удержать его на коротком поводке.

Второй голос я узнаю мгновенно: русский акцент, говорит с достоинством, взвешивая каждое слово. Профессор.

— Не беспокойтесь насчет мистера Ларго. Удивить он нас не сможет. У меня есть свой человек в его команде.

— Кто он?

— Давайте будем называть этого человека «Вильнюсом», — отвечает Профессор.

— Вильнюсом? А вы можете доверять этому Вильнюсу?

— Мне нет нужды ему доверять, — объясняет Профессор. — Вильнюс мне принадлежит.

Агент Дэвис нажимает на кнопку «Стоп». И выразительно глядит на меня.

— Ну? — спрашиваю я. — Что хотите от меня услышать?

— А вам разве все равно? — удивляется агент Уоррен.

— Нет. Если, конечно, это правда. Такие люди, как Сустевич, много чего говорят.

— Вы знаете, о ком идет речь?

— Нет, — признаюсь я — А вы?

Она мотает головой. Я чувствую облегчение. Я не хочу этого знать. В конце концов, вариантов немного. И ни один мне не нравится.

Агент Дэвис наконец выдает фразу, к которой вел последние десять минут.

— Итак, предложение наше таково: вы выдаете нам Сустевича. Если вам это не по силам, то Вильнюса. Кем бы он ни был. Или она.

— А если я откажусь?

— Тогда вам светит второй срок — три года в тюрьме.

— Не самая приятная альтернатива.

Агент Уоррен пожимает плечами: «Нет, конечно, но мы тебе преподадим очень ценный урок».

— Если я вам помогу, меня отпустят?

— Сейчас — да, — отвечает агент Дэвис. — Но я не могу обещать, что через месяц вами не заинтересуются или что мы не обнаружим что-нибудь, о чем нам пока неизвестно. Поэтому вам, наверное, захочется на какое-то время исчезнуть.

— Да, кстати, у меня есть нечто, когда-то принадлежавшее Андре Сустевичу.

— Что? — интересуется Дэвис. — Вы пепельницу у него из дома стянули?

— Почти.

— Ладно, — подытоживает Дэвис, глядя на агента Уоррен в поисках поддержки. — Думаю, если вы выдадите нам кого-нибудь из людей Сустевича, вопрос о том, сумел ли кто-то обчистить Профессора, нас интересовать перестанет.

— Жестокие вы ребята, — улыбаюсь я.

— Правда? По-моему, мы вполне справедливы, — возражает агент Уоррен.

— Где же вы были пятьдесят лет назад, когда были нужны больше всего?

Она мотает головой, ничего не понимая.

— Проехали, — говорю я. — Длинная история.

* * *

Знал ли я о существовании Вильнюса?

Конечно, я подозревал. И мои опасения — или же надежды, смотря с какой стороны посмотреть, — подтвердились, когда акции HPPR стали расти в цене. Когда цена акций поднялась с трех центов до шести долларов — еще до появления пресс-релиза, до того, как я посоветовал Напье покупать именно эти акции, — я убедился, что один из близких мне людей работает на Сустевича.

Наверное, я всегда знал это. В конце концов, слишком уж удачно все складывалось. Джесс позвонила в нужный момент. Она вернулась в мою жизнь в тот самый момент, когда я брался за аферу. Она снова влюбила меня в себя.

Таких совпадений не бывает. Совпадение — это знак свыше. Так Господь Бог предупреждает, что надо держать ухо востро.

46

В воскресенье утром я беру черный кожаный дипломат Элиху и спускаюсь в вестибюль отеля. Выйдя из отеля, прошу коридорного вызвать такси. Он нажимает на кнопку, и над навесом отеля зажигается зеленый свет. Через двадцать секунд подъезжает такси.

Я сажусь в такси.

— Кэхилл-стрит, 65, — говорю я. — Вокзал «Амтрак».

— Понятно, — отвечает водитель, темнокожий мужчина средних лет.

Он включает счетчик и отъезжает от отеля.

У станции мы оказываемся через пять минут.

— Вы можете подождать? Не выключайте счетчик. Я вернусь через минуту.

Водитель кивает. Я выхожу из такси. Здание вокзала на Кэхилл-стрит построено в форме буквы «L». Железнодорожные пути отходят от горизонтальной черточки L, а автобусы стоят у вертикальной. Сам вокзал построен из кирпича приятного красно-коричневого цвета, а крыша покрыта ярко-красной черепицей.

Изнутри вокзал кажется больше. Он выполнен в духе итальянского Ренессанса. Его построили в тридцатые годы, и тогда стройку задумывали как средство занять безработных. Двухэтажный зал ожидания, стены из известки, обшитые деревянными панелями «под мрамор». На стене над кассами изображен Сан-Хосе времен создания вокзала, когда город был не южной границей некой Силиконовой долины, а скорее огромным амбаром, удобным перевалочным пунктом, через который везли на восток страны сливы и абрикосы.

Я иду по мраморному полу в другой конец вестибюля. Голос из громкоговорителей эхом раскатывается под вокзальными сводами. Этим голосом — или чем-то похожим на человеческий голос — объявляют об отправлении поезда, или о прибытии поезда, или вообще о том, что автобус следует искать не на пятой, а на девятой платформе. Похоже, громкоговорители здесь не меняли со времени постройки здания.

На другом конце зала я обнаруживаю камеры хранения. Сделаны по новой технологии — ключ не нужен, достаточно просто придумать код из трех цифр. Я вставляю пять долларов, этой суммы должно хватить на сутки. Прочитав инструкцию, приклеенную на обратной стороне дверцы, я решаю опробовать систему: закрываю пустую ячейку, а потом открываю ее, введя код — 911. По-моему, комбинацию я придумал одновременно хитрую и запоминающуюся. Интересно, согласится ли со мной Сустевич?

Довольный проверкой, я кладу дипломат в ячейку. Захлопнув дверцу, ухожу, оставив бриллианты на пятнадцать миллионов долларов в вокзальной камере хранения. Я иду, не оборачиваясь.

* * *

Из телефонной будки у вьетнамского магазинчика, торгующего лапшой, я звоню Андре Сустевичу на мобильный. Мне отвечает не сам Профессор. Голос я узнаю.

— Привет, Дима, — здороваюсь я. — Как поживаешь?

— Да, — отвечает он. — Хорошо.

— Должен тебя огорчить. Боюсь, не смогу с тобой выпить кислоты. Как-нибудь в другой раз. Профессор там рядом?

— Подожди.

Я слышу русскую речь. Затем к телефону подходит сам Профессор.

— Мистер Ларго? Где вы?

— А я хотел спросить то же самое у вас. Я заезжал к вам домой, надеялся посидеть и немного выпить. Но вас и след простыл.

— Это ненадолго. Надо кое с чем разобраться, — отвечает Сустевич.

На заднем плане снова слышится русская речь, затем до меня доносятся обычные для шоссе звуки: гудок проносящейся мимо фуры, визг шин. У Профессора даже голос изменился. Он говорит быстро, не успевая отдышаться, словно он и правда ударился в бега. Весь его внешний лоск, к которому я привык, остался, видимо, в доме в Пасифик-Хайтс вместе с мебелью. Натравите на кого-нибудь одновременно русских бандитов и агентов ФБР, и вы увидите, что останется от его привычной невозмутимости.

— Ясно. Послушайте, Андре, у меня для вас хорошие новости. Я же должен вам деньги? Так я готов их вернуть. Они лежат в камере хранения на вокзале «Амтрак». У вас есть ручка?

В ответ я слышу суетливое шуршание. Представляю, как он сейчас роется в бардачке, откидывая в сторону старую упаковку советской жевательной резинки — может, она называется «Дружба народов»? — в поисках ручки.

— Да, записываю.

— Вокзал на Кэхилл-стрит. Ячейка 1440. Код: 911.

— Понятно.

— Там лежат драгоценные камни на пятнадцать миллионов долларов. Я должен вам на три миллиона меньше, но это в счет покрытия комиссионных затрат. Сдачи мне не надо. Лучше купите что-нибудь Диме. Шарф из пашмины или шапочку.

— Очень щедро с вашей стороны.

— Тогда мы в расчете? Когда заберете камушки, мы разбегаемся?

— Да, — отвечает Сустевич.

— И вы больше никогда меня не потревожите? Ни меня, ни моего сына?

— Даю вам слово.

— Никаких скальпов в мусорных баках, — продолжаю я. — Никаких странных убийств.

— Договорились.

— Передавай привет своим ребятам. Особый привет Диме.

— Позвольте сказать вам, мистер Ларго: с вами было приятно иметь дело.

— Знаете, Профессор, позвольте уж мне сказать: pa shyol na hui.

— Очень мило, мистер Ларго, — отвечает Сустевич. — И вас туда же.

47

Я звоню по номеру, оставленному мне агентом Дэвисом. Он берет трубку после первого же гудка.

— Вокзал «Амтрак» на Кэхилл-стрит, — говорю я. — Знаете, где это?

— Да.

— Ячейка 1440. В ней лежит дипломат с бриллиантами. Общая стоимость — пятнадцать миллионов долларов. Сустевич сейчас приедет за ним. Либо сам Сустевич, либо тот, кто приведет вас к нему.

— Вокзал «Амтрак», ячейка 1440, — повторяет Дэвис для тех, кто находится с ним рядом.

— Человек, который откроет ячейку, работает на Сустевича, — объясняю я. — Он вам и нужен. На этом все? Вы от меня отстаете?

— Приведи нас к Сустевичу, — отвечает Дэвис, — и тогда мы тебя отпустим.

48

Почему меня подмывает посмотреть, чем все закончится?

Почему я на вокзале, прячусь в телефонной будке, притворяясь, будто разговариваю с другом, хотя на самом деле лениво поглядываю на агентов ФБР, безуспешно пытающихся вести себя непринужденно, слиться с толпой, затерявшись среди путешественников с рюкзаками, бродяг, деловых людей и японских туристов?

Быть может, я здесь по той же самой причине, которая побудила Элиху Катца сесть на переднее сиденье в то утро, когда я довел аферу до конца. Я здесь потому, что самое интересное — это концовка, и потому, что хочу увидеть ее лицо.

Так кто я? Предатель или жертва предательства?

Позвонив Андре Сустевичу и рассказав ему про бриллианты в камере хранения, я вызвал целую цепочку событий, которые не могли привести только к такому финалу.

Сустевич не дурак. В нем силен инстинкт самосохранения, который помог ему выжить в его суровом мире.

Он не придет сюда лично. Пошлет «Вильнюса» — человека, которому доверяет. А тому, кто тебе принадлежит, всегда можно доверять.

Он пошлет Джессику Смит.

Пожалуй, удивляться мне нечему. Я действительно знаю ее восемнадцать лет и любил все эти годы, но познакомились мы не в церкви и даже не в донорском центре при «Красном кресте». Она была шлюхой, которую я вызвал по объявлению в газете одним дождливым лос-анджелесским вечером, а потом познакомил с миром афер. Сколько денег мы украли вместе? Сколько жизней поломали? Скольких мужчин оставили несчастными у разбитого корыта?

Так стоит ли удивляться, что женщина, которую я люблю, оказывается предательницей? Она аферистка. Чего еще я мог от нее ждать?

Пожалуй, я все знал изначально. А как иначе я провернул бы аферу? Для этого требовался предатель. Об этом и говорят на воскресных службах: без Иуды спасение невозможно. Чтобы спастись, надо сначала пережить предательство.

Как все это закончится для нее? Пока загадка. Через несколько минут она появится на кишащем агентами ФБР вокзале, подойдет к камере хранения и наберет трехзначный код. Как только дверца откроется, вокзал придет в движение: тот бизнесмен с подозрительным наушником, женщина в просторном пальто, читающий газету азиат. Возможно, еще кто-то, кого я не распознал. Все они накинутся на Джесс и арестуют.

Ее отведут в мрачное помещение, а потом еще лет десять она не будет видеть ничего, кроме мрачных помещений. ФБР будет давить на нее, угрожать, изводить, пока она не выдаст их главную цель — Сустевича. Неважно, выдаст ли Джессика Сустевича, в тюрьму ее все равно упрячут, потому что ФБР так работает: когда на расследование преступления потрачено шесть миллионов долларов, должны быть результаты. Они должны кого-то арестовать и засадить за решетку на долгие годы. А уж кто именно попадется — неважно. Важно, чтобы божество справедливости получило свою жертву, а общество получило урок: преступление почти всегда наказуемо.

* * *

В час дня я замечаю силуэт человека, идущего по вестибюлю вокзала. Это и есть предатель. Сквозь огромные окна падает солнечный свет. Омывая мраморный пол, он расплескивается по белым стенам, и потому я даже не могу различить очертания силуэта. Я вижу лишь пятно. Оно прихрамывает.

Прихрамывает.

Заметив ковыляющего на костылях Тоби, я совершенно теряюсь — это настолько неожиданно, что я даже забываю, зачем я здесь и кого поджидаю, — и едва не выхожу из телефонной будки, чтобы окликнуть его. Затем мозаика окончательно складывается, и я все понимаю: Тоби с самого начала работал на Сустевича, а сейчас Профессор дал своему студенту последнее задание.

Как Тоби очутился в руках Сустевича? Быть может, как и рассказывал мой сын — бездумно наделал долгов на шестьдесят тысяч — после чего хитрец Сустевич выяснил, чей отпрыск у него на крючке. А прознав, что в его власти находится сын афериста Кипа Ларго, он с помощью Тоби заставил меня провернуть аферу, жертвой которой должен был стать его противник, Эд Напье.

А может, Тоби был прав насчет меня. Быть может, я просто недооцениваю своего сына. И не Сустевич отыскал Тоби. Может, Тоби сам пришел к Сустевичу. Может, он сам предложил помочь русским завладеть «Трокадеро», используя таланты его отца. Возможно, никакого долга и не было, а были одни амбиции. И сын захотел реализовать их за счет отца.

Я вспоминаю тот вечер в Лас-Вегасе, когда застал Тоби у барной стойки заигрывающим с Лорен Напье, а еще его взгляд, когда я попросил его уйти. Возможно ли, что парень все это время трахал ее? Как долго они уже встречались, когда я оказался с Лорен в постели? Как долго Тоби вынашивал мысли о том, как бы меня использовать?

А как же сломанная нога и гипс? Перелом был настоящим. Это тоже было частью его плана? Неужели мой сын пошел на это ради драматического эффекта, как рестлеры, за боями которых мы следили по телевизору? Это кем нужно быть, чтобы просить каких-то отморозков сломать тебе ногу ради пущего правдоподобия? А я знаю кем: пожалуй, нужно быть похожим на человека, которому выбивают зубы ради пущего правдоподобия. Быть может, не такие уж мы с Тоби и разные, в конце концов.

Чем дольше я вспоминаю — как он виновато глядел на меня, как умолял позволить ему пожить со мной, как хотел постигнуть секреты моего мастерства — тем больше я восхищаюсь своим сыном. Он сыграл свою роль очень хорошо. Я никогда не видел в нем угрозы. Чтобы не вызвать подозрений в такой ситуации, надо быть очень собранным и уверенным в себе человеком. Насколько же надо ненавидеть отца, чтобы его предать?

Ну и ну, а ведь мы с ним и правда мало чем отличаемся друг от друга.

* * *

Тоби пересекает вестибюль, направляясь к ячейке камеры хранения и лежащим там бриллиантам. Как только он откроет дверцу, его судьба на ближайшие десять лет будет определена. Вокруг него, словно из-под земли, вырастут бетонные стены тюрьмы. Они возникнут внезапно и неумолимо, оставив его в темноте.

Неужели я позволю этому произойти с моим сыном? Неужели снова подведу его?

Сколько раз нужно обмануть ожидания других, виня во всем неудачное стечение обстоятельств, прежде чем ты поймешь, что «стечение обстоятельств» — это лишь одно из множества определений того мира, в котором мы живем? Я вспоминаю нашу с Тоби жизнь. И я не могу вспомнить никаких значительных событий, которые сразу приходят на ум нормальному отцу. В моем случае вспоминается, как я предал мать Тоби, когда ему было двенадцать, как исчез из его жизни, как позволил вырасти одному, как меня клеймили в газетах, как я угодил в тюрьму, где и просидел, пока мой сын превращался из мальчика в мужчину.

Как долго отец может подводить собственного сына?

Я вспоминаю своего отца и понимаю, что ответ прост: всю жизнь. Но мой отец не искупил своих грехов, он не мог спастись. Ком его ошибок нарастал, как злокачественная опухоль. Так продолжалось всю его жизнь. Даже отправившись в мир иной, он подвел нас, поскольку оставил ни с чем, и мне пришлось бросить колледж и вернуться в его мир афер и преступлений.

Я был неудачником, как и мой отец, и отец моего отца. И Тоби, несомненно, им станет, если я позволю ему дойти до противоположного конца вестибюля и открыть ячейку. Но эта цепь должна прерваться здесь и сейчас.

ФБР надо кого-то сегодня арестовать, они это доходчиво объяснили. Но не обязательно Тоби.

Я очень хочу сесть на самолет, улететь в теплую страну и выпить там рюмку-другую рома, но, видимо, не судьба. Сегодня звезды распорядились иначе.

Я открываю дверцу телефонной будки. Стекло дребезжит в деревянной раме. Тоби в двадцати метрах от камеры хранения, но из-за костылей он идет медленно. Я отстаю метров на сорок.

Обогнать его мне не составит труда. Отойдя от будки, я замечаю удивленные взгляды агентов ФБР — азиата с газетой и женщины в пальто. Знают ли они, кто я? Знают ли они Тоби? Неважно. Я иду быстрым шагом. Оказавшись в середине вестибюля, я замечаю, что иду слишком быстро — на меня все смотрят, — но меня уже никому не остановить.

Поравнявшись с Тоби, я прямо в ухо шепчу ему:

— Иди прямо, не оборачиваясь.

И обгоняю его, даже не бросив прощального взгляда.

Оказавшись у ячейки 1440, я набираю код: 911. Раздается щелчок замка. Я открываю дверцу. Беру черный дипломат.

— Стоять! Ни с места! Стоять! — окрики раздаются эхом под высокими сводами.

На меня набрасываются со всех сторон. Оказывается, я не разглядел еще многих агентов ФБР. Ими оказались и двое пьянчуг, лежавших на скамейке, и пара японских туристов, и еще одна женщина в пальто. Все они вытащили пистолеты и теперь наставили их на меня. Я спокойно кладу дипломат с бриллиантами на пол и медленно поднимаю руки вверх.

За спинами столпившихся вокруг меня агентов ФБР я вижу, как мой сын спокойной походкой направляется к выходу. Он на мгновение оборачивается, но мне сложно понять выражение его лица из-за яркого света солнца. Поначалу мне кажется, что это замешательство. Или, может, удивление. Затем я замечаю другие нотки. Я не до конца уверен, что именно я вижу. Прекрасно понимая, что об этом мгновении я буду вспоминать еще много лет, я все же пытаюсь понять, что написано у него на лице. Что? Облегчение? Благодарность? И вдруг где-то на задворках сознания мелькнула мысль: неужели отвращение?

49

Теперь у меня достаточно времени, чтобы все обдумать.

Семь лет. Если повезет, пять. Есть и другие варианты. Элиху Катц работает младшим помощником кандидата от демократов на выборах губернатора Калифорнии. Его кандидат — темная лошадка, но если он победит, но потом не справится со своими обязанностями и его переизберут, то я смогу надеяться, что в суматохе последних дней губернаторства он подпишет мое прошение об амнистии. Надо признать, планы долгосрочные, но в моем положении надо на что-то надеяться.

Естественно, агенты Уоррен и Дэвис не обрадовались, увидев на вокзале не Сустевича и даже не его людей, а меня. Но они спокойно пережили эту неприятность. Сустевича они так и не поймали. Он просто исчез, бросив дипломат с кучей бриллиантов. Трудно сказать, как сложилась его судьба. Быть может, он неплохо устроился на даче в Подмосковье и теперь читает лекции по экономике. А может, разозленные «акционеры» конкурировавшего с Напье консорциума его убили. Но это вряд ли имеет какое-то значение. Расследование, на которое было потрачено шесть миллионов долларов, завершилось грандиозным успехом — был арестован профессиональный мошенник, занимавшийся преступной деятельностью на рынке ценных бумаг. Все заработанные мной деньги — около двадцати пяти миллионов долларов — были конфискованы и направлены на борьбу с мошенничеством. Эд Напье как-то умудрился избежать внимания со стороны ФБР. Возможно, его не сумели вычислить. Или, быть может, он запасся фишками для последней крупной ставки.

Раз уж речь зашла о фишках казино, стоит сказать, что не так давно Напье все же купил «Трокадеро». Отчасти на те деньги, которые я помог ему заработать. В следующем месяце начнется снос старого здания, а к концу 2000 года на его месте появится казино «Ад», оформленное в стиле одноименной части поэмы Данте. Говорят, работники казино, одетые в красное, будут расхаживать с вилами, а обувь у них будет в форме копытец.

Напье повел себя настолько благородно, насколько вообще можно было от него ожидать. Он прислал мне в тюрьму письмо, где намекнул, что, когда я выйду, он найдет мне работу, если, конечно, я не проболтаюсь о его роли в нашей афере. Он мог и не писать, я все равно не стал бы его закладывать — это против моих правил. С партнерами так не поступают.

Да и когда я выйду, деньги Напье мне не понадобятся. К ужасу родственников мистера Грильо, он изменил завещание за несколько недель до смерти, оставив все свое имущество мне. Арабчик с женой через суд добиваются признания нового завещания недействительным. Они обвиняют меня в том, что я манипулировал пожилым человеком в корыстных целях. Доказательство у них следующее: я помогал ему разбирать счета. Мой адвокат говорит, что, несмотря на положение преступника, осужденного за мошенничество, у меня есть неплохие шансы все же унаследовать дом. Если мне удастся прибрать дом к рукам, я смогу продать его какой-нибудь компании, которая построит бизнес-центр на том самом месте, где юный мистер Грильо некогда веселился с друзьями и попивал коктейли. Если все получится, я могу рассчитывать на пару миллионов долларов.

* * *

Джессика Смит ни разу меня не навестила, ни разу не написала и не позвонила. Едва оказавшись здесь, я отправил ей письмо, но ответа не дождался. Наверное, она зла на меня. За то, что я ее использовал и к тому же не рассказывал всей правды. Но разве я мог иначе? Я до самого конца не мог быть уверенным в том, что это не она пытается меня обмануть.

Я все честно написал Джесс. Мне казалось, она поймет. В конце концов, она профессионал. Ведь недоверие, обман и притворство — это наш хлеб.

Но, как я уже сказал, ответа я не получил. Но я не сдаюсь. Каждый день, когда разносят почту, надежда оживает.

От Тоби тоже ничего не слышно. Я стараюсь относиться к этому философски. Быть может, сыну нужно время, чтобы понять, какие чувства он ко мне испытывает. В свое время главным его чувством явно была ненависть. Иначе зачем бы Тоби стал обманывать собственного отца?

Но со временем его отношение, возможно, изменится. Каждый год, проведенный мною в тюрьме, — это год свободы, который Тоби проживает, как хочет, не обремененный мной и тем, что я делал.

В итоге я прихожу к выводу, что не должен думать о том, как ко мне относится Тоби. Я оказался в тюрьме только потому, что решил искупить свои грехи. И меня не должно беспокоить, знает об этом Тоби или нет.

Ведь правда?

* * *

На днях приходила Селия. В конечном итоге у меня осталась только она. Забавно, вы не находите? Она рассказала, что по-прежнему живет с Карлом, но уже не так в нем уверена и теперь думает, не уйти ли ей от него. Рассказала про Тоби. Он вернулся в Аспен или отправился куда-то еще дальше, на восток страны. Он изредка звонит матери и взахлеб рассказывает об очередной сногсшибательной задумке — о кофейне, где вместе с чашечкой латте вам приносят вопросы викторины, и вы должны ответить на них до ухода; о ночном клубе, где вместо обычного пола будет огромный матрац; о фирме, занимающейся доставкой сигарет и пива на дом.

Я спросил Селию, упоминал ли Тоби хоть раз обо мне. Она на мгновение опустила глаза, подумала и снова взглянула на меня.

— Да, — ответила она. — Тоби тебя любит.

Я знал, что она говорит неправду, но мне все равно было приятно это слышать.

Примечания

1

Ужасно (фр.).

Content

Мэтью Кляйн
Афера

От автора

Часть 1 Приманка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть 2 Жертва

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть 3 «Куриный пузырь»

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Примечания